Юля

Может это очередной дурной сон? Мало ли мне их приснилось за последнее время? Так почему сегодняшний должен быть каким-то особым исключением из правил?

Если бы ещё знать, как проснуться.

Но я, увы, не знала. И когда резко обернулась, это грёбаное наваждение и не думало исчезать. Скорее, наоборот. Проступило из противоположной части ванной комнаты более чётким и очень даже реалистичным образом живой фигуры с моим лицом. Ещё и продолжала ласково улыбаться, разглядывая меня с ног до головы подчёркнуто оценивающим взглядом. Как будто знала о моём существовании намного больше, чем я о ней.

— В-вы… Вы кто? — пришлось почти неосознанно вцепиться в края столешницы трясущимися руками, на которую я навалилась пятыми точками после того, как подо мной весьма ощутимо дрогнул пол, а окружающее пространство то ли беззвучно завибрировало, то ли слегка поплыло.

— Думаю, ты уже должна была догадаться и без прямых подсказок, Воробушек.

Господи, это не может быть правдой. У меня же сейчас точно что-то с головой случиться. Наверное, лопнет или там что-нибудь закоротит до какого-нибудь бесконтрольного срыва-выброса. Я даже не сразу заметила, что перестала дышать, пока в глазах не забились тёмные пятна пугающего помутнения, а лёгкие с сердцем не сдавило удушливым прессингом панической атаки.

— Я-я… Я не… не понимаю! — удивительно, что я вообще могла говорить хоть что-то и как-то.

— Да ладно тебе. — наваждение весело усмехается, словно услышало от меня презабавнейшую шутку, а я чуть было не срываюсь в крик, когда оно начинает делать на меня неспешные шаги.

Не будь на ней сейчас изумрудной водолазки с золотой вышивкой, и прямой облегающей стройные бёдра юбки, решила бы что на меня и вправду надвигается моё собственное отражение. Разве что чуть старше по возрасту, с разукрашенным неброским макияжем кукольным личиком и идеально распущенными по плечам и спине тёмно-русыми волосами оттенка молочной карамели.

— Что может быть понятней и проще простого? Или Aslanım[1] ничего обо мне тебе не рассказывал? Хотя, чему тут удивляться? Он же держит подобных тебе кукол не для задушевных разговоров. Хорошо повеселились этой ночью? Правда, я ожидала, что он свернёт тебе шею за твой занятный выбрык с “побегом” или запрёт в одной из камер в подвале. Но, как ни странно, ему-таки удалось не особо приятно меня удивить.

Нет, это действительно какой-то бредовый кошмар. Иначе бы я уже давно что-нибудь сделала. Не знаю и неважно, что. Но точно бы не стояла полуживым трупом, намертво припечатанным к месту неподъёмным гнётом зашкаливающих эмоций и тихого ужаса.

— С-судя по вашей интонации… вы не просто удивлены, но и явно “слегка” завидуете. — на благо парализующий ступор продействовал недолго. По крайней мере, хоть насколько-то, но всё же ослабил свою мёртвую хватку и даже позволил более-менее здраво соображать. Правда, стоять не без помощи дополнительной опоры я пока ещё не могла. Коленки тряслись и наливались подрезающей слабостью будь-будь. Казалось, этот пугающий холод даже до сердца дотянулся, которое и без того тарабанило о рёбра и по всему телу, как заведённое.

В жизни бы никогда не подумала, что испугаюсь едва не до смерти собственного двойника. Может стоит её ударить? А заодно проверить насколько она реальная. Тем более, что ударить её сейчас хочется не передать словами, как сильно!

— Ты права. Сложно такому не позавидовать. — наваждение демонстративно с наигранной печалью вздохнуло, но улыбаться меньше от этого не стало. — Особенно, когда скучаешь по забойному траху с такой неутомимой секс-машиной. Настоящий зверь и ходячий тестостерон. Достаточно только взглянуть и тут же начинаешь дуреть под воздействием убойных гормонов, как какая-то озабоченная сучка во время течки. Уверена, ты сейчас и сама не в состоянии перед ним устоять. Пронимает только от одних воспоминаний о том, что он с тобой вытворял и до скольких оргазмов довёл. Небось, до сих пор зудит после его огромного члена между ног и течёшь от этого, сама того не желая.

Для чего и с какой целью она выговаривала мне все эти гадости, но точно не для приятного обмена любезностями.

— Кто вы и какого чёрта вам от меня надо?!

И вообще! Какого я продолжаю тут стоять и ни хрена не делать?

— Да ничего особенного. — незнакомка передёрнула плечом и изящно, будто в доказательство своим словам, скрестила на груди руки. Заодно показав, что ничего за пазухой не прячет и бросаться на меня с ножом не собирается. — Просто, из чистого любопытства решила взглянуть и немного познакомиться. Самое банальное кошачье любопытство. Так сказать, потянуло со страшной силой удостовериться некоторым слухам и убедиться воочию насколько близки к истине мои навязчивые догадки.

— Тешите себя мыслью, что он спит со мной из-за того, что я на вас похожа? И не терпится сказать мне об этом, чтобы побольнее уколоть?

— Вот видишь, ты и сама ответила на все свои вопросы. На редкость сообразительный Воробушек. Даже как-то немного обидно, что не полная дура.

— Судя по вашему отчаянному поступку, бог вас явно интеллектом “не обделил”. Или вы определённо двинулись рассудком, когда пробирались сюда, не пойми на что рассчитывая.

— СЭРЧЕ! Ты с кем там разговариваешь?!

Наверное, я не заметила, как повысила при разговоре голос, забыв напрочь о том, что в смежной спальне, буквально через стену, спал ничего не подозревающий объект наших с незнакомкой бурных обсуждений. Не удивительно, почему меня аж передёрнуло от его слегка приглушённого недовольного “рыка”.

— О! Наш измождённый лёвушка проснулся. Видишь, что мы натворили? И что прикажешь теперь делать? Прятаться дальше уже нет никакого смысла. Придётся выходить с повинной и каяться…

— Вы точно спятили! — ещё какое-то время я продолжала смотреть не верящими глазами в лыбящееся лицо своего худшего “отражения” и, видимо, всё ещё надеяться, что это не больше не меньше, а самая обыкновенная галлюцинация.

— Сэрче! Ты там с кем?

А потом меня резко переключило на совершенно иную волну не без помощи голоса Арслана, конечно же. Я даже не поняла, как это сделала и почему. Рванула с места на ватных ногах, едва не спотыкаясь на каждом шагу, но каким-то чудом не падая, пока оббегала застопорившую на месте самозванку и неслась на всех парах к дверям из ванной.

— Ар-Арслан! Я не знаю, откуда она появилась! Зашла в ванную, когда я там уже была…

В спальню я влетела с выпученными глазами, заикаясь и практически не соображая, что лепечу и творю. От столь дичайших эмоций и не пойми каких порывов я вообще не понимала, чего хочу или пытаюсь сделать. Действовала на чистейших инстинктах, цепляясь и взглядом, и сознанием за спасительный для меня на тот момент объект — за Арслана! За его ложно расслабленную гладиаторскую фигуру и подозрительно нахмуренное лицо. Он всё ещё лежал на кровати, перевернувшись на спину и лишь слегка приподнявшись над подушками. Но хотя бы додумался прикрыться до живота краем покрывала.

— Кто “зашла в ванную”? — забавно, но его вопрос прозвучал скорее как “Кто посмел зайти сюда без моего ведома? Кто этот смертник?” Может оттого я и кинулась к нему на кровать, как к единственной здесь надёжной защитной “стене”, за которой я могу спрятаться, абсолютно не беспокоясь о возможных последствиях. Будто действительно достаточно это сделать и все проблемы тут же решаться сами по себе.

— Он-она!.. — только сейчас я заметила, как клацают мои зубы от нервной дрожи, больше схожей на бесконтрольный озноб. И как её частично перекрыло физическом теплом Арслана, напомнившим его осязаемой близостью о реальности происходящего, и в частности о том, что я не сплю. Даже захотелось что дури в него вцепиться, прижаться, и чтоб никто не смог меня от него отодрать.

— Ну, здравствуй, Асланым, любовь моя неизлечимая. Смотрю, тебя тоже извела за эти долгие годы непомерная за мной тоска. Так и не смог меня забыть, да?

Похоже, мы оба с ним оцепенели одновременно в тот самый момент, когда в спальню из раскрытых дверей ванной величественно выплыл мой двойник и неспешной походочкой роковой женщины-вамп приблизился к изножью кровати.

— Lanet cadı[2]!

Сколько до этого я слышала, как менялась интонация голоса Арслана при разных ситуациях, наверное, и не сосчитать. Но в этот раз мой слух впервые резануло чем-то воистину пугающим. Не то что звериным, а каким-то демоническим хрипом-рыком, сковывающим внутренности и натянутые нервы вымораживающим холодом, от которого волей-неволей останавливалось сердце, а кожу царапало едва не болезненными мурашками.

Может поэтому я не смогла удержаться, посмотрев в его застывший чеканной маской профиль, ожившего или восставшего из самой преисподней Дьявола и испугавшись не на шутку от увиденного. Таким я его тоже ещё никогда не видела. Практически вырванным насильно из привычного для него состояния или изменённым до неузнаваемости внутренним шквалом явно нечеловеческих эмоций. Скорее, звериных или даже демонических, искажающих в нём людскую сущностью до смерти пугающими метаморфозами.

— Спасибо, что без более грубых эпитетов, хотя и странно. Обычно, ты никогда не скупился на выражения.

Если бы мой двойник не заговорила в эти секунды, я бы, наверное, ещё не скоро о ней вспомнила. Поскольку сейчас всё моё внимание было сосредоточено на Арслане. На его застывшем лице и оцепеневшей позе готового к смертельному прыжку бешеного зверя. Разве что, всю свою запредельную ярость он сдерживал в себе в эти сумасшедшие секунды просто каким-то нереальным усилием воли.

— Ты… ты сейчас и на это не заслуживаешь, бессовестная ты мразь!

— Боже, вот это действительно прозвучало грубо. Хотя, нет…

Я думала, что сама вот-вот скончаюсь от звучания нечеловеческого голоса мужчины. Или от тех эмоций, которыми меня приложило то ли от его слов, то ли от ментальной отдачи испытываемого им бешенства. Даже в голове помутнело и как-то резко поплохело во всём теле, резанув лихорадящей слабостью-ознобом по всем уязвимым точкам. Так что, когда я перевела взгляд на стоявшую перед нами сумасшедшую, то едва ли смогла разобрать её расплывающуюся перед глазами фигурку и уж тем более довольно ухмыляющееся лицо.

— Ты можешь намного грубее. На-мно-го! Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь за этим настолько дико соскучусь. Буквально до трясучки. За моим грязным, жёстким и безумно грубым зверем.

— Твоим?.. — ответный хриплый смешок Арслана показался не менее ужасающим, чем все его предыдущие слова, поскольку прозвучал всё на той же демонической ноте, готовящегося к неминуемому убийству палача.

Даже когда он нежданно вдруг отстранился от меня, спокойно и, на удивление, мягко высвободившись из моих трясущихся рук, я не испытала от его действий и потери защитного тепла сильного тела ничего хорошего. Лишь усилившийся озноб и расползающийся под кожей леденящий душу страх.

— Как всегда… много пафоса и не самого лучшего актёрского мастерства. За столько лет могла бы поднабраться более впечатляющей практики и способностей. Или все твои предыдущие жертвы оказались слишком доверчивыми и ни на что не годными слизняками? Щёлкала их без напряга и излишней растраты сил, как семечки?

Если бы я плохо его знала до сего дня, то действительно бы решила, что его неестественное спокойствие и относительно ровный голос — реальное отражение его внутреннего состояния. И то, что он неспешно поднимается с кровати, подбирает с ковра штаны и размеренно, без спешки и резких движений натягивает их на себя — совершенно не говорит о том, насколько он внутренне стабилен и невозмутим. Всё это — показательная игра на публику, ложное спокойствие ложно расслабленного убийцы, от хваткого внимания которого не ускользнёт ни одно даже незначительное действие выбранной им жертвы.

Кажется, я продолжала чувствовать его внутреннее напряжение с готовностью нанести свой смертельный удар зазевавшемуся противнику в любую из ближайших секунд будто собственные, под собственной кожей и в собственных натянутых до предела нервах. Причём не имея никакого представления о том, выживу ли я сама после этого безумия.

— Как же ты несправедлив, Асланым. Я так долго рисовала в воображении нашу встречу, представляла, как ты мне обрадуешься… Шутка ли дело через столько лет увидеть в живых того, кого когда-то любил буквально до смерти. Разве время не излечивает и не точит душу невыносимым желанием простить что угодно только за возможность снова взглянуть в глаза бесценного для тебя человека?..

— Значит, по-твоему, девять лет — это очень много времени для того, чтобы забыть и простить?

— Не спеши, джаным. Я так за этим скучала… За возможностью наблюдать, как ты это делаешь и какой ты… нереально шикарный. Кажется, стал ещё больше и сексуальнее. Прямо не терпится облизать тебя с ног до головы, как очень большой и сладкий леденец. Штаны, кстати, лишние. Ты же знаешь, я никогда не стеснялась твоей наготы. Даже наоборот, готова ею любоваться хоть целую вечность.

— Опять та же старая песенка… Много слов и ни одного по существу. Если ты так долго ждала этого момента, могла бы подготовиться к нему куда основательней.

Арслан наконец-то застегнул и молнию, и пуговицу на поясе вчерашних изрядно помятых брюк, после чего сошёл с места и за несколько “крадущихся” шагов сократил небольшое расстояние до незваной гостьи.

Не знаю почему, но я вдруг невольно сжалась и ещё больше оцепенела, никак не желая верить в происходящее. Как и не ожидая ничего хорошего от встречи этой парочки. Для меня вообще всё это выглядело каким-то сумасшедшим, дикими и за пределами здравой реальности. Действительно, как какой-то бредовый сон. Но сколько не прилагай усилий, проснуться всё равно не получается.

— Откровенно говоря, я рассчитывала на более гостеприимный приём. Д-думала, ты обрадуешься. Обнимешь и поцелуешь, как того и требуют родственные традиции Камаевых. Хотя, кого я обманываю?..

Но больше всего поражало поведение незнакомки, которую ещё сильнее подхлёстывало на неадекватное поведение каждым шагом, действием и словом мужчины, развязывая ей и без того бескостный язык. Её даже нисколько не напугало его приближение. А если и напугало, то с совершенно обратным для этого эффектом, поскольку держалась она до последнего. Стала пятиться от его наступающих шагов только когда между ними вообще не осталось ничего похожего на безопасное расстояние. Хотя, если так подумать, такового не было и изначально. Арслан в любой момент мог до неё добраться даже меньше, чем за секунду и…

А вот, что бы он сделал из того, что ТАК хотел с ней сделать — не представляю. Или не хочу представлять. Мне и без того нехорошо во всех смыслах — и физически, и морально.

— Хотелось чего-то более интимного. Например, успеть на твою утреннюю эрекцию. Вспомнить, каково это, кончать под тобой, только-только проснувшимся, сладко пахнущим после сна и слегка озверевшим от неуёмной похоти. Я даже бы нисколько не возражала на помощь твоей новой игрушки. Скорее наоборот, не прочь опробовать что-то новенькое и захватывающее. Представляешь?.. Все втроём. Ты и я в двойном комплекте.

А дальше… я кажется ненадолго потеряла сознание, поскольку стало мне вдруг так резко плохо, что хуже и не придумаешь. И поди разбери от чего. То ли от испуганного вскрика не в меру разговорчивой незнакомки, то ли от последующего действия Арслана. Хотя, возможно, от всего сразу.

Они оба остановились, когда дошли до ближайшей стены, и мой двойник упёрлась о нежданную преграду спиной и затылком, больше не имея возможности ни отступать, ни пятиться. После чего интуитивно вскрикнула, когда мужчина обхватил её хрупкую шейку своей внушительной лапищей и слегка, с подчёркнутой “нежностью” впечатал её ещё сильнее в холодный камень. А потом нагнулся, приблизившись губами к алому ушку, и зачастил рычащей скороговоркой на турецком. Кажется, не больше двух или трёх не слишком длинных фраз.

— А этого тебе не хотелось услышать, блядская ты тварь! Или ты настолько попутала берега, что вконец тронулась головой от безнаказанности?

— Будет тебе, Асланым. Я столько ждала этого исключительного для нас момента, а ты всё портишь своими неуместными обидами из прошлого. Нельзя, так дорогой. Шила в мешке ведь не спрячешь. Особенно, когда у него такая идентичная со мной внешность.

— Так ты поэтому рискнула выползти из своей змеиной норы? Копила все эти годы свой смертельный яд, выжидая подходящего момента, и решила, что он настал, когда узнала от своей крысы, кого я привёл в свой дом?

— В наш дом, дорогой. В наш. Не забывай, я тоже член этой семьи и далеко не последний. Не говоря уже о том факте, что я мать твоего сына. Причём, по закону имеющая на него куда больше прав, чем ты. Нравится тебе это или нет, но нас связывают куда более прочные узы, чем тебя с твоей новой куклой.

Я, наверное, теперь никогда не забуду то, что вскоре увидела и что пережила в ближайшие минуты. Каким вдруг стал Арслан, резко изменившись после стольких нечеловеческих усилий, пока держал себя в руках. Как побагровело его лицо и исказилось до неузнаваемости. Будто и вправду явив миру его истинную сущность — бешеного Дьявола, не останавливающегося не перед чем и способного в пару движений удавить любого, кто встанет у него на пути.

— Тебе не видать этого дома и сына, как своих ушей, грёбаная мразь! Даже не смей отрывать при мне свой поганый рот и говорить об Эмине что бы то ни было! Ты ему не мать, дрянь! И никогда таковой не была! Ты здесь вообще никто и ничто! Зря ты вылезла из своей могилы так скоро. Потому что я тебя туда верну с превеликим удовольствием. Если и не сейчас, то в ближайшее время по любому. И этот дом тоже никогда не будет твоим! Слышишь, тварь?! Ты явно тронулась умом, когда шла сюда, неизвестно на что рассчитывая.

Меня буквально приложило к кровати его сумасшедшей отдачей — ментальной или энергетической волной непомерной ярости, которой, наверное, проще и быстрее убить, чем ножом. Я так себя и ощущала в эти секунды. Полуживым трупом, едва дышащим на ладан и с трудом соображающим, что тут вообще происходит. Полуослепшим, контуженным и испуганным до смерти. Ещё и умирающим буквально от всего, что мне приходилось видеть, слышать и пропускать через себя.

Никогда бы в жизни не подумала, что мне будет так плохо даже при виде, как Арслан держит за горло похожую на меня незнакомку, пока рычит все свои жуткие угрозы прямо ей в губы, практически касаясь её искажённого рта своим и уж точно задевая ей лицо жёсткими волосками своей бороды. Если бы я не видела собственными глазами его ничем неприкрытую к ней ненависть, наверное, списала бы часть своих ощущений на ничем необоснованную ревность. Иначе, с какой стати мне так изводиться от убийственных мыслей о том, что он вот-вот сейчас её поцелует?

— Я шла с мировой и повинной к своему единственно любимому мужчине, от которого бесстыдно пряталась все эти годы. И ты ни за что меня не убедишь, будто перестал что-то ко мне чувствовать, кроме праведного гнева. Ты можешь пытаться обмануть себя, но не близких тебе людей, Асланым. Надо быть либо полностью слепым, либо откровенным долбоёбом, чтобы не увидеть и не понять столь очевидного. Ты всё ещё сходишь по мне с ума и всегда сходил. Такие чувства не забываются. И эта жалкая кукла-подделка, которую ты так самозабвенно вчера здесь трахал — прямое тому доказательство. Ну признайся, сколько раз ты называл её моим именем или порывался им назвать?

Почему я не теряю сознания и ни черта не делаю? Я же не могу всё это слушать и не испытывать при этом сумасшедшей боли, рвущей в клочья и сердце, и душу, и упрямый рассудок. Ведь я не слышу в словах этой самоуверенной дряни ничего такого, с чем не могла бы согласиться сама. Может поэтому, мне и становилось только хуже с каждой новой минутой, с каждым режущим спазмом в животе и лёгких. Будто это не Арслана пытались развести на нужные чувства, а добить меня, причём окончательно.

— Так ты хочешь моих чистосердечных признаний, тварь? Или ещё не успела спросить об этом саму Юлию?

В этот раз меня резануло ложно ласковым “урчанием” зверя. Даже прекрасно понимая, что всё это он выговаривал намеренно, чтобы побольнее “ударить” свою глупую жертву, я всё равно не могла наблюдать за тем, как он обхватывает с мнимой нежностью лицо незнакомки всей пятернёй и смещает свои губы к её заслезившимся глазам.

— НИ-ЕДИНОГО-РАЗА! Никого и никогда я не называл твоим именем, блядь! Я бы, скорее, откусил себе язык, чем сделал подобное с кем-либо и когда-либо вообще. Твоё имя не касалось ни моих уст, ни моей памяти с той самой секунды, когда ты для меня умерла. И то, что ты нарисовалась тут передо мной жива-живёхонька — не значит ровным счётом ничего. Ты всё ещё для меня мертва и останешься таковой до своей настоящей физической смерти. Ну, а поскольку в доме нельзя держать трупы, ещё и с таким сроком давности…

— Арслан, подумай дважды, а лучше, трижды. Иначе, если ты сейчас что-то сделаешь, о чём будешь потом жалеть всю свою оставшуюся жизнь…

— Я уже, сука, жалею, что не удостоверился лично, когда ты якобы сдохла! — он проорал в широко распахнутые глазища незнакомки именно тогда, когда мы обе ничего подобного от него не ждали.

Может поэтому и дёрнулись одновременно так, словно он сделал это с нами обоими. После чего мне тут же со страшной силой захотелось тихо скончаться или разреветься во весь голос от страха. Я никогда его ещё таким не видела! НИКОГДА, вашу мать! Даже подумать не могла, какие в этом человеке на самом деле скрываются бесы, и на что он способен в состоянии патологического аффекта.

— Надо быть полной кретинкой, чтобы заявиться в этот дом, раскрывая свой грязный рот и предъявляя мне в лицо какие-то там мнимые у тебя права. Я вообще не понимаю, ради какого хера трачу на тебя своё время, что-то тут с тобой обсуждая. Всё, что я должен был сделать с тобой, сразу же…

Кажется, я тоже испуганно всхлипнула, интуитивно отреагировав на громкий вскрик незнакомки, закричавшей на последующее действие Арслана. Хотя на него тоже. На то, как он схватил эту дрянь за волосы на затылке и нисколько не заботясь о её самочувствии и болезненных ощущения, буквально одёрнул от стены, потащив, как какую-то тряпичную куклу в сторону выхода из спальни.

— Арслан, бога ради, не сходи с ума! Если Эмин узнает, что ты сделал с его родной матерью…

— Он никогда этого узнает, как и ты, мразь, никогда не заявишься перед ним и не откроешь перед ним свою змеиную пасть. Иначе, я лично сверну тебе шею уже наверняка, в этот раз замарав свои руки по-настоящему.

И куда, спрашивается, подевалась вся моя немощность, как только эти двое вышли в коридор (вернее, когда Арслан вытащил туда за волосы моего двойника), напрочь забывая о моём существовании? Может, если бы мне приказали сидеть в комнате дальше и никуда отсюда не высовываться я бы так и поступила. И то под большим вопросом. Зато сейчас… Кто сейчас меня мог удержать не пойми от какого соблазна? — то ли пойти следом за этой парочкой из праздного любопытства, то ли поддаться изъедающим до трясучки страхам — неуёмному желанию узнать из происходящего хоть что-то.

Естественно, я вскочила с кровати и бросилась за Арсланом, совершенно не задумываясь о последствиях. Даже не обращая внимания на то, во что одета и как выгляжу. Мне как-то было не до всех этих незначительных мелочей. Я всё равно не могла больше думать ни о чём другом, только бежать чуть поодаль следом за этой сумасшедшей парочкой, быстро передвигающейся по коридорам западного крыла дома. Точнее, это Арслан так быстро шёл, абсолютно не заботясь о комфортном состоянии своей частично парализованной жертвы. Бедняжка даже не могла ничего сделать в ответ, только немощно цепляться за его руку и беспомощно семенить рядом, поспевая изо всех сил за его широкими шагами. Тут ей бы точно никто не позавидовал. А я так и подавно.

— Арслан, умоляю! Перестань! Ты ведь не такой!

— Серьёзно? Не такой? Как хорошо ты меня вообще знала, kalleş yılan[3]?

У меня и без того сейчас в голове творилось бог весть знает что. От такого обилия безумной информации, наверное, точно недолго тронуться умом. Особенно от попыток сложить всё в единый пазл и не ошибиться с правильной расстановкой имеющихся картинок. Правда, обдумать всё как следует, ещё и в столь взвинченном состоянии, я всё равно не успела. Мы очень скоро оказались на улице, во фронтальном дворе. Я даже не заметила, когда мы туда так быстро добрались. Наверное, меньше, чем за минуту. И то, я прошла, следом за Арсланом и его бывшей всего несколько метров, остановившись где-то посреди подъездной площадки, чтобы не так назойливо бросаться в чужие глаза. Хотя сразу же пожалела о своей опрометчивости, когда выскочила из комнаты босиком в одной мужской футболке на голое тело.

Арслан, кстати, тоже ничем более разумным от меня не отличился. Тоже продолжал вышагивать босиком по декоративной плитке центральной аллеи в одних штанах, не обращая внимания на промозглую прохладу пасмурного октябрьского утра и остывший за ночь очень холодный камень под ногами. Притормозил он уже где-то у самых ворот, потратив не более двадцати секунд на разговор по-турецки возле щитка со встроенной панелью видеофона и селекторной связью. Видимо, что-то приказал дежурному внутренней охраны имения. Поскольку после этого, почти сразу раздался характерный звук, сопровождаемый в момент начала открытия массивны створок откатных врат.

— А теперь слушай меня внимательно, блядская ты тварь!

Даже расстояние в десять метров не смогло приглушить хриплого рычания хозяина имения, заставившего свою незваную гостью опуститься перед ним на колени всего за пару секунд далеко не ласковой манипуляцией рук. Я не успела разобрать, как он вообще это сделал, пока смотрел сверху вниз в перекошенное от неподдельного страха лицо своей глупой жертвы. У неё просто, как бы сами по себе подкосились ноги, после чего, как магнитом или под давлением сверху, её притянуло к земле. При этом она так ни разу и не взглянула вниз, продолжая беспомощно цепляться за руки своего палача и неотрывно смотреть в нависшее над ней лицо озверевшего Дьявола.

— Если ты хотя бы просто попробуешь приблизиться хотя бы на сто метров ко мне, к этому дому или к моему сыну, клянусь Аллахом и всем, чем мне дорого, это будут последние в твоей никчёмной жизни и метры, и минуты твоего жалкого существования. В следующую нашу с тобой “случайную” встречу я доведу начатое уже до конца. И не остановлюсь до тех пор, пока твои глаза не остекленеют, а твой труп не остынет и не окоченеет прямо в моих руках. А потом, напоследок, вырву твоё гнилое сердце и спалю на хер вместе с твоим проклятым телом в жалкую кучку пепла[4], чтоб уже наверняка!

— Тогда сделай это прямо сейчас! Потому что жить дальше без тебя и сына, куда страшнее, чем умирать изо дня в день вдали от вас двоих…

— Заткни свою лживую пасть, бессердечная гнида. И никогда больше, слышишь? Никогда не заикайся о том, что ты там что-то к нам испытываешь или испытывала. А лучше сделай так, будто тебя и вправду не существует и никогда не существовало на этом свете. Исчезни, как исчезала до этого. Иначе, если я узнаю, что ты не оставила попыток вернуться в нашу жизнь, я сделаю это сам. Сделаю так, чтобы ты уже исчезла навсегда — навеки вечные.

— Асланым, умоляю!..

Странно было видеть, как эта стерва только сейчас вдруг расщедрилась на слёзы и жалобные мольбы, цепляясь, будто тонущий за хрупкую соломинку за напряжённые бёдра мужчины. Если бы Арслан не придерживал её за голову, наверное бы точно уткнулась лицом в его живот или даже в пах.

В общем, картинка не для слабонервных. И для меня тоже, если вспомнить, как я сама ещё совсем недавно мечтала огреть эту сучку хоть чем-то тяжёлым.

— Заткнись, тварь! И чтоб я не слышал от тебя никаких ласковых ко мне обращений, как и не видел воочию, начиная с этой самой минуты. Иначе первое, что я сделаю, вырежу твой ядовитый язык.

Взбешённый Дьявол нагнулся над головой упрямой жертвой почти впритык, обхватив пальцами второй руки чуть ли не всё её кукольное личико, но лишь затем, чтобы прорычать все свои нешуточные угрозы прямо ей в глаза.

Казалось, меня саму неслабо приложило не только шокирующим видом этой жутчайшей сценки, но и голосом Арслана. А может и тем, что он испытывал в эти минуты. Неистовым буйством ярости, ненависти и как минимум ещё с дюжину убойных эмоций. И самое кошмарное, я видела его таким впервые, даже не представляя до чего он мог зайти ещё.

— Убирайся пока ещё по-хорошему. Больше таких щедрых поблажек я тебе не дам.

Мне с лихвой хватило и того, что я увидела. То, как он поднял оцепеневшую девушку с колен на ноги, будто она весила не больше пары килограмм и с такой же лёгкостью в несколько шагов вытащил в открытые ворота за пределы своих частных владений. И не просто вытащил, но и устроил что-то вроде ускорения, буквально швырнув за волосы на центральную трассу элитного посёлка. Причём смотреть, куда её понесло и как далеко не стал. Практически сразу развернулся и зашёл обратно в зазор ворот, опять выкрикнув какую-то турецкую фразу возле щитка с видеофоном.

А я так и продолжала наблюдать за всем этим безумием соляным столбом, не веря ни глазам, ни слуху, ни хрена не соображая и совершенно не чувствуя под ногами ледяной плитки. Очнулась только когда Арслан приблизился ко мне где-то на пять метров, естественно заметив и сконцентрировав свой озверевший взгляд теперь на мне — на новой жертве своих так и не насытившихся внутренних демонов.

— Живо в дом! Совсем сдурела бегать босиком по холодному камню и по двору почти голышом?

Даже испуганно дёрнулась, когда он рыкнул на меня и ткнул указательным пальцем резко поднятой руки в сторону дома. И не то, чтобы сразу очнулась, а, скорее, сдвинулась с места благодаря защитным инстинктам, тут же разворачиваясь и со всей дури кидаясь по указанному направлению, почти не разбирая пути и не чувствуя под ногами земли. Казалось, я сейчас вообще ничего не ощущала, кроме пульсирующего шипения кипящего в висках и под кожей адреналина и нервной лихорадки. Клацала я зубами отнюдь не от холода. “Знобило” меня совершенно от иных причин — от беспощадного страха и очень плохого самочувствия. Будто меня только что вывернули наизнанку, а потом попытались вернуть обратно. Тело восстановилось, а вот боль от пережитого кошмара осталась прежней, если не более сильной.

— Иди в свою комнату! И не вздумай оттуда высовываться и устраивать свои излюбленные по дому вылазки. Я сейчас приду проверю.

Господи, почему так плохо? И становится только хуже, когда слышишь за спиной этой нечеловеческий голос прирождённого убийцы, жаждущего убить кого-нибудь прямо сейчас, сию секунду. Неважно кого. Любого, кто попадёт под его горячую руку. Скорей всего, я и добралась до комнаты на чистых условных рефлексах, позволив своему телу сделать всё самому — и дорогу найти, и донести меня до нужных дверей. Хотя, очутившись в стенах такой знакомой и едва уже не родной комнаты, долгожданного облегчения всё равно не почувствовала. Трясти меньше меня не стало, как и резать изнутри вымораживающими страхами. Хорошо, что ещё не могла пока даже думать в таком состоянии, иначе бы точно свихнулась.

Мне и без того хреново. Наверное, не реву только потому, что не успели дать для этого нужного повода. Но уже на грани. Ещё немного и…

Дверь резко открылась, и я снова панически дёрнулась всем телом на выстреливший по нервам громкий звук. Или мне просто показалось, что он был таким громким? Правда, когда я увидела в проёме Арслана, всё остальное тут же отошло на самый дальний-предальний план. Больше никаких пляшущих перед глазами картинок из увиденных кошмаров только что пережитого безумия. Причём не моего. Или всё же частично моего? Стать свидетелем разборок между похитившим меня человеком и её чокнутой бывшей, похожей на меня, как на сестру-близнеца?.. Тут уж действительно надо иметь стальные нервы, чтобы не свихнуться первой.

Хотя достаточно увидеть лицо Арслана и затаившуюся в его глазах звериную ярость (пусть и предназначенную для другого человека), думать и вспоминать о чём-то параллельном уже не получается. Цепенеешь на месте от совершенно иных эмоций и страхов, и особенно от его сминающей близости.

— Сейчас я пришлю к тебе Айлу. Постарайся её не третировать расспросами о моей гостье. Она всё равно тебе ничего не расскажет. А лучше сразу иди под горячий душ. Не хватало, чтобы ты ещё подхватила воспаления лёгких.

— И это всё? — я не заметила, как выпалила свой вопрос едва не с возмущением, сделав в неосознанном порыве шаг к дверям. Разве он не видит, как меня трясёт? Как от удушливого страха я обнимаю себя за предплечья, не зная, что бы сделать ещё такого, лишь бы наконец-то избавиться от этого треклятого наваждения с беспрестанной дрожью.

За что он так со мной? Только за то, что я похожа на его бывшую пассию, которую он мечтает убить в своих мыслях даже сейчас, в эти самые секунды, когда смотрит в моё лицо? Смотрит и видит кого? Меня или её?

— А ты ожидала что-то ещё?

— ДА! Ожидала! Хотя бы маломальского объяснения, кто это был, и почему вы с ней так жестоко обращались? Что она вам такого сделала, что даже сейчас вы смотрите на меня таким взглядом, будто… будто это я виновата во внешней с ней схожести?

— Боюсь, Сэрче, это не твоё дело. Никогда им не было и никогда не станет. И я сейчас не в том настроении, чтобы разговаривать с тобой на какие-либо темы вообще. Постарайся успокоиться и не забивать свою красивую головку плохими мыслями. Когда я решу, что действительно хочу о чём-нибудь тебе рассказать, ты узнаешь об этом первой. А сейчас… Прости. Но после твоей недавней выходки, я больше не вижу причин тебе доверять. С этого дня ты будешь сидеть под замком. Пока полностью не раскаешься в содеянном и не станешь выполнять только то, о чём тебя просят. Не знаю, сколько на это уйдёт времени. Всё зависит только от тебя. Но, как минимум, неделю ты будешь выходить из этой комнаты лишь с моего разрешения.

— Вы… Вы это серьёзно?

— Серьёзней не бывает, Сэрче. А теперь отдыхай и отогревайся в ванной.

Не представляю, что ужасней — пережить самый невероятный поворот событий, увидеть воочию, на что был способен Арслан Камаев и до чего готов дойти с ненавистной для него бывшей, или… Пропустить через сердце ужаснейший “удар”. Нет, не звук закрывшейся за исполинской фигурой мужчины двери, а последующий… Проворот ключа в дверном замке. Ещё и не один.

Меня заперли? После всего, через что мне пришлось пройти благодаря стараниям этого человека? Да и человека ли? Наверное, я просто отчаянно обманывала себя все эти дни, когда пыталась найти в этом Дьяволе хоть что-то человеческое. Нащупывала лазейки для травмированной психики, чтобы оправдать его в своих глазах и даже дать шанс исправиться?

Боже правый. Какая же я беспросветная дура. Повреждённая на всю голову дура и конченная идиотка! Я действительно надеялась на то, что в наших отношениях что-то изменилось? Что у этого Дьявола есть сердце, и он видит во мне меня, а не ту… другую?..

___________________________

[1] Aslanım — турец. Мой лев

[2] lanet cadı — [ланет джады] турец. проклятая ведьма

[3] Kalleş yılan — [калеш йилан] турец. лживая; коварная; вероломная змея

[4] кремация по мусульманским традициям и поверьям приравнивается к страшной каре “горению в аду”

Арслан

К себе я попал не раньше полудня. Пропустил и завтрак, и обед, и, соответственно, утренний душ. Хотя, когда уходил от Юльки, не выдержал и зашёл в ближайшие гостевые комнаты, чтобы воспользоваться там ванной и хорошенько отмыть руки и лицо от въевшихся в кожу раздражающих ощущений и запахов (а заодно заклеить пластырем на левой ладони вчерашний порез, о котором вспомнил только теперь). Даже намочил полотенце, старательно протерев шею и грудь, в попытке хоть как-то избавиться от бьющего в нос амбре из почти забытых ароматов грёбаного прошлого. Сегодня они не только ворвались в моё настоящее, но и приобрели тошнотворные оттенки навязчивой реальности. Если бы я не забил их запахом жидкого мыла, наверное бы просто свихнулся от назойливого желания избавиться от них во что бы то ни стало. Даже с помощью ножа!

Разорви эту сучку тысячи шайтанов!

Не представляю, как вообще сумел сдержаться и не свернуть ей шею в ту самую минуту, когда увидел и сразу, без лишних объяснений, понял, кто передо мной. До сих пор било крупным тремором, как и жгло нервы с мышцами неуёмным желанием что-нибудь наконец-то вытворить. Освободиться от этого долбанного наваждения любым известным мне способом. Причём до такой степени, что приходилось душить себя насильно изнутри буквально. Иначе, если рвану за ней следом, то потом точно придётся разбираться с представителями правоохранительных органов. А эта дрянь, как пить дать, подстраховалась от любых подобных с моей стороны бесконтрольных действий. Поэтому и припёрлась в этот дом, окончательно потеряв передо мною страх и накачавшись под завязку чувством безнаказанности, как отупляющим все мозги и здравый рассудок убойным наркотиком.

Если бы мне не пришлось поднимать на уши всю внутреннюю охрану имения и распускать по домам дежурившую сегодня прислугу, обязательно бы сорвался с места в карьер. А так, сумел хоть как-то отвлечься и более-менее взять себя в руки. Хотя бы на несколько часов.

— Арслан, джаным, может немного передохнёшь и что-нибудь съешь? Так ведь нельзя. Весь день ни крошки во рту, и вчера тоже почти ничего ел. Давай приготовлю тебе шурпы понаваристей и накручу долмы. Мужчинам без горячего и еды долго нельзя. Не приведи Аллах, ещё желудок себе испортишь.

Несмотря на мой чёткий приказ не беспокоить меня без веских на то причин, пока я сам не свяжусь с теми, кто мне нужен, Айла не выдержала одной из первых. Пробралась в мой кабинет без стука и соответствующего разрешения где-то около трёх часов дня. В аккурат после того, как я наконец-то там “притих”, перестав "разносить” всех и каждого по всему дому в праведном гневе.

— Более подходящего момента ты, конечно, найти не могла!

Я как раз закончил телефонный разговор с Маратом, выпросив у того контактные данные надёжного сыскного агентства. Теперь каждая минута была на счету, и я не имел права разбазариваться столь драгоценным временем, пока находился в полном неведенье относительно истинных намерений Вероники Щербаковой. А доверять даже трижды перепроверенным людям — для меня сейчас было слишком большой роскошью.

— Потому что не нахожу себе места неменьше твоего! Если не больше. Почему ты отпустил эту ведьму? Надо было вытрясти из неё имена всех сообщников прямо на месте.

— Если бы я начал её трясти и пытать, не отходя от кассы, то запросто мог переусердствовать и “ненароком” свернуть ей шею. Не знаю, как вообще сумел сдержаться и не прибить её сразу же. Yılan! Cadi! Kaltak![1] Orospu![2]

Сколько бы я не пытался до этого присесть и хоть как-то успокоиться, ни хрена у меня не выходило. Постоянно вскакивал на ноги и начинал мерять окружающее пространство мечущимися из угла в угол шагами. Потому что совладать с этим непомерным безумием, как и неверием в происходящее, для меня сейчас было чем-то нереальным. За пределами здравого понимания и всего привычного для меня уклада жизни.

Одно лишь появления этой ожившей из мёртвых суки и всё. Я дезориентирован и выбит из колеи даже похлеще, чем техническим нокаутом на ринге от самого Стипе Миочича[3]. Девять лет, вашу мать! Девять лет я жил с абсолютной уверенностью, что эта тварь мертва и покоиться в земле вместе с тем, с кем не имела никаких прав лежать рядом даже в соседней могиле! А теперь! Что я должен был думать и испытывать теперь?

— Ничтожная гнида!

Я швырнул мобильный на стол, совершенно не заботясь о силе броска и сохранности телефона, поскольку меня уже несло по иной волне. Я снова сорвался с места и, скорее по инерции, чем чётко понимая куда и зачем направляюсь, начал кружить по кабинету, кое-как сдерживаясь, чтобы не налететь на что-нибудь или не грохнуть это что-то об пол или стену.

— Ты хоть понимаешь, каково это? — и, конечно же, не выдерживаю. Перехожу на крик. Поскольку меня не просто трясёт и распирает. Я понятия не имею, как совладать с этим безумием и теми чувствами, что доводили мой рассудок до грани неизбежного срыва. — Прожить почти десять лет с осознанием взятого на себя греха, со сводящим с ума убеждением, что я лишил кого-то жизни! Неважно даже кого! Такого дерьма не пожелаешь и врагу, вашу мать. А эта мразь…

Временами я даже останавливался, прямо как сейчас. Но только ненадолго. Ровно настолько, чтобы припечатать Айлу к месту взбешённым взглядом и ткнуть указательным пальцем в сторону окна, как будто где-то там поблизости находился обсуждаемый нами объект.

— Эта блядская сука не просто притворялась мёртвой! А делала это специально! Чтобы я изводился из года в год от этого осмысления, а в первые два так вообще лез головой в петлю! Нисколько не удивлюсь, если она была в курсе всего, что со мной происходило, наслаждаясь со стороны, как меня перемалывает этой грёбаной хренью изо дня в день каждый поскудный год моего долбанного существования! Я ведь тогда не просто подыхал и буквально царапал стены, я запросто мог повторить это с кем-нибудь ещё, или, хуже того, не знал бы как остановиться.

— Я помню, джаным! Я всё это хорошо помню, мой мальчик. — Айла не удержалась и всё ж меня перебила, ещё больше охрипшим и дрожащим от слёз голосом. До этого она старательно зажимала рот ладонью, пока молча наблюдала за всеми моими дикими “танцами” по кабинету. — Поэтому и не могу понять, зачем ты её отпустил. Если побоялся брать на душу этот грех уже по-настоящему, я бы сделала это сама с превеликим удовольствием. И, честно говоря, плевать на последствия. Эту тварь нельзя оставлять в живых. Кто знает, что она ещё успела натворить за эти годы и скольких свести с ума. Её нельзя было отпускать.

— Нельзя было быть такими беспечными все эти годы! А не отпустить я её не мог. Сама мысль, что она в этом доме, ходит по нему, оставляет свои ядовитые следы и касается моих или Эмина вещей — доводит до бешенства и очередного срыва. Если бы я пробыл рядом с ней хоть ещё минуту или две, точно бы довёл начатое девять лет назад до фатального исхода. Нисколько не удивлюсь, если она заранее подстраховалась и сделала бы всё невозможное, чтобы уйти отсюда в относительной сохранности на своих ногах, а не на каталке скорой помощи.

Айла издала на мои последние слова сдержанное “рычание” или что-то близкое к этому, на несколько секунд закатив к потолку глаза.

— Allah müstahakını versin[4]! — после чего подняла перед лицом ладони и потрясла ими, будто и вправду воспевала всевышнему восславляющие молитвы. — Ну почему?.. Почему он не покарал эту змею, как она того заслуживает? Ещё и тебя заставил мучаться столько лет от тяжести несовершённого греха.

— Это сделала она! Бессовестная, бессердечная и бездушная тварь! Ей плевать на всех и вся! Всё, что ею движет — только извращённое чувство непомерной наживы. Если потребуется, притвориться и любящей матерью, и преданной супругой. А сама и дальше будет проворачивать за спиной свои подлые махинации, подставляя, обманывая и клевеща на любого, кто не вписывается в её гениальные планы. Эмин не должен с ней видеться, ни за что и ни под какими предлогами. Иначе она его тоже отравит и обязательно будет использовать против меня. И не смотри на меня так, будто я не сумею этого предотвратить. Я не позволю ей к нему приблизиться даже на расстояние пушечного выстрела!

— Не забывай о здешних судах, Арслан. Какой бы она ни была дрянной матерью, закон всегда будет на её стороне. Это априори, с которым ты ничего не можешь сделать.

В этот раз царапающий лёгкие рёв раненного зверя не смог удержать я. Как и стерпеть очередного удара по нервам сумасшедшего разряда в тысячу “вольт”. Даже не заметил и не понял, как это сделал — развернувшись к ближайшей стене и долбанув чуть ли не со всей дури “ребром” кулака по абсолютно безучастному камню. Никакой боли я, естественно, не почувствовал. По крайней мере, не физической. Если она и проступит, то ещё не скоро. Сейчас она меня совершенно не волновала. На первом месте — дичайшее желание разнести всё, что попадёт под руку и хоть как-то избавиться от этого грёбаного безумия. Поскольку распирало меня до такой степени, что, если начну орать во всю глотку и действительно крушить всё подряд, на вряд ли мне принесёт это хоть какое-то мнимое облегчение.

Нет ничего хуже, блядь, чем захлёбываться собственной беспомощностью, даже в таком нестабильном состоянии здраво понимая, насколько я оказался не готов ко всему этому дерьму.

— Я скорей её убью, чем позволю ей воспользоваться законной стороной своих вшивых прав! И, думаю, она прекрасно это знает! Особенно после того, как я уже пытался с ней это проделать.

— Тогда, боюсь, ты можешь быть прав на её счёт. Навряд ли бы она рискнула сюда заявиться, заранее не подготовившись к вашей встрече, как к сегодняшней, так и к будущим. Теперь тебе нужно сделать воистину нечто невероятное, чтобы не попасть в её хитросплетённые ловушки. Эта коварная гадюка не остановится ни перед чем, пока не добьётся своего или пока не издаст последний предсмертный вздох. Но, самое главное! Не позволяй её яду снова проникнуть в твой разум и сердце. Ты должен вырвать из себя её проклятое жало уже навсегда и не питать каких-либо иллюзий на ваш счёт.

— Каких-либо иллюзий на наш счёт?.. Ты, наверное, смеёшься надо мной, абла. — я не удержался и всё же хохотнул, не поверив собственным ушам и тому, с каким видом Айла мне всё это выговаривала. Она действительно верила, что я могу снова потерять голову из-за этой… этой беспринципной потаскухи?

— Зная тебя, и как долго ты не мог её забыть, я, наверное, нисколько не удивлюсь, если ей снова удастся отравить твой рассудок и душу. Ты даже не представляешь, сколько времени я уже благодарю Аллаха за то, что он послал тебе долгожданное исцеление в лице похожей на неё девочки. И не перестаю молить его о долгожданном чуде. Пожалуйста. Не обижай её. Дай ей шанс помочь пройти тебе это нелёгкое испытание с её поддержкой. Не отталкивай и не делай ещё хуже, чем уже успел сделать. Ты же сам видишь, насколько она другая. Доверься тому, что говорит рядом с ней твоё сердце, а не упрямый разум.

Я не перестаю кривить губы в ироничной усмешке всё ещё пребывая в лёгком ступоре от поведения Айлы и её ненормальных советов. Честно говоря, мне сейчас не до сердечных дел и не до моих странных отношений с Юлькой. Я, конечно, собирался подумать на досуге о её дальнейшей судьбе в этом доме, но не раньше того момента, как разберусь с Щербаковой и не почувствую хоть какого-то, даже ложного послабления своему зашкаливающему напряжению.

— Твой завидный оптимизм, не передать словами, как шокирует, абла. И я вообще не понимаю, как ты можешь думать о таком сейчас, в эти грёбаные, мать их, минуты, когда чуть ли не вся моя жизнь летит под откос.

— Я думаю об этом, потому что эта девочка тоже вошла в твою жизнь и не просто так, неслучайно и, видит Аллах, далеко не временно. Что бы ты там сейчас не говорил и как бы не пытался себя убедить в обратном, она не просто там какая-то залётная бабочка, иначе бы ты её уже давно отпустил на все четыре стороны. Она нужна тебе, и ты ей тоже! Самый уязвимый здесь человек — это она, потому что её никто, кроме тебя не сможет защитить. Не забывай об этом, когда начнёшь снова срываться на ней…

— Для начала я ещё проверю действительно ли она не имеет никаких отношений с этой сучкой, а там уже и буду решать, кого миловать, а кого…

— Разве ты её ещё не проверял с помощью Руслана?

— После того, как сегодня выяснил, что в моём доме живёт до хрена крыс? — я жёстко качнул головой, не желая даже думать о таком. О том, что сделаю, если узнаю о Юлькиной связи с Вероникой.

Уж как-то всё это неспроста. Появление в моей жизни Русиновой, моя на неё неадекватная реакция, а теперь ещё и явление её оригинального прототипа народу.

— Боюсь, теперь мне придётся перепроверить каждого, включая Скабеева. И много кого ещё. Вот уж воистину… Бояться нужно тех, кого любишь и кому доверяешь, потому что сделать по-настоящему больно могут только они. Странно, что ты так самозабвенно печёшься за Юльку. И не твои ли это слова? — не доверять ничему более, чем следует, ведь и у белоснежной розы чёрная тень.

— Как бы там ни было, но я всё-таки тебя постарше и имею куда больше опыта по определению характеров незнакомых мне людей. Это девочка была жертвой от начала и вплоть до сего дня. А вот твоя Никочка… — Айла сдержанно прищёлкнула языком и тоже качнула головой. — Я всегда говорила, что она с душком. Вначале твоему брату, а потом и тебе, когда у тебя снесло на неё крышу. Предупреждала с самого начала, что она принесёт между вами раздор и доведёт однажды до трагедии. Но разве меня кто-нибудь из вас тогда слушал?

— Здесь даже мне не о чем с тобой спорить. Мы были тогда слишком молоды и неопытны, наворотив немало такого, что теперь ничем не исправишь. Но сейчас… Я слишком много обжигался в прошлом, чтобы доверять с ходу своим чувствам или твоему опыту.

— Что бы ты сейчас не говорил и не чувствовал, за тобой всегда есть люди, на кого ты можешь положиться и кому довериться. А вот у Юли сейчас вообще нет никого. Подумай, каково ей переживать в одиночку этот жуткий кошмар. Если ты её сейчас оттолкнёшь и снова нанесёшь непоправимый удар, потом будет просто уже поздно. Неужели это так сложно, поговорить с ней и успокоить? Она же ещё, в сущности, глупое и уязвимое дитя. Можешь ничего ей не рассказывать, но отрываться на ней не смей. И оставлять её сейчас одну в таком состоянии — слишком жестоко. Не забывай. Не она перед тобой виновата, а ты перед ней. И ты ей нужен в эти минуты куда больше, чем она тебе. Можешь не доверять ей сейчас, но и причинять ей безосновательную боль у тебя тоже нет никаких моральных прав, как бы плохо тебе не было самому. Ты бы стал рычать на Эмина только из-за того, что объявилась его восставшая из мёртвых мать?

— Это совершенно разные вещи…

— Да, ты прав! Эмина миновали те ужасы, через которые ты протащил эту девочку! Так что вспоминай об этом почаще перед тем, как у тебя зазудит в ладонях что-нибудь снова вычудить. И лучше подумай о судьбе Юли прямо сейчас. Чует мой зад, нас скоро ждут очень развесёлые деньки. Но это только наши внутрисемейные проблемы. Ей такие встряски ни к чему. Втягивать её в них — не меньшее преступление и тяжкий грех перед Аллахом. Либо отпусти её с миром, либо… Не знаю! Разберись со своими чувствами и совестью и реши для себя наконец, нужна она тебе или нет!

__________________________________

[1] Kaltak — [калтак] турец. происходит от слова, обозначающего попону, коврик под седлом на лошади или осле. На сленге же слово имеет значение «женщины легкого поведения, проститутки».

[2] Orospu — [ороспу] турец. слово, которое используется для обозначения «женщины, вступающей в половой контакт за деньги». Происходит от персидского слова «ruspi», где «ru» — обозначает лицо, а «sepid» — белый, чистый; то есть, оригинальное значение «женщина с белым, чистым лицом».

[3] Стипе Миочич — боец смешанных единоборств (MMA) хорватского происхождения. Действующий чемпион UFC в тяжёлом весе.

[4] Allah müstahakını versin — [Аллах мюстахакыны версин] турец. Да воздаст ей Аллах по делам!

Отпустить? Юльку? Именно сейчас? И неважно, что тут вскоре начнёт творится благодаря воскрешению из мёртвых Вероники Щербаковой? Иногда мне казалось, что Айла либо слишком плохо оценивала всю обстановку в целом, либо намеренно долбила мне мозг подобными абсурдными заявлениями, чтобы я потом не мог думать ни о чём другом.

Конечно, я собирался вернуться к Юлькиному вопросу и предстоящему решению наконец-то её отпустить. Но уж никак не сейчас и не сегодня. Как минимум через неделю. О чём, кстати, и думал за несколько часов до того, как увидел в своей спальне её ожившего двойника. Но кто мог знать, что с появлением этой твари изменится абсолютно всё, а все недавние первостепенные проблемы и задачи отодвинутся на очень задний план?

Я и направлялся теперь уже где-то после ужина к комнатам Сэрче, скорее, через не хочу, да и то только тогда, когда более-менее смог взять себя в руки и хоть немного успокоиться. Не продолби мне Айла плешь своим нытьём, наверное, сделал бы это ещё нескоро. Уж точно не сегодня.

Даже замер перед нужными дверьми почти на целую минуту, взвешивая все за и против перед тем, как вставить в замочную скважину ключ и открыть замок. По правде говоря, я просто не хотел мешать одни эмоции с другими и особенно проецировать свои чувства к Щербаковой на Юльку. Как раз последнего я больше всего и боялся. Способен ли мой мозг отделить одно от другого и не довести меня до очередного срыва при виде ни в чём передо мной не виноватого лица Воробушка?

Как обычно я нашёл её в эркере, забравшуюся на диван с ногами и уже приодетую стараниями Айлы в более подходящую для дома одежду — кружевную комбинацию из лоснящегося атласа и такого же нежного кремового цвета халат из одного комплекта. При иных обстоятельствах я бы, наверное, решил, что меня пытаются отвлечь её весьма ухоженным видом, столь идеально подчёркнутым сексуальным бельём. Хотя при неминуемом к ней приближении меня беспокоили совершенно иные мысли. Что я почувствую к ней сейчас и как отреагирую на соприкосновение её взгляда со своим. Если в наше первое с ней знакомство у меня нереально посрывали все тормоза, то что тогда случиться теперь, когда любая мысль о Нике доводит меня лишь до одного бесконтрольного желания — найти эту стерву и придушить уже по-настоящему?

Наверное, я потому и сбавил шаг, как только Юля повернула ко мне своё насупленное личико, ещё плотнее прижав подбородок к груди и ревностней обняв на животе диванную подушку. Казалось, сделай я что-нибудь со своей стороны не то или скажу какие-нибудь обидные слова, тут же пуститься в слёзы.

Тем не менее, как раз это свойственное её бесхитростной натуре поведение и дало тот недостающий толчок к нужным действиям, которых я боялся до этого, как огня.

— И сколько ты уже так сидишь ничего не делая?

Я снова прибавил шаг и дошёл до дивана эркера всего за несколько секунд, хотя и не собирался торопиться.

— А что я должна делать? Вышивать или читать до бесконечности одни только книжки?

И с чего я взял, что не смогу находиться с ней рядом после того, как чуть было не пристукнул её двойника несколькими часами ранее? Как будто раньше не знал и не чувствовал между ними разницы.

Да, меня очень долго сегодня трясло от бесконтрольной реакции на произошедшее и на оставленные Щербаковой ощущения после столь шокирующей с ней встречи. Но разве я привёз сюда Юльку не из-за другого? Не из-за того, что чувствовал рядом с ней и насколько сильно мне нравилось всё это испытывать рядом с ней и вместе с ней?

Вот и сейчас присаживаясь перед ней на корточки и заглядывая в её обиженные глазища всё-таки иного, чем у Вероники, зелёного оттенка я снова будто окунался с головой в этот странный эфир уже привычной для меня близости. Совершенно другой и по восприятию, и по тому, как я на её реагировал — на её абсолютно другой запах, на другое поведение и исходящую от неё обособленную энергетику. А о том, как у меня начинали покалывать и сладко неметь ладони от спонтанных желаний, которыми меня пробирало всякий раз при наших с ней встречах, можно говорить, наверное, часами. Даже в эти самые секунды мне уже не терпелось к ней прикоснуться — взять её сжатую на подушке в кулачок руку, почувствовать её живое тепло со знакомым ощущением нежной и такой мягкой кожи… Вспомнить, каково это — медленно тонуть и успокаиваться в этих зыбких волнах и возбуждающих, и опьяняющих одновременно…

— Если хочешь подробно поговорить на тему того, чем бы ты могла здесь заниматься, что ж… готов выслушать всё, о чём не скажешь или не попросишь.

— Но вы же не за этим сюда пришли? Вас же раньше не интересовало, что я тут делаю, пока жду, когда вам приспичит со мной поиграть или встретиться.

— Ты же прекрасно видела, как на меня сегодня повлияло появление… похожей на тебя гостьи…

Подумать только, как долго Юлька на меня дулась и, страшно представить, до какой степени успела накрутить себя за всё это время. Мне и без того не по себе от всей этой ситуации, а исполнять роль няньки в столь странных отношениях… Не моё это всё, если честно. Почему Айла не захотела сама ей всё объяснить? Как будто не знает, какой из меня никудышний психотерапевт. Мне куда проще отдать приказ или зачитать список из кратких распоряжений, чем разговаривать по душам с обиженными на меня большими девочками.

— Я был буквально не в себе и выбит из колеи, как и взвинчен до предела. Со мной таким лучше не общаться и не ждать ничего хорошего. Я и так сдерживался как мог при нашем с тобой последнем разговоре. Мне нужно было время, чтобы успокоиться и на трезвую голову обдумать всё, что сегодня случилось.

— А запирать зачем?.. Ещё и говорить, что я это заслужила… Эта ваша… гостья, между прочим, напугала меня раньше вас. Подкралась со спины и сделала так, чтобы я увидела её в отражении зеркала. Я-я… Вы хоть можете представить, что это такое… Как будто какую-то жуткую сценку из кинотриллера смотришь, только вживую и по-настоящему.

— Значит, ты видела её впервые в своей жизни и… никогда до этого раньше не встречала?

Что и требовалось доказать. Вместо того, чтобы сесть рядом с Юлькой, притянуть её к своей груди и попробовать успокоить-укачать, как маленького ребёнка, который вот-вот разревётся от пережитых за сегодня страхов, я, наоборот, начал пристально всматриваться в её скривившееся личико и искать в нём доказательства обратному. Как будто не знал, какая из неё дрянная актриса, особенно в моменты подобные этому. Когда её изводят слишком сильные эмоции и ни о каком контроле поведения или чувств не может быть и речи. Вся как на ладони, будто оголённый нерв. Чуть переусердствуешь — закричит и забьётся в истерике, как пить дать.

— Вы это сейчас серьёзно?.. — мой не такой уж и абсурдный вопрос был воспринят с искренним изумлением и даже с лёгким шоком в зелёных глазах, уставившихся на меня, как на сумасшедшего. — В-вы… Вы подозреваете, что я и эта… Эта ваша чокнутая бывшая…

— После того, как она проникла в дом, а до этого подкупила или каким-то иным способом подсадила сюда несколько своих крыс, я не могу игнорировать другие предположения касательно её деятельности, какими бы нелепыми они не казались. Она очень… нехорошая женщина. И, если рассказанное тобою — правда, ты и сама могла сегодня в этом убедиться. Она ведь с тобой не погоде разговаривала там в ванной, как я понимаю?

— Нет, конечно… В большей степени, несла всякие гадости. И мол пришла туда за мной, чтобы посмотреть на меня лично. Не знаю… Может хотела убедиться, насколько мне до неё далеко, и как сильно я не дотягиваю до её уровня?..

— Не дотягиваешь до её уровня? — сдержать вырвавшийся из лёгких смешок, и растянувшие губы улыбку у меня не вышло. Да я и не пытался, особенно когда приходится наблюдать за умилительным поведением Воробушка. Как она насуплено сводит бровки и теребит на подушке край гобеленовой наволочки, пока озвучивает вслух неприятные для неё воспоминания и мысли.

И я ещё подозревал её в знакомстве с Щербаковой? Она же сейчас вот-вот расплачется, если я её не успокою и не скажу, насколько нелепо звучат все её надуманные переживания.

— О, Аллах! Какой же ты ещё, в сущности, глупый ребёнок, Сэрче. Нашла чем себя изводить и накручивать.

В этот раз я всё-таки переступил через собственные принципы и сделал то, что, наверное, вообще никогда и ни с кем не делал, если не считать первые годы отцовства с Эмином. Сел на диван рядом с Юлькой и заставил её прислониться спиной к моей груди, приобняв правой рукой поверх с одной стороны, а левую подставив вместе с предплечьем под затылок и шёлковую гриву карамельно-русых волос. Заодно успел прочувствовать, насколько она напряжена и как цепенеет от столь нежданных от меня действий. Словно не верит, что я действительно это делаю после того, как повёл себя с ней этим утром. Поэтому и продолжает настороженно супиться, всё ещё цепляясь за подушку, как за мнимую от меня защиту.

— Если вы её так ненавидите, как же… Как у вас получалось всё это время не срываться на меня, не считая самого первого раза?.. И почему вы её так ненавидите? Что она такого вам сделала, и из-за чего вы хотите её убить, называя при этом ожившим трупом? Она что, притворялась до этого умершей? И… и почему она говорила об Эмине, как о вашем с ней сыне? Или у вас есть ещё дети?

Странно, что она не до конца свела все имеющиеся на её руках кусочки пазла и не поняла, что Вероника Щербакова — в замужестве Камаева — и есть та самая “умершая” после автокатастрофы супруга моего старшего брата Гохана.

— Насколько мне известно, у меня только один сын и, да, это Эмин.

В жизни бы никогда не подумал, что начну рассказывать об этому кому-то. Тем более, когда этот кто-то — двойник ненавистной мне женщины и, по сути, является сейчас моей временной любовницей. Этот мир явно за сегодня перевернулся с ног на голову далеко не раз и не два.

— Так она?..

— Да, она жена, вернее, уже вдова моего погибшего брата, которая притворялась все эти годы мёртвой, а теперь вдруг решила воскреснуть, когда узнала с кем я провожу ночи в одной постели в фамильной резиденции Камаевых.

— Ни фига себе! Так вы с ней что?..

— Именно… Что… — я опять не сдержался и кашлянул сухим смешком, словно попытался вырвать из лёгких болезненный комок. — Изменяли Гохану, как самые последние аморальные твари, которым было плевать и на последствия, и на вероятность быть пойманными с поличным. По крайне мере, мне точно было плевать. Я даже жаждал, чтобы нас поймали. Чего не скажешь о Веронике. Вот ей очень долго удавалось водить всех нас за нос. Обещала мне, что расскажет о нас всё мужу и подаст на развод, а потом заявила, что беременна от него и поэтому, мол, не может пойти ещё на больший грех — лишить сына отца. В общем… вертела нами как хотела.

— А откуда она могла знать, от кого у неё ребёнок?

— Как откуда? Откуда знают все матери мира. — в этот раз смешок получился, скорее, кислым, чем горьким. — Материнское сердце подсказало. Хотя и обещала сделать анализы на отцовство после родов, чтобы узнать уже наверняка.

— А потом?

Всё-таки странно чувствовать сейчас нечто близкое к умиротворению, когда наблюдаешь за поведением и реакцией Воробушка, рассказывая ей о том, о чём вообще никогда и никому и в мыслях не думал говорить. А тут как “прорвало”. Хотя я и старался подбирать слова, как можно тщательней и не переходить за допустимую грань. Но почему-то после того ада, что мне пришлось пройти и этим утром, и в течении последующего дня, я впервые ощутил нечто-то близкое к облегчению. Будто глядя в не в меру любопытное личико присмиревшей в моих руках Юльки, осторожно поглаживая его кончиками пальцев и любуясь именно её непохожестью с Щербаковой, моего сознания и тела наконец-то коснулось расслабляющее успокоение. Пусть даже и мнимое. Но дичайшим желанием сорваться с места и крушить всё, что ни попадётся мне на пути, меня больше не пронимало. По крайней мере, ни в эти минуты.

— А потом случилась авария, которая унесла жизнь моего брата. И то, что ни тебе, ни кому-либо ещё знать не нужно.

— То есть… то из-за чего эта ваша Вероника потом прикинулась мёртвой? И как же ей удалось это сделать?

— Ей много чего и до этого удавалось прокручивать. Так что… прикинуться мёртвой для неё, скорей всего, было самым простейшим фокусом. Тем более, что у мусульман трупы принято полностью заворачивать в погребальный саван, а перед похоронами только женщинам дозволяется омывать тело умершей женщины. Тут ей многое сыграло на руку. А что касается остального, где она скрывалась все эти годы и что замышляет теперь — об этом, естественно, за чашкой чая она делиться со мной не собирается. Как и воспринимать всерьёз все мои угрозы.

— Значит… это не первое и не последнее её появление здесь?

— Постараюсь сделать всё возможное и невозможное, чтобы таковым оно и стало. Но я пока не знаю, что у неё на самом деле на уме, и почему она вдруг так неожиданно осмелела. Вероятно, с кем-то связалась — с заинтересованным мною лично спонсором. Поскольку едва ли могла с такой лёгкостью всё это провернуть самостоятельно, без чьей-то помощи и финансовых вложений со стороны. Тем более, она не из тех, кто станет жить честно и бедно, подобно большинству законопослушных сограждан. Она привыкла к деньгам и достатку, и особенно к тем вещам, которые помогали ей получать эти деньги. А ради очень больших денег, она пойдёт на многое — и воскреснуть из мёртвых, и добраться до моего сына. Ей всегда было на него плевать. Она и родила его только для того, чтобы добиться желаемого.

— И что… вы её когда-то очень сильно любили? А потом так же сильно ненавидели, все эти годы?

Разумеется, я не ставил перед собой задачи убедить Воробушка в чём-то обратном или в чём-то перед ней оправдаться. Раньше на такие вещи мне было в большинстве случаев наплевать. Раньше я вообще не подпускал никого к себе настолько близко, не говоря уже о моментах с кем-то обсуждать столь сугубо личные темы. Но раньше я так же так долго не удерживал кого-то рядом с собой и не цеплялся за это сознательно и бессознательно.

Прямо как сейчас. Глядя сверху вниз, вернее каждый раз ныряя в бездонный омут этих зелёных глазищ, не способных отвести от моего лица своего не в меру любопытного взгляда. Как будто Юлька сама интуитивно цеплялась за меня, разве что не делала это физически. А может и хотела, но пока ещё боялась. Пока я не подпускал её настолько близко к себе сам. Зато мог делать с ней, всё что не стукнет в мою извращённую голову. Брать на руки, ласкать её нежное личико, пропускать между пальцами мягчайший шёлк её длинных волос. И, как ни странно, мне всё это нравилось. Или, по крайней мере, успокаивало. Я делал это не потому, что пытался её на что-то уболтать и банально приласкать. Я действительно, хотел этого.

— Хочешь спросить, не изнасиловал ли я тебя тогда из-за чувств, испытываемых к ней? — я на секунду поджал губы и отрицательно качнул головой. — Не думаю… И я уже говорил, что меня повело на тебя совершенно по иным причинам. Как раз из-за тех, что увидел и почувствовал в тебе. Из-за того, насколько ты оказалась на неё не похожа. И насколько оказались другими испытываемые к тебе ощущения.

— И… когда вы со мной “игрались”, вы видели во мне не её?

— Я никогда не видел её в тебе. Наоборот. Наслаждался тем, что ты не она. И с каждой нашей встречей понимал это всё чётче и осознанней. А в какой-то момент просто перестал о ней вспоминать, как и искать хоть какие-то между вами схожие черты и параллели. И это стало для меня не только решающим, но и сознательным в последствии выбором. Может Айла и права. Может ты моё сильнодействующее лекарство от чувств к Веронике Щербаковой. Поэтому… Я и не смог тебя так скоро отпустить. Вернее, нашёл для себя вескую причину не отпускать.

— То есть… вы не делали со мной того, что хотели бы сделать с ней? И не требовали этого от меня?

— Если бы хотел, боюсь, сейчас мы с тобой так мило на подобные темы не разговаривали. Или ты не видела, что я мечтал с ней сделать этим утром?

— Но всё равно!..

Ну вот, а я уж было решил, что мои слова восприняли верно со всем вложенным в них нужным смыслом.

Юлька вдруг опять показательно насупилась и временно отвела обиженный взгляд к окнам эркера.

— Вы же её когда-то любили. Сами сказали, что не смогли забыть. Вы не можете не вспоминать, как она сводила вас с ума в постели. Наверное, ей было чем сводить в отличие от меня — ничего не умеющей и не знающей.

— Знаешь… — в этот раз меня пробрало улыбкой совершенно нежданного для меня веселья. Захотелось даже в коем-то веке рассмеяться, особенно после всего, что пришлось пережить за весь этот сумасшедший день. — Профессиональные проститутки тоже много чего умеют, а знают, так и подавно, страшно представить сколько всего. Но от забойного траха можно получить лишь хорошую физическую разрядку, которая не всегда приносит душе желаемого удовлетворения. Я никогда не чувствовал с Никой душевного покоя и не в том смысле, в каком принято воспринимать данные слова. Потому что постоянно мучался от сводящей с ума ревности. Всегда был на взводе и не знал, как её удержать возле себя. Как сделать только своей. Да, при встречах ей удавалось меня заболтать и даже немного успокоить. Но потом… как только она уходила к Гохану, моя жизнь сразу же превращалась в ад. Когда подобные встречи всё больше перерастают в животную еблю с бессмысленной болтовнёй перед очередным расставанием, со временем даже самые когда-то сильные чувства начинают притупляться или перекрываться чем-то другим, болезненным и неприятным. Казалось, в какой-то момент и в конечном счёте наши отношения и переросли в ни что иное, как во встречи для развратных потрахушек. А мне тогда этого было слишком мало. Только других развитий событий мне не предоставили.

— А разве сейчас… вы не пытаетесь проделать то же и со мной? Потому что это выглядит со стороны, как какая-то ей схожая ответка, но спроецированная на меня. Вы хотите меня… трахаете меня и всё. Ничего более.

— Ничего более? Вот это ты сейчас называешь “ничего более”?

— Тогда зачем вы меня продолжаете насильно здесь удерживать? Почему не даёте сделать выбор самой? И не говорите, зачем я вам кроме того, что вам очень хорошо от тех ощущений, которые испытываете рядом со мной? Вас же никогда не интересовало, хочу ли я сама быть для вас лекарством.

Не знаю почему, но я всё-таки не выдержал и перехватил её ощутимо дрожащую ладошку, отняв от многострадальной подушки и перетянув к своему лицу. Наверное, хотел, чтобы и она это тоже почувствовала. То, как ныли у меня сейчас ладони и зудело в районе диафрагмы тягучими судорогами. Может поэтому и прижался губами к мягким подушечкам с внутренней стороны её кисти и даже коснулся кончиком языкам солоноватой кожи, без труда считав её несдержанную ответную реакцию, тут же резанувшую сладким спазмом головку моего члена.

— Да, не интересовало. Потому что знал, какой он у тебя будет. — я снова посмотрел в её чуть испугавшиеся глаза, но ладони от своих губ почти не отнял. — Потому что сам всё испортил и усугубил. Потому что жуткий эгоист и собственник. И сейчас тоже ничего нового предложить тебе не смогу. И не только из-за того, что теперь твоей жизни за пределами этого дома угрожает едва не смертельная опасность. Я не хочу тебя никуда отпускать. Просто не хочу…

Как там русские говорят? — беда не приходит одна? Хотя, зная Веронику, тут и без поговорок будет понятно, что ничего хорошего с её появлением ждать не придётся.

Разве что, я никак не мог предвидеть, что она пойдёт в контрнаступление настолько быстро, не дав мне ни опомниться, как следует, ни предпринять какие-то защитные меры от её возможных действий и ударов исподтишка. Хотя должен был догадаться сразу. Со столь внезапным воскрешением, выжидать дальше с моря погоды она явно не собиралась. Я должен был сделать со своей стороны хоть что-то в самый первый день, а не ловить ворон последующие сутки, выясняя, сколько на данный период в моём доме проживало крыс. Она же заранее всё распланировала, рассчитав каждый свой последующий шаг от и до. Причём именно так, чтобы застать меня врасплох в самый неожиданный момент.

И я ещё удивился, когда мне позвонил мой адвокат и буквально оглушил известием о том, что меня вызывают на допрос для дачи показаний в качестве ответчика на предъявленные в мой адрес одной конкретной особой обвинения. И что он, естественно, не стал бы никогда дёргать меня по пустякам, если бы это дело не грозило перерасти в судебный процесс, где без моего личного участия обойтись было бы уже просто невозможно. Поскольку обвинения затрагивали не только статью о нанесении тяжких увечий определённому истцу, но и не мнее специфический вопрос о восстановлении её материнских прав над её единственным сыном, как единственного прямого и оставшегося в живых родителя.

— Нанесении тяжких увечий?.. Это какая-то шутка? — про вторую часть возможного судебного иска я как-то не сразу пропустил в своё слегка контуженное сознание.

— Она предоставила справку о снятии следов побоев и даже видеодоказательство, заснятое у тебя в доме в то утро с нескольких видеокамер. Видимо, кто-то из твоей охраны ей в этом рьяно помогает, не считая ещё троих свидетелей, которые подтвердили её слова в следственном кабинете. Если ты сам не явишься с “повинной” к вызвавшему тебя следователю и не предоставишь добровольно его следственной группе проверить все видеозаписи по определённому дню, как и опросить остальных возможных свидетелей, тогда им придётся выбивать ордер на полный законный обыск в твоём доме. Последнего они навряд ли сумеют добиться, поскольку обвинения не того уровня, но если этой красавице ударит в голову обвинить тебя в чём-то ещё более существенном, тогда даже не знаю… Уж как-то она прёт на тебя с завидным напором. Словно и вправду уверена в своей победе ещё до принятия судом решения о предварительном слушанье. И если она действительно Вероника Камаева…

— Она действительно… Вероника Камаева. И я уверен на все сто — главные козыри она пока что держит про запас для более подходящего момента. Хотя и не ожидал, что так скоро устроит мне очередной сюрприз. И только не говори, что я должен туда ехать прямо сейчас сам добровольно, потому что за мной скоро вышлют группу задержания.

— Пока тебе предъявляют рукоприкладство и-и… покушение на убийство. Не переживай, этот бред я сумею разрулить даже не выходя из своего офиса, а вот что касается остального — прав на опекунство. Боюсь, здесь придётся попотеть не только мне, но и тебе. Наверное, нужно будет засветиться на паре встреч с её адвокатами, а если дело дойдёт до суда, то и в кабинете судьи. Будем надеяться, что вся эта хрень всецело является её инициативой, иначе… Разбираться с кем-то ещё в качестве третьих крайне заинтересованных лиц будет довольно-таки проблематично. Насколько я помню, доброжелателей у тебя хватает.

— В первую очередь это и нужно выяснить. Кто это такой больно смелый и с чего ему переть на меня прямо сейчас? А заодно навести порядки в собственном доме. Уж слишком я расслабился за последние годы. И вот результат.

— Не переживай, обязательно со всем разберёмся. Главное, не пори горячку и советуйся со мной по каждому принятому тобою решению. Я так понимаю, ты собираешься скоро устроить в доме чистку?

Чистка? Это слишком мягко сказано. Я до сих пор не представляю, что сделаю с каждым, кто окажется подсаженной крысой от Щербаковой.

— В ближайшее время с этого и начну. Как раз распустил большую часть прислуги на короткие каникулы.

— Ты с этим пока тоже не спеши. С охраной, конечно, разберись как можно быстрее, а с прислугой… Не думаю, что большая из них часть — профессиональные киллеры. Скорее, обычные шестёрки, которые за пару евро и маму родную продадут. От самых опасных избавиться нужно сразу, а остальных… можно и придержать временно для отвода глаз. Мол, показать, что ты не такой всесильный и не всех раскусил. Иногда противника подобный расклад слегка расслабляет. Он и дальше продолжает чувствовать свою неуязвимость, а, значит, будет действовать не слишком аккуратно.

— Спасибо за дельный совет. Поразмышляю над этим основательно, когда получу всю информацию на каждую из этих крыс.

— Кстати, я скоро поеду на встречу с адвокатами Вероники Камаевой. Я, так понимаю, своего она упускать не собирается. Тебе бы по-хорошему тоже там нужно присутствовать. Да и многие нюансы, которые нам нужно будет обсудить в ближайшее время, — не для телефонных разговоров. Но всё, конечно, зависит от твоего решения. Сейчас тебе с ней видеться нежелательно, вдруг ей приспичит тебя спровоцировать на что-то ещё.

— Так она что… тоже там будет?

— Скорей всего да. Возможно, рассчитывает и на твой приезд. Её обвинения о побоях и покушении на жизнь я, конечно, заставлю из иска убрать, но они всё равно будут использовать эту фишку на суде при отстаивании прав на опеку. Хотелось бы как-то их раскрутить и на большую информацию, хотя не думаю, что они станут сразу выкладывать все козыри, но… Если попытаться с твоим присутствием устроить Веронике что-то вроде очной ставки и как-то разговорить…

— В смысле, как-то вывести из себя? Я думал, это тебе не выгодно меня туда брать, чтобы я случайно не наломал новых дров. Им же это сейчас и нужно — новые доказательства моей несостоятельности, как очень плохого опекуна.

— Боюсь, им достаточно и тех фактов, что она родная мать Эмину. А то, что она пропала из его жизни на такой приличный срок… Не удивлюсь, если они уже давно состряпали подходящую для этого версию. Желательно бы узнать об этом сейчас, а не в процессе судебного заседания. Шансов у нас, конечно, очень мало, но мы должны хотя бы попытаться ими воспользоваться.

— Ей не нужен Эмин. Ей нужен доступ к финансам Камаевых. Может даже и к нашему бизнесу. Эмин — лишь предлог и возможность всё это заполучить. Просто скинь их грёбаный адрес и время встречи. Мне самому не терпится посмотреть в лживое лицо этой твари. Надеюсь, нанятый ею специалист по побоям хорошо разукрасил ей физиономию? Не хочется упускать подобного удовольствия, хотя теперь очень жалею, что не сделал этого сам.

Разве что теперь мне действительно придётся жалеть о слишком многом. О всех своих ошибках, как прошлого, так и ближайшего будущего, разрываясь на части от полной безысходности и потери контроля над всей ситуацией в целом. Ощущая, как эта чёрная, ненасытная дыра разрастается в грудине всё больше и болезненней, выедая изнутри своим едким ядом и немощную сущность, и вроде как физически сильное тело. Будто меня отбросило по времени на целых девять лет назад, в те жуткие дни, в тот воскресший вместе с Щербаковой ад, из которого я выбрался живым неизвестно каким чудом.

Может, как раз из-за этого я и пытался интуитивно искать хоть какую-то отдушину, хоть где-то и в ком-то. Правда, сосредоточиться на работе в таком состоянии оказалось несколько проблематичным. Особенно, когда было нужно принять окончательное решение по судьбам конкретных людей из внутренней охраны имения и даже поговорить с несколькими из них лично, с глазу на глаз. Маматов категорически отговаривал меня от любых возможных с моей стороны радикальных мер, апеллируя на тех фактах, что такими вещами обязаны заниматься только профессионалы. Но мне сейчас было как-то на всё это посрать. Мне нужно было загасить эту долбанную беспомощность хоть как-то. Пусть и ненадолго, но хоть насколько-то. Иначе ожидание меня попросту доконает или сведёт с ума.

Тем более, когда очень сложно себя сдерживать от распирающего желания отправиться к Щербаковой и размазать её голову по ближайшей стенке. Не удивлюсь, если она обложила себя телохранителями, как и положено подобным ей сцикливым сучкам. Иначе, откуда бы взяться всей этой наглой смелости и браваде? Но одно я знаю точно. Как бы она меня сейчас не боялась, после нашей последней встречи её будет тянуть увидеться со мной снова с непреодолимо страшной силой. Какой бы бездушной психопаткой она не была, она всё равно не успокоится до тех пор, пока не заполучит то, зачем на самом деле вернулась с того света в мою жизнь.

Найти себе кого-то с большими деньгами и охмурить известными ей приёмчиками — это вообще для неё дело пары пустяков. А вот вернуть себе сына и с его помощью меня… Тут и к гадалке не ходи. Как только до неё дойдёт, что она мне и нахрен не всралась, об Эмине и обо всём остальном будет мгновенно забыто. Но в том-то и проблема. Она знает о Юлии Русиновой, ей доносят о каждой моей встрече с Сэрче и всё, что я делаю с Юлькой, тут же воспринимает на свой счёт, считая дни с минутами, когда наконец-то займёт не принадлежащее ей место. Переубедить её сейчас с обратном НЕРЕАЛЬНО! Только если я действительно не размозжу ей голову вдребезги. Я бы, конечно, это сделал с превеликим удовольствием, знай, что за ней больше никто не стоит. Но, боюсь, за каждым моим шагом сейчас следят с особой бдительностью, протоколируя и фиксируя всё, что я ни делаю и ни говорю.

И лучше бы мне искать способы успокоиться как-то по-другому, а не находить причины оставлять Воробушка в своём доме, чтобы потом использовать любые поводы для встреч с нею, особенно в обострённые для меня моменты. Когда думать и выискивать выходы уже не осталось сил, а заглушить эту ненасытную чёрную дыру внутри себя банально не знаешь как. Я и так старался заглядывать к ней как можно реже или вообще держаться от её комнат на безопасном для нас обоих расстоянии. Но иногда это оказывалось сильнее меня.

В какой-то момент я осознавал то, что творю уже после того, как оказывался у её дверей. Вернее даже, в проёме уже открытых мною дверей и смотрел на неё замутнённым взглядом совершенно не представляя, что собираюсь делать в ближайшие минуты и о чём с ней говорить. Прямо, как сейчас.

— Не слишком ли долго ты сидишь за ноутом? Перерывы хотя бы делаешь?

Юлька, конечно же, встрепенулась на мой приход сразу же, как только я открыл дверь и сделал шаг за порог её комнаты по чистой инерции, а не осознавая всех своих действий в полную меру, как того и следует. Зато окончательно пришёл в себя, едва понял, где сейчас нахожусь, но пока ещё не находя ответов на кой.

— Ой, точно. Время летит как сумасшедшее! Думала, что ещё начало вечера. Я очень много пропустила по семестру. Просто ужас, как много. Вроде только две недели прошло, а такое ощущение, будто, как минимум, два года.

Насколько я помню, я лично ещё в обед проследил, чтобы ей доставили все нужные книги и ноутбук с нужными программами, но без доступа к интернету. Так что по времени она сидела за ними уже больше десяти часов, не считая перерывов на ужин и прочие мелочи.

— Я же просил тебя не засиживаться. Лучше бы на часик другой вышла во двор прогуляться, да подышать свежим воздухом. Когда мы с тобой договаривались о том, что тебе здесь делать, пока меня нет рядом, это не означало, что ты будешь теперь сутками напролёт портить глаза за компьютером.

— Но я действительно не заметила, что засиделась. Пока то, да сё…

Разумеется, уходить после того, как ввалился сюда с претензиями, я уже не собирался. Даже наоборот, показательно закрыл за собой дверь перед тем, как пройти вглубь комнаты, дойти до стола, оккупированного новой Юлькиной библиотекой и тетрадками под конспекты, и, в последствии, развернуть перед собой её ноут, чтобы проверить лично, чем она на самом деле на нём занималась.

— На сегодня дистанционного обучения на дому с тебя явно уже хватит. А то я и вправду поверю, будто ты занудный ботан и принципиальная отличница.

Скажи мне кто пару недель назад, что я поселю в своём доме более юного двойника Вероники Щербаковой, а потом начну выполнять её просьбы только для того, чтобы она не скучала и не лезла на стенку от полного безделья — в жизни бы в такое не поверил. Ещё немного и начну кормить её с ложечки, даже без приписки ЛС 24/7. Правда, не признаться хотя бы самому себе, что меня действительно временами на это тянет, довольно-таки сложно. Особенно сейчас, когда жажда контроля над всем и вся нереально зашкаливает, а просветов с желанным облегчением, как не предвиделось, так и не ощущается до сих пор.

Хотя я и стараюсь изо всех сил держать себя в руках и не срываться. Может поэтому и пришёл сюда снова? Потому что здесь, вернее, рядом с Сэрче мечущийся во мне зверь начинал резко успокаиваться. Словно вспоминал о всех своих неисправимых ошибках недавнего прошлого и сразу же сбавлял обороты, прекращая “рычать” и “клацать зубами”. Единственное, никогда не признавался вслух в том, зачем конкретно сюда являлся и почему искал любые поводы, чтобы задержаться и остаться. И, желательно, подольше.

— Просто переживаю, что очень много пропустила и не смогу потом сдать зачёты. А если меня попрут из института…

— Я же обещал тебе уладить все вопросы и с твоей учёбой, и прочими проблемами в личной жизни. На днях съездишь к своей тётке и сможешь теперь почаще звонить родителям.

Само собой, под моим личным надзором. Тем более, что мы уже всё это основательно обсудили ещё пару дней назад. Пока от Щербаковой исходит серьёзная угроза, Юлька продолжает и дальше жить под моим бдительным присмотром, а я, со своей стороны, предоставляю защиту её родным и близким друзьям. До тех пор, пока окончательно не разберусь с этой тварью и не узнаю, кто за ней стоит ещё.

— Вы и вправду думаете… что она может со мной что-то сделать?

Пока я закрывал на ноуте программы и документы, перед тем как полностью отключить саму систему, Воробушек не сводила с меня изучающего взгляда, явно надеясь на чём-то подловить или разговорить на более содержательную информацию. В прошлые разы у неё не получилось, поэтому останавливаться на достигнутом она никак не желала и не собиралась. И здесь я её тоже прекрасно понимал. Ей не хочется верить, что какая-то психопатка из моего почти забытого прошлого способна на нечто страшное, чем просто заявиться в мою спальню и предъявить ей в лицо свои законные права на меня и на всё состояние Камаевых.

— Лично она, конечно, много чего может сделать. Только, боюсь, те, с кем она сейчас сотрудничает, способен и на более жуткие вещи. Лучше перестраховаться сразу.

— Вы ведь не всё о ней мне рассказали, верно? На вряд ли бы вы так её ненавидели, ещё и так долго, только за то, что она использовала и вас, и вашего брата в достижении желаемого.

В этот раз я тоже не собирался отвечать, упрямо поджав губы и сдержанным жестом закрыв отключившийся ноутбук. После чего подхватил Юльку за руку и заставил её подняться из-за стола.

— Пойдём приляжем и просто немного полежим, отдохнём. Если, конечно, ты не против?

Как будто её отказ мог остановить меня от намеченной цели — потащить её за собой и заставить лечь прямо сверху на застеленную постель рядом со мной. Я мог, конечно, пойти другим путём — напиться до поросячьего визга или в своём кабинете, или прямо у себя в спальне. Но раз я пришёл сюда и уже тянул совершенно не сопротивляющуюся Сэрче на её же кровать, смысла что-то переигрывать уже не видел. Хотя никогда и ничего подобного с кем-то другим не делал. Правда, и не испытывал схожей тяги к кому-то, да и когда-либо вообще.

Оно и понятно. Других я так не чувствовал или не хотел чувствовать. Обязательно мне в них что-то не нравилось, либо что-нибудь очень сильно отталкивало. Запах, голос, манера поведения или даже взгляд. Все другие были просто красивыми куклами. По большей части пустыми и безликими. И, конечно же, чужими. Абсолютно и во всём чужими и даже хуже. От многих отдавало аурой какой-то хищной алчности, настолько похожей на ауру Вероники, из-за чего я и не мог воспринимать их как-то иначе. Только как за кусок мяса для своего изголодавшегося зверя, который можно сожрать в один присест и практически сразу же забыть до встречи с очередной схожей жертвой.

Почему тогда с Юлькой всё было иначе? На этот вопрос я, наверное, точно никогда не найду ответа. Как и на всё остальное. Почему сейчас, притягивая её к себе, заглядывая в её оторопевшее личико и раскрытые во всю ширь бездонные глазища, чувствовал, как наконец-то успокаивался. Словно её уже такая привычная близость накрывала своим анестезирующим эфиром не только моё тело, но и измотанную за последние дни сущность. Скользила невесомой паутинкой по коже и даже забиралась исцеляющей пульсацией в диафрагму и лёгкие. Из-за чего хотелось просто закрыть глаза, просто прижаться лбом ко лбу Юльки и тонуть в этих ощущениях, пока они полностью не вытеснят из головы и воспалённых нервов весь переживаемый мною ад.

И, конечно же, касаться её. Постоянно. Пропускать через пальцы и ладони знакомое тепло с тактильным сопротивлением при соприкосновении с нежнейшими изгибами ладной фигурки и чужой кожи. Даже не обращая внимания на препятствующую ткань гладкого шёлка халата и кружевной комбинации.

— Что-то случилось? Вы как будто на себя не похожи. Она опять вам что-то сделала, да?

Вот уж не ожидал от Воробушка такой проницательности. Или я действительно так сильно изменился за эти дни, что даже её начал пугать непривычным для знающих меня людей видом?

— Да… немного подрубило. Слишком много всего навалилось за раз. Просто был к этому не готов.

И к этому тоже. Признаваться в собственных слабостях той, с кем вообще никогда не собирался делиться ни сокровенным, ни чем либо ещё. Казалось, мне было достаточно и одной её близости. Возможности к ней прикасаться, чувствовать и любоваться теми чертами, которые так разительно отличали её от Щербаковой. Что я и делал практически не останавливаясь. Рассматривал её утончённую кисть с длинными и на вид такими хрупкими пальчиками, рисуя по их линиям “жизни” своими. Прижимал её ладошку к своей щеке, чтобы ощутить в полную меру живое тепло и умиротворяющее скольжение по моей коже и жёстким волоскам бороды чужой руки. Или целовал её чувствительные подушечки, такие нежные и мягкие, почти под стать атласному шёлку её сексуального белья.

— И устал… Смертельно устал от постоянного напряжения. Хочется как-то от всего это отвлечься. Хоть как-то не думать и немного расслабиться. Кажется, уже успел забыть, что это такое. Расслабляться и ни о чём не думать.

— Удивительно… Ещё несколько дней назад мне казалось, что в этом мире нет никого хуже вас. Что вы самое страшное на Земле чудовище и страшнее уже быть просто не может… Никогда бы не подумала, что настолько ошибусь.

Удивительно, что она не просто признавалась в своих сокровенных мыслях и чувствах, но и даже пыталась что-то делать со своей стороны. Скользнуть своими несмелыми пальчиками по моей щеке, а то и вовсе потянуться чуть повыше, ко лбу и волосам у виска. Как будто и вправду хочет погладить голову огромному льву, но не знает, как тот отреагирует на очень опасное для неё желание.

Может оттого я и не сумел сдержать ответной улыбки, но, скорее, горькой и ироничной, по большему счёту на её слова.

— Боюсь, ты и представить себе не можешь, как сильно ты меня не знаешь, и на что я в действительности способен.

— А Вероника знает?.. Она хорошо вас знает, если рискнула сюда заявиться, не побоявшись того, что вы могли с ней сделать? Она же могла следить за вами издалека все эти годы, изучать, смотреть, как вы меняется и каким становитесь?

— Вполне возможно. Но… когда смотришь со стороны и издалека, всегда высока вероятность ошибиться в выводах. Потому что увидеть, что происходит с человеком изнутри, о чём он думает и что чувствует — с такой большой дистанции просто нереально. И я… очень долго её ненавидел. Так долго, что уже и не вспомню, какие испытывал к ней до этого иные чувства. Какими они вообще были. И была ли моя к ней любовь настоящей любовью, а не какой-нибудь больной одержимостью? Может она просто умело манипулировала моими эмоциями? Знала куда нужно надавить посильнее и как использовать мою ревность в свою пользу…

— Значит… со мной у вас и вправду всё было по-другому?

Юлька силится поверить собственным выводам, по-взрослому хмурясь и тут же смущаясь от моего спонтанного действия — когда я сам крепче прижимаю её ладошку к своей щеке и скуле, а потом перетягиваю к губам, кончиками пальцев другой руки касаясь её слегка надутых губок и бархатной кожи нежнейшего лица.

— Разумеется. Ты же совершенно другая. Наверное, из-за этого я и прихожу сейчас сюда к тебе. Чтобы это увидеть и снова прочувствовать. Убедиться в стотысячный раз насколько вы разные.

— И вас это… успокаивает?

Видимо, она хотела спросить о другом. Нравится ли мне это? То, что они настолько разные, и что она абсолютно не такая, как Вероника Щербакова?

— Смотря с какой стороны посмотреть. Эмоционально — да. Физически — частично… Но только частично.

Обманывать её в своих заверениях я и не собирался, если не наоборот. Поскольку смысла в этом не было вообще никакого. Если я что-то и захочу заполучить от неё, возьму это и так, без спроса и прямого разрешения с её стороны. Я почти уже это брал, разве что без насильственного прессинга и жёстких приказов. Совсем, как сейчас, когда убирал её прохладную ладошку со своего лица и притягивал пониже, к грудине, немного слева, под полу расстёгнутой поверх футболки домашней сорочки. Туда, где не очень быстро, но достаточно ощутимо билось упрямое сердце.

— Когда хочешь от чего-то забыться, готов зацепиться за любую возможность. А мне очень сейчас это нужно. Просто до безумия. Забыться хоть ненамного. Рядом с тобой я это чувствую. Чувствую, что могу это сделать. Вернее… это ты можешь мне в этом помочь. Как раз потому, что ты действительно другая. Я должен это ощущать и хочу. Очень сильно хочу. Ты ведь мне в этом поможешь?

Кажется, я уже начал бредить, поскольку на самом деле не желал больше ни о чём думать или чувствовать что-то ещё. Хотелось уже не просто прикасаться к Юльке, а именно тонуть с головой в этих ощущениях, в её физической близости, в её запахе и в касаниях её рук. И не только рук. В ней во всей. В её теле…

Может поэтому и не видел больше смысла себя контролировать, придвигаясь к ней ещё ближе, практически уже наговаривая свои хотелки прямо ей в губы. Погружаясь пальцами более жадным захватом в её волосы на затылке.

— Сделай это… Пожалуйста… Поцелуй меня. Сделай это снова. Чтобы я чувствовал только тебя. Только тебя одну…

Как бы странно это не звучало и не выглядело со стороны, но мне никогда не были свойственны чувства нежности и романтических позывов. Если когда-то с Вероникой я и испытывал их зачатки и даже порывался воплотить их в жизнь, то длились эти “помутнения” рассудка на деле не так уж и долго. Ника их убивала прямо на корню, предпочитая вытягивать на волю моего бешеного зверя, дразнить его, а то и заставлять буквально срываться с катушек, с места в карьер. Естественно, после её “смерти” ни о каких нежностях с другими жертвами речи не шло. Моя природная сущность с каждым пройденным годом только ещё больше зверела и дичала, грубела и покрывалась титановым панцирем. Я сытился сумасшедшим драйвом, кипящим в крови адреналином и чужими страхами, как самым ядрёным наркотиком или мощнейшим энергетиком всех времён и народов. Я жил этим и, видимо, благодаря этому чувствовал себя живым. Не удивлюсь, если даже выживал.

Не знаю, что конкретно изменилось в этот вечер, но едва ли моё состояние можно было списать на обычную усталость. Возможно, близость Юльки так на меня сейчас действовала. Растекалась в венах и под всей кожей сладкой анестезией, частично усыпляющей-расслабляющей, частично воспаляющей нервные окончания знакомыми вспышками никуда не девшегося безумия. Причём, последнее могло рвануть бомбой замедленного действия в любую из ближайших секунд, вне зависимости от того, что сделает Сэрче.

Казалось, мне было достаточно и того, что она рядом, что я держу её в своих руках, прижимаю к себе, заглядываю в бездонный омут нефритовых глазищ. Только я прекрасно понимал, что нет. Недостаточно и ничтожно мало. Как и мало её пугливых касаний подрагивающими пальчиками по моему лицу или поверхностных мазков по моим губам её порывистым дыханием. Всё равно, что втянуть в лёгкие запах любимого блюда, а не вонзить в него свои зубы и заполнить рот столь знакомым и насыщающим вкусом.

— Поцелуй меня… Сама… Я хочу это почувствовать. Как ты тоже этого хочешь… Хочешь меня…

Конечно, я мог всё сделать сам. Взять то, чего сейчас жаждал подобно наркоману, переживающему убийственную ломку. Не спрашивая разрешения. По праву единоличного владельца и собственника. Но, видимо, я и вправду хотел большего. Хотя и не представляю, чего конкретного. Просто ждал, когда смогу это понять и распознать. Ждал, когда Юлька тоже догадается или хотя бы последует собственным инстинктам. Неважно каким. Хоть физическим, хоть астральным. Но, я действительно хотел, чтобы сейчас инициатива исходила от неё. Настоящая. Искренняя. Сводящая с ума. Разве что пока ещё не представлял, чем меня вскоре накроет.

Как сильнее и жарче побежит по венам кровь, распаляя мышцы и кожу, впиваясь острым возбуждением в эрогенные узлы и чувствительные зоны уставшего тела. И как ударит в голову знакомым помутнением на, казалось бы, такое невинное действие совершенно беспомощной жертвы. На несмелое прикосновение её подрагивающих губ поверх моих, на её обжигающее сладкое дыхание вместе с пугливым скольжением кончика языка по податливым створкам моего рта. Каждое движение, каждый росчерк влажных и столь эротичных ласк всего за несколько секунд вытеснит из моего сознания и из-под кожи физическую слабость мощнейшим ударом долгожданного сумасшествия. Проберёт до самых поджилок похотливой дрожью первозданного греха. Заставит моего зверя издать довольный рык и завибрировать знакомой пульсацией в каждом нерве и рецепторе разрастающимся и сводящим с ума вожделением.

Юлька лишь скользнёт пугливым язычком в мой рот, а меня буквально шарахнет высоковольтным разрядом в голову и в пах. Резанёт по головке члена болезненной похотью и зазудит под кожей бесконтрольной жаждой вырваться на волю. Сделать что-то самому в ответ. Пройтись по её языку своим, то ли лаская, то ли развращая на более смелые действия, но едва ли полностью перенимая на себя всю инициативу. Заставляя её осмелеть ещё больше. Не отвечать, а именно целовать меня самой. А потом и тихо постанывать от моих и своих развратных манипуляций то у неё, то у меня во рту. Интуитивно прижиматься ко мне и тем самым вынуждая дуреть ещё больше и меня. Чтобы и я вжался в её сексуальное тело сильнее, желая не просто прочувствовать его блаженное сопротивление с живым, возбуждающим теплом, но и пропустить по воспалённым нервам самое головокружительное ощущение. Неизбежное погружение в порочное наслаждение чужого греховного откровения. Столь уже осязаемое обещание соприкоснуться, а потом и слиться с чужой жаждой и чужой похотью. Принимать их, впитывать в себя, сытиться ими, реагировать не менее безумными порывами и действиями. Что я и делал. Мечтая оплести каждую клеточку Юлькиного тела собственным. Шаря по её восхитительным изгибам и формам жадными ладонями, сжимая в кулаке её роскошную гриву на затылке либо лаская более щадящей хваткой пальцев её упругие грудки или не менее аппетитные ягодицы. И, конечно же, распаляясь ощутимее и глубже от всего, что ни делал с ней и что при этом ни чувствовал. Теряясь, забываясь, растворяясь во всём этом безумии и в самой Юльке, как в зыбкой бездне наркотического опьянения.

И, само собой, не пропуская ни единого её ответного движения или реакции на меня. Её несдержанных всхлипов и стонов, её не очень умелых и далеко несмелых касаний, но таких же искренних и ненасытных, как и моих. Бьющих болезненным, но до умопомрачения возбуждающим током по эрогенным точкам всего тела и накачивая мой член горячей кровью с нестерпимым напряжением мощнейшей эрекции. Казалось, если прижмусь к Сэрче ещё плотнее и сквозь ткань одежды пропущу воспаляющее трение о её живот и лобок, то точно кончу раньше времени. Меня и без того вело, как одержимого фетишиста на её запах, голос и вкус, а при соприкосновении с её блядским телом так и вовсе сносило крышу на раз.

Не знаю, как вообще сдержался и не порвал на ней комбинацию буквально, когда обнажил ей грудь и вобрал ртом её сжавшийся сосок, насилуя его бесстыжим языком и чуть прикусывая зубами. Заставляя стонать её ещё громче и учащённее, проделывая почти то же самое с её второй грудкой, но пальцами левой руки, пока правой забирался под подол сорочки, накрывая горячую промежность практически всей ладонью. И при этом дурея окончательно сам. От пробирающих насквозь ненормальных ощущений. От соприкосновения с её гладкой, влажной и уже готовой меня принять киской, едва не брызгающей на мои пальцы интимными соками при нажиме на самые чувствительные точки. И, конечно же, от её ответной дрожи и молебных всхлипов на всё, что я с ней делал и даже что собирался сделать. Как и от своих плохо контролируемых попыток вцепиться в меня, погрузить свои дрожащие пальчики в мои волосы или скользнуть по моей спине неуверенной лаской.

Когда Юлькины стоны усилились, а её ответное возбуждение воспринималось моим телом не иначе как запредельной стимуляцией для долгожданной разрядки, волей-неволей, но пришлось окончательно принять тот факт, что я, блядь, действительно хочу её выебать. А не просто пытаюсь забыться в ванильных играх и поцелуях от предыдущих стрессов. И то, что она выгибается подо мной и подмахивает моей руке, пока я массирую ей клитор большим пальцем, а средним — точку G неглубоко во влагалище, на вряд ли выглядит для неё (да и для меня теперь тоже) лишь поверхностной прелюдией с неизвестным финалом.

Так что, да. Я это осознал и понял в полную меру. И действительно жаждал этим воспользоваться, как и полагается, чтобы вытеснить из себя всё лишнее — ненужные мысли, воспоминания и даже мешающие дышать чувства. Заменить всё это Сэрче. Остервенелым желанием её отыметь и желательно не за пять минут. Как можно дольше. Хоть несколько часов подряд, хоть всю предстоящую ночь. И это даже не решение, а констатация происходящего с нами безумия. Моя спасительная доза исцеляющего лекарства или, скорее, сильнодействующего наркотика. Моя новая зависимость, на которую я не заметил, когда и как подсел.

Осталось только за малым. Погрузиться в это упоительное наваждение уже полностью и окончательно. Наполнить им свою кровь, сущность и все чувства-ощущения, растворившись в его опиумном дурмане до самой последней клетки. Пока не останется вообще больше ничего. Только наши слившиеся тела, обоюдные желания и неистовая похоть.

Кажется, дальше всё и происходило, как в зыбком тумане наркотического угара. Я даже не запомнил, как поспешно освободился от одежды и как раздел Юльку, сдерживая изо всех последних сил рвущегося на волю зверя. Сходя с ума от удушающей жажды впечатать в свою оголённую кожу нагое тело любимой жертвы. Сплестись с ней и ещё больше свихнуться от развратного трения наших воспалённых тел. Снова погрузить пальцы в её шёлковую гриву, а язык в стонущий ротик, одновременно растягивая головкой члена тугую вагинальную щёлочку. Проникая толчок за толчком в жаркий вакуум спускающей киски всё глубже и несдержаннее, едва не рыча и не хрипя от циклических разрядов жгучей эйфории, бьющей в голову и выжигающей все нервные окончания неуправляемой одержимостью.

В какой-то момент, я вообще перестал многое ощущать, будто сам превратился в сплошной оголённый нерв, пропитанный насквозь запредельным блаженством греховной истомы. Может от того и не кончил так быстро, практически мало что чувствуя, пока долбил задыхающуюся подо мной от стонов Юльку, как заведённый или обдолбанный. Дурея ещё больше от вида её перекошенного от неподдельной страсти личика. От её скользящих по моей спине и ягодицам ладоней и пальцев, то и дело впивающихся в меня интуитивным порывом то ли остановить, то ли раздраконить моего зверя ещё сильнее. И от её хриплых вскриков, особенно в мой рот, когда я накрывал её губы своими, трахая языком в такт ударов члена в её охренительно тугой пиздёнке.

Даже когда она кончила в первый раз, я и не думал останавливаться. К тому же, если так подумать, я только начал. И дал это понять Сэрче практически сразу после того, как она едва-едва всплыла из охвативших её тело судорог мощного оргазма. Перевернулся на спину, поменявшись с ней местами и усадив на себя в позу медитирующей грешницы.

— А теперь сделай это сама. Выеби меня так, чтобы я не выдержал и тоже кончил. — если на тот момент я мало соображал из того, что творил и говорил, зато чувствовал это безумие, как надо. До полного помрачения рассудка и срыва голоса в звериное рычание, пока топил голову и лицо Юльки в своих жадных ладонях и хрипел безапелляционным приказом в её всхлипывающие губки. — Доведи меня до сумасшествия. Сделай это! Сведи меня, блядь, с ума!

“Что-то говорить от себя или пытаться воззвать к совести оппонентов, лучше не стоит. По любому, разговор встречи будет записываться, да и в самих кабинетах, скорей всего, стоит до хрена скрытых камер. Так что, пожалуйста. Старайся открывать рот, как можно реже. Ты им нужен на этой встрече только для возможности использовать твоё поведение и сказанные сегодня слова против тебя же на предстоящем разбирательстве.”

Естественно, Никольский проинструктировал меня, как и полагается, заранее. Ещё до того, как мы добрались до семиэтажного здания на Багратионовском проезде, где арендовала небольшую часть офисов адвокатская контора “Краснов и партнёры”, услугами которой и решилась воспользоваться Ника Щербакова. Не сказать, что совсем уж бюджетной и малоизвестной в определённых кругах, но явно далеко не последней в списках востребованных среди праздных клиентов профессионалов своего дела. К тому же, сфера юридических вопросов, которыми они занимались и по которым предлагали свои услуги, весьма впечатляла.

Не удивлюсь, если их выбрали для отвода глаз, как самых подходящих шестёрок, коих могли консультировать и даже вести по нужному направлению более авторитетные в столице личности. А пока, да. Со стороны это походило на самый настоящий фарс. Хотя кабинет, в котором состоялась наша встреча, выглядел далеко не шарашкиной конторой. Да и сидевшие перед нами поверенные Щербаковой не казались желторотыми юнцами или проходящими здесь временную стажировку вчерашними выпускниками юрфака. Вполне уверенные в себе рвачи, что не лезут за словом в карман и всегда знают, о чём спросить или что предъявить, не теряя при этом лица с впечатляющей выдержкой. Правда, интереса к ним, как такового, я всё равно не испытал. Ведь, по сути, они всего лишь играли свои проплаченные роли и каким-то существенным воздействием на общий ход событий едва ли могли повлиять.

Чего не скажешь о Веронике, предсказуемо опоздавшей на данную встречу и вошедшую в кабинет самой последней в заранее отрепетированном образе невинно пострадавшей жертвы. Даже я, зная её практически вдоль и поперёк, малость охренел от увиденного. Видимо, банально не ожидал насколько основательно она подойдёт к разыгранному ею спектаклю, в котором учтёт все малейшие детали от и до.

— Серьёзно? Ортопедический воротник? А почему не инвалидное кресло с сиделкой? Хотя, да. Кресло даже для тебя было бы откровенным перебором.

— Господин Камаев, вы бы не могли воздержаться в своих обращениях к потерпевшей от неуместных высказываний и прочих неприемлемых оборотов речи? Мы здесь, всё-таки, собрались, чтобы разобраться в спорных вопросах по предъявленным ВАМ обвинениям, а не наоборот.

Я лишь ненадолго смерил взглядом заговорившего со мной адвоката, демонстрируя всем своим видом, насколько мне посрать на все его попытки меня как-то пристыдить или указать на выбранное им для меня место. Если бы Никольский не коснулся изгиба моего локтя предостерегающим жестом, скорей всего, я бы точно не сдержался и что-нибудь да ответил в свойственной мне манере.

Так что, волей-неволей, но снова пришлось переключиться на неестественно молчаливую Веронику. Вернее, с наигранным восхищением проследить за каждым её показательным действием и страдальческой мимикой лица, с которыми она прошлась до кресла рядом с её адвокатами и с которыми неспешно, но весьма грациозно уселась за длинный стол прямо напротив меня и Никольского. Причём, за всё это время так ни разу на меня и не взглянув.

Видимо, и без того прекрасно чувствовала, с каким неприкрытым цинизмом я любовался её разукрашенной кем-то физиономией и ортопедическим “ошейником” Шанца, полностью скрывавшим её якобы пострадавшую от моих стараний шею. Не удивлюсь, если она специально нанесла сегодня на своё лицо поменьше косметики и, в особенности, тонального крема. Наверное, намеренно хотела продемонстрировать именно мне каждую гематому и безобразный отёк, оставленных на ней чьими-то весьма профессиональными кулаками. Даже переносицу заклеила фиксирующим пластырем, опять же ничем не замазав чётких синяков под глазами. Скорей всего, перед тем как войти в кабинет, сняла солнцезащитные очки, которыми до этого всю эту красоту прикрывала.

— Вы и вправду намереваетесь повесить все эти побои на меня? И чтобы я ещё, глядя на эту охренительную аферу века, почтительно обращался к вашей прожжённой мошеннице? Чисто риторический вопрос на засыпку. Каким хером вы намереваетесь доказывать мою причастность к её боевой раскраске? Ни на одном видео, незаконно украденном из моего дома, не видно ни единого якобы нанесённого мною ей удара. Более того, там и лиц, как следует не разглядишь, не говоря уже о гипотетических побоях. Не слишком ли вы поспешили с предъявлением обвинений, не имея абсолютно никаких прямых против меня доказательств?

Если они реально думали, что я буду молча глотать всю эту прогнившую насквозь сказочку, то они определённо просчитались.

— Госпожа Камаева обратилась к нам за помощью, в большей степени, касающейся вопросов по разрешению семейных споров между нею и семьёй её покойного супруга. В частности, по восстановлению её материнских и наследственных прав. Но проигнорировать перед законом тот факт, что она покинула вашу семейную резиденцию с тяжкими увечьями, мы никак не могли.

В этот раз заговорил более старший “партнёр” Краснова, преспокойно проглотив моё упрямое нежелание отзываться об их клиентке в непочтительной форме.

— Но вы же не могли до этого не понимать, насколько ваше обвинение шатко и безосновательно. По сути, вы пытаетесь оклеветать моего клиента в преступлении, которого он не совершал. Видимо, надеялись, тем самым, взять его на испуг или даже намереваясь спровоцировать на какие-то иные непредвиденные действия с его стороны.

В этот раз Никольскому всё же удалось меня опередить и даже взять инициативу в свои более профессиональные адвокатские руки.

— В любом случае, вам придётся убрать из иска данную претензию за неимением прямых доказательств и уж, тем более, не вспоминать о ней в будущем при рассмотрении остальных вопросов поднятого вами дела.

— Кстати, что касается остальных вопросов. — я снова не удержался, снова вклинившись со своими пятью копейками, о которых никак не мог не упомянуть всуе лично. — Как вы собираетесь объяснять суду об инсценированной вашей клиенткой смерти, и о том факте, что она официально считалась мёртвой более девяти лет? О каких материнских и в особенности наследственных правах может идти речь, когда она пыталась все эти годы убедить абсолютно всех близких ей людей в том, что её нет в живых? И тут, на тебе. Вдруг оживает и начинает требовать сына с частью имущества Камаевых, которая должна перейти ему в наследство от его покойного отца. По-вашему, это не будет выглядеть несколько… странно?

Разумеется, всё это я выговаривал, пристально разглядывая отмороженное лицо Щербаковой напротив. И всё это время Ника продолжала с завидным упорством разыгрывать передо мной невинную страдалицу, не способную из-за переживаемых обид и надломленной гордости посмотреть в глаза своему наглому “обидчику”.

Не знай её настолько хорошо, как знал её я, можно было и вправду поверить в искренность демонстрируемого ею образа. Действительно, как пить дать, стопроцентная жертва. А того, кто с ней это сделал, надо просто линчевать на месте — без суда и следствия.

— Госпожа Камаева аргументировала своё вынужденное исчезновение из мира живых и свой дальнейший побег из страны под чужим именем только с одной полностью оправданной для неё целью. Она хотела выжить. И убегала она от вас, господин Камаев. Мы, конечно, не можем предъявить всё это в суде без тех же недостающих прямых доказательств, но использовать, как оправдательный мотив, в праве. Вы угрожали её жизни, вы предприняли попытку её убить буквально через пару дней после автокатастрофы, в которую она попала со своим ныне покойным мужем. Она действовала, пусть и не по законным, но вполне логичным в таких случаях причинам. Мы сейчас живём в весьма непростое время и при столь… неоднозначных для всей страны условиях, где правосудие и рука закона не всегда могут оказать нужную, а, главное, своевременную помощь своим законопослушным гражданам.

— Законопослушным?.. — я лишь иронично хмыкнул и жёстко осклабился в ответ, переведя абсолютно апатичный взгляд в лицо говорившего за Щербакову адвоката. Плотного, невысокого, коротко остриженного интеллигента с явными еврейскими корнями и во внешности, и в чуть картавом голосе.

Я слишком хорошо был знаком с данной братией, чтобы не знать, насколько были далеки все эти красавцы от таких понятий, как правосудие и рука закона. Ведь, именно они, как никто другой изгалялись с этой самой буквой закона, выкручивая её в более приемлемую под себя и для себя интерпретацию, дабы впоследствии урвать немалую часть процента от выигранного на суде куша.

— Боюсь, данный эпитет к госпоже Щербаковой никак не применим. И, что-то мне подсказывает, её версия автокатастрофы с моим братом разительно отличается от моей. Если, конечно, ей хватило смелости коснуться данного происшествия и, опять же, использовать его как-то против меня.

— Я тебе говорила тогда, повторяю и сейчас, Арслан! — уж чего не ожидали сейчас ни я, ни все наши адвокаты, так это резко прорезавшегося в “тишине” кабинетного вакуума голосочка Вероники. Более того, она впервые рискнула посмотреть мне в лицо. Но, увы, всё с той же идеально наигранной маской оскорблённой невинности. — Я была такой же жертвой, как и Гокан. Это я сидела с ним рядом на пассажирском кресле и чуть было не погибла вместе с ним. Или забыл, какой я попала на больничную койку?

— Нет, Ника. Я ничего не забыл. И тех слов, что ты мне говорила на той самой больничной койке, разительно отличающихся от нынешних, тоже. Как и твою жуткую ухмылочку на мой вопрос о физической боли, которую ты должна была тогда испытывать от столь страшных ушибов. Не ты ли мне признавалась, что подумывала отказаться от обезболивающего, и как на самом деле тащишься от подобных ран? Так что, пожалуйста. Хватит строить тут из себя великую страдалицу и корчиться от боли. Ты всегда от неё кайфовала. Представляю, как тебя шторило под кулаками избивавшего тебя соучастника. Наверное, точно воображала, что это я тебя луплю, а не он.

— Арслан Капланович, может уже хватит превращать данную встречу в семейные разборки, никак не касающиеся вопросов обсуждаемого здесь дела? Не говоря уже о всех ваших попытках, во что бы то ни стало, оскорбить нашу клиентку.

В этот раз со мной рискнул заговорить более молодой защитник прав Щербаковой. Как и в самом начале, он попытался воззвать к моей совести или, на худой конец, к чувству элементарного такта.

— Ну тогда, может уже перейдём к этому самому делу в прямом смысле слова, а не будем, не пойми за каким хером, кружиться вокруг ложных обвинений вашей красавицы? Озвучьте, наконец-то, свои претензии, требования, в том числе и сумму “компенсаций” за издержки, которые вы намереваетесь от меня заполучить.

— Прошу простить моего клиента за его несдержанность и неумение выражать свои мысли в более приемлемой для деловых встреч форме. Но вы не можете не понимать, насколько его отношения с госпожой Щербаковой далеки от понятия — дружеские или даже семейные. Он и без того сдерживается сейчас, как только может.

Тщедушная попытка Никольского перетянуть одеяло на себя продлилась ещё меньше, чем предыдущая.

— Да, господа! — я снова его перебил, картинно поддавшись вперёд, чтобы облокотиться о край столешницы и сцепить пальцы в замок жестом полноправного хозяина положения над всем и каждым. — Я не просто сдерживаюсь, я вообще не понимаю, на кой тут сижу и трачу своё драгоценное время, выслушивая весь этот разыгрываемый вами фарс. Что вы там хотите поиметь с меня ещё, кроме страстного намерения отобрать у меня моего сына? Выбить из меня алименты, выплатить компенсацию за все те годы, которые госпожа Щербакова потеряла из-за вынужденного сокрытия за границей вместо того, чтобы посвятить их воспитанию единственного ребёнка?.. Давайте, не стесняйтесь. С большим интересом выслушаю каждый пункт из вашего явно очень длинного списка.

— Вы же понимаете, Арслан Капланович, что ваша ирония здесь неуместна. Вам всё равно придётся согласиться с тем фактом, что вы не имеете никаких юридических прав на воспитание Эмина при его живой матери. Да, требования с её стороны к вам теперь немалые. Но будьте готовы уже сейчас к более тяжёлым последствиям. К тому что уже завтра ваш племянник может переехать жить к своей законной матери, и вы ничего с этим уже поделать не сможете. Нравится вам это или нет, согласны вы с таким раскладом или не согласны, но такова истинная реальность вашего нынешнего статуса кво.

Может внешне я и вида не показал, насколько глубоко меня задели слова немолодого адвоката Щербаковой, но полученный от него удар под дых оказался слишком уж внезапным, как и запредельно сильным. Настолько сильным, что даже в голове конкретно так зашипело, резанув по глазам кровавой пеленой далеко неслабого помутнения.

Наверное, поэтому я и ответил не сразу. Отходил где-то с полминуты, сдерживаясь из последних сил, чтобы не долбануть по столу едва контролируемым выбросом или, того хуже, перевернуть его прямо в лицо временно притихшей передо мной твари.

— Мне нужно поговорить с глазу на глаз с вашей… клиенткой. Вы бы не могли оставить нас наедине на несколько минут? — только Аллаху известно скольких мне стоило нечеловеческих усилий не сорваться в крик и произнести свою просьбу относительно спокойным и ровным голосом.

— Вы это сейчас серьёзно? — я даже не обратил внимания, кто конкретно из адвокатов Щербаковой задал мне этот идиотский вопрос. Всё моё внимание было сосредоточено на лице Ники, которое и без того норовило окончательно расплыться перед глазами из-за бьющих в голову убойных доз адреналина. Про внутренний тремор можно и не говорить. Колотило меня неслабо, разве что не явно, не на радость этой бездушной гадюке.

— Более чем! — я с неимоверным усилием процедил свой ответ сквозь зубы, но, слава Аллаху, без рычания и хрипа. Хотя кромсало мне сейчас рассудок на болезненные ошмётки буквально, на грани неминуемого срыва. Если не найду в себе сил в ближайшие минуты хоть немного и как-то успокоиться, точно наворочу что-нибудь непоправимое. — Разве в подобных ситуациях обеим сторонам не полагается проводить мирные переговоры с глазу на глаз, чтобы разобраться в сугубо личных вопросах и попытаться прийти к разрешению возникшего между ними конфликта всеми доступными для этого способами? Насколько я помню, госпожа Щербакова даже не пыталась до этого предупредить меня о намерениях забрать Эмина из-под моей опеки. Она просто поставила меня через вас перед данным фактом и всё. Что уже указывает на её… крайне некрасивое отношение, как ко мне, так и к моему сыну. Я уже молчу о тех махинациях, которые она успела провернуть за моей спиной за всё последнее время своего чудодейственного воскрешения.

— А разве она с вами не встречалась у вас в доме несколько дней назад, и разве те видеозаписи, на которых вы вышвыриваете её за ворота имения, не являются доказательством того, как вы отреагировали на её попытку с вами поговорить? На них, по крайней мере, очень красочно показано, насколько вы сами некрасиво отнеслись к её желанию разрешить ваш конфликт мирным путём.

— Господа! Пожалуйста! Давайте не будем усугублять ситуацию совершенно неуместным сейчас выяснением отношений. Мы же для того здесь сегодня и собрались. Чтобы разрешить часть спорных вопросов по поднятому мною делу без недопустимых истерик и рукоприкладства.

Вот уж чего я не ожидал, так это услышать от Вероники подобный выброс примирительного спича. Правда, как раз этому нужно было удивляться в самую последнюю очередь. Я же собственными руками выставил её за “двери” резиденции Камаевых, практически не дав ей и рта раскрыть. Если это и есть её изощрённая форма склонить меня к прямому с ней диалогу, тогда мне только и остаётся — поаплодировать её находчивости и исключительному мастерству сотого уровня.

— Я согласна поговорить с господином Камаевым наедине прямо сейчас в этом самом кабинете. С вашего, конечно, позволения, Лев Юрьевич и Игорь Станиславович. Не думаю, что он решится сделать здесь что-то со мной страшное прямо у вас под боком. В любом случае, нам всё равно, рано или поздно, придётся пройти через это — встретиться без свидетелей и обсудить имеющиеся к друг другу претензии, как и полагается двум очень близким людям.

— Действительно, господа. Если бы я задался целью лишить сударыню Щербакову столь ценной для неё жизни, то едва ли бы стал делать это здесь, сейчас, на глазах у стольких свидетелей. Могу поклясться на чём угодно и перед каждым из вас по отдельности, что я и пальцем её не трону, даже если она сама начнёт слёзно меня об этом упрашивать. Просто сделайте это. Оставьте нас одних, или, хотя бы, создайте видимость нашего с ней уединения.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, и мне потом не придётся расхлёбывать те глупости, которые ты можешь тут скоро наворотить. — Никольский нагнулся к моему уху почти одновременно со своими оппонентами, потянувшимися к Щербаковой со своими советами по другую сторону стола, и так же понизив свой голос до едва разборчивого шёпота.

Но я и не думал смотреть на собственного адвоката, продолжая буравить выжидающим взглядом невозмутимое лицо Ники. Убеждаясь всё больше и основательней, что именного этого она и добивалась — остаться со мной наедине, без ненужных свидетелей, и только тогда вывалить мне на голову всю подноготную о своих гениальных планах на меня и Эмина.

— Надеюсь, теперь ты довольна? Получила то, для чего на самом деле устроила весь этот фарс с судебными исками? — заговорил я снова уже после того, как нас оставили наконец-то одних, после чего в кабинете воцарилась неестественная для этого места прессующая тишина.

— А разве это была не твоя личная просьба с озвученным при всех весьма конкретным желанием? — разумеется, даже теперь, когда нас больше никто не слышал и, возможно, не подслушивал, Вероника и не думала снимать прежней маски. Или, хотя бы, просто не строить из себя невинно пострадавшую.

— Если ты намереваешься разговаривать со мной и дальше в подобном сценическом амплуа, тогда, прости, но мне придётся отменить своё решение и позвать всех обратно.

— Ой, да ладно тебе, нашёл из-за чего давить на жалость.

Вот теперь намного лучше. Теперь действительно видно, до чего она готова дойти лишь бы заполучить желаемое, применяя для этого все доступные ей методы воздействия. Даже снять с лица маску невинной жертвы (причём с явным облегчением), явив миру себя настоящую и практически без лишних прикрас.

— И не нужно смотреть на меня, как на врага всего турецкого народа. Ты сам дал мне ясно понять, что разговаривать со мной по-хорошему не собираешься. Прости, любимый, за столь радикальные меры, но иных способов подступиться к тебе, я банально не видела.

— Подступиться, или добиться чего-то более конкретного? Хорошо! У тебя это вышло. Я внимательно слушаю. Хотя можешь написать нужную тебе сумму на бумажке. Думаю, у этих камер дрянная чёткость, на записи всё равно ничего видно не будет.

— Так ты решил, что я добиваюсь от тебя нужного внимания только из-за денег?

— А ты реально, блядь, думала, что я поверю в твои якобы нежданно-негаданно проснувшиеся материнские чувства? Странно, что они вдруг вообще у тебя проклюнулись. Причём именно сейчас, а не, скажем, где-то ещё лет через десять.

— Может уже хватит, Арслан? — не знаю, насколько искренним сейчас было её поведение, но потянулась она к своей сумочке за пачкой сигарет и зажигалкой не очень-то уж и расслабленным жестом. — Я понимаю, тебе плевать на то, сколько и мне пришлось пережить за эти годы. Потому что и сейчас прекрасно читаю всё это по твоим глазам. Что лучше бы я оставалась мёртвой для всех и дальше. Но, увы, дорогой, и прости. Мне надоело жить в тени. Я устала притворяться кем-то другим, как и изводится из года в года от убийственного осознания, что не могу находиться рядом с единственно любимым мною мужчиной и нашим сыном. Я сполна расплатилась за все свои прошлые ошибки и имею право на счастье не меньше твоего!

— Серьёзно? Расплатилась? Сполна? Это вообще, что сейчас за на хер такое было? Или ты и впрямь решила, что я проникнусь в твою откровенную хуйню только потому, что хочу добиться от тебя прямых ответов на свои вопросы? Единственное, чем ты действительно могла расплатиться за все твои, как ты говоришь, ошибки — это оказаться мёртвой не только по официальным документам. А все остальные сказочки на данную тему поприбереги лучше для своих старческих мемуаров. Если, конечно, ещё доживёшь до столь преклонного возраста.

— Я, так понимаю, ты и не собирался обсуждать со мной вопросов по нашей насущной проблеме. Вернее даже, по твоей. Видимо, решил без свидетелей вывалить на мою голову весь накопившийся за последнее время негатив. Извини, любимый, но я сейчас как-то не в настроении. Меня, конечно, заводят и твои грубости, и пошлые словечки, но ты выбрал для этого не самое подходящее место и время.

Ну что тут скажешь ещё? Охренительная сучка. Всегда найдёт, чем съязвить и как ответить, сохранив при этом лицо неподступной гордячки. Вот и сейчас решила воспользоваться своим излюбленным трюком, вывернув тему разговора в удобное для себя русло и продемонстрировав свою наигранную обиду через показательные действия. А точнее, подхватив со стола пепельницу, поднялась со стула и, вильнув бёдрами, как заправская топмодель на парижском подиуме, продефилировала на высоченных каблуках демисезонных полусапожек до окон кабинета. Всё бы ничего, только её точёную фигурку в брендовом синем платьице, расшитом сверкающей чешуёй из металлизированных пайеток, подпортил массивный ортопедический воротник вокруг её лебединой шейки.

Не знаю, чего конкретно она пыталась от меня этим добиться, но глядя на угадывающиеся под узкой юбкой явно подкачанные ягодицы, желаемого для их обладательницы эффекта я не испытал. Разве что поднявшуюся со дна души удушливую волну искреннего презрения и ненависти, заставившую меня самого неспешно встать из-за стола и проследовать за объектом своих нынешних проблем крадущейся поступью одержимого убийцы.

И, видимо, я слишком уж бесшумно передвигался, по большему счёту, на подсознательных инстинктах, чем на осознанных, поскольку и Ника заметила моё к ней приближение уже после того, как остановилась у окна и интуитивно обернулась. Естественно, дёрнувшись и едва не подскочив на месте, когда увидела моё полуозверевшее лицо, уже почти нависшее над ней едва не впритык.

— Если ты не прекратишь ебать мне мозги своими излюбленными приёмчиками и не скажешь, чего добиваешься всем этим фарсом, я просто возьму тебя за патлы и выкину в это окно. И поди потом всем докажи, что это сделал я, а не ты сама в порыве бесконтрольного припадка.

— Я тебе уже говорила, Арслан, далеко не раз и не два. — удивительная смелость, вернее даже, граничащая с безумием. Она не только не попыталась отшатнуться или отступить от меня на безопасное расстояние, но и упрямо уставилась мне в лицо, часто заморгав и с трудом сглатывая подступивший к горлу комок страха. — Я вернулась сюда только из-за вас. Из-за Эмина и тебя. Вы — единственный смысл моей жизни и всегда им были. Я просто… Просто уже не могу так существовать. Сходить с ума на расстоянии из-за невозможности увидеться, поговорить и выпросить прощения.

— Лгунья… Беспринципная и бессовестная лгунья. — я процедил свои обвинения сквозь зубы и жёсткий оскал, всё ещё сдерживаясь благодаря какому-то чуду, чтобы и вправду не схватить её за волосы и не долбануть этой безупречной лживой маской по звуконепроницаемому стеклу ближайшего к нам окна. — Ты можешь хотя бы раз признаться, как есть, без всего этого грёбаного пафоса и неуместных прелюдий низкопробного пошиба?

— В чём признаться? Что хочу быть всегда рядом с вами? Что хочу вернуться в семью единственно любимых и дорогих мне людей.

— Нет, блядь! — не знаю, как не сорвался в крик и не схватил её снова за горло поверх этого карнавального ошейника, чтобы впечатать в стеновую панель у окна или в само окно. Но не прохрипеть ей в глаза звериным рыком всё-таки не смог, как и не ударить ладонью по оконной раме рядом с её головой. — Ты хочешь вернуться не в семью, а снова погреть свои жадные ручонки на наших банковских счетах. И ничего более эффектного, чем добраться до них через Эмина не придумала. Одно только непонятно, откуда у тебя вообще взялась эта безумная уверенность, что ты сможешь что-то урвать или хотя бы отстоять в суде свои материнские права?

— Это не безумие, Арслан. А та нынешняя действительность, которую ни ты, ни твои адвокаты и уж, тем более, не все деньги Камаевых не способны подмять под себя. И я прекрасно знаю, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы добиться своего и не подпустить меня к сыну. Поэтому… я тоже не собираюсь ни перед чем останавливаться и, в отличие от тебя, буду использовать все, даже самые аморальные приёмы и методы, до которых лично ты никогда не опустишься. Ты ведь хочешь огородить Эмина от меня, не так ли? Даже мысли не допускаешь, что когда-нибудь мы с ним наконец-то встретимся, и он узнает о моём существовании.

— Что ты, мать твою, задумала, и что уже успела провернуть за моей спиной? — я склонился к её глазам ещё ближе, прорычав вопрос пока что на пониженных тонах, но не менее угрожающих, как и мой помутневший взгляд беспощадного палача. Только одному Аллаху было сейчас известно, скольких мне стоило сил держать себя в руках и не сделать с этой сучкой то, что я уже успел ей озвучить в лицо — выбросить её в окно.

— Ничего такого, чего бы не сделал кто-то другой на моём месте, перед тем, как пойти в ва-банк. — она снова нервно сглотнула, но затянуться передо мной сигаретой так и не рискнула, скользнув напряжённым взглядом по моим губам. Видимо, ещё не успела забыть, как я раньше бесился из-за этой дурной привычки, к слову, не самой у неё худшей. — Написала несколько заявлений в нужные инстанции, дала пару взяток вполне себе влиятельным должностным лицам из Управления по делам несовершеннолетних и защите их прав. Точно сейчас не скажу, но пришлось поотбивать пороги ещё нескольких социальных служб, в частности специализирующихся на ювенальной юстиции. Конечно, я знаю, какой ты не в меру упрямый и ни перед чем не пасующий игрок, но… Одно дело, если бы всё это касалось лишь тебя одного. Только, я как-то сомневаюсь, что твои нервы выдержат наблюдать месяцами (а может даже и годами), как твоего сына обхаживают из комиссии по опеке или пристраивают к нему своих надзирателей, а тебя самого, едва не каждый день лично заставляют заполнять целый ворох нужных бумажек и документов, гоняя по психиатрам и вынуждая сдавать анализы практически каждое божье утро. Разумеется, ты можешь избавиться от назойливого преследования большей части данных блюстителей ювенального закона самым доступным тебе методом. Но ведь всегда найдутся те, кого будет сложно подкупить или даже перекупить. Я уже молчу про решение суда, которое тоже может оказаться для тебя “неожиданно” проигрышным. Ты ведь так и не решился узаконить своё биологическое отцовство, заставив поверить собственного ребёнка, что его настоящий отец вовсе не ты. В общем, накосячил с этим вопросом по полной. Как ни крути, но даже ты не можешь не понимать, насколько шатки твои шансы отстоять в суде свои отцовские на Эмина права. А когда мне отдадут моего сына, думаешь, я захочу и дальше здесь оставаться, а не уехать, например, на постоянное жительство куда-нибудь во Францию или вообще в Аргентину. Или ты и вправду полагаешь, что я сейчас выложу перед тобой все свои козыри, как на духу, только потому, что ты такой весь страшный, охренительно крутой и сильный и можешь свернуть мне шею за считанные доли секунды?

— Тогда на кой хера ты мне сейчас всё это расписываешь, если уже заранее знаешь, что отберёшь у меня сына, чего бы тебе это не стоило и чьей бы помощью ты не воспользовалась для достижения поставленной перед собою цели?

— Потому что я не хочу с тобой воевать, Арслан! Что тут непонятного? Сколько раз я должна тебе это повторить? Вы мне нужны оба! Даже если ты и дальше будешь меня ненавидеть, удерживая на расстоянии в своём праведном гневе, я готова стерпеть и это! Но только имея возможность видеть тебя или, хотя бы, знать, что ты рядом. И разве тебе самому не будет спокойно держать меня на коротком поводке под своим бдительным присмотром, фиксируя ежеминутно каждый мой шаг и вздох все двадцать четыре часа в сутках? Не забывай, я вдова твоего брата. По вашим же мусульманским законам ты, как его прямой наследник, должен обеспечить мне достойную жизнь и защиту в вашей семье, а то и вообще взять в жёны!

— Взять в жёны?!..

О, меня не просто пробрало истерическим смехом. Я невольно отступил от Вероники на несколько безопасных шагов в цент кабинета, сотрясаясь от беззвучного хохота и всё ещё не веря в происходящее и услышанное.

— Т-ТЫ!.. Ты заварила всю эту грёбаную кашу только для того, чтобы вернуться в мой дом полноценным членом семьи Камаевых, и чтобы я лично обеспечил твоё безбедное существования на добровольной основе, позволив общаться с моим сыном и даже разрешив засирать ему мозги твоим исключительным воспитанием? Серьёзно, твою мать?! Только честно. Ты случайно не принимаешь каких-нибудь психотропных препаратов или, не дай Аллах, тяжёлой наркоты? Потому что для подобного безумия надо либо окончательно двинуться мозгами, либо быть уверенной на все сто, что ты сумеешь всё это провернуть без единого сучка и задоринки. Правда, вспоминая о всех твоих прошлых подвигах, я, скорее, склоняюсь к первой версии.

— Зря ты так упрямо иронизируешь, Арслан. Я, конечно, не заставляю тебя верить в мои благие намеренья, но, разве тебе самому не интересно узнать, как мне удалось так близко к тебе подобраться, и кто мне сейчас во всём этом помогает, преследуя в данном деле собственные интересы?

Надо отдать должное, но Ника действительно подготовилась основательно, пересмотрев все возможные и наиболее невозможные варианты. Я ощущал её скрытый страх даже с расстояния в несколько метров, но сейчас ею двигало нечто иное. Обычно, так себя ведут люди, которым нечего терять, а с её врождённой антисоциальной натурой это выглядело не иначе, как прыжком камикадзе в жерло вулкана, свято верящего в свою исключительную неуязвимость.

— Ты думаешь, я не сумею узнать, с кем ты спелась за моей спиной и какие на самом деле преследуешь цели?

— Вопрос ведь не в том, узнаешь ты обо всём или нет. Вопрос — когда именно до тебя дойдёт нужная информация. А это кардинально меняет всё дело, не так ли? А то ведь можно и опоздать с ответным ходом или отражением удара.

— А где гарантия, что это не самый обыкновенный блеф? С твоим актёрским мастерством, ты и мёртвого уболтаешь, убедив в том, что тот всё ещё жив.

Хотел бы я одним махом закончить весь этот фарс и больше никогда не видеть этого лица ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. Но ведь не всё зависит от наших отчаянных желаний. Может оттого я и продолжал стоять на месте приросшей к полу статуей и наблюдать, вопреки своим истинным порывам, как эта сучка неспешно приближается ко мне. Вернее, крадётся побитой кем-то кошкой, всё ещё грациозной, но не до конца уверенной в том, что её ждут ласковые поглаживания по шёрстке и миска жирных сливок.

— Ты прав, как всегда. Я не из тех, кому следует доверять хоть что-то и в чём-то. Но, разве у тебя сейчас есть выбор? И разве тебе не хочется опередить своих врагов, предотвратив возможную катастрофу ещё до того, как она коснётся твоей семьи и сына?

— Серьёзно? Ты устроила это дикое представление, чтобы уже на следующий день сдать мне своих подельников?

— Нет, не на следующий. А за предоставленные тобою гарантии, что ты не выкинешь меня тут же на обочину и не размажешь потом по асфальту, как приставшую к ботинку фекалию. Ведь мне потребуется твоя защита, Арслан. Или ты думаешь, что мне спустят с рук то, что я собираюсь сделать? Если ты, конечно, захочешь, чтобы я это сделала.

— Ты ещё более сумасшедшая, чем я думал до этого. Да с чего ты вообще взяла, что я решусь (вернее, окончательно лишусь ума) пойти с тобой на какую-то сделку?

— Потому что у тебя нет иного выбора. И я уже говорила тебе до этого, что тебе лучше держать меня под постоянным присмотром на коротком поводке, если действительно хочешь взять всю ситуацию в свои руки. Меня, конечно, не посвящали во все намеченные против тебя планы, но несколько весомых зацепок я всё же могу тебе дать, как и указать на тех, кто ещё замешан в этой истории.

— Значит, ты можешь мне дать несколько зацепок и назвать парочку имён?

Поразительная наглость, граничащая с шокирующим безумием. Но хотя бы ей хватило ума не приближаться ко мне на относительно безопасное расстояние, остановившись передо мной где-то в двух шагах, но определённо не из-за страха быть снова схваченной за горло. Казалось, она сделала это специально, будто выжидая моего разрешения или приказа подойти ещё ближе или, наоборот, исчезнуть с моих глаз долой на веки вечные.

— Да, увы. Это всё, что у тебя сейчас есть — поверить мне на слово, либо послать окончательно на хер, что тебе и так не терпится сделать на протяжении последних дней. Поэтому прошу. Не торопись. Обдумай хорошенько все за и против. Можешь даже устроить мне допрос с пристрастием на полиграфе. Только не принимай поспешных решений, тем более тех, о которых потом будешь жалеть всю свою оставшуюся жизнь. Можешь верить, можешь нет, но я на твоей стороне, Арслан. И всегда была. Я не жду от тебя прощения или хотя бы что-то близкое к пониманию. Просто не спеши. И помни о том, сколько жизней сейчас находится в твоих руках, и сколько судеб зависят от твоего правильного решения. Ведь даже одна ничтожнейшая ошибка способна привести к неминуемой катастрофе. К тому же… Нравится тебе это или нет, но я тоже часть вашей семьи. Я тоже Камаева…

Юля

Как странно теперь воспринимать происходящее через призму минувших дней и пережитых за это время сумасшедших событий. Наверное, за эти недели со мной успело случиться столько всего, сколько с некоторыми не происходит и в течении всего их существования на этой грешной земле. Как будто действительно успела прожить целую жизнь, причём в каком-нибудь параллельном измерении, разительно отличающегося от привычного мне прежнего мира и когда-то всегда окружавших меня людей. Даже сейчас, возвращаясь в город, проезжая по знакомым улицам огромной столицы, а после поднимаясь по ступеням дома, в котором я намеревалась прожить ближайшие четыре года, как минимум, — ощущаешь все эти вещи совершенно иначе, чем раньше. Словно и вправду вернулся из иного мира, практически не узнавая или по-новому привыкая к своей старой жизни.

— Боже мой! Юльчонок! Ты совсем с ума сошла? Ну как так можно-то?

И этого я тоже ждала, как тётя Валя набросится на меня прямо на пороге и будет ругать всю нашу встречу, не забыв перед этим крепко, до хруста в костях, обнять и зацеловать мне лицо, будто перед окончательным расставанием. И “причитать” на мои объяснения тоже станет очень долго. Впрочем, как и силиться поверить во всю ту историю моего нежданного исчезновения, которую мне пришлось ей рассказать, пока я собирала свои вещи по дорожным сумкам, оставляя только те, которые мне определённо не понадобятся в доме Арслана.

Кто бы мне сказал о таком ещё неделю назад, что я сама, собственноручно буду “заметать следы” за собственным насильником, умалчивая о совершённом надо мной насилии и похищении. По любому бы приняла этого человека за сумасшедшего. Разве что теперь это меня нужно называть и чокнутой, и стукнутой на всю голову идиоткой.

— Всё равно не понимаю. Зачем так тратиться и тесниться с кем-то чужим и незнакомым в явно недешёвой квартире, когда можно спокойно жить здесь с минимальными затратами?

— Потому что отсюда очень далеко добираться до института. И мы уже внесли плату за полгода вперёд. Ну, простите меня, тёть Валь. Я понимаю, вам здесь живётся очень одиноко, и вы обещали маме постоянно за мной присматривать, но разве вы сами не были в моём возрасте и не рвались к самостоятельной жизни, подальше от родительского надзора?

— И к чему это рвение привело? К тому, что я теперь снова остаюсь здесь одна, на попечении собственных соседей?

— Обещаю, в этот раз буду стараться звонить по телефону, как можно чаще. Может даже по несколько дней на дню. И приезжать тоже, хотя бы на выходных.

Удивительно, как иногда выходит легко лгать близким тебе людям, убеждая по ходу и саму себя что, в сущности, я лгу не во всём и лишь во благо. Не представляю, что бы началось, расскажи я всю правду, без утайки. Хотя, самое забавное, про снятую квартиру недалеко от моего института я нисколько не врала. Её действительно недавно арендовал для меня Арслан, но для чистого отвода глаз и только на крайние моменты — когда я и в самом деле начну почаще ездить на учёбу и мне понадобится место, где я смогу перекантоваться какое-то время. Естественно, под бдительным присмотром приставленного ко мне телохранителя. А, точнее, и телохранителя, и водителя — два в одном.

Не знаю, как по фамилии, но по имени Доган (желательно без отчества Каганович) мне было позволено его называть практически на постоянной основе. Ещё один турок с немного хищными чертами и не менее пробирающим до поджилок взглядом чернющих, как беззвёздная ночь, глаз. Настолько пристальных и будто недоверчивых, под сенью грузных, угольных бровей, что каждый раз при встрече с ним лицом к лицу мне становилось немного не по себе. И тоже, кстати, бородатый. Правда с более короткой щетиной, но зато столь же радикально чёрной, как и волос на голове цвета вороньего крыла. Как бы выразилась моя мама, встреть его случайно по пути на рынок, — чужой. Чужой или чужак из другого мира, который никогда не станет относиться к представителям другой нации, как к равной, особенно, если это славянская нация.

Даже сейчас, отдавая ему сумки со своими вещами, перед тем, как сесть в огромный внедорожник, я чувствую это снова. Его тщательно скрытое отчуждение и недоверие ко всему, что касается моей ситуации и меня лично, как главной виновницы происходящему. Ещё и одет во всё чёрное — чёрный костюм, чёрное полупальто и чёрные кожаные перчатки на больших ладонях, способных свернуть мне шею за считанные секунды. Опять становится не по себе от его скользнувшего по мне взгляда, хотя он и кивает коротко в ответ, мол, всё нормально, сейчас закину сумки и можем ехать.

— Какой неожиданный сюрприз! Кто бы мог подумать, что мир окажется НАСТОЛЬКО тесен!

Я не сразу осознаю, что произнесённая только что смутно знакомым женским голосом фраза откуда-то со стороны относится именно ко мне. Оборачиваюсь, скорее, по чистой инерции, совершенно не вникая в смысл услышанных слов. И тут же цепенею, не веря собственным глазам.

— Хотя, уже предвижу, что ты сейчас мне на это ответишь. Наверное, что-то вроде — из тысячей старых двориков Москвы меня почему-то каким-то немыслимым чудом занесло прямо сюда. Во двор с домом, в котором живёт твоя родная тётка. И, насколько мне известно, единственная на всю столицу близкая тебе родня.

Я всё ещё не верю тому, что вижу и с какой непринуждённой походочкой приближается ко мне Вероника Щербакова. Хотя и не сразу понимаю, что не так в её образе, и почему я узнала её с таким трудом. Может из-за её намеренной маскировки — накинутого на голову широкого шарфа и закрывавших почти пол-лица солнцезащитных очков?

— Ч-что вы тут делаете? — и до сих пор не могу вникнуть в то, что мне говорят, будто чужие слова рикошетят о моё шокированное сознание, вместо того, чтобы попасть в центр аналитического мышления и достигнуть там желанной цели.

— Вероника Олеговна? — удивлённый голос Догана раздаётся где-то поблизости сразу вслед за моим восклицанием.

— Ой, Доган, и ты здесь? Прости, не признала. Неужели до сих пор работаешь у своего любимого хозяина преданным на подхвате псом? Думала, ты уже давно дослужился до более серьёзных ролей. А ты всё ещё продолжаешь охранять самое ценное для Камаевых добро.

— Прошу меня извинить за прямолинейность своих слов, Вероника Олеговна. Но мне приказано оберегать Юлию Владимировну от любого вашего появления рядом с ней, как неслучайного, так и случайного в особенности.

— Да будет тебе, Доги. Неужели ты и вправду думаешь, что я способна с ней что-то сделать? Тем более, когда сама нахожусь под суточным надзором твоего обожаемого хозяина.

Ника обернулась, но только для того, чтобы указать подбородком во двор, где стояло приличное количество иномарок и всего несколько отечественных автомобилей, среди которых, видимо, и затесалась её личная машина. Но в глаза, в первую очередь, бросился ещё один внушительный джип чёрного цвета с тонированными чёрными стёклами, практически копия того, на котором меня привёз сюда мой телохранитель.

— Но, так уж и быть. Можешь меня обыскать для успокоения собственной совести. Видишь, до чего я готова опуститься, лишь бы тебе не досталось от Арслана за невыполнение его чётких приказов.

Она не просто произнесла всё это с подчёркнутой иронией в насмешливом голосе, но и развела демонстративно руки в стороны, будто и вправду предлагая себя обыскать.

— Только понежнее, хорошо? Как это умеешь делать только ты.

— Во-первых, не могу припомнить хоть одного случая, когда мне приходилось бы вас обыскивать, и во-вторых… Я это делаю только тогда, когда действительно требуют обстоятельства. Сейчас же обстоятельства сходятся к тому, чтобы попросить вас вернуться в свою машину и сделать всё от вас зависящее, чтобы я не прибегал к крайним с вами мерам.

— Какой же ты красавчик, когда весь из себя такой серьёзный. Ещё и так за все эти годы возмужал и похорошел. Эх, если бы не Арслан… И что? Совсем-совсем не позволишь мне даже парочкой вежливых фраз переброситься с Юленькой? Или думаешь, я могу взболтнуть что-нибудь лишнего, чего ей, по мнению Арслана, не положено знать?

Честно говоря, от столь нежданно свалившейся на голову ситуации я не то, что не знала, как реагировать на происходящее, но и что вообще делать со своей стороны. С одной стороны, интуиция вопила плюнуть на всё и садиться срочно в машину. А то вдруг эта ненормальная и в самом деле сделает что-нибудь непредвиденное. Емкости с кислотой я в её руках, правда, не заметила, и едва ли она её прятала в кармане своего стильного пальтишко изумрудного цвета с расклешённым подолом. Но, кто её знает? Где гарантия, что она не набросится на меня бешеной кошкой и не вопьётся внушительными коготками в мои глаза и лицо?

Хотя, с другой стороны, я, наверное, до сих пор и стояла приросшая к тротуару всё из-за того же изъедающего до костного мозга недетского любопытства. Ведь, по сути, Вероника была сейчас одной из немногих, кто не только владел об Арслане и их совместном прошлом нужной информацией, но и готова была ею поделиться по собственной инициативе. Неважно, на каких условиях и с каким процентом примеси из отборной лжи, но ведь и у меня имелся почти личный очиститель от плевел. Я могла многое перепроверить через ту же Айлу или, на крайний случай, спросить в лоб обо всём самого Арслана.

— Сомневаюсь, что вы способны сказать что-то ценное и очень нужное для Юлии Владимировны, поэтому настоятельно рекомендую вернуться на свою территорию и больше не делать подобных сегодняшнему попыток к ней как-то приблизиться.

— А может для начала спросим всё-таки у неё, хочет она говорить со мной или сама, лично пошлёт меня в пешее эротическое без смягчённых эпитетов? К тому же, тебя ведь тоже никто не гонит и не требует затыкать ушей. Стой рядышком и слушай, раз уж так сильно распирает любопытство. Или даже можешь записать всё на диктофон сотового, чтобы потом предъявить в качестве ценного на меня компромата своему хозяину. И, если уж говорить начистоту, то я здесь только для того, чтобы попросить у Юлии прощение. Да, понимаю. Звучит странно, особенно после всего, что я уже успела тут наговорить, но мне действительно нужно ей это сказать. Мы ведь познакомились с ней при не совсем благоприятных обстоятельствах. И я не имела тогда никакого права срываться на неё из-за той же ревности, будь она трижды неладна. А Юля у нас самый последний здесь человек, который совершенно не заслуживает дурного с ней обращения. Ей с лихвой его хватило и от Арслана…

— Думаю, эти вещи касаются только Юлии Владимировны и Арслана Каплановича.

— Пусть уже выговорится, раз так сильно рисковала ради этого собственной жизнью. — наконец-то и мне удалось разморозить собственный голос и ответить хоть что-то. Пусть меня и колотило от близости этой беспринципной ведьмы, но в том-то и вся ирония. Она сейчас почти единственная, кто и вправду мог мне рассказать об очень многом.

— Вы действительно считаете, что вам это нужно? — видимо, Доган до сих пор не затолкал меня в салон внедорожника только потому, что не имел относительно чётких указаний, касательно каких-то определённых действий при появлении Вероники Щербаковой. Не удивлюсь, если ни Арслан, ни близкое к нему окружение даже мысли не допускали о том, что его бывшая начнёт искать со мной встреч. А, если и допускали, то не относились к этому, как к чему-то крайне серьёзному и опасному. Иначе, почему тогда Доган за всё это время так ничего и не предпринял? Был так спокоен благодаря пасущим её другим церберам Арслана?

— В первую очередь, это нужно ей. Но раз она так рвалась встретиться со мной, вопреки запретам Арслана, значит, постараюсь не расслабляться и не терять бдительности до последнего. И вы ведь тоже можете нас слушать и наблюдать за ней буквально в упор. Если она, конечно, не захочет выдвинуть иных условий.

— Да бога ради! Пусть слушает! Я уже предложила ему записать всё на диктофон, а лучше даже на видеокамеру.

— Нет уж, увольте. Такими вещами не занимаюсь. Я бы, конечно, не советовал вам, Юлия Владимировна, разговаривать с данной особой ни при каких обстоятельствах. Но… Арслан Капланович не воспрещал препятствовать вашим личным желаниям и каким-то решениям, принятыми вами в тот или иной момент. Тем более, если они не являются прямой угрозой вашей жизни.

— Какой же он молодец. Наконец-то начал считаться и с чужим волеизъявлением. А ведь мог просто запереть её в своём специально оборудованном подвальчике и держать там, пока самому не надоест.

— Если вы, Вероника Олеговна, будете и дальше отзываться о моём работодателе в столь намеренно предвзятой форме, тогда мне придётся закончить вашу встречу прямо сейчас.

— Хорошо-хорошо! Обещаю, больше не буду! Ну, такой у меня стервозный характер. Что тут поделаешь? Бывает очень сложно удержаться от соблазна. Я и тогда не сумела сдержаться, когда впервые увидела тебя в ванной Арслана в его же футболке на голое тело, прекрасно понимая, чем ты с ним занималась всю предшествующую ночь. Потому и наговорила всех тех гадостей, чтобы хоть как-то заглушить накрывшую меня от сумасшедшей ревности боль. И, заметь, я и тогда не притронулась к тебе даже пальцем, хотя могла наброситься в любую секунду или, того хуже, позаимствовать из личного арсенала Арслана абсолютно любой нож. А ведь он, в своё время, научил меня пользоваться данным оружием далеко не на примитивных основах для большинства обывателей. Считай даже привил мне к нему некую любовь. Впрочем, как и к себе. Мне до сих пор сложно его воспринимать без его любимых ножей и тех вещей, которые он обожает вытворять с их помощью. Хотя… в прошлом Арслана было очень много чего нехорошего, связанного с его столь специфичным пристрастием-фетишем.

— Так ты явилась сюда только для того, чтобы поговорить со мной о его исключительной любви к холодному оружию?

Как ни странно, но Доган всё-таки решил отойти от нас, в тот самый момент, когда Вероника заговорила про утро моего первого с ней знакомства. Вернее даже, стала в открытую рассказывать об интимной жизни его нанимателя и о тех вещах, которые касались только меня и Арслана.

— И что с твоим лицом? — и я наконец-то рассмотрела, что же было не так с внешностью Щербаковой, когда она сократила последние, между нами, безопасные метры, подставив своё частично замаскированное личико под более удобный угол обзора. Именно с очень близкого расстояния глазам отчётливо предстал её странный макияж или, вернее даже, обилие тонального крема на некоторых участках кожи.

— Не обращай внимание. Вчера чистилась в салоне — обычная аллергическая реакция с неизбежными в моём случае синяками и кровоподтёками. Слишком чувствительная кожа. Видишь, на какие жертвы мне приходится идти только для того, чтобы поговорить с тобой и попросить прощения. Хотя должна сейчас отсиживаться дома и заживлять свои ранки.

— Это тебе приспичило со мной встретиться. Не нужно пытаться вызвать у меня чувство вины за принятые тобой лично какие-то решения или цели. Что тебе на самом деле от меня нужно, и как давно ты за мной следишь?

— Честное пионерское! Никаких коварных планов-замыслов на твой счёт и уж, тем более, никакой слежки. Просто мне действительно было нужно с тобой встретиться хотя бы на несколько минут. Что-то мне подсказывает, Арслан немало наговорил тебе обо мне всяких гадостей и даже нашёл тысячу и одну причину, чтобы и дальше держать тебя у себя под боком для своих не всегда здоровых утех. Хотя тебе, как никому другому, было бы лучше держаться от него, как можно подальше, на безопасном расстоянии. Хоть какое-то время. Не приведи господь, в один из прекрасных дней его опять перемкнёт и… свершённое им над тобой изнасилование, ты будешь потом вспоминать, как самый приятный случай из всего вашего с ним рокового знакомства.

— Может я сейчас покажусь не особо оригинальной… — мне всё-таки хватило сил и улыбнуться ей вполне естественной улыбкой, и что-то даже сказать в ответ. — Но, честно говоря, чего-то другого я от тебя и не ожидала услышать. И ты явно самый последний на этой Земле человек, который станет желать мне добра и счастья, якобы за меня переживая, а то и вовсе готовясь предложить мне свою чистосердечную помощь. С чего ты вообще взяла, что я стану и дальше слушать все твои бредни, ещё и верить, как на духу столь душещипательным сказочкам?

— Я и не жду от тебя этого прямого сейчас. Просто на будущее, оставляю тебе несколько возможных путей к отступлению. И, что-то мне подсказывает, но тебе придётся ими воспользоваться, рано или поздно. Не думаю, что Арслан захочет тебя отпустить в ближайшее время, хотя и станет идти на уступки с небольшими послаблениями, лишь бы добиться своего и усыпить твою бдительность. Но едва ли все его благородные порывы как-то смогут прикрыть или смягчить его истинную натуру. Я же говорила тебе, кто он в действительности. Сущий зверь. Зверем родился, зверем и помрёт, и ничто (а тем более никто) не сумеет изменить его сущность. И правильно с ним обращаться может только тот, кто знает его, как облупленного, вдоль и поперёк. А сколько знаешь его ты сама, Юля? Где-то около трёх недель? Или он уже успел раскрыть перед тобой всю свою изрубцованную душу? Много он о себе рассказал? О своём детстве, об отрочестве, о взрослении под жёстким родительским контролем Камаева старшего? Что-то мне подсказывает, что нет. В том числе и о его срыве при вашем знакомстве. Он объяснил тебе, почему это сделал? А может ты у него такая далеко не первая?

— А зачем тебе вдруг вообще мне об этом рассказывать? Неужели, я и вправду выгляжу такой далёкой дурочкой, которой запросто можно заполоскать мозг, навешав на уши с килограмм отборной лапши?

— Пока ещё не появлялся. Как с утра уехал в столицу, так за всё это время даже по телефону ни разу не позвонил. Наверное, разбирается с тем дерьмом, которое ему подсунула Вероника в качестве щедрого сюрприза вместе со своим чудодейственным воскрешением. И, как я погляжу, до сих пор не уймётся, успела даже до тебя сегодня добраться.

— Доган вам всё рассказал?

Сердце, в которой раз за этот день, со всей дури грохнуло о рёбра, чуть было не вызвав приступ нервного кашля из-за спровоцированной эмоциональным выбросом тахикардии. Я, наверное, сейчас и ела, скорее через не хочу, заставляя себя насильно пережёвывать хоть что-то, например то, что вызывало и запахом, и видом наименьшее чувство тошноты.

— Естественно. Не слово в слово, конечно, но главную суть вашей встречи донести сумел.

— И что?.. Будете теперь меня за это отчитывать?

— А надо?

Судя по брошенному на меня подчёркнуто пристальному взгляду Айлы, ей явно не терпелось проехаться по мне от всей души не то что катком, а, как минимум, целым военным парадом. Я даже невольно поёжилась под осязаемым прессом чужого осуждающего взора, готовясь принять любое наказание, как должное, без малейшего сопротивления или протеста.

— Я ведь могла послать её сразу, а не тратить время на разговор, который изначально ничего хорошего не обещал.

— Конечно, могла. И, думаю, теперь в следующий раз так и сделаешь. По крайней мере, сегодня ты сумела лично убедиться в том, кто такая на самом деле Вероника Щербакова.

— И Арслану вы… тоже об этом расскажите?

Глупый вопрос, если учесть, что меня сейчас волновали совершенно иные темы обсуждения.

— А ты как думаешь? Тем более, это не иголка в стогу сена, скорее, шило в мешке. Нисколько не удивлюсь, если он УЖЕ обо всём знает. Причём его поставили в известность о вашей с Никой встрече ещё до того, как о ней узнала я. И я даже более, чем уверена, что именно этого она и добивалась — вызвать в нём нужный всплеск эмоций с последующей реакцией. Только девочка явно просчиталась. Арслану давно не двадцать пять и так легко, как раньше, ей уже не удастся им крутить. Хотя, надо отдать ей должное, старается отменно и своего упускать не собирается.

— Так что?.. Арслан тоже не будет ничего делать по этому поводу?

Айла ответила не сразу, но от прежнего отчуждения с грозным взглядом в её поведении и на строгом лице практически не осталось и следа. Кажется, она сама была не очень-то уверена в том, как он себя поведёт при нашей ближайшей встрече. А ошибаться ей совершенно не хотелось.

— Он сейчас сосредоточен на более сложных проблемах. Да и ты, вроде как, ничего плохого ещё не натворила. Я даже не знаю, приедет ли он сегодня сюда ночевать. В общем… будь готова к тому, что теперь вы будете с ним видеться не так часто, как раньше. И пока он не разрешит большую часть вопросов с этой… подколодной гадюкой, лучше вообще не стоит что-то делать или предпринимать, что ему может потом очень сильно не понравиться.

Как ни странно, но что-то типа подобного ответа я и предвидела. Разве что не ожидала испытать после услышанного, как на меня нахлынет чувством морального (и даже частично физического) опустошения. Будто одним махом или ненавязчивым движением руки из меня выкачали большую часть надежды.

Надежды на что? Я что и вправду раньше на что-то здесь надеялась? Я же оставалась в этом доме под надёжной защитой Арслана Камаева не за какие-то там обещанные за все мои лишения бонусы. Это вынужденные меры, не более того. Жениться или объявлять меня любимой женой тут никто не собирался. А всё прочее… Если так подумать, я должна была просто молча всё это принимать и даже проявлять некую благодарность за то, что меня не отдали на растерзание Щербаковой или тем, кто за ней стоит.

Всё бы ничего, но за прошедшие дни, мне так никто и не удосужился рассказать, что на самом деле тут происходит. Меня буквально поместили в слепую зону, запретив выходить оттуда и делать хоть какие-то попытки узнать обо всём самой. Я вроде бы как и часть происходящего в семье Камаевых нешуточного конфликта, но всё равно больше похожу на ту же безвольную куклу, которой считалась здесь до этого изначально и на которую теперь обращали внимание, только когда это было выгодно другим.

— Она пыталась меня запугать.

Хрен его знает, почему я вдруг об этом заговорила. Может снова сработал инстинкт защитного сопротивления? Или это ещё дотлевали оставшиеся от него отголоски после разговора с Вероникой?

— Но только не тем, что она могла сделать со мной лично или с помощью своих подельников, а тем, что способен сотворить Арслан. Мол… То его изнасилование — это лишь цветочки. И главный для меня враг вовсе не она, а скрывающийся в нём зверь. Упомянула вскользь о каком-то очень давнем случае из его прошлого, из-за которого он попал в Сизо и чуть было не получил срок. Без имён, подробностей и даже того, что именно и с кем он это что-то сделал, но для бурной фантазии хватило с лихвой и этого.

— Ох уж эта… ядовитая тварь! Никогда не упустит случая нагадить или кого-нибудь укусить. Просто никак не может без этого. И не удивительно. Когда в одном человеке столько яда, его же надо куда-то девать, а то ведь, не дай Аллах, сама же от него и траванётся.

Айла недолго думая, подхватила второй стул и тоже села за стол рядом со мной, наконец-то проявляя более свойственное её натуре соучастие с готовностью прийти на помощь в любую секунду или даже в чём-то поддержать. Что она тут же мне и продемонстрировала. Накрыла мою вцепившуюся в вилку руку своей мягкой и тёплой ладонью и заглянула мне в лицо внимательным взором более опытной наставницы.

— Ты же понимаешь, для чего она всё это делает? Её главная цель — не просто укусить побольнее, а чтобы впрыснутый ею в твоё сердце яд оставался там как можно дольше. Чтобы ты сомневалась постоянно, накручивая себя или вот теперь фантазируя бог весть знает что об Арслане с её же щедрой подачи.

— И что мне теперь делать? Мне ведь действительно теперь нехорошо! Я думать не знаю, что. Она мне так и заявила, чтобы я расспросила об этом вас или Арслана.

— Конечно, она будет так делать. Причём всегда и постоянно. Пытаться сеять между вами раздор, не брезгуя ничем. Будет постоянно лгать и клеветать, юлить и выкручиваться, подобно угрю на сковородке. В этом вся её истинная сущность. По-другому она просто не привыкла жить. Как и воспринимать как-то иначе других людей. Они для неё либо соперники, которые чинят ей препятствия на пути к поставленной цели, либо мешающаяся под ногами пыль. Когда-то ей удалось запудрить мозги Арслану и его брату. Но, слава Аллаху, после той ужасной автокатастрофы, с глаз Арслана наконец-то сошла пелена, которая ослепляла его больной одержимостью к этой плохой женщине. Он наконец-то понял, кем она была в действительности. Хотя всё равно не мог забыть на протяжении всех последних лет, в течении которых она притворялась мёртвой. Одержимость так никуда и не делась, сколько бы я не молилась Всевышнему и не просила избавить моего львёнка от этого чёрного проклятия. Никакая другая женщина так и не сумела войти в его сердце и привязать его к себе так же сильно, как это удалось когда-то сделать Веронике. Будто она его и вправду отравила собой, и каким-то шайтановским способом продолжала удерживать этот яд в его крови все эти годы. Да, женщин у него было много, причём по большей части далёких от понятия благочестивых и пристойных, и уж тем более лицеприятных нашему Аллаху. Но ни одной, даже самой профессиональной ороспу[1] не удавалось затмить все его чувства и воспоминания к этой змее. Пока в один из прекрасных дней он не встретил тебя…

— Я бы не назвала этот день таким уж и прекрасным.

Как бы Айла не старалась окрасить свой душещипательный рассказ нотками драматической романтики, я всё равно не могла вспоминать о своём первом знакомстве с Арсланом без содрогания. Вернее, я вообще не желала о нём вспоминать. Воспринимала каждый раз не иначе, как за кошмарный сон. Самый жуткий и ни с чем не сравнимый по своему ужасающему содержанию сон, который никак не мог случиться в реальности. А в подобные моменты, как сейчас, весь прежний к нему негатив с панической реакцией начинали резко обостряться даже от самого незначительного о нём упоминания.

Не удивительно, что у меня задрожал не только голос, но и едва не всё тело.

— Да, конечно. Прости, джаным! — Айла снова участливо сжала мою руку и даже ласково погладила второй ладонью щёку, будто и вправду попыталась унять поднявшийся во мне приступ паники. — Я не это имела в виду. А тот факт, что только благодаря твоему появлению в его жизни, он впервые начал забывать о всех своих привязанностях к этой ведьме. Ты сумела вытеснить её, а может даже и заменить собой. Пусть он этого пока не понимает до конца, да и тебе может показаться, что это не так. Но я более, чем уверена, что он ещё не до конца осознаёт, насколько сильно к тебе прикипел, иначе бы успел забыть о твоём существовании в тот же день, когда тебя встретил. Понимаю. Теперь ты пытаешься объяснить себе причину данной привязанности из-за своей внешней схожести с Щербаковой. Только послушай лучше то, что скажет тебе по этому поводу более опытная в жизненных вопросах старая тётка, как я. А я, за свой немалый век, успела много чего повидать. Особенно из того, чего тебе даже во сне ещё не снилось. Возможно, ваше внешнее сходство и сыграло далеко не последнюю роль, но на этом оно и заканчивается. Аллах показал с твоей помощью Арслану, что у него есть выбор. У его сердца и души есть выбор, и именно они сейчас руководят его действиями, а не прагматичный разум. Поэтому ты до сих пор здесь, рядом с ним, и поэтому он не хочет тебя отпускать. Он цепляется за тебя со всем неведомым им ранее отчаяньем. Поскольку только рядом с тобой он чувствует себя иначе. Ты для него больше, чем лекарство от яда Вероники. Ты его спасение и тот исключительный путь, который обязан вывести его из тьмы прошлого к свету благословенного самим Аллахом будущего.

— Это всё звучит, конечно… очень круто и чуть ли не по сказочному красиво, но… Боюсь в реальности всё может оказаться куда банальнее и ближе к словам Вероники. Она действительно знает его лучше, чем я, если до сих пор умудряется им манипулировать. И я… я ведь на самом деле имею слишком мало опыта во многих жизненных вопросах, не говоря уже о мужчинах. Я не роковая соблазнительница. Я не знаю, как к себе привязывать мужчин и уж, тем более, как их удерживать подле.

— Иногда даже искренняя наивность с неопытностью может сыграть на руку в нужный момент. Не зря к ним прибегают многие профессиональные охотницы за состоятельными мужьями. А что касается остального… Думаю, в своё время даже Щербакова не имела никаких представлений о некоторых трюках и тонкостях в постели. Как правило, таким вещам должен обучать более опытный партнёр. Хотя раньше, особенно в мусульманских гаремах, этому уделяли куда большее внимание, чем сейчас. Наложницам, например, специально прокалывали пупки, чтобы рабыня постоянно думала только о вещах, связанных с удовлетворением сексуальных потребностей. Отобранных до этого юных девственниц обучали почти два года не только Корану, турецкому языку (если это были иноязычные одалиски) и придворному этикету, но и не менее важному искусству любви. Это в европейской культуре очень долгое время секс считался смертным грехом в глазах их христианского бога. У нас же, у мусульман, сама любовь без физического соития — ущербна. Добровольный от него отказ — это отказ от дара, ниспосланного самим Всевышним, который может оскорбить Аллаха, как и любой другой в его очах неугодный грех. Не даром Вероника интересовалась именно этими вопросами до принятия ислама и перед тем, как совратить Арслана ещё до замужества на его старшем брате.

— Ей что… кто-то в этом помогал?

Каким бы проникновенным не был сейчас монолог Айлы, легче мне от этого всё равно не становилось. Я не просто чувствовала всю свою ущербность с несостоятельностью перед более опытной Щербаковой, я не могла не понимать, насколько сильно я отставала от неё по всем параметрам. Ведь подобным вещам за пару часов и даже дней так быстро на научишься. Вон, в том же султанском гареме на каждую юную кандидатку в гёзде[2] тратили не менее двух лет!

— Сейчас с этим нет таких сложностей, как раньше. Всё, что тебе нужно, можно найти и в книгах, и в интернете, и бог весть знает, где ещё. Просто знай или старайся не забывать о том, что мужчины многим от нас отличаются, но среди них не так уж много тех, кто станет долго терпеть в своей постели неподвижное бревно. А для мусульманского мужчины или, по крайней мере, мужчины, выросшего в нашей культуре, подобные вещи прописаны буквально в крови.

_________________________________

[1] Orospu — [ороспу] турец. слово, которое используется для обозначения «женщины, вступающей в половой контакт за деньги». Происходит от персидского слова «ruspi», где «ru» — обозначает лицо, а «sepid» — белый, чистый; то есть, оригинальное значение «женщина с белым, чистым лицом».

[2] Гёзде (турец. gözde — любимая, пользующаяся благосклонностью) — наложница гарема, с которой султан провёл хотя бы несколько ночей

Когда до меня наконец-то дошёл весь смысл обсуждаемой с Айлой беседы, я ещё долго не могла прийти в себя, как и принять того факта, что со мной говорили на полном серьёзе. Ведь мне не просто мягко намекали на то, что на моём горизонте появилась какая-то там нежданно-негаданная соперница. Ею оказалась очень даже опасная особа с прокачкой исключительных способностей сотого уровня, которая не побрезгует ничем и никем для достижения поставленной цели.

И если я не хочу прозевать того момента, когда окажусь благодаря её стараниям где-нибудь на обочине или в свежевырытой могилке, то я просто обязана цепляться за Арслана Камаева всеми конечностями, как за свой едва не единственный шанс выжить. Причём, делать это прямо сейчас, а не щёлкать впустую клювом в ожидании божественного чуда. И, что самое нелепое, теперь я обязана взять под контроль многие вещи. Например такие, как… соблазнение Арслана. Буквальное! Я именно должна сосредоточиться на нём одном, на всех возможных и невозможных попытках привязать его к себе по-настоящему и намного крепче, чем уже есть. Иначе…

Честно говоря, думать о том, что может произойти иначе, я уже банально не могла. Вернее, не получалось. Не хватало нервов и сил. Тут и без того, каждый грёбанный день прессовало психику так, что ни о каких других вещах размышлять вообще не выходило. А после очередной встречи с Щербаковой, приложило настолько сильно, что даже попытки Айлы успокоить меня, поддержать и направить на путь истинный, возымели надо мной скорее плачевным, а не действенным эффектом.

Я не просто чувствовала себя ущербной и ни на что не способным борцом. Я прекрасно понимала, насколько ничтожными были мои шансы против подобного, как Вероника, тяжеловеса. Ведь Арслан в своё время сходил с ума именно по ней. Ещё и настолько сильно, что не мог забыть туеву хучу лет даже после её ложной смерти. О каком соперничестве вообще может идти речь, когда я и рядом не стояла в очереди с остальными на подобные чувства от подобного мужчины?

И кто мне скажет теперь, на кой я послушалась почти час назад Айлу, которая как бы невзначай упомянула о приезде Арслана в имение, и о его ближайшем местонахождении внутри дома. И вместо того, чтобы подтягивать свои хвосты по учёбе, снова полезла в найденные с её же помощью и в тайне от Камаева подробные пособия (включающие в себя не только теоретические описания, но и несколько демонстрационных видеороликов) о том, как правильно, а, главное, профессионально делать мужчине минет. И не только минет, если уж говорить начистоту.

Я, конечно, родилась не на краю света и не в женском монастыре, где на подобные вещи накладывается жёсткое табу, но… Простите! Мне всего-то девятнадцать лет! В нашей семье обо всём об этом как-то не принято распространяться или делать из этого нечто первостепенно важное. Да, я не ханжа. Читала много недетской литературы и поиском в интернете умею пользоваться, ни как рукожопный юзер. Если тянуло по настроению и, если рядом не присутствовало лишних глаз и ушей, могла и порнушку посмотреть, и по-быстрому самоудовлетвориться. Но чтобы намеренно изучать во всех мельчайших деталях детородный мужской орган или как правильно его стимулировать для более крепкой эрекции с последующим семяизвержением… Столь специфические пристрастия за мною как-то до сего дня не водились.

Да и какая из меня к чёрту соблазнительница, вашу мать? Подобному искусству обучаются годами, а не за пару дней до появления в доме желанного объекта по практическому совращению. И уж, конечно, не за час перед очередной вылазкой из своих комнат. Только разве меня это чем-то сумело остановить? Учитывая, что никто насильно всё это делать меня не заставлял. Видимо, поэтому я и пыталась всё это время как-то себя успокоить. Мол, что тут такого особенного? Я просто вышла прогуляться по дому. Ну и что, что “случайно” выбрала именно то крыло и те помещения дома, среди которых находился спортивный зал Арслана. Я ведь, на деле, и не должна знать о таких вещах. Например, где, когда и как долго он занимается своими физическими тренировками. Просто проходила мимо и… просто “случайно” заглянула в эти двери…

К тому же они оказались незапертыми и не издавали совершенно никакого звука, когда я очень-очень осторожно их приоткрывала, чтобы заглянуть внутрь весьма немаленькой комнатки через удобную с подходящим углом обзора щель. Правда, в тот момент моё сердце наяривало, как ненормальное, что даже голова слегка закружилась от переизбытка сильного волнения. Я ведь понятия никакого не имела, что скажу в своё оправдание, если мне сейчас устроят допрос с пристрастием. Но, слава богу, тот самый объект, который мог мне устроить не только допрос, но и вполне заслуженную взбучку, был занят выяснением “отношений” с внушительным боксёрским мешком, подвешенным на хромированных цепях вместе с другими своими собратьями к потолочному кронштейну.

Честно говоря, я не любитель профессионального мордобоя ни в каком из имеющихся в спортивном реестре стилей и названий. Но моим не в меру любопытным глазам предстал всё-таки один боец, бездействующему сопернику которого сопереживать как-то совсем не получалось. А то, как двигался первый и какие наносил чёткие серии ударов руками и ногами по обтянутому чёрной кожей огромному мешку — это всё-таки очень большая разница. Особенно, когда в этом огромном и непривычно подвижном (скорее даже, стремительном) гладиаторском теле, не то что были сконцентрированы огромная физическая мощь и всесминающая энергетика, а их буквально можно было осязать собственной кожей и всеми нервными окончаниями собственного оцепеневшего тела. И я их в действительности сейчас и ощущала так же остро и глубоко, как если бы находилась рядом с Арсланом, а он бы топил меня с головой в своей близости, как обычно и любил делать при всех наших встречах.

Вот уж никогда бы не подумала, что меня будет так сильно им крыть именно с такого немаленького расстояния (с шести-семи метров точно), а я при этом забуду практически обо всём на свете. И зачем сюда пришла, и что буду делать дальше, если меня вдруг заметят или, наоборот, не заметят. Только, какая теперь разница? Казалось, мне с лихвой хватало и столь малого — просто наблюдать со стороны за этим Зверем в человеческом обличье, способного убить любого безумца всего одним чётко выверенным ударом внушительного кулачка. Причём, он был разодет сейчас полностью с головы до ног, а не щеголял с голым торсом, как это часто любят показывать во многих художественных фильмах и сериалах соответствующего жанра. Даже капюшон спортивной толстовки натянул на макушку, видимо, чтобы ещё больше усилить парниковый эффект для взмыленного под одеждой тела. А, судя по немаленьким пятнам пота на тёмно-сером полотне всего костюма, Арслан измывался над несчастной грушей далеко уже не пять и не десять минут.

— Я так понимаю… ты пришла сюда надолго?

И уж тем более я никак не ожидала услышать от него вопроса после того, как он сделал перерыв и, НЕ ОБОРАЧИВАСЬ, облокотился одной рукой о мешок, ухватившись за кольцо верхнего крепления. Может оттого и дёрнулась, чуть было не подпрыгнув на месте и не отшатнувшись от дверей в интуитивном порыве сбежать отсюда со всех ног и от греха подальше. Даже не представляю, что меня сумело удержать у дверей или хотя бы не дало мне вскрикнуть с перепугу во весь голос. Может тот факт, что я ещё больше оцепенела, не в состоянии оторвать загипнотизированного взгляда от заметно расслабившегося мужского тела и всех его последующих действий-движений?

— Опять проходила мимо и решила заглянуть на странные звуки — проверить, что это такое? — со стороны могло показаться, что Арслан говорил либо сам с собой, либо с невидимым в зале собеседником. Правда, после второй фразы он наконец-то оттолкнулся от мешка и даже обернулся, смахнув рукой в кожаной шингарте[1] с головы капюшон толстовки. Но всё равно так и не посмотрел в сторону дверей, пока шёл до ближайшей лавки тренажёрного станка, на которой оставил вместе с полотенцем парочку спортивных бутылок для воды и протеинового коктейля.

— И долго ты там намереваешься делать вид, что я говорю не с тобой, а со стенкой? — наконец-то он соизволил не только задать свой вопрос не пойми кому и куда, но и обратил свой прямой и явно подуставший взгляд на двери, чуть склонив голову на бок. А тут уж, как говорится, молчать и “прятаться” дальше — больше не имело никакого смысла.

И, как спрашивается, он это делает? Ещё и далеко не первый раз! У него на затылке глаза или какие-то иные сверхчувствительные органы осязания? Хотя не удивлюсь, что мог запросто определить моё присутствие и по запаху. Меня же Айла натирает едва не каждый божий день всеми этими пахучими благовониями ни дать, ни взять, как самую стопроцентную одалиску.

— А что? Нельзя и мимо пройти? — всей оставшейся смелости хватает ровно на ответный дурацкий вопрос. И то уже после того, как я всё же решилась открыть двери пошире и войти в домашний фитнес-зал, который от и до был оборудован впечатляющим количеством тренажёрных снарядов и станков по большей части под мужские запросы. Чего только стоил целый ряд из разнокалиберных гантелей, съёмных дисков и далеко не облегчённых штанг у одной из стенок комнаты. Не будь здесь Арслана, наверное бы рассматривала окружающий антураж как минимум с полчаса с отвисшей челюстью.

Но в том-то и проблема. Все мои мысли, сознание и даже тело с сущностью с неимоверной силой притягивало лишь к одному единственному здесь объекту интереса. К хозяину всего этого добра. Я и шла теперь на него хоть и неспеша, но и не намереваясь менять своего курса куда-либо ещё. Впрочем, как и бежать отсюда сломя голову. И разве я припёрлась сюда, чтобы тут же с перепугу поменять все свои планы?

— Просто пройти мимо? — а ему, разумеется, мало просто меня поддеть. Обязательно нужно пройтись по мне с головы до ног показательно оценивающим взглядом, вызвав при этом очередной приступ жгучего волнения и… даже лёгкого тянущего возбуждения внизу живота.

И чему тут теперь удивляться-то? После стольких мучительных и подробных изучений мужского тела и всех его эрогенных зон, как по текстовым статьям, так и по видео-”урокам”, я в последнее время ни о чём другом уже и думать не могла. Кроме как об Арслане и о том… как много я себя лишала во время наших с ним интимных встреч и насколько сильно боялась проявить хоть какую-то личную инициативу со своей стороны. А сколько раз за последнее время я засыпала одна в пустой постели, представляя, что буду делать, когда встречусь с ним, как сейчас?..

Не удивительно, что мне так дало по голове от его близости и терпкого запаха мужского пота, как только между нами осталось не более полушага. И дыхание враз перехватило, и в горле запершило, и вообще… Стало резко жарко, а между ног заныло так же сильно и с такой же остервенелой пульсацией, как и ночью от самых пошлых фантазий и воспоминаний о его члене в моём изнывающем влагалище. Кажется, во всех своих попытках найти способ привязать его к себе по-настоящему или, проще говоря, соблазнить и “околдовать”, я ещё больше на него подсела. Вернее, на собственные к нему желания и новое невыносимо острое сексуальное пристрастие.

А ведь меня, как пить дать, никто в этот раз афродизиаком не опаивал.

— Может и не просто… Если, конечно, вы не захотите меня прогнать. — да уж! Соблазнительница из меня та ещё!

— Прогнать? После того, как сам тебя сюда позвал? — Арслан не просто осклабился в несдержанной усмешке во все тридцать два, но и вызвал во мне ещё более сильное сомнение касательно всех моих немощных попыток выглядеть роковой искусительницей. Похоже, у меня ни черта не получалось, а он успел раскусить все мои коварные планы ещё до того, как я до него дошла, если ненамного раньше.

— Но могли и не позвать. Или, наоборот, прогнали бы…

— Если бы это был кто-то другой, скорей всего, так бы и сделал. Терпеть не могу, когда кто-то пялиться мне в спину или в затылок, или, того хуже, стоит над душой.

И кто кого, спрашивается, тут соблазняет? Поскольку именно меня обдало от макушки до пят сумасшедшей волной эрогенного озноба, пробежавшегося по спине и всему кожному покрову сладкими мурашками и, в конечном счёте, ударившего наотмашь по напряжённым мышцам между ног и даже ещё глубже. А ведь Арслан при этом ничего такого и не делал. Разве что скользнул по моим глазам, лицу и всему, что ниже шеи, осязаемо потяжелевшим взглядом, почти одновременно коснувшись кончиками пальцев моей щеки и задрожавших от участившегося дыхания губ.

— И что же ты тут делаешь на самом деле, Воробушек? — можно подумать, он не знает. Вернее, специально делает вид, будто для него это величайшая загадка века. Хотя улыбку в глазах и не пытается скрывать.

А меня, естественно, от всех его намерений вывести меня на чистую воду, ещё сильнее ведёт и шторит, особенно от дичайшего желания выложить всё как есть или сбежать отсюда на хрен, сгорая от стыда.

— А если я скажу, что соскучилась и мне банально надоело ждать, когда вы сами соизволите со мной встретиться и наконец-то придёте ко мне?

— Так ты меня ждала? Все эти дни? Даже когда ездила в город?

— Особенно после того, как съездила в город. Думала, вы вернётесь сюда следом за мной сразу же. Не очень-то приятно оставаться одной после встречи с вашей бывшей пассией.

— Разве ты была одна? А как же Айла?

Да уж, как-то резко мы съехали не в ту тему. Но было бы намного странным, если бы мы так и не затронули последнюю выходку Щербаковой, а я бы не получила ответы на изводившие меня все эти дни вопросы.

Арслан даже как-то тоже неожиданно нахмурился, сразу отступив в сторону к лавке, и подхватил с её кожаной поверхности бутылку с водой и полотенце.

— Тогда почему бы мне с таким же успехом не уехать обратно к тёте Вале? Она хотя бы мне куда более близкий человек, ещё и кровный родственник?

— Потому что здесь ты в наибольшей безопасности, и мы с тобой это уже обсуждали далеко не раз. И разве не у дома твой тётки Вероника тебя как раз и подловила?

Вот вам и практика соблазнения сотого уровня. Подобного эпик-фейла этот свет точно ещё никогда не видывал.

Теперь меня начало ощутимо потряхивать совершенно от иных ощущений. Даже руки невольно скрестила, наблюдая, как Арслан пьёт воду, потом расстёгивает молнию толстовки и сдержанно вытирает лицо, шею и мощную трапецию под стянутым на затылке хвостиком. Неужели он сейчас пойдёт и дальше избивать ту несчастную грушу?

— Думаю, когда ваша Вероника поймёт, что я вам не очень-то и нужна, то тут же забудет и адрес моей тёти, и название института, в котором я учусь, да и кто я такая вообще, раз уж на то пошло!

— Не очень-то нужна? — вот теперь он соизволил посмотреть на меня более пристальным взглядом с нехорошим напряжением в потемневших глазах. — Что это за на хрен за заявочки? Я думал, выражение “соскучилась” должно нести несколько диаметрально противоположный смысл.

— Оно и несло, пока вы не дали ясно понять, насколько вам всё равно, что со мной происходит как за стенами этого дома, так и внутри этих стен. Или мне доставляет большое удовольствие ломать себя насильно для того, чтобы намеренно искать с вами встречи, а потом ещё за это едва не выговор получать?

— А подождать ещё несколько часов в своей комнате никак было нельзя?

— Несколько часов, дней? А дальше что? Исчисления уже пойдут на недели? Может вы и привыкли к такому стилю жизни, а я, простите, нет! Я не вещь, которую по обыкновению задвигают в угол и достают оттуда по мере особой надобности. Я живой человек, у которого тоже есть право выбора и которому требуется не меньшее внимание, чем вашему сыну!

— ЮЛЯ!

Наверное, я всё-таки этого не ожидала. То, как Арслан на меня рявкнет и сделает в мою сторону всего пару шагов, перекрывая собой, словно огромной тенью вставшего на дыбы зверя, весь окружающий свет с внешним миром. А я при этом как следует и испугаться не успею. Может только невольно запнусь, вытаращившись во все глаза в нависшее надо мной лицо падшего ангела.

— Я думал, такие вещи пояснений не требуют! И у нас с тобой вроде как не медовый месяц! У меня сейчас ДО ХРЕНА проблем, которые за пару минут так просто по одному лишь желанию не решишь.

Видимо, я точно рехнулась за эти дни вынужденного выжидания, поскольку от его охрипшего голоса с вибрирующими нотками звериного рычания меня сейчас не просто царапало по нервам и коже будоражащими мурашками, но и отдавалось в солнечном сплетении волнительной пульсацией с прямой телепортацией в низ живота. И далеко не от одного только голоса. От его сводящей с ума близости тоже, как и от исходящего от его тела “адского” жара с головокружительным запахом альфа-самца.

Какое-то безумное сочетание несочетаемого — слепящая вспышка то ли ненависти, то ли жгучей ревности с более убойными желаниями вцепиться в него и что-нибудь наконец-то сделать. Но что?

— И, разумеется, я обязана это не только понимать и принимать, как должное, но и терпеливо МОЛЧА ждать, когда вы САМИ соизволите ко мне явиться, чтобы использовать меня по прямому предназначению. Небось, когда ваша Никочка вам звонила или слала смс-ки с тайными паролями-сообщениями, бросали враз все свои дела и неслись к ней на случку из любой точки города, ни о чём другом больше не думая. Ах да. Нашла с чем сравнивать. Она же непревзойдённый профи в этом деле. Куда уж мне до её недосягаемого мастерства первоклассной шлюхи! Наверное, заводились на неё в один щелчок пальцев, достаточно было только вспомнить или подумать о ней!..

— Тогда ответь мне сейчас на один вполне резонный вопрос.

Даже не знаю, чем меня сильнее ударило по слуху и натянутым нервам, будто шокирующей вспышкой — то ли очередным хриплым рыком мужчины, то ли характерным звуком-треском застёжки-липучки на его кожаных перчатках, когда он рванул пальцами вначале одну манжету на левом запястье, затем вторую — на правом.

— Почему на этом самом месте, стоишь сейчас ты, а не она? Не говоря уже о том факте, что я так до сих пор тебя отсюда не прогнал. Или это не доказательство тому, кого я больше всего из вас обеих хочу в эти грёбаные секунды?

Я и ахнуть не успела после того, как он сорвал со своих рук битки, отбрасывая их на пол в сторону, и схватил меня за ладошку, резко притягивая к себе за незримые доли мгновения. Осознала о происходящем только тогда, когда ощутила себя прижатой к мощной мужской груди под давлением чужих пальцев на затылке и едва не буквально внутри клетки огромного тела, из которой так просто по собственной воле не вырвешься. Лишь изумлённо втянула в лёгкие спасительный глоток воздуха, уставившись в дьявольские глазища прямо перед собой и почувствовав, как Арслан обхватил моей ладонью поверх спортивных штанов свой член — пугающе большой и твёрдый, будто упругий камень на ощупь. И не просто обхватил, а даже заставил провести по всей его длине, вначале до вздувшейся головки, а потом вниз — к тяжёлой, крупной мошонке.

— Да, блядь! Я мог тебя прогнать прямо сейчас, и даже поначалу об этом подумывал. Поскольку подобные вещи очень сильно мешают во время тренировок. Не дают, как следует сосредоточиться. Да и с таким стояком особо не подвигаешься. Особенно, когда перед глазами маячит ТВОЁ “невинное” личико с припухшими от прилива крови блядскими губками. Не говоря уже о торчащих под тканью комбинации и халата возбуждённых сосках. А что сейчас твориться с твоей пиздёнкой, могу пока только фантазировать. Но, что-то мне подсказывает, там сейчас явно очень горячо и мокро. Ты же для этого сюда и пришла, чтобы я тебя выебал — натянул на свой хуй по самые яйца и дал кончить, как минимум пару раз?

— В-вы… Вы ужасный и пошлый грубиян! — что-то не похоже, чтобы я произнесла всё это с неприязнью или отвращением. Да я вообще не поняла, зачем всё это выпалила, пока меня буквально плавило от безумных слов этого беспринципного мужлана, обжигая кожу с эрогенными узлами возбуждающими разрядами-ударами и тут же впиваясь более сильными судорогами в интимные мышцы онемевшей киски.

— И, судя по твоему придыханию и поплывшим глазкам, тебе это очень даже нравится, да, Сэрче? Ты же сюда пришла не о погоде со мной говорить?

— Как будто с самого начала не было понятно, зачем я к вам пришла. Просто… — чёрт! И как мне при этом не рассматривать со столь близкого расстояния его чеканное лицо и Дьявола, и грёбаного дикаря-варвара два-в-одном, невольно залипая на пухлых и тоже сильно потемневших губах? — Захотела в коем-то веке сделать это первой. Или здесь подобные порывы-желания вами не котируются?

— Тогда чего же ты всё это время ждала? На остальное уже не хватило ни сил, ни смелости? Или твоя самостоятельность распространяется только на определённую часть действий?

— Не знаю! Может, боялась, что вы меня прогоните.

— И чего же ты боишься теперь, когда уже мнёшь мне член, явно сдерживаясь от более откровенных желаний.

Долбанный!.. Нет! В конец охреневший паскудник! Наглый! Самоуверенный, напыщенный павлин и индюк!

Как я ещё не вонзила в его чёртов член ногти, чтобы показать, насколько он меня бесит и… и… Как у меня срывает на него крышу от нестерпимого перевозбуждения. И вместо того, чтобы сделать с ним что-нибудь очень болезненное и весьма запоминающееся для нас обоих, я как самая последняя озабоченная сучка вжалась в него ещё плотнее, вцепившись второй рукой во влажный от пота вырез майки, и потянулась за его треклятыми губами. А там…

Кажется, уже и не помню, как это сделала. Как прижалась к его устам своими, теряя остатки здравого рассудка от острого вкуса очень солёного пота и ответного вторжения его языка в мой рот. И как меня накрыло сумасшедшей вспышкой остервенелой похоти буквально всю с головой, едва не доведя до первого оргазма. Я даже не поняла, как забралась слишком осмелевшей рукой в штаны Арслана — то ли сама, то ли не без его помощи — и уже беспрепятственно обхватила одеревеневший ствол его большого члена, враз дурея о столь уже знакомых и не менее возбуждающих ощущений. От такой будто бархатной на ощупь и очень подвижной кожи с рельефным рисунком вздутых вен, до горячей и невероятно гладкой головки с уже выступившей обильной каплей предэякулята, которую я тут же размазала большим пальцем, на вряд ли вспоминая при этом изученные советы из уроков по оральному сексу. Меня больше всего сейчас волновали сами ощущения. То, как меня пронимало ответными спазмами между ног, как там всё немело, ныло и пульсировало на каждое из моих действий, на наш безумный поцелуй и физическую мощь держащего меня мужчины.

И чем дальше продолжалось это сумасшествие, тем сильнее я его хотела. Именно до трясучки, до бесконтрольных порывов срамных желаний и разрастающегося под кожей во всём теле (и в голове особенно) эрогенного жара.

Не знаю и не помню, когда и как мы добрались до той части зала, где находился спортивный мат, просто в какой-то момент я уже опускалась на пол на колени. Вроде бы и сама, по собственной воли, но не без давления рук Арслана на плечи и шею. А потом и вовсе оказалась на четвереньках, вздрагивая, всхлипывая и учащённо дыша под скользящими ладонями Дьявола, который и не думал давать мне полную свободу действий, продолжая контролировать всё, что я ни делала. Даже, блядь, минет, когда держал меня за волосы на затылке, погрузив все пальцы одной руки в мои пряди и стянув их в последствии в кулак щадящей хваткой. До лёгкой сладкой боли, которой тоже управлял, как, впрочем, и мной, пока второй рукой либо ласкал членом мне лицо и губы, либо скользил по моей шее и груди, заставляя сладко постанывать каждый раз, когда добирался до моих сосков и начинал их подразнивать и сжимать, растирать и щипать. А меня при этом буквально трясло, как от беспрестанных ударов эрогенным током, порою настолько острых и жгучих, что, казалось, моя киска точно не выдержит и вот-вот кончит.

Не говоря уже о тех минутах, когда я сама подливала масла в огонь. Когда воспалялась до такой степени, будто это меня уже во всю трахали, насаживая на всю длину члена и на полную глубину, а не я держала осмелевшей ладошкой большой мужской (или демонический) фаллос, мяла податливую мошонку и рисовала по твёрдому стволу и упругой головке жадным языком хаотичными узорами греховных ласк. Или же вбирала в свой рот, сколько могла вобрать, толкаемая, скорее, интуитивной жаждой собственной похоти, а не пытаясь вспомнить, как это “правильно” делать из видео-уроков по секс-руководству. И при этом не веря, насколько сильно меня всё это возбуждало саму. Как плавило нестерпимым исступлением и заводило не на шутку — и от самих ощущений, и от осознания некоей власти над таким непобедимым мужчиной, как Арслан. Хотя про власть над ним я всё-таки погорячилась.

— Вот теперь я вижу, как ты за мной скучала, моя маленькая, сладкая негодница…

Сколько бы я до этого не рисовала в своей голове безумно откровенных картинок, что буду делать и как стану его совращать — всё это банально было смято прямо на месте им самим. Руками, губами, языком, членом, шокирующим словами… Или более жёсткими действиями. Это даже и походило со стороны на какую-то одержимую борьбу между двумя неравными по силе и комплекции “соперниками”. Любая моя попытка сделать с ним всё самой, по собственному наитию, заканчивалась моей полной капитуляцией.

Он подминал меня под себя на раз, когда считал, что пора бы меня прогнуть: оголить полностью, оставить на моём теле свою господскую метку, заставить выгнуться в спине, раздвинуть шире ноги, раскрыться перед ним в самой развратной позе, которую выбрал именно он, и застонать во весь голос, пока его ладони, пальцы и язык расписывают по моим самым чувствительным точкам своими бесстыжими манипуляциями. А всё, что получалось делать при этом мне — лишь беспомощно за него хвататься или вжиматься в него едва не со всей дури. Скользить жадными ладошками по его лоснящемуся от пота телу, будто “раскалённому” изнутри живой похотью, тоже целовать и не только в губы, мечтая лишь об одном — чтобы это никогда не заканчивалась. Чтобы можно было продлить данное безумие с ненормальными ощущениями до бесконечности. Потому что только этому Дьяволу-Зверю в человеческом обличье удавалось доводить меня до подобного состояния — до запредельного опьянения и остервенелого желания раствориться в нём полностью и безвозвратно. НАВСЕГДА!

— Küçüğüm… Моя!.. Только моя… — а как меня прожигало буквально насквозь практически до костей от его рычащего утробного голоса… И дыхания, и самих слов, зудящих под моей кожей, опаливающих мой мозг и бьющих жгучими вспышками внутри влагалища и по всей киске снаружи — воспалённой и растёртой стараниями самого Арслана…

Лежать под ним им же распятой и растленной, смотреть в его склонённый надо мной демонический лик и едва не умолять, чтобы он это сделал. Чтобы вошёл в меня и завершил эту чёртову пытку. Или, наоборот, — только начал меня пытать по-настоящему.

— Скажи… ты ведь за этим сюда пришла, да? Ты этого хочешь?.. Хочешь только меня одного?.. Ни о чём и ни о ком другом и думать больше не можешь… Только обо мне и моём члене?

Господи! Он точно ненормальный, и точно Дьявол! Потому что меня сейчас прессует не сколько его телом и демоническим взглядом, а его грёбаной волей. Как будто он реально пытается сейчас высосать из меня любую мысль или рвение к сопротивлению — подчинить, привязать к себе намертво и сделать продолжением СВОИХ желаний!

— Скажи мне правду и, обещаю…

Я не удержалась и снова застонала. И задрожала почти всем телом, потому что он (сукин сын!), прижался всем членом к моей промежности и слегка задвигал бёдрами, создавая возбуждающее трение головкой по моему воспалённому клитору и очень влажным лепесткам вульвы.

— Я выебу тебя, как ты сейчас об этом мечтаешь и ждёшь этого, как никогда…

И, нет, ему мало меня дразнить своим членом, ему обязательно нужно шептать всё это прямо мне в губы. Или скользить своим чёртовым возбуждающим голосом по моему лицу вместе с волосками бороды, пока одной рукой держит мои запястья у меня над головой, без особых усилий прижимая к мату ладони, а пальцами второй — ласково сжимает мне горло. А меня при этом сводит с ума не от страха за свою жизнь, а от желания, мать его, кончить. Кончить от его члена!

— Да!.. Хочу!.. Пожалуйста!..

— Что пожалуйста, Сэрче? Что ты хочешь?

— Хочу только вас! Я ХОЧУ ВАС И БЫТЬ ВАМИ ВЫЕБАННОЙ! Я за этим сюда и пришла! К ВАМ! К ВАМ ОДНОМУ!..

Раздавшийся за этим звериный рык, наверное, выстрелил по моему рассудку и киске не менее сильным возбуждением, чем вошедший в меня почти сразу же и пока ещё не полностью огромный фаллос. И как во все прошлые разы я просто не могла не выгнуться и не вскрикнуть от острой боли — кратковременной и сладкой, растягивающей меня изнутри горячим давлением чужого греховного вторжения.

А дальше… это можно сравнить разве что с провалом в чистейший экстаз, когда выпадаешь из внешнего мира и больше ничего другого не чувствуешь и не ощущаешь, кроме нарастающего апогея из запредельной эйфории и нереального блаженства. Физического, эмоционального, ментального и… даже не знаю, какого ещё. Поскольку это было не только моим средоточием упоительного исступления с нестерпимым желанием достичь чего-то невозможного, но и чем-то большим. Намного большим.

Когда буквально находишься внутри клетки чьей-то воли, под руками и телом того, кто управляет твоим физическим наслаждением, ты не можешь не испытывать его сминающей и даже поглощающей энергетики. Ведь это он делает из тебя частью себя самого, продолжением своего безумия и всего того, что с тобой вытворяет. Заставляет стонать, выгибаться, дрожать и молить о пощаде, пока с особой жёсткостью и беспощадной варварской агрессией вбивается в тебя. Словно хочет продемонстрировать всем этим своё полное право на владение тобою и тем самым решая по собственной прихоти — карать или миловать.

Я и раньше видела и соприкасалась с его Зверем, чувствовала исходящую от него смертельную угрозу, но сегодня… Что-то изначально пошло “не так”. Будто он заразил меня или прыснул мне в кровь своего наркотического яда, дав прочувствовать ещё сильнее и глубже ту страсть и те желания, которые он так старательно все последние недели душил в себе. Да и сейчас я тоже это всё прекрасно ощущала. То, с каким неимоверным усилием ему приходилось сдерживаться, практически на грани неминуемого срыва, контролируя каждый свой удар, силу и глубину проникновения, а иногда и остроту подаренного мне наслаждения. Как и боль или сладость своих ласк и поцелуев.

Порой я и сама не могла различить, где я, а где он, словно и вправду слилась с ним всеми эрогенными нервами и единым, нарастающим всё больше и сильнее возбуждением. Не то что превращаясь в его руках в податливую игрушку, а, скорее, теряя собственный самоконтроль. Остервенело подмахивая ему снизу, в попытке насесть и вобрать его член так, как хочется мне, и как толкают на него мои личные врождённые инстинкты. Чувствуя при этом, как трясёт его внутреннего Зверя от нечеловеческой сдержанности, как вибрирует в нём и “рычит” свихнувшийся Дьявол, готовый в любое мгновение вырвать из меня и сердце, и душу. Только вместо защитного страха, меня несёт по бешеному течению животной похоти и одержимой страсти, бросает на моего убийцу и палача, как самоубийцу на ножи.

Я хватаюсь за него, как тонущий среди бушующей стихии — нашей стихии, созданной нашими обоюдными стараниями и нашим общим безумием. Задыхаюсь и заглушаю свои протяжные стоны под его губами и развратным языком, цепляюсь дрожащими пальцами за его мощную спину и ягодицы, как можно крепче обхватывая ногами его мускулистые бёдра, чтобы прижаться к нему ещё плотнее. Чтобы вжаться сладостным трением воспалёнными сосками и кожей в его влажные от пота грудь и живот, а перевозбуждённой промежностью в мошонку и выходящий из меня ненадолго упругий член. Я не просто на пределе и всего в нескольких ударах от долгожданного оргазма. Нет, я где-то намного дальше и выше всего этого. Потому что не хочу так скоро кончать. Потому что для меня всё это и есть один огромный, нереальный и нескончаемый экстаз-эйфория. Моё откровение, моё сумасшествие, мой персональный ад и рай.

Если бы это действительно было можно растянуть в бесконечность или заниматься этим хотя бы несколько часов подряд. Правда, не представляю, сколько бы мне хватило на это сил. Но Арслан опять решает всё за меня, тем самым дав понять, что всё это время он и оттягивал мой оргазм, а не я сама не желала так быстро кончать.

— Произнеси моё имя… Я хочу услышать, как ты кончаешь с ним на своих устах… Чтобы я видел, что я не только сейчас в тебе физически, но и в твоей голове тоже — под кожей, в крови и везде…

Он приподнимается надо мной, частично лишая своего тепла и тела, заглядывая при этом сверху через глаза в самую душу и ещё больше этим сковывая мою волю с временно обезличенной сущностью. Но при этом не останавливается. Лишь немного замедляет силу и скорость толчков, продолжая растирать моё влагалище более “щадящими”, но не менее невыносимыми проникновениями. Я практически не слышу, о чём он просит, вернее приказывает звериным рычанием. Скорее, чувствую его вибрацию с вложенным смыслом в каждом последующем ударе члена и, естественно, выгибаюсь, будто от прошибающего насквозь разряда тока. Но только эрогенного, бьющего по самым чувствительным точкам сладчайшими спазмами при весьма ощутимом трении его фаллоса об эластичные стенки моей вагины.

Меня просто плавит, буквально всю — от кончиков онемевших пальцев на ногах до одурманенного мозга. Я сейчас, где угодно, но только не в окружающей нас реальности, а в эпицентре нашей единой эйфории.

— Произнеси его!.. И не смей закрывать глаз, когда будешь кончать…

Кажется, это всё. Предел. Или что-то иное, чёткое определение чему я не знала до сей поры, потому что ничего подобного я никогда и ни с кем не испытывала.

Арслан снова нагибается ко мне и одновременно усиливает удары членом, а я… то ли падаю, то ли парю, интуитивно хватаясь за своего мучителя. Меня уже трясёт, и это действительно невозможно ни с чем сравнить. Это нечто большее, чем эйфория или оргазм. Я словно одержимая начинаю “биться” от "разрезающих” меня изнутри вспышек или мощных судорог, охвативших каждую клеточку моего тела, сущности и агонизирующего сознания. И каждый последующий удар сильнее предыдущего. Ещё немного и меня точно куда-то вынесет. Не знаю куда. К эпицентру только что взорвавшейся сверхновой?

— НУ ЖЕ! — и одновременно в моей голове хрипит звериный рык моего растлителя, режет дополнительной стимуляцией по контуженному рассудку и нервам.

Я распахиваю глаза ещё шире, но, скорее, под давлением его пальцев в моих волосах на затылке. От сладкой боли, частично отрезвляющей, но и дарящей неменьшее наслаждение блаженствующему телу.

Я не знаю, вернее, не понимаю, как это делаю. Как начинаю не просто кричать от нестерпимого оргазма, но и пытаюсь провыть имя Арслана. Может не так чётко, как если бы это делала при здравом уме и в трезвом состоянии, но достаточно понятно, чтобы разобрать, кого именно я сейчас молила о пощаде. Пока билась под неподъёмным весом его огромного тела, под нещадными толчками его члена внутри моего кончающего лона и под прессующей бездной чёрных дьявольских глазищ…

Сколько длилось это безумие? Не представляю. Не помню. Кажется, целую вечность, из которой я не желала теперь всплывать ни под какими уговорами. Да меня никто оттуда и не спешил вытягивать. Тем более, когда держали там едва ли не насильно, в физической и ментальной клетке моего демонического совратителя. Держал ОН. Крепко, жёстко и сладко. Хотя я и не думала вырываться, сама цепляясь за него, как за единственное в эти минуты спасение от жестокой действительности и всего того, что находилось за этими стенами.

— Да… моя… моя девочка… Tatlım… Küçüğüm[2]… - и его хриплый шёпот по моим губам с дразнящим касанием бесстыжего языка, казалось, читали мои мысли, помогая удерживать в его пьянящем угаре именно столько, сколько я и жаждала там оставаться. Снова ныряя и погружаясь на эту головокружительную глубину с его новым подавляющим поцелуем и вторжением в святая святых.

Меня опять выносит, но в этот раз от неожиданной нежности Арслана, резко сменившей его звериную одержимость при более нежданном от него действии. Он переворачивается на спину, сгребая меня всю в свои медвежьи объятия и, не прерывая поцелуя, укладывает на себя так, что я снова с ним переплетаюсь, интуитивно вжимаясь в него ещё плотнее. И снова начинаю дуреть под скольжением его ладоней по моей спине и ягодицам, то невыносимо мягким и ласковым, то сдержанно грубым и болезненно властным.

Ещё немного и меня по-новому пробирает далеко неслабыми разрядами эрогенного напряжения. А моя киска вроде как и не собираясь успокаиваться, заныла и запульсировала с новой силой от очередной серии острых ударов жгучего возбуждения, требуя ещё одной и не меньшей, чем до этого, разрядки. Особенно, когда её стимулировали толчки языка Арслана у меня во рту, словно он проделывал все эти бесстыжие манипуляции между моих ног.

Не знаю как, но до меня вдруг доходит, что он со мной так и не кончил, видимо, намереваясь, как и всегда, продолжить наше секс-безумие до тех пор, пока я буквально не стану молить его остановиться. Или пока точно не доведёт меня до полуобморочного состояния. Хотя, я и сама не прочь дойти до данной грани с его помощью и его стараниями. Вернее даже, хотела этого, как никогда и почему-то именно сегодня. Если бы…

— Боже правый! Я думала ты тут кого-то убиваешь!..

Если бы в этот момент двери в зал не распахнулись и по слуху не ударило “испуганным” женским голосом.

Я даже не сразу сообразила, что это было и что кто-то БЕЗ СТУКА ворвался в нашу маленькую обитель, ударив по шокированному сознанию своим внезапным вторжением. Хуже того, я и не сразу вспомнила, что была сейчас абсолютно голой и лежала на абсолютно голом Арслане. Инстинкты начали срабатывать только после того, как я обернулась лицом на знакомый голос и уставилась вытаращенными от изумления глазами на… Веронику!

— Какого хера!.. — и уже затем рявкнул сам Арслан, резко приподнявшись и выверенным движением рук перекинул меня к себе за спину, тут же заслоняя собой и явно сдерживаясь, чтобы не сорваться в крик и не наброситься на эту обнаглевшую нахалку в чём мать родила.

— Прости, дорогой, но я… честное слово не думала, что вы тут занимаетесь чем-то другим, а не приседами с весом или бокс спаррингом.

_____________________ (их также называют битки для груши или просто битки) — тренировочные перчатки с «обрезанными пальцами» предназначены для отработки ударов и комбинаций по спортивным снарядам — грушам, мешкам и макиварам, они не используются ни в ринге, ни во время спарринга.

[1] шингарты

[1] Tatlım [татлым], Küçüğüm [кючюйюм] — турец. моя сладкая; моя девочка

— Ты в конец берега попутала, или решила, что отныне тебе здесь всё дозволено? Я когда сказал тебе сюда приехать? Не раньше трёх! Эмин сейчас в школе! Тебе здесь сейчас делать нечего, от слова, совсем!

— Ч-что?.. — похоже меня не то что сдёрнули резко с неба на землю, но и, по ходу, со всей дури приложили лицом об асфальт.

Я силилась поверить в происходящее, как и собственным глазам. Только после недавно пережитого всё это походило теперь на какой-то невообразимо дикий и совершенно неправдоподобный по своему содержанию кошмар. Я даже не сразу сообразила, что тоже голая, и то бесстыдное любопытство, с которым Вероника сейчас разглядывала Арслана и меня (то ли с наигранной, то ли действительно ироничной усмешкой) — не плод моего воспалённого воображения.

Эта стерва на самом деле ввалилась сюда во всей своей исключительной красе, будто к себе домой. В брендовом тёмно-изумрудном платье-футляре и с салонной укладкой распущенных по плечам и спине золотисто-карамельных волос. Как говорится, при полном параде и во всеоружии. Ради кого она так эффектно вырядилась, замаскировав идеальным макияжем все недавние и частично зажившие синяки на своём кукольном личике, — догадаться было не так уж и сложно.

— Извини, Арслан, я тебе звонила, но, судя по всему, ты отключил телефон, чтобы тебе… не мешали. — её правая бровь насмешливо изогнулась кверху, тем самым демонстрируя, что никуда она по собственной воли отсюда сейчас не уйдёт. Более того, Ника даже прошла от дверей в нашу сторону несколько метров, благоразумно остановившись где-то на полпути и изящно скрестив у груди руки.

А потом случилось ещё нечто худшее. В открытый дверной проём влетел чуть запыхавшийся Доган, после чего меня приложило уже окончательно. На благо и в отличие от меня, Арслан отреагировал на появление Щербаковой куда оперативнее. Практически сразу же потянулся за нашими разбросанными по полу вокруг мата вещами и без излишних запинок определил, где мой халат, а где его штаны.

— О, Аллах! Арслан Капланович, дико извиняюсь! Отлучился всего на минуту, хотел вас найти и предупредить…

Не знаю, как не сгорела за эту грёбаную минуту от стыда, но хотя бы у Догана хватило ума прикрыть глаза рукой и поспешно отвернуться в сторону.

— Отлучился на минуту? Что тут, шайтан вас разорви, происходит? Почему эта красавица разгуливает по моему дому без присмотра? И какого, сыктыр[1]… она делает здесь сейчас вообще?

— Ну приехала я пораньше, что тут криминального-то? Решила обустроиться, подготовиться заранее к приезду Эмина.

— Я честное слово, не думал, что она выскочит из своей комнаты! Отошёл всего на пару минут!

— Доган, выйди отсюда в коридор. Поговорим с тобой об этом попозже. Через минуту поведёшь нашу… гостью в её комнаты и запрёшь там до моего прихода!

Кажется, моя голова вот-вот лопнет. Поскольку я до сих пор не понимала, что тут творится. Да и трясло меня с такой силой, из-за чего я не сразу сумела попасть руками в рукава халата, как и запахнуть его полы на груди и животе, чтобы прикрыться уже окончательно. Про пояс вообще молчу. Проще было сидеть на месте, стиснув бёдра и вцепившись обеими руками в кружевной край ткани и держаться за неё, как за спасительный трос от происходящего вокруг безумия.

Зато Арслан продолжал отличаться завидной быстротой действий и такой же молниеносной на всё реакцией. Натянул на себя штаны прямо сидя на мате за считанные секунды и также резво, как истинный грациозный хищник, подскочил на ноги, едва не с рыком “метнувшись” на Веронику. От такой сумасшедшей и дико пугающей скорости, не то что у меня ёкнуло в груди и скрутило желудок необъяснимым приступом шокирующего страха, даже Ника интуитивно отшатнулась, враз забывая о своей показной смелости безбашенной храбряжки.

— Если ты думаешь, что станешь и дальше что-то тут вытворять без моего ведома, я тебя сильно разочарую! С этого момента будешь отчитываться передо мной и приставленной к тебе охраной за каждый свой шаг! Как и за каждое решение куда-то пойти и что-либо тут сделать. И пока не получишь от МЕНЯ МОЁ личное разрешение на всё про всё, даже глотка воды не сможешь сделать без моего на то согласия! Никаких телефонных звонков и никакого интернета в этих стенах, не говоря уже о попытках провернуть за моей спиной хоть что-то! Я не такой кретин, Ника, чтобы доверять тебе даже малое!

— И было с чего устраивать весь этот шум! Я просто хотела тебя найти, чтобы “поздороваться”…

Нет, это… не могло быть правдой! Я смотрела в спину Арслана, слушала его звериный речитатив с неприкрытой угрозой в охрипшем голосе, наблюдала за его сдержанной жестикуляцией и… всё равно никак не могла поверить ни увиденному, ни услышанному. Он же должен был схватить эту сучку за волосы и выволочь её отсюда без лишних слов и предупреждений, как в прошлый раз, до самых ворот имения. А лучше сразу долбануть головой о ближайшую стенку или стальной корпус тренажёрного станка, чтоб уже наверняка.

Тогда откуда у меня это дикое ощущение, что обо мне на хрен все враз забыли или, того хуже, меня здесь никогда раньше и не было? Что всё это какой-то дурацкий сон, в котором я являюсь абсолютно пассивным и ни к чему не причастным зрителем?

— Вероника! Мы обсуждали твой сюда приезд, как и предстоящее проживание в этом доме, далеко не пару минут и ни как незначительные детали отнюдь не устного договора, которые ты теперь можешь якобы игнорировать по своему личному усмотрению. Я был предельно с тобой серьёзен и предупреждал о последствиях изначально! Так что, прости, но я намереваюсь держать своё слово, в отличие от тебя, до последнего. И, пожалуйста! Избавь меня от своих сценических штучек хотя бы сейчас! Ты прекрасно знала и понимала, на что подписывалась. Поэтому… вон на хрен отсюда в свою комнату и сиди там до тех пор, пока я сам к тебе не приду и не скажу, что тебе дальше здесь делать! Ты меня хорошо поняла?

— Слушаю и повинуюсь, мой Господин. Или Хозяин? Прости, но я пока не знаю, как тебя предпочтительней называть…

— Я-СКАЗАЛ-ВОН!

Если меня припечатало к мату львиным рыком Арслана, будто ментальным ударом с оглушающей контузией, не представляю, что в этот момент должна была испытать Щербакова, когда над ней склонился сам Дьявол во плоти. Огромной, тенью Ангела Смерти и прямо в глаза рявкнул своим безапелляционным приказом, граничащим с неприкрытым желанием убить нахалку сию секунду прямо на месте.

Сделай он это со мной, я бы, наверное, точно стала заикой или сразу бы описалась. По крайне мере, отшатнулась бы на несколько шагов назад даже не задумываясь. Но, похоже, у Вероники напрочь отсутствовало хоть какое-то подобие инстинкта самосохранения.

— И, если до приезда Эмина ты попытаешься выкинуть что-то подобное ещё раз, ты его сегодня не увидишь!

Всё-таки ей хватило ума не отвечать, хотя и на выход не рванула сразу же со всех ног, сумев как-то устоять против столь бешеного торнадо буквально лицом к лицу. После чего сдержанно вскинула голову, неспешно развернулась и в гордом показательном молчании величественно продефилировала до выхода из зала.

Наверное, я сама сумела выдохнуть только тогда, когда за Никой достаточно громко захлопнулась дверь, и меня наконец-то немного попустило. Если это вообще было можно так назвать. Поскольку трясти меня не переставало, не говоря уже о дичайшем желании разреветься.

Почему? Почему, вашу мать, я никак не могу проснуться?

— Ч-что… Что всё это значит? — странно, что я не выкрикнула свой вопрос в истеричном припадке, хотя порывало это сделать с неимоверным безумием.

Но ещё больше тянуло забиться поглубже в какой-нибудь дальний-предальний угол, зажать уши руками, зажмуриться со всей дури и проораться во всю глотку.

— Тебе лучше вернуться в свою комнату.

Разве что, ещё меньше я ожидала услышать от Арслана подобный «ответ». Я и без того силилась понять хоть что-то. Но видеть, как он оборачивается ко мне с безучастным выражением лица человека, который не собирается никому и ничего объяснять, потому что это его дом, его правила и всецело его решения — оказалось для меня не менее болезненным ударом, чем произошедший здесь до этого кошмар с участием Щербаковой.

— В свою комнату? Серьёзно? Вы надо мной издеваетесь, да? Может ещё запрёте меня там, а то, не дай бог, опять начну бегать по дому и тоже стану что-то выяснять…

— Юля!

— Что Юля? Я уже почти как двадцать лет Юля! Вы же сами заставили меня здесь остаться, убеждали в том, что мне будет безопасней в вашем доме у вас под боком. А в итоге… даже не удосужились оповестить о приезде Вероники. И что значат её слова об обустройстве?.. Что здесь вообще происходит и почему я должна узнавать об этом маразме вот так?..

— Да я просто не успел тебе рассказать, поскольку сам не думал, что её принесёт сюда раньше приезда Эмина! И когда ты сюда явилась далеко не за увлекательными семейными беседами, было бы лучше перебить твоё настроение известием о Нике? Тем более, что я сам не ожидал подобного от неё фокуса.

— При этом прекрасно зная, кто она такая по своей натуре?

— Ну уж прости, что держал тебя всё это время в неведенье и пытался огородить от всех её возможных сюрпризов.

Сюрпризов? Да это не просто сюрпризы. Я даже не знаю, какое дать им истинное определение. И разве Арслан не видит, что со мной от таких сюрпризов сейчас происходит? Как трясёт, отнимает физические силы и практически держит на грани неминуемого срыва? Ещё немного и меня реально сорвёт. Но только кому здесь есть до меня хоть какое-то дело? Я же как была тут никем до этого, так никем и остаюсь по сей день.

— Что-то все ваши потуги меня от неё огородить не особо-то и выходят. И вы должны!.. Должны были меня предупредить о её приезде сразу, а не тянуть до последнего или надеяться на то, что я вообще никогда об этом не узнаю!

Я наконец-то нашла в себе силы подняться на ноги и встать перед мужчиной во всей своей потрёпанной красе, чувствуя себя от этого ещё большей размазнёй и никудышней соперницей Щербаковой. И это после всего, что между нами с ним только что тут было. Продолжая чувствовать при каждом незначительном движении, как ноют стенки влагалища и из-за этого (и в особенности из-за недавнего оргазма) до сих пор продолжают выделять обильную смазку. Будто я до сих пор продолжала чувствовать его в себе или, по крайней мере, фантомные трения его члена в самых чувствительных глубинах воспалённой вагины.

Это просто какой-то дичайший кошмар! Быть раздавленной сразу с нескольких сторон, включая собственное тело, которое по своей врождённой наивности тянулось в поисках защиты к тому, кому на деле было на меня откровенно наплевать.

— Повторяю! Я не знал, что она заявиться сюда в это время, ещё и начнёт лазать по дому с конкретной для себя целью.

Даже не знаю, что невыносимее. Находиться всего в полушаге от Арслана, смотреть в его почерневшие глаза, чувствовать, как он сдерживается и едва не сжимает руки в кулаки не пойми из-за каких эмоций или, хуже того, бояться снова к нему прикоснуться. Увидеть, как он отшатнётся или отбросит в этот раз от себя мою руку… Я ведь точно этого не вынесу.

Быть ещё недавно в его смертельных объятиях, сходить с ума от страсти, умирать от его одурманивающих поцелуев и всего того, что он со мной вытворял, а теперь… Чувствовать абсолютно противоположное. Грязный осадок на сердце и в душе, оставленный появлением Вероники и его упорным молчанием.

Какая же я дура! Будто секс был способен нас сблизить или сломить существовавшие между нами до этого преграды.

Мы всегда были чужими друг для друга. ВСЕГДА! А он навсегда останется тем, кто когда-то меня изнасиловал и принудил к сожительству с сексуальным принуждением.

— Я собирался рассказать тебе. Но, да! Банально не успел. Потому что все последние дни только тем и занимался, что пытался хоть как-то разрулить эту грёбаную ситуацию. Искал любые пути и лазейки, по которым можно подкопаться под Нику и её подельников, найти их слабые места. Но и игнорировать её угрозы я, увы, тоже не мог. Поэтому мне и приходится работать сразу по нескольким направлениям. Идти на минимальные уступки и подыгрывать её сценическим капризам. Но, даже если всё это не брать во внимание, как за главную проблему нынешнего маразма, я не могу игнорировать того факта, что Ника — родная мать Эмина. Да, всего лишь биологическая и никудышняя в этическом понимании этого слова. Это не меняет ровным счётом ничего. Эмин должен знать, что она жива и узнать хотя бы часть правды из происходящего. Лгать, плести интриги, клеветать и на кого-то наговаривать — это прерогатива Щербаковой. Со временем мой сын узнает, кто она такая в действительности. Этого всё равно не удастся избежать. Но врать сейчас и дальше о том, что она якобы мертва, значит, признать свою несостоятельность, как безответственного отца. Я же всегда учил его другим ценностям. И ему далеко не три года. Он имеет право знать и даже принимать на этот счёт какие-то собственные решения.

— Но почему здесь? Вы же сами говорили, что ему легче жить во время учебных занятий в городе, а не тут. Разве Вероника об этом не знает?

Что-то мне не понравилась ответная реакция Арслана. То, как он отвёл в сторону взгляд и поджал губы, пока тянул вынужденную паузу в момент глубокого вдоха и выдоха. Видимо, пытался определиться для себя, стоит ли мне вообще о таком рассказывать. Или лучше сразу послать в мою комнату и для пущей верности там запереть.

— Боюсь, она знает слишком многое. И, на деле, ей на Эмина просто посрать. Всё, что её сейчас волнует, это… оказаться как можно ближе ко мне. Мне пришлось пойти с ней на эту сделку как раз по данной причине. Из-за возможности держать её по своим боком и не спускать с неё глаз, фиксируя абсолютно каждый шаг и всё, что она не будет тут делать. Даже прослушивать её телефонные звонки. Да и её общение с Эмином куда проще контролировать на своей территории. Она сама на это напросилась, думая, что это добавит ей каких-то дополнительных бонусов в достижении желаемого. Надеюсь, уже через пару дней она сама взвоет от тех удобств и жёсткого за ней контроля, которые я ей вскоре здесь устрою.

— А с чего вы взяли, что она не задумывалась об этой перспективе раньше? Может она как раз этого и хочет, спровоцировать вас на какой-то нужный ей шаг и действие?..

— Конечно хочет и будет стараться делать для этого всё, что в её силах. Но ведь и я не вчера родился. Мне давно не двадцать шесть. Я построил свою жизнь за последние девять лет практически собственными руками с минимальной помощью извне. И пускать в неё эту сучку не пойми за каким хреном — не собираюсь. Она здесь только для того, чтобы в конечном счёте исчезнуть из нашей с Эмином жизни уже навсегда и безвозвратно. Но для этого, увы, нужно время и нечеловеческое терпение.

— А я?.. Кто я тогда для вас в этой жизни? Почему вы не хотите меня отпустить? Зачем я вам здесь сейчас?..

На самом деле мне не хотелось задавать этого вопроса, поскольку… Мне могло бы и не хватить оставшихся за сегодня сил, чтобы принять и выдержать ещё один удар. Мне с лихвой хватало и обращённого на меня взгляда Арслана. То, как он пытался огородиться от меня, воздвигая между нами ментальную стену привычного для него отчуждения.

Его Зверь за все эти девять лет ничего другого и не знал, кроме столь дорогого сердцу гордого одиночества. Он привык к нему до такой степени, что собирался в ближайшее время избавиться от когда-то самого для него бесценного — от умершей любви к Веронике Щербаковой. И после такого рассчитывать от него на что-то ещё?..

— Давай поговорим об этом попозже, где-то ближе к вечеру. Возвращайся в свои комнаты и постарайся отвлечься от всего этого бардака на что-то более полезное.

— А вы… точно придёте? — да уж, безмозглая дурочка во мне неискоренима.

Хотя… он тоже хорош. Или делал это специально. Прямо как сейчас, когда приподнял руку и ласково коснулся моего лица, огладив большим пальцем мои дрожащие от инфантильной обиды губы.

Не знаю, как я при этом сдержалась и не ухватилась за его ладонь или вообще не кинулась ему на грудь в несвойственном для меня порыве.

— Приду… И не потому, что всегда держу данное мною слово, а потому, что сам этого хочу…

_____________________________

[1] sıktır — турец. ненормативное восклицание

Арслан

Меньше всего мне сейчас хотелось идти к Нике за очередным выяснением отношений. Ведь, по сути, это будет ещё одним переливанием из пустого в порожнее. Я слишком хорошо её знал. Даже если изобью её до полусмерти, придушу до потери сознания и посажу в кандалы, на цепи в одной из “игровых” комнат цокольного этажа — толку от этого будет столько же, сколько и от всех предыдущих попыток вбить в её больную голову хоть что-то ценное. Таким созданиям (называть их людьми — банально не поворачивается язык) неведомо ни чувство совести, ни что-либо человеческое в принципе. Правда для них — пустой звук. Они ни во что не верят, только в свои ненасытные потребности, вложенные в них с рождения природой в виде паразитических инстинктов. “Правдой” они называют лишь то, что считают за правду сами. И окружающие люди для них — всего лишь средство достижения их низменных пристрастий.

Я не просто так об этом говорю. Я практически вырос в этом окружении. Мой отец общался с подобными недолюдьми ещё с начала диких девяностых, а мне пришлось унаследовать со всем бизнесом Камаевых большую часть его связей в виде представителей прослойки так называемых королей жизни. Да что уж теперь-то кривить душой? Я и сам не смог не испачкаться этой грязью, ни будучи избалованным подростком, ни при тесном сближении с Щербаковой. Не говоря уже про первые годы после её так называемой скоропостижной “кончины”, в которые чудил с таким остервенелым безумием, о чём вспоминаю с неподдельным шоком и содроганием даже сейчас. Удивительно, что я никого не умудрился тогда убить. Хотя и прожил почти десять лет со стопроцентной уверенностью, что мои руки запятнаны несмываемой даже после смерти кровью чужой жизни. И если бы только одной…

— У меня к тебе только один вопрос. Чего ты, блядь, добиваешься? Хочешь, чтобы я вышвырнул тебя отсюда уже окончательно и бесповоротно?

Естественно, стучать в двери выделенных для Вероники комнат я не стал. Прямо с ходу толкнул массивную панель, совершенно не задумываясь о том, что эта дрянь там сейчас делает и одета ли вообще. На благо, не раздеваться догола перед моим появлением ей ума хватило.

— Да что ты взъелся-то на меня, никак не пойму? Будто я что-то украла или слила видео в интернет с твоими клубными похождениями.

Ждать от этой сучки каких-либо покаяний, либо чистосердечных извинений за содеянное — равносильно ожиданию христианами Второго Пришествия. Сам не понимаю, какого хера к ней припёрся. Поскольку никакого иного желания, как схватить её за горло и пристукнуть затылком о ближайшую стену, больше не испытывал.

Поэтому и не рискнул приблизиться к ней впритык, остановившись где-то в трёх-четырёх, между нами, шагах, как говорится, от греха подальше. И скрестил на груди руки с той же целью, дабы, не приведи Аллах, не пустить их в ход прямо сейчас.

— Мы, кажется, оговаривали с тобой все эти моменты от и до! И ты мне клялась, что будешь выполнять каждое из выдвинутых мною требований, как прилежная и во всём послушная мусульманская жена! Только не проходит и пяти минут после твоего заблаговременного здесь появления (о котором ты, разумеется, не удосужилась меня оповестить), как ты тут же нарушаешь, как минимум, десять из ста “прописанных” мною пунктов. И после этого ты на что-то рассчитываешь с моей стороны? На что, Ника?! Что я тебя сейчас поглажу по головке и выдам конфетку? Или думаешь, у меня реально нет иного выхода, раз я пошёл с тобой на данную сделку и буду терпеть отныне все твои экспрессивные выходки с закидонами?

— Ну прости! ПРОСТИ! Это оказалось выше моих сил! Такой уж у меня… вздорный характер. И за мной действительно нужен глаз да глаз. Кто знает…

Только все её “прости”, по обыкновению, никакого искреннего подтекста не несли. Неужели она не понимала и не видела, что я ей не верил? Ни единому её слову, как и виноватому, если не страдальческому выражению лица. Впрочем, как и всем попыткам убедить меня в правдивости её лживого образа раскаивающейся грешницы.

Бессовестная тварь, даже ладошки сложила в молящем жесте, подступаясь, вернее, подкрадываясь ко мне "нерешительными” шажочками и заглядывая мне в лицо широко раскрытыми глазёнками диснеевского мультперсонажа.

— Может ты мне окажешь неоценимую услугу, сделаешь то, что не удавалось до этого вообще никому. Затянешь потуже на мне удила, ошейник; приложишь немалые усилия, чтобы выбить из меня всю эту хроническую дурь. Может мне этого как раз и не хватало? Твёрдой мужской руки, которая наставит меня на путь истинный и научит не мешать чёрное с белым, и, в особенности, ценить правильные вещи. Знаешь? Я ведь готова для этого действительно на многое. Даже на один только кнут. Если по-другому из меня невозможно всё это выбить, может и вправду это единственное, что способно на меня подействовать. Ломающая психику физическая дрессировка с выработкой новых условных рефлексов, раз уж по-хорошему мне всё равно не суждено исправиться.

Странно, что после её воистину ненормального монолога (скорей всего, заранее отрепетированного) меня не разобрало гомерическим хохотом. Видимо, моё бешенство не давало мне расслабиться ни на йоту. Максимум, что мне удалось, ошалело осклабиться и качнуть головой от полного неверия увиденному и услышанному.

— Если ты не прекратишь ломать передо мной подобные комедии, клянусь всем, что мне дорого, ты здесь не продержишься и до вечера, не говоря уже о встрече с сыном. Или ты этого сейчас как раз и добиваешься? Прощупываешь моё терпение? До каких границ ты способна со мной зайти до моего ближайшего срыва?

— Ты тысячу раз прав, Арслан. Я на самом деле перегнула палку. Но что уже теперь сделаешь? Обратно всё равно ничего не вернёшь, как бы сильно мы сами этого не хотели.

Всё-таки она это сделала. Подкралась ко мне почти впритык идеально выверенными шажочками, разве что додумалась остановиться где-то в полушаге, на, так называемом, безопасном расстоянии. Хотя искренности в выражении её раскаивающегося лица не занимать. Отыграла выбранную ею роль от и до. Не знай я её так хорошо, как знал именно я, — если бы и не поверил, то решил, что она действительно верит в то, о чём говорит или что пытается мне продемонстрировать.

— Для этого я тебя и вычеркнул из своей жизни, если ты так до сих пор ничего не поняла. Потому что обратной дороги для нас с тобой не существует. И на вряд ли она вообще когда-то была.

— Я знаю… Вернее, понимаю, что ты чувствуешь. И прекрасно осознаю масштабы своей вины. Поэтому и не хочу питать каких-то иллюзий на твой счёт. Можешь верить, можешь нет, но я здесь по большей части из-за Эмина. Я уже потеряла самого любимого человека в своей жизни, но терять так же и единственного сына — это подобно смерти.

— Ну, конечно. И твоё появление в спортзале — яркое тому подтверждение. Ты, наверное, в тот момент о нём как раз и думала?

— Я уже тебе сказала! Просто не сумела удержаться от соблазна. И-и… возможно из чисто женского любопытства. К тому же… ты и сам осведомлён о моей нездоровой склонности к вуайеризму. Я ведь не просто так говорила или, вернее даже, едва не молила о помощи выбить из меня все эти отклонения буквально физически…

— Давай всё-таки на этом уже остановимся, а ты постараешься сосредоточится на предстоящей встрече с Эмином. Мы с тобой заключили сделку. Я тебе даю пару недель на реабилитацию и возможность наладить с сыном родственные отношения, а ты мне в ответ — все имена и планы своих подельников. И ничего более сверх того! Никаких от тебя попыток приблизиться к Юле или провернуть что-то за нашими спинами в свойственной тебе манере. Потому что иначе то утро, когда я выставил тебя за ворота этого дома, для тебя покажется премилой прогулкой по раю на фоне того, что я с тобой сделаю уже по-настоящему. И я это говорю вполне серьёзно. Без шуток, Ника!

Я даже высвободил из-под бицепса правую руку, направив ладонь с растопыренными пальцами к лицу этой временно присмиревшей сучке предостерегающим жестом. Мол, хотя бы одно неверное движение или слово с её стороны, и я обязательно сделаю с ней что-то непоправимое. Причём прямо сейчас, достаточно дать мне для этого хоть один ничтожнейший повод.

— Хорошо-хорошо! Я тебя прекрасно поняла. Да и кто тебе мешает приставить ко мне круглосуточных охранников? Разве ты меня впустил сюда не для этого? Чтобы держать на короткой привязи и не спускать глаз все двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю?

— Ты сама сказала, что это будут делать мои охранники, а не я сам лично. Так что в твоих интересах не доводить до абсурда собственное здесь пребывание. Не мне тебя учить, как правильно себя вести. Поэтому, прошу тебя по-хорошему в последний раз. Перед тем, как решишься что-нибудь выкинуть или вычудить в своём излюбленном репертуаре — подумай о последствиях, как минимум, трижды. Взвесь все за и против. И не забывай. Я не единственный здесь человек, который мечтает выпроводить тебя отсюда взашей, без возможности увидеть здесь тебя снова когда-либо ещё.

Конечно, я мог говорить об этом бесконечно долго и далеко не один час, и, конечно, Ника слушала меня с показательной готовностью выполнить всё, что я ей не скажу и не прикажу. Но как раз это больше всего сейчас и бесило. Никто из нас двоих не верил друг другу ни на одну даже ничтожнейшую гранулу хотя бы поверхностного доверия. И как только я уйду отсюда, весь её сценический образ слетит с её “серьёзно” настроенного личика за считанные мгновения, как карнавальная маска.

Она пыжилась играться со мной, я же старался переиграть все её ходы в угоду своим просчитанным наперёд планам и целям. И мы оба всё это видели и прекрасно понимали. Но всё равно, мать его перетак, продолжали смотреть друг другу в глаза и, как те соперники на ринге, пытались отвлечь один другого обманными манёврами и ложными, запугивающими ударами. Причём, всё, как и в спорте. Выигрывает не тот, кто сильнее и мощнее, а кто проворнее и изобретательнее.

— Ладно, Арслан. Я не настолько оторвана от жизни, чтобы не осознавать, чего мне будет стоить твоё окончательно подорванное ко мне доверие. — Ника тоже решила скрестить на груди руки, видимо, силясь показать мне, насколько она далека от всех тех глупостей, которые я постоянно вытягиваю из неё на передний план и тыкаю её в них носом. И что она сама не рвётся залезть мне в штаны, как я, быть может, думаю сейчас о ней. — Я здесь перед тобой, как на ладони. Ты можешь делать со мной всё, что только не придёт тебе в голову. И, заметь, никто не сможет при этом тебе помешать. Я рискую больше твоего. Даже собственной жизнью. Поэтому… Прошу у тебя прощения ещё раз, если ты пришёл сюда действительно за этим. И, надеюсь, ты не отменишь мою сегодняшнюю с Эмином встречу, поскольку…

Грёбанная актриса погорелого театра! Даже выдыхает, как какая-то сериальная актрисулька из долгоиграющей мыльной оперы. Ещё немного и в глазах вот-вот заблестят “искренние” слёзы блудной мамочки, которую полностью излечили от пагубных привычек прошлого в какой-нибудь христианской или буддисткой секте.

— Я всё равно сейчас не могу больше ни о чём думать, кроме как о нём… Как его наконец-то увижу и… и… обниму! Хотя и не представляю, как он отреагирует или что скажет.

— Ещё скажи, что тебе безумно страшно.

— Да, страшно! И не нужно, пожалуйста, иронизировать. Ты можешь мне не верить, это твоё полное моральное право, но для меня всё это — далеко не игры.

— Хорошо, Ника! — в этот раз я подключил к своей сдержанной жестикуляции и вторую руку, но сделал от этой ведьмы отступающий к выходу шаг назад. Продолжать и дальше наблюдать за её виртуозным спектаклем у меня уже совершенно не оставалось ни соответствующих желаний, ни нужного настроя. — Ты встретишься сегодня с Эмином, как мы с тобой до этого и договаривались. Поэтому… дерзай, настраивайся на вашу встречу, как тебе подсказывает твоё собственное воображение, но… лучше без меня. И в следующий раз, если тебе захочется со мной встретиться лично, лицом к лицу. Пожалуйста! — я тоже свёл ладони вместе в ложном молящем жесте. — Не надо для этого устраивать ни провокаций, ни каких-то схожих сегодняшнему сюрпризов. Просто передай свою просьбу через охранников. И желательно в такой форме, чтобы она меня действительно могла хоть чем-то заинтересовать. И чтобы я при этом не возжелал прибить тебя прямо на месте. Договорились?

Она лишь молча кивнула в ответ, якобы покорно смирившись с уготованной здесь для неё участью. Ещё и глазки опустила долу. Ни дать, ни взять — послушанная и беспрекословная наложница. Только надолго ли?

— Прекрасно. Как только Эмин приедет, я за тобой пошлю. А пока… отдыхай, обустраивайся и придумывай, что ему скажешь при встрече.

Я просто крутанулся на месте на сто восемьдесят градусов и, не оборачиваясь, широким шагом направился на выход. Ибо оставаться здесь и дальше оказалось для меня тем ещё испытанием.

Никогда бы раньше не подумал, что буду чувствовать подобный маразм наедине с этой… змеёй. Насколько же она и Юлька были разными. Уму непостижимо! Особенно в плане восприятия. И теперь это ощущалось, не передать словами, как остро и сильно. Быть почти идентичными внешне, но при этом источать совершенно отличительные друг от друга флюиды. К одной притягиваешься, как к мощнейшему магниту, а от другой воротит и отталкивает, как от прокажённой.

А ведь когда-то у меня сносило крышу только от осознания, что Ника где-то рядом. Что ещё немного, и я раздавлю её в своих медвежьих объятиях, и не дам ей снова от меня упорхнуть, как она всегда и делала после наших тайных встреч с зацикленным постоянством.

— Арслан!

Ну, вот, началось.

— Что опять ещё?

Я уже было схватился за дверную ручку, когда ей вдруг приспичило бросить мне вдогонку какой-нибудь душещипательной “прощальной” фразой.

— Ничего. Просто хотела сказать спасибо.

Хорошо, что мне хватило ума не оборачиваться, чтобы, не приведи Аллах, не увидеть, какую она при этом состроила сценическую мину. Лишь беззвучно усмехнулся и открыл двери.

— Да не за что, Ника! Хотя, на вряд ли когда-нибудь скажу нечто подобное тебе.

— Но, почему она это сделала?.. И почему так долго не появлялась?!

Сказать, насколько сильно Эмин был шокирован, не сказать ровным счётом ни о чём. Мне и самому в этот момент было настолько паршиво и именно тошно от всей этой идиотской ситуации, что невольно тянуло покончить с этим фарсом раз и навсегда прямо сейчас. Особенно, когда смотришь в напряжённые глаза сына и видишь в них полное непонимание происходящему с подозрительным недоверием и первыми зачатками детской обиды, если не боли.

— Честно говоря, оглум[1], я мало что могу тебе сказать по этому поводу. Я и сам все эти годы жил, как и ты, в полном неведенье и с твёрдой уверенностью, что твоя мама мертва.

— А папа?

Да уж… Столь гибкой логике детского мышления остаётся только завидовать. Но меня, скорее, от подобного ответа неслабо так приложило под дых. Даже невольно стиснул зубы и чуть было не скривился, пока выжимал ответную улыбку искреннего сожаления и отрицательно качал головой.

— Боюсь… твой папа всё-таки мёртв. Я… я собственными глазами видел его и… присутствовал на омовении. А вот… что касается твоей мамы… Думаю, лучше всего объяснить произошедшее с ней и… где она была все эти годы, сможет только она одна.

— Так она… сейчас здесь? У нас дома? — не похоже, чтобы Эмин обрадовался данному выводу. Скорей всего, всё ещё пытался поверить услышанному и тому факту, что это не злая шутка и не идиотский розыгрыш.

— И даже за дверьми этой комнаты. Ждёт, когда ты захочешь с ней встретиться и поговорить.

Я неосознанно потянулся взглядом к закрытым дверям детской комнаты, претерпевшей за последнее десятилетие несколько существенных изменений, как в интерьере, так и в восприятии самого места. Наверное, ни одна детская не выглядела настолько мальчишеской и в буквальном смысле игровой, как эта, тем более, когда оживала прямо на глазах с появлением её маленького хозяина. И вот сейчас, через её порог должна переступить нога женщины, которая не имела к этому месту вообще никакого отношения — ни прямого, ни косвенного. И чья рука никогда не прикасалась к находящимся здесь предметам и вещам, не подарив за столько лет своему единственному сыну ни единой игрушки.

Лучше было бы, конечно, устроить их первую встречу в одной из гостиных. И мне до сих пор не хотелось впускать именно сюда Веронику, испытывая не сколько обоснованную ревность и к своему ребёнку, и к данному месту, а, скорее, здраво понимая, что она не имела никакого морального права омрачать этот маленький мирок своим не вписывающимся в эти стены появлением. Как и оставлять здесь свои ядовитые следы, где бы и на чём бы то ни было.

Но разве я не сам пошёл ей навстречу, приняв большую часть условий ЕЁ игры?

— Хотя… если ты не хочешь видеться с ней прямо сейчас… Думаю, она тебя поймёт. — вроде бы и нечестно давать сыну наводящие подсказки, выгодные, скорее, мне, а не ему. Разве что удержаться от идущего в руки соблазна оказалось не так-то уж и просто.

Правда, куда сильнее тянуло сгрести Эмина в ревностные объятия и действительно никуда не отпускать. Чтобы хоть как-то защитить от непосильного для любого ребёнка испытания.

— Ну-у… раз она уже здесь, — но он тянет, в свойственной многим детям манере вынужденного согласия, почти через нехочу, тем самым вызывая у меня ответную улыбку.

Какая жалость, что я не могу рассказать ему обо всём прямо сейчас. Хотя бы для того, чтобы предупредить о возможных последствиях, и чтобы он особо не рассчитывал на что-то хорошее с этой лживой гадюкой. Только, увы, я не могу. На кону сейчас поставлено слишком многое, в том числе и наше с ним будущее. А Ника подготовилась к этим встречам куда основательнее, чем мы.

Остаётся лишь надеяться на врождённую интуицию Эмина. На то, что он не станет с ходу раскрываться перед той, кто вспомнил о его существовании спустя ДЕВЯТЬ лет.

— Хорошо. Если считаешь, что готов, тогда я её зову.

Обнимать и прижимать к груди я его не стал, хотя и тянуло со страшной силой. Но предплечья всё-таки чуть сжал, успокаивающе погладив по его цыплячьим ручонкам, в попытке передать хоть какую-то ничтожную часть собственных сил и храбрости.

Нисколько не удивлюсь тому факту, что это как раз я и не был готов к предстоящей встрече сына с Щербаковой. Да и едва ли буду готов к подобным вещам когда-либо вообще. Ведь мне самому придётся пройти далеко не через маленькое испытание. Наблюдать, как эта стерва примется разыгрывать перед Эмином добрую тётеньку, давить из себя “искренние” слёзы счастья и материнской любви. Или ещё хуже, тянуться к нему, чтобы потом обнять и зацеловать его порозовевшее от сильного смущения круглощёкое, как и у матери, лицо. От одной только мысли об этом меня начинало буквально, едва не физически передёргивать, будто от ударов электрошокером.

А оставлять их одних я, естественно, не собирался…

— Здравствуй, Эмин. Здравствуй, мой золотой львёнок.

Я, конечно, всё прекрасно понимал, как и предвидел дальнейшие действия Ники. Точнее знал, наперёд, как тщательно и серьёзно она готовилась к данной встрече. Но всё равно, до последнего момента не имел полного представления, насколько основательно она к этому подойдёт и какие при этом будет использовать эмоциональные (можно даже сказать запрещённые) трюки. Например, как опустится перед сыном на колени, тем самым вызвав у меня ответное раздражение на её актёрский фарс. Или во что перед этим оденется, изображая стопроцентную домашнюю мамочку — в шёлковом белом халате с рисунком из бирюзовых цветов, с макияжем под естественную “раскраску” и с собранными на затылке в хвост волосами. Ни дать, ни взять — любимая, послушная и во всём покладистая жена. Разве что без законного и живого мужа.

— Какой же ты вырос большой и красивый! Наверное, все девочки в школе тайно за тобой вздыхают и мечтают о свиданиях. Скольким ты уже успел разбить сердечек?

— Не знаю… Наверное, нисколько.

Несмотря на всегда открытый едва не перед каждым незнакомцем дружеский характер, Эмин впервые держится сдержанно с ощутимой настороженностью. Чем меня непомерно радует. Но надолго ли? Особенно когда вдруг приподнимает руку и, насуплено хмурясь, нерешительно касается лица Ники.

— А… почему ты так похожа на абла Юлю? Вы с ней что… родные сёстры?

Похоже, подобного поворота я тоже не ожидал, или как-то упустил до этого из вида. Хотя меня тут же резануло последующим действием Вероники. Тем, как эта ведьма перехватила ладошку сына и притянула её к своим губам, чтобы с показательной нежностью поцеловать его детские пальчики.

— Нет, моё солнышко. Просто похожи. Хотя, вполне возможно, мы с ней какие-нибудь очень дальние родственники. И-и… я так понимаю, твой приёмный папа не показывал тебе моих фотографий?

— Баба и тейзе Айла говорили, что они не сохранились.

Хороша стерва, что тут ещё скажешь? Даже не преминула взглянуть на меня “удивлённо” вопрошающим взглядом. Как будто и вправду была не в курсе моих “коварных” на её счёт замыслов.

— Очень странно. Если учесть, что их можно было попросить у моих близких родственников и у твоих дедушки с бабушкой по моей линии. — и, конечно, она не могла не сказать об этом с плохо скрытым осуждением.

Я сдержанно усмехнулся в ответ и как ни в чём ни бывало пожал плечами (пока всё это время держал напряжённые руки скрещенными у груди).

Хочешь играться в ту игру, которую сама же и затеяла? Да не проблема. Только не думай, что я стану выгораживать тебя в глазах ничего не подозревающего сына. Это всецело твои проблемы!

— Они не особо с нами контактировали. Как и не рвались видеться с Эмином хотя бы на праздники. Максимум — созванивались пару раз в году или устраивали онлайн-сеансы по Скайпу, но не более того. И, как правило, разговоры о тебе никогда не затрагивались. Так что… если у тебя и возникнут по этому поводу какие-то личностные претензии, то предъявляй их своим родителям, а не мне. Кстати! А они уже в курсе, что ты… вернулась с того света? Что-то мне подсказывает, они тоже пребывали все эти годы в полном неведенье касательно того “чуда”, что их погибшая дочь — жива, здорова и совершенно невредима.

— Да! Почему ты всё это время от нас пряталась? Ещё и так долго! — слава Аллаху, Эмин не успел забыть самый главный вопрос этой встречи. Чем и вызывал у меня ироничную усмешку на все попытки Ники держать тему разговора в удобном для неё русле.

— Потому что так сложились обстоятельства. Всё не так просто. Понимаешь, моё золотце? В жизни взрослых происходит очень много сложных вещей, которые нельзя разрешить за несколько минут или чем-то на них повлиять, как хотелось бы кому-то из нас лично. И мне безумно сильно хочется рассказать тебе обо всём прямо сейчас, но… — а вот это действительно весьма предсказуемо, то, как она поджала губки и с сожалением покачала головой. — Боюсь, ты пока ещё не готов ко многим подробностям. Могу только сказать, что… Многое из того, что со мной тогда произошло, вынудило меня не только держать в тайне свой секрет от любимых мне людей, но и заставило бежать из родной страны в чужую. Хотя я и не переставала думать о своём драгоценном мальчике постоянно, денно и нощно. Мало того, я даже не представляла, что наше расставание затянется настолько долго. Я всегда была уверена, что вскоре вернусь и увижу тебя. А ты даже не успеешь заметить моего отсутствия.

Нечто подобное я, конечно, предвидел, но… не ожидал, как меня при этом приложит. Тем грёбанным цинизмом, с каким эта тварь врала в глаза собственному ребёнку. Даже не знаю, как тогда сдержался от едкого комментария или нестерпимого желания шагнуть к ним и перегородить собою сына.

Единственное, что мне оставалось делать в эти секунды — лишь сдержанно возводить к потолку глаза и время от времени отводить взгляд от этой “душещипательной” картины, далёкой от понятия семейная идиллия.

— А почему ты не предупредила никого из нас о том, что тебе приходится прятаться? Может быть баба Арслан смог бы тебе тогда помочь?

— Если бы это было так просто… Конечно, я бы обратилась к нему за помощью сразу же. Но в том-то и проблема, моё солнышко. — я сейчас точно взреву, потому что смотреть, как она пылко сжимает руки Эмина в своих ладонях у своей груди, заглядывая ему в глаза самым честнейшим в мире взглядом — это выше любых моих сил! — Увы, но в жизни случаются такие проблемы, которые не способен разрешить даже твой всемогущий дядя.

— Но ты ведь, наверное, и не пробовала. А если бы всё-таки смог?..

— Тогда бы я обратилась к нему сразу же, не задумываясь о последствиях ни на секунду. Только, как я уже говорила, не всё в нашей жизни можно исправить с чьей-то непосредственной помощью. Иногда приходится идти наперекор своим желаниям и делать то, чего никогда бы не стал делать при иных обстоятельствах. Тебе ведь, наверное, тоже в школе нравятся не все учебные предметы. Но ты всё равно их учишь, делаешь по ним домашние задания, поскольку этого требует школьная программа. В жизни взрослых тоже случаются схожие вещи, но более сложные и с более серьёзными последствиями.

Ну, что тут скажешь? Как привыкла пудрить мозги всем близким ей людям более девяти лет назад, так и делает это до сих пор с завидным мастерством. Будет говорить о чём угодно, но только не то, что ждут от неё услышать.

— А ты… уже навсегда вернулась? Или опять можешь исчезнуть в любой момент на неопределённое время?

Чему я всегда завидовал детям и их гибкому мышлению — так это их естественной непосредственности и возможности спрашивать прямо в лоб обо всём, что не придёт в голову. И неважно, удобные это вопросы или, наоборот, крайне нетактичные. Может от того и не сумел сдержать очередной улыбки.

— Я очень сильно надеюсь на то, что мне больше не придётся никуда уезжать и бросать вас. Потому что вы самое дорогое в моей жизни. То, без чего нет смысла жить вообще. И потерять вас ещё раз — это… подобно смерти. Так что, я очень и очень надеюсь, что твой дядя меня не прогонит, и мы, в конечном счёте, воссоединимся в одну счастливую семью, о чём я и мечтала все эти годы каждый божий день. А теперь… не хочешь показать мне свою комнату и рассказать что-нибудь о себе?

Не знаю, где я взял столько сил, чтобы выдержать всю встречу сына и Ники, и не сорваться раньше времени, но, когда мы оказались уже далеко за пределами детской Эмина, впервые не сдержался. Дойти до её комнат мы так и не успели. Можно сказать, тогда-то мои нервы и сдали. Почти не соображая, что творю, я схватил её за предплечье и буквально припечатал к ближайшей стенке без какого-либо предупреждения. Кажется, она всю дорогу до этого что-то пыталась мне навешать на уши в свойственной ей манере, но я мало что слышал и совершенно не вникал ни в единое сказанное ею слово. Не улавливал ни сути её милого щебетания и уж тем более не пытался подключаться к теме её пространного монолога.

— А теперь ещё раз и, надеюсь, не менее доходчиво, чем во все предыдущие разы, Ника! — меня очень сильно тянуло слегка её придушить, особенно после пережитого в детской, но в этот раз я всё-таки сдержался от соблазна. Сдавил лишь ей предплечье и ткнул в лицо указательным пальцем другой руки угрожающим жестом. — Я буду следить за каждой твоей встречей с Эмином. И не пытайся с ним встретиться, либо списаться за моей спиной через соцсети или как-то ещё. Если я узнаю, что ты хочешь его использовать в своих целях против меня или как-то ещё, то вылетишь отсюда со сверхзвуковой скоростью, без единого шанса на обратное возвращение. Не вздумай со мной играться, Ника. Поскольку для тебя в этот раз всё может закончиться куда печальнее, чем в предыдущий. Я ещё могу стерпеть кое-какие твои выбрыки в мой адрес. Но, если ты что-то задумала против моего сына… Клянусь всем, чем мне дорого… За него я вырву твоё гнилое сердце буквально, голыми руками и даже при свидетелях!

— Прямо порывает сказать, как же меня… дико вставляет, когда вижу тебя таким. Но, боюсь, мне за это влетит совсем не так, как хочется именно мне. Хорошо, Арслан! Я всё прекрасно поняла. Не надо разговаривать со мной, как с неразумным ребёнком. Мне не нужно напоминать, на что ты способен и до чего готов зайти, защищая своего сына. Поэтому… либо успокойся, либо сделай, что так старательно в себе сейчас давишь. Ударь или… трахни!..

Нет, я её тут же резко отпустил вовсе не из-за страха перед её вызывающими словами. Ей и без того перепало от меня слишком много физического контакта. А мне в скором времени придётся снова мыть руки и умываться. Тем более, что от её новых духов меня откровенно тошнит и мутит.

— Пора тебе уже избавляться от своих хронических иллюзий, Ника. — надеюсь, моя ироничная улыбка хоть на немного, но протрезвит её. — Уверен, ты будешь делать попытку за попыткой, чтобы забраться мне в штаны. А мне каждый раз придётся бить тебя по рукам. Но я всё же надеюсь на остатки твоего эфемерного благоразумия, и что до тебя однажды дойдёт, насколько ты опоздала и когда лишилась последнего шанса. Пожалуйста, Ника. Прими это. Тебе здесь ловить нечего. А без меня Эмин тебе не нужен.

— Ох уж мне эти мужчины. Вечно думают, что весь мир сконцентрирован и держится на кончиках их членов. Не знаю, поверишь ли ты мне или нет, но я здесь действительно из-за сына. Ну, а что касается остального… Это ещё надо узнать наверняка, кто и чем из нас с тобой хронически болен.

Очередная словесная стычка, закончившаяся ничем. Хотя говорить Веронике в который раз, что я ей не верю и не поверю вообще никогда — было излишним далеко не первый день. А как ещё достучаться до её одержимого сознания — я банально не знаю. Если только не реальным молотком и гвоздями. Разве что до столь радикальных мер я ещё недостаточно созрел. Но руки, да чесались.

Обычно, в такие моменты начинаешь искать какие-то способы, чтобы успокоиться и очиститься от осевшего на тело и душу слоя грязи. И, желательно, подальше ото всех и вся. Но, похоже, сегодняшний день изначально пошёл наперекосяк во всём и заканчивать его добровольным затворничеством почему-то не тянуло. Вернее, подсознательно тянуло только в одно место. Куда я и направился после того, как принял душ, переоделся, решив не усугублять своё озверевшее состояние алкогольными парами, как обычно любил делать, если всё валилось из рук или хотелось поскорее от всего забыться. По крайне мере, затягивать до глубокой ночи не стал. Да и данные обещания надо всё-таки выполнять.

— Как ты?

Кажется, Юлька ждала меня всё это время, поскольку и в кровать не спешила ложиться, да и к учебникам за весь прошедший день явно не прикасалась. Забилась, как обычно в углу облюбованного ей эркера и бесцельно листала на ноутбуке какие-то интернет-страницы с развлекательной тематикой. Единственное, обернулась в мою сторону, когда я без стука вошёл в комнату и остановился в паре шагах от ступенек её маленького убежища, пряча руки в карманы спортивных карго. Что-то вроде неосознанного возведения между нами мнимого барьера, который я могу переступить в любой момент, а могу и не переступить.

— Не знаю. Наверное, никак. — Юлька пожала плечами как бы апатичным жестом и снова спрятала взгляд на мониторе ноутбука. Очередная попытка убедить меня в своей отстранённости, за которой скрыты обиды неохватных размеров. — Обдумывала все эти часы идею о возвращении к тёте Вале. Поскольку я здесь не то что лишняя, а вообще никто — никому и ни для кого. И будет всё-таки лучше для всех, если я уеду отсюда.

____________________________

[1] oğlum — турец. мой сын, сынок

— Вот это поворот, так поворот. — честно сказать, после всего произошедшего и наслоившегося за этот день, у меня не осталось сил даже на то, чтобы воспринять слова Воробушка, как за шутку. Хотя и усмехнулся, слегка ошалев, и пока ещё не имея никакого понятия, как на всё это реагировать и что говорить. Но резануло меня и смыслом её озвученного желания, и интонацией обиженного голоса весьма ощутимо. Будто и вправду приложили отрезвляющей оплеухой.

— Какой поворот? — она ещё и плечами пожимает, якобы удивляясь моей реакции на её вполне “естественное” высказывание. — Я уже спрашивала вас не один десяток раз — зачем я вам тут нужна, но никакого чёткого ответа так и не получила. Кроме одной и той же озвученной хотелки. Вернее… Самого обыкновенного удовлетворения ваших физических потребностей с моей помощью. Я же так удобно нахожусь под вашей рукой. Удивительно, что вы вообще сегодня обо мне вспомнили, после того как потратили половину дня на общение с той… кого вроде как не переносите на дух. С таким же успехом я могла использовать всё это время на свою личную жизнь в квартире тёти Вали или на встрече с друзьями по ВУЗу. И получила бы от этого куда больше пользы, чем от бесцельного прозябания внутри этой… полупустой роскошной клетки.

— Судя по твоей заранее отрепетированной речи, готовилась ты к моему приходу далеко не один час.

— Тоже мне, капитан очевидность!

Наверное, при иных обстоятельствах я бы и принял её вызывающее поведение, как за бесконтрольную акцию протеста очень обиженной, а потому не в меру раскапризничавшейся девочки, но… Я не мог не заметить в нотках её напряжённого голоса нечто большее, чем самое обыкновенное желание сбежать отсюда и больше никогда со мной не пересекаться. Она пыталась меня поддеть и хоть как-то сделать мне больно, имея для это все законные и более чем объяснимые основания. И, надо отметить, частично ей удалось это сделать, пусть я и понимал истинную природу её далеко не спонтанного бунта.

— Не хочу показаться напыщенным павлином, но, что-то мне подсказывает, в тебе сейчас говорить не просто обида за бесцельно потраченные в этом доме дни, а… нечто более приземлённое. То, в наличии чего иногда сложно признаться даже самому себе.

Я наконец-то сошёл с места и начал делать очень медленные шаги в сторону эркера, пока ещё не вытягивая из карманов руки и вроде бы выдерживая между нами мнимую дистанцию. Как если бы стал крайне осторожно подкрадываться к жертве, которой, по сути, отсюда и так некуда бежать.

— Кажется, я только что озвучила очень даже реальную проблему. Я сказала вам, что мне здесь не место! И я не понимаю, на кой вы продолжаете меня здесь держать. Тем более, если та, из-за кого вы заставили меня остаться в вашем доме теперь находится здесь же под вашим неустанным присмотром. Она добилась своего — получила тёплое местечко у вас под боком и едва не круглосуточный доступ к вашей персоне. Для неё уже нет никакого смысла что-то со мной делать. Сегодняшним примером вы дали чётко мне понять, кто я для вас на самом деле! Простите! Но… Я не вижу никаких причин оставаться тут и дальше, как и занимать чьё-то чужое место в вашей жизни. Особенно, когда его полноправная хозяйка только что сюда вернулась. И о возвращении которой вы почему-то не удосужились меня предупредить. Что ещё раз подтверждает, насколько я вам безразлична, а о моём существовании вы вспоминаете только в удобные для вас моменты. Например, когда хочется расслабиться или разрядиться.

— Не хочется тебя перебивать или чем-то подкреплять твои сложившиеся на мой счёт убеждения.

Её задушевного монолога как раз хватило на весь мой путь до её месторасположения, и теперь я рассматривал её насупленное личико с высоты своего роста и с расстояния одного незначительного движения, которым я мог в любое мгновение прекратить весь этот нелепый фарс.

— Но по мне, все твои повторяющиеся из раза в раз претензии уж очень сильно отдают нотками плохо контролируемой ревности.

— Что? Ревности? Вы это сейчас серьёзно? Или вы просто решили надо мной посмеяться? — Юлька чуть было не задохнулась. И, скорее, не от возмущения, а изумления, схожего с неожиданным открытием для неё самой.

Конечно, она не собиралась с этим соглашаться, как и признавать мою правоту касательно всего, что я о ней говорил.

— Тогда какого шайтана ты постоянно себя накручиваешь? Придумываешь обо мне и Веронике то, чего нет и никогда не будет. Убеждаешь себя, что это всё чистая правда, а не плод твоего воспалённого воображения, а потом предъявляешь мне всё это в виде истины последней инстанции. Или, по-твоему, я настолько конченный извращенец, что стану держать в доме двух почти одинаковых двойников, чтобы поочередно трахать то одну, то другую? Вообще-то у меня только один член и куда попало я его не сую. И, если ты ещё не забыла, этим днём ты сама ко мне пришла с весьма конкретной целью и даже успела кончить, в отличие от меня.

— Пришла, потому что была дурой! И понятия не имела, что меня ждал за сюрприз в ближайшее время. Ещё и думала, что я вам действительно не безразлична. Но раз эта… красавица уже здесь, выходит, всё, что вы говорили о ней и о чувствах к ней — откровенная ложь. Как можно пустить в собственный дом человека, которого вы ненавидите до едва контролируемого желания убить? В моей голове почему-то такие вещи не укладываются. Может ваша к ней ненависть совсем иного происхождения? Может подсознательно вы всё ещё к ней тянетесь, а я… Я так удобно на неё похожа…

— Прости, Сэрче, но я уже банально не знаю, что тебе ещё сказать! Я объяснил свои поступки вроде бы на доступном для твоего понимания русском языке, а не на турецком! Если ты не хочешь этого принимать, продолжая и дальше что-то во всём этом для себя выискивать, то, извини, слушать твои бредни я не намерен!

Я и сам не понимал, почему продолжал тут стоять, в попытке достучаться до упрямого сознания этой непредсказуемой, а временами ещё и совершенно несносной девчонки. Но и просто уйти почему-то тоже не мог. Я же припёрся сюда не против своей воли, а как раз по её наитию.

Может оттого и не сумел сдержаться, выплёскивая своё негодование через бессмысленные действия. Выхватил у Юльки ноутбук, как будто это он был главным виновником нашей идиотской стычки, захлопнул этот недешёвый гаджет чуть было не до пугающего треска и в сердцах отбросил его на мягкие сиденья секционного дивана — в противоположную от временно оробевшего Воробушка сторону. Хотя, на деле, меня порывало сигануть его прямо в окно, куда подальше.

— Тогда почему вы меня не отпускаете? — похоже, она и не собиралась униматься. Если не сказать об обратном. — Зачем я вам здесь? Или, хотите сказать, что вы до сих пор не наигрались мною?

А что я вообще мог ей на всё это ответить? У меня не было ответов. Одни лишь тупо навязчивые чувства и, да, самые обыкновенные физиологические хотелки. Как будто существовали какие-то другие — сказочно эфемерные и волшебные, превращающие воду в вину, а безобразных жабр в прекрасных царевн.

— Если для тебя это будет вполне достаточно, то, ДА! — я не выдержал и всё же нагнулся над Юлей, одной рукой вцепившись в спинку дивана рядом с её головой, а ладонью второй прижавшись к сиденью у её бедра и тем самым отрезав все возможные пути побега. — Я не хочу никуда тебя отпускать. Вот такая у меня необъяснимая блажь. И никакого отношения к Веронике она не имеет! Меня заводит сама мысль, что ты постоянно у меня под боком. Что в любой момент я могу к тебе прийти и взять! Сделать с тобой… по крайней мере, хоть какую-то ничтожную часть из своих извращённых фантазий. Даже сейчас, когда я тебе всё это говорю, у меня так встаёт… будто я не имел бабы как минимум с полгода!

Думаю, она прекрасно поняла до какой ручки только что меня довела. Поскольку мгновенно присмирела, онемела и оцепенела, глядя широко раскрытыми глазёнками в мои явно налившиеся кровью глаза. Так как в голову мне сейчас било отнюдь неслабо, впрочем, как и в пах.

— К тому же… я и не собирался тебя отпускать ни до появления Ники, ни уж, тем более, после. Либо смирись с этим уже наконец, либо… не знаю! Но, если в будущем ты начнёшь возвращаться к этой теме снова и снова, не представляю, что я тогда с тобой сделаю. Хотя, давай! Продолжай! Если тебе самой очень любопытно до какой точки кипения ты способна меня довести. А, главное, до каких последствий!

В этот раз я не то что не выдержал, казалось, я просто не соображал, что творю и под давлением каких именно импульсов. Но желанием подмять её под себя и впервые сотворить нечто крайне для неё неприемлемое приложило меня в этот момент далеко не слабым. Особенно, когда перед глазами пронеслось как минимум с дюжину возможных вариаций из “визуальных” картинок с её участием в моих извращённых руках. После чего меня так резануло по яйцам и члену, что я чуть было сам не ослеп и не кончил. А, если вспомнить, что мне так и не дали сегодня разрядиться… Не удивительно, почему мне так теперь не терпелось избавиться от застоявшейся спермы.

— Вы мне угрожаете? — не похоже, чтобы она как-то испугалась озвученному выводу. Хотя, да, глаза раскрыла ещё шире, а увеличившиеся зрачки выдали её внутреннее состояние на раз. А меня, похоже, любой из её ответных реакций било в голову и жгло воспалённые нервы возбуждающими разрядами такой силы, что ни о каком разумном действии с моей стороны речи уже не шло.

Будто в бреду или на чистых подсознательных рефлексах, я обхватил с жадностью всей пятернёй её “возмущённое” личико и, едва понимая, что делаю, смял большим пальцем её дрожащие и такие манящие губки. Тут же вспоминая, как они этим днём скользили по головке моего члена, полностью и с неподдельной жаждой затягивая вздутую залупу в глубины жаркого ротика. И опять очередная судорога резанула по окончательно затвердевшему стволу фаллоса.

— Можешь воспринимать мои предупреждения, как хочешь, но… Не советую дразнить во мне зверя. Тем более, если не знаешь, чем такие игры могут для тебя закончиться.

И я отнюдь не шутил, пока хрипел ей в губы и сдерживался на честном слове от неминуемого срыва. Поскольку и сам не представлял до чего мог и готов был зайти, не веря до конца тому, что испытывал и с какой лёгкостью заводился рядом с этой маленькой чертовкой. А ведь провёл почти полдня рядом с Никой под прессом совершенно иных эмоций и желаний.

С ума сойти, насколько по-разному они теперь на меня влияли. И как меня теперь разрывало собственным безумием от дичайшей одержимости выебать Юльку прямо сейчас, на этом самом месте.

— И раз мы уже затронули эту тему… Не пора ли довести начатое тобой этим днём до своего логического завершения? А то как-то некрасиво вышло. Ты кончить успела, а я нет…

Естественно, ожидать от неё утвердительного ответа-согласия я не собирался. Просто взял и, как пушинку, подхватил на руки ещё до того, как до неё успело дойти, что я с ней делаю. Оттого она и вскрикнула от полной для неё неожиданности, тут же вцепившись в меня в мёртвой хваткой и задышав ещё чаще.

— А… если я не хочу! — хорошая попытка, но не в тему.

— Скажешь это уже после того, как я тебя оттрахаю, а ты в течении этого процесса ещё парочку раз кончишь на моём члене. И никогда, слышишь?.. Никогда не ври мне о том, что якобы меня не хочешь.

Она снова вскрикнула то ли от неожиданности, то ли от испуга (а может и от всего сразу), когда я бросил её на кровать с не такой уж и большой высоты. Поскольку тут же приподнялась, опираясь на изгибы локтей и не особо резво попыталась отползти от меня в сторону изголовья.

— Лучше вообще никогда и ни в чём мне не ври. Для своего же душевного спокойствия. Если не хочешь узнать на своей нежной шкурке, как я обычно наказываю зарвавшихся саб…

Понятия не имею, как это вообще допустил и почему сказал именно об этом. Но, слово не воробей, а озвучивать в слух потаённые желания, рвущиеся на волю вместе с нешуточным голодом по определённым действиями и ролевым играм, это уже явно не из темы — напугать или предостеречь… Эта дурь действительно шумела сейчас в моей голове, долбила по мозгам и плавила возбуждённое тело. И я безумно этого хотел. С Юлькой, мать его перетак!

Может поэтому и сжимал непроизвольно пальцы правой руки, истосковавшиеся по твёрдому рельефу рукояти ножа. Хотя возвращаться за одним из любимых скиннеров в свою комнату, разумеется, не собирался. Прошёлся до дверей комнаты только для того, чтобы запереть их изнутри и за этот небольшой отрезок времени хоть как-то поостыть.

Юлька, само собой, в течении этой минуты вообще ничего не сделала. Лишь безмолвно наблюдала за мной, как загнанная голодным львом аппетитная добыча, источая едва уловимые волны сладкого страха и… ответных желаний. Я потому и возвращался к ней без явной спешки, растягивая эти невыносимые для обоих минуты ожидания, чтобы вдоволь насытиться её ответными чувствами. Снимая на ходу футболку ленивыми движениями, а потом и штаны прямо перед изножьем кровати, нисколько не стесняясь ни своей наготы, ни демонстрации уже полностью эрегированного члена. Даже наоборот, обхватил упругий ствол ладонью и показательно несколько раз провёл подвижной кожей и её обрезанным краем по верхней части фаллоса и воспалённой головке.

После подобного представления своих откровенных желаний, Юльку не могло не приложить зеркальной отдачей нестерпимого возбуждения, как бы она при этом не пыталась сдерживаться или скрывать от меня своих истинных ощущений. Чтобы я не мог определить по её поплывшему взгляду, насколько сильно она меня хочет или отличить желающую меня женщину от до смерти напуганной?..

— Сама разденешься, или ждёшь, когда это сделаю я?

— Я не…

Она так и не договорила. Видимо, и до этого не знала, что ответить. Просто запнулась, когда я встал одним коленом на край матраца и уже через пару секунд оказался прямо над ней, заставив раздвинуть передо мной свои дрожащие ножки и буквально задохнуться под моим безжалостным напором.

— Надо было думать об этом раньше!

Бедняжка только и успела, что немощно всхлипнуть, пока я выговаривал ей всё это в губы под треск кружевной ткани сатиновой комбинации, которую рвал в эти секунды на её груди, как хрупкую бумагу или салфетку. Ещё пара жёстких движений, и Юлька задыхается ещё громче, едва не с криком, не веря в то, что чувствует, и как её саму накрывает схожим безумием, превращающим её в моих руках в податливый воск и безвольную игрушку. Особенно, когда я обхватил её затылок и погрузил всю пятерню в густые пряди волос, пока ещё ласково сжимая их у корней, а другой ладонью накрыл налившееся томным возбуждением упругое полушарие груди. И с такой же с жадностью сдавил пальцы на нежной плоти перед тем, как накрыл твёрдый сосок вакуумом своего ненасытного рта и провёл по чувствительной горошине и атласной ореоле словно змием искусителем влажным языком.

Спутать её ответную реакцию я бы уже не смог ни с какой другой. Кажется, меня и било в голову сумасшедшей волной её ненормальной похоти на всё, что я с ней вытворяю, превращая нас окончательно в одержимых друг другом безумцев.

— Не хочешь меня, да? — то ли зверею ещё больше, то ли просто не соображаю, что говорю и делаю, но останавливаться уж точно не собираюсь. Снова нависаю над её шокированным личиком, обжигая задыхающиеся от стонов губки звериным рычанием и… бесстыдно раздвигая пальцами, а потом и массируя очень влажные половые губы с горячими лепестками ощутимо припухшей киски. — Да мне с тобой уже ничего и делать не нужно. Течёшь подо мной, как самая последняя сучка. Думаю, сейчас это и так будет лишним.

Поскольку терпеть всё это дальше — нет ни сил, ни когда-то хвалённой выдержки. Максимум, провожу головкой члена по мокрой промежности, лишь немного растерев налитый кровью клитор, чтобы в который раз убедиться и прочувствовать, как Юльку проберёт сладкой дрожью ответного возбуждения. Большего мне и не нужно.

— ХОЧУ! ХОЧУ, твою мать! — она не просто стонет мне в губы, она уже толкается мне навстречу, прижимаясь ко мне ещё плотнее. А дальше… Я поглощаю её крик сминающим поцелуем, практически одновременно с проникновением языка в её рот, а членом в спускающую пиздёнку.

И да поможет мне Аллах… иначе, если я её сейчас снова не разорву, это будет сродни божественному чуду.

Юля

— Юль?.. Русинова!

Я не сразу отреагировала на окликнувший меня голос. Хотя, чуть ли не каждый раз, появляясь в стенах университета или просто на его территории, едва не постоянно озиралась в поисках знакомых лиц. Вернее, одного конкретного, случайные встречи с которым хотела бы избегать как можно подольше.

Сегодня, кстати, я тоже перед поездкой в город в наш горячо любимый ВУЗ не забыла проверить расписание нужных мне групп. Как раз с целью, чтобы, не дай бог, не столкнуться нос к носу кое с кем в одном из многочисленных учебных корпусов университетского “городка”. С одной стороны, успокаивал тот факт, что мы из разных курсов и факультетов, но с другой… Ничто в нашей жизни не могло дать стопроцентных гарантий на всякого рода случайности. И только что позвавший меня голос — на центральной аллее перед главным входом здания универа — тому яркое доказательство.

Тем более, что я уже подходила к невысокой решётчатой ограде, которой была обнесена вся внушительная территория ВУЗа, и за которой на прилегающей автотрассе — на небольшом парковочном участке — я как раз высматривала знакомый внедорожник. По времени, Доган должен был меня уже там ждать как минимум минут пять или десять, если вообще не всё то время, которое я проводила внутри университетских стен. Как никак, но он мой личный телохранитель и надсмотрщик. Всегда обязан находится поблизости в случае непредвиденных фарс-мажоров. У меня и его номер был теперь забит в мобильном в скором наборе, как раз с этой целью. А тут…

По привычке я посмотрела вправо на парковочную стоянку универа, и вот тогда-то меня и позвали.

Конечно, я узнала голос, поскольку не проходило ни одного часа, проведённого в этом месте, в течении которого я боялась и услышать, и увидеть с очень близкого расстояния того, кого уже не первую неделю называла бывшим. А иногда вообще никем. Жаль нельзя как-то начисто переписать собственное прошлое, чтобы удалить оттуда навсегда некоторых личностей, и чтобы эти личности тоже забыли о тебе буквально напрочь.

— Юль! Да подожди ты!

Не знаю, как мне хватило ума не обернуться и даже прибавить скорости. Но моей “маскировки” с попыткой прикинуться глухой или просто похожей на меня девушкой, хватило ненадолго. Всего на несколько шагов.

— Ты что, меня избегаешь? — рука Увалова схватила меня за предплечье где-то в двух шагах от небольшого прохода в ограждении, можно сказать, уже за территорией ВУЗа. Тогда сработал и мой “защитный” инстинкт. Я обернулась, готовясь в любой момент не только вывернуться из его цепкой хватки, но и дать, если потребуется, нехилый отпор.

— Какое тонкое замечание! Хотя странно, что ты меня вообще об этом спрашиваешь. Если так подумать, то это ты обязан обходить меня десятой дорогой!

Я всё же поднапряглась и крутанула локтем, тем самым заставив Дениса разжать пальцы и отпустить меня. Иначе бы точно набросилась на него с кулаками. К тому же… мне так не хотелось видеть его слащавой физиономии. Я даже старалась все эти последние дни не заходить на его страницы в соцсетях, чтобы не увидеть ни его модельную мордашку с фирменной улыбочкой а-ля Чейс Кроуфорд, ни тех фотографий, на которых он снимался в Риге с подставной вместо меня шлюхой. И понятно от чего. Ни вспоминать о нём, ни искать ему оправданий за все его деяния я не собиралась. Для меня он умер ещё в тот день, когда Арслан показал несколько фоток с его страниц в Инстаграме и ВКонтакте. А теперь…

Я же реально видеть его теперь не могла. Мазнула помутневшим взглядом по его лицу и меня тут же приложило ещё одним мощным ударом в голову и под дых. В голове зашумело, руки и коленки затряслись мелкой дрожью, а от желания убежать от него как можно подальше остановила лишь резкая слабость во всём теле.

— Ну прости, Юль! Я в натуре не знал, зачем ты была ему нужна. На него и так бабы постоянно вешаются, и я никогда до того вечера не видел, чтобы он кого-то брал силой. Думал, если ты устроишь ему очередную истерику и просто пошлёшь, тут же отстанет. А потом… вся эта хрень с поездкой в Ригу… Если бы я знал, до чего всё это дойдёт…

— То что?! Вёл бы себя менее сволочно, чем тогда, когда просто одолжил меня ему, как какую-то вещь? Да и тебе-то что с того? Развлёкся нашару с проплаченной супер-пупер эскортницей. Это же не тебя насильно удерживали под суточной охраной и едва не буквально взаперти, используя себе на утеху в извращённых забавах. Как у тебя вообще хватило наглости после всего ко мне подойти, Дэн?.. Да ты первый, кто должен меня избегать и делать всё возможное, чтобы нигде случайно со мной не столкнуться!

Волей-неволей, но мне всё же пришлось собраться с духом и взять себя в руки, чтобы хотя бы просто посмотреть в глаза этому грёбанному мажорчику. Чтобы уже окончательно убедиться, насколько сильно я его ненавижу и ничего другого, кроме презрения с тихим бешенством к нему не испытываю.

Удивительно, насколько разительно бывает обманчива и внешность, и поведение многих людей. Шикарный, голубоглазый красавчик с модельной внешностью, когда-то обративший на меня своё благосклонное внимание, и из-за которого я не могла спать ночами напролёт, не в состоянии думать о чём-либо ещё…

И где теперь всё это? Внешность у Увалова осталась прежней, а вот мои к нему чувства и отношение претерпели такую пугающую метаморфозу, что с ней теперь не сравнится даже самая первая моя реакция на Арслана Камаева. Я видела перед собой всё того же красивого блондина, разряженного в брендовые шмотки и источающего неизменный аромат дорогого мужского парфюма. Но кроме желания вцепиться в его гладкие щёчки ногтями и расписать всю физиономию красными полосами, ничего иного (хотя бы адекватного) больше не испытывала.

— Не поверишь, но я поначалу, так и делал. Всё боялся того дня, когда ты наконец-то объявишься в универе или где-то ещё. Знал, что рано или поздно это произойдёт, и нам придётся через это пройти. Встретиться лицом к лицу и расставить все точки над “i”. А потом… Понял, что боюсь на самом деле совершенно другого. Того, что так и не увижу тебя. Или ещё хуже… Услышу от кого-то, что с тобой случилось нечто непоправимое.

— Как мило и трогательно, Дэн. Может мне тебя ещё пожалеть за все твои душераздирающие страдания? Разве что, меня сейчас смущает одна странная нестыковка. В тот момент, как ты подсунул меня под Камаева, эта самая совесть тебя, я так понимаю, особо не мучила? Или тогда, когда ты подсыпал мне в коктейль нехилую дозу переданного им наркотика?

Хоть я и старалась говорить предельно спокойно и не на особо повышенных нотах, но голос мой всё равно предательски дрожал. Не могла я так долго находиться рядом с этим… говнюком! Начинала задыхаться и трястись от любого сказанного им слова. Ибо, что бы он сейчас не выдвинул в качестве неоспоримого оправдания своему омерзительному поступку, я уже никогда не сумею ему поверить.

— Я прекрасно понимаю, насколько ужасно с тобой поступил, поэтому и не жду от тебя столь скорого прощения. Но и не могу теперь спокойно жить, каждый раз вспоминая, что с тобой могли сделать по моей вине. Как-никак, но нас с тобой связывало очень многое, а из-за моей ничтожной трусости, я банально, как самая последняя ссыкливая сучка, всё просрал и пустил насмарку. Уничтожил одним махом всё ценное, что между нами было. По сути, я сам себя наказал, поскольку не могу теперь не осознавать, что это уже всё. Что обратной дороги нет, и ты быть может уже вообще никогда меня не простишь.

— Ну, что я могу тебе на это ответить?.. — действительно, а что?

Да мне откровенно было не по себе просто стоять рядом с ним, а уж что-то обсуждать, так и подавно. И не что-то там обыденное, а его омерзительное предательство. А я ещё пожимаю плечами и пытаюсь даже над этим иронизировать. Хотя внутри всё переворачивается, тянет и ноет, скручиваясь в болезненный жгут.

— Ты абсолютно прав. Обратной дороги нет и… Возможно хорошо, что это случилось не через год или два, а между нами так ничего серьёзного и не наметилось. По крайней мере, для тебя. Поэтому будет лучше, если мы и дальше не станем пересекаться ни в ближайшем будущем, ни в каком-либо ещё. А то и вообще, сделаем вид, словно никогда не были знакомы. Думаю, для тебя это будет самым оптимальным решением. А со временем, всё обязательно забудется и перекроется чем-то более значимым.

— Может и так. Может ты действительно права. Но…

Вот уж не думала, что Увалов встанет в позу и на этом не успокоится. Хотя раньше подобной настойчивостью никогда не отличался. Впрочем, как и памятью. Забывался быстро и переключался на другие вещи и темы разговоров буквально в один щелчок. Или же привык специально делать вид, будто у него память, как у золотой рыбки. Сколько же я не замечала раньше не самых лучших в нём сторон из-за своей ослепляющей влюблённости.

— Уже скоро пройдёт месяц с того грёбаного дня рождения, а я всё никак не могу прекратить не думать об этом. Ты даже не представляешь, КАК я обрадовался, когда услышал, что ты снова объявилась и уже несколько раз приезжала в универ на занятия. Но даже этого для меня оказалось слишком мало. Пока не увидел тебя собственными глазами и не решился подойти, заговорить… Наверное, точно бы мучился ещё очень долго, но в любом случае, всё равно бы это сделал рано или поздно. Я понимаю, тебе не по себе и неприятно. Но, в первую очередь, это было нужно мне. И не потому, что хочу позарез получить твоё прощение.

— А что же ты хочешь получить? По морде? — ну, да, соблазн был слишком велик, поэтому я и не удержалась.

— Да хотя бы! — такого ответа я точно не ожидала, как и реакции Дениса, передёрнувшего плечами и скривившего губы в гримасе комического согласия. — В голову мне раньше такое, конечно, не приходило, но теперь понимаю, насколько это актуально в свете нынешних событий. Я обязан получить свою порцию наказания, а тебе нужно выплеснуть накопившийся негатив хоть как-то и через что-то. И то… Это минимальное, что ты можешь сделать и лишь капля в море из всего того, что я на самом деле заслужил. Я всё равно буду изводиться от мыслей и желаний искупить перед тобой свою вину неизвестно сколько ещё и как долго.

— Ладно, Ден. Проехали! Давай уже просто об этом забудем и просто разойдёмся, как чужие друг другу незнакомцы. Думаю, это будет для нас наилучшим вариантом.

Я даже уже неосознанно потянулась назад, мечтая, скорее, сбежать от прилипшего ко мне Увалова в прямом смысле этого слова. Неужели он не видел, как мне было тяжело всё это обсуждать, а уж стоять рядом с ним — так и подавно?

Но, если и видел, то едва ли понимал до конца, потому что привык по жизни получать только то, что хотел лично сам. И сейчас тоже. Схватил меня за руку у локтя, чтобы я не успела воплотить своё желание прямо сейчас. Правда ненадолго. Отпустил практически сразу и виновато поднял ладони сдающимся жестом.

— Прости, Юль! Я не хотел… Вернее, не могу так. Ты, конечно, по-своему права, но… Давай… пока на этом остановимся. А ты… Просто не запрещай мне делать что-то для тебя в качестве компенсаций за мой сволочной поступок.

— Дэн, может лучше не надо, а?

— Обещаю, я не буду мозолить тебе глаза или преследовать. Может иногда, когда приспичит или совсем уж сильно придавит. И то лишь с твоего разрешения. Но и ты не шарахайся так от меня. Если вдруг что-то понадобиться, любая моя помощь. Даже сейчас с Камаевым… Если он что-то с тобой продолжает делать плохое, против твоей воли… Каким бы он ни был крутым рвачом в автобизнесе и сколько бы не имел там связей, мои родители тоже знакомы с достаточным количеством влиятельных людей и не только в пределах столицы…

— Спасибо, конечно, за запоздалое предложение и соучастие, но я уж как-то сама. Честно, Дэн. Ты сейчас, как третий лишний или пятое колесо. Да и не стоит тебе вообще в это теперь лезть.

— Просто помни об этом, Юль! Мой номер телефона всё тот же, и я… Уже давно почистил все свои страницы в соцсетях от тех фоток. Хотя все продолжают верить, что на них была ты…

Ах, как мило. Может мне его за это ещё и поблагодарить?

— Кстати… Мы тут на днях собираемся устроить вечеринку в загородном доме моих предков. Он всё равно с конца осени и всю зиму простаивает, а так, хотя бы оживим его на Хэллоуин. Тебя я сразу занёс в список приглашённых, даже если не захочешь или не сможешь к нам присоединиться.

— Спасибо большое, но тут, как говорится, без комментариев. Едва ли и маловероятно. И будет лучше, если ты будешь и дальше мне не звонить и не писать в соцсетях. Причём лучше для нас обоих.

— Хорошо. — Увалов скривил губы в кислой улыбке, но хотя бы перестал настаивать. — Тогда буду ждать твоего звонка. И… береги себя. Окей?

Я лишь сдержанно кивнула ему в ответ, поджав губы, но улыбнуться у меня так и не вышло. Мне уже банально не терпелось уйти отсюда. Точнее, отойти от Дениса на самое дальнее расстояние.

— И ты тоже. Прощай.

Естественно, без всяких рукопожатий и излишних телодвижений. Что я и сделала, поспешно от него отворачиваясь и делая решительные шаги вперёд — в сторону пешеходной аллеи и ближайшего перехода через шоссе. Правда, взглядом не сразу попав на мини-парковку. А когда я её всё-таки увидела, то уже где-то после того, как мимо от остановки проехал электробус. И тут же запнулась на месте, едва зацепилась взором за внушительный серый пикап, неподвижно припаркованный на свободной разметке всего в нескольких метрах от моего носа. Тот самый, на котором Арслан похитил меня из больницы после нашего с ним самого первого “знакомства”.

Спутать с каким-то другим автомобилем я его никак не могла, поскольку внедорожника, на котором меня постоянно возил Доган, я так и не увидела. Значит…

Сердце громыхнуло о рёбра с такой силой, что я невольно покачнулась и едва не всхлипнула вслух от выхолаживающего изнутри и снаружи дикого испуга. Боже правый. Когда это он подъехал, а, главное, почему? И… Видел ли он, как я разговаривала с Денисом?..

Самая первая паническая мысль, которая ударила мне в голову едва не сразу же — БЕЖАТЬ? А может это была вовсе и не мысль, а всего лишь очумелый страх, резанувший по нервам нехилым таким выбросом интуитивных порывов. И, естественно, по всем законам классики жанра — сильнейшим из них оказалось нешуточное желание спрятаться. Причём, никакого здравого ему объяснения я так и не нашла. Зато пришлось приложить немало усилий, чтобы сойти с места и на ватных ногах наконец-то дойти до пешеходной зебры, практически ни о чём не думая и ничего не чувствуя. Словно и не я вовсе это была, а какой-нибудь зомби, двигающийся благодаря мышечным рефлексам частично парализованного тела.

Не знаю, почему, но всё это время я не переставала смотреть на дорогу, выискивая знакомые очертания чёрного внедорожника. Видимо, не теряла надежды, что пикап на мини-парковке — всего лишь похож на пикап Арслана. Тем более я давно его уже не видела и запросто могла спутать с чьим-то другим. Что тоже ещё не факт.

Правда, все мои сомнения рассеялись уже где-то через двадцать шагов от пешеходного перехода, когда я дошла до середины парковки и заметно сбавила скорость, не зная, что делать дальше. То ли дойти до пикапа, то ли остановиться и подождать Догана. Но остановиться мне не дали. Поскольку водительская дверца пикапа вдруг открылась, выпуская наружу приглушённую мелодию какой-то песни и… Арслана Камаева.

Он просто на несколько секунд вынырнул из салона авто, временно облокотившись о верхний край дверцы одной рукой и посмотрел явно на меня сквозь солнцезащитные очки. Молча. С непроницаемым выражением на отмороженном лице. Всё такой же пугающе огромный варвар, разве что в цивилизованном прикиде из чёрного кашемира и с туго стянутыми на затылке густыми локонами, в которые я… не так уж и давно запускала свои пальчики и даже сжимала у корней в порыве бурной страсти. А что он сам со мной тогда вытворял…

Тогда почему меня сейчас так прессует совершенно необоснованными страхами? И почему так боюсь подходить к нему? Словно весь его буквально подминающий вид всколыхнул во мне забытые чувства из самых первых дней нашего с ним знакомства. Когда у меня имелись все причины с основаниями бояться его до икоты и бесконтрольной тряски во всём теле. Так почему я не могла испытывать того же и сейчас? Я же знала, на что он был способен и каким выглядел в гневе. Хотя сейчас до того гнева, с каким он разговаривал с Вероникой Щербаковой было ещё очень далеко. К тому же он молчал и совершенно не показывал своих истинных эмоций, словно их у него и вовсе не было. Вообще никаких. Даже молча кивнул, показывая наклоном головы в сторону второй дверцы пикапа. Мол, садись уже в машину. Но лучше сама, без его непосредственной помощи. Иначе…

Моя фантазия слегка забарахлила, когда Арслан снова нырнул в авто, но дверцы со своей стороны так до конца и не закрыл. Видимо, ожидая ответных действий с моей стороны, после которых он и определится окончательно со своими.

Такое ощущение, что прошла как минимум целая вечность, прежде чем я доковыляла до машины и сделала именно то, что от меня всё это время ждали. И, похоже, я успела в течении этих бесконечно долгих минут пережить как минимум с десяток микросмертей. Не говоря уже о моём дичайшем нежелании садиться в авто. Только кто меня сейчас будет спрашивать, чего я хочу, а чего нет?

Я сама не могла понять, откуда у меня эта беспричинная паника. Я же ничего такого не сделала. Просто поговорила с Дэном, причём по чистой инициативе самого Увалова. Я не хотела с ним вообще говорить! Даже наоборот! Тогда зачем пытаюсь вспомнить, что делала и как выглядела со стороны при разговоре с бывшим?

— А где Доган? — наверное, это самое нелепое из всего, что я могла спросить, усаживаясь рядом с Арсланом в пассажирское кресло пикапа после того, как с горем пополам сумела открыть дверцу. То ли её ручка не хотела меня перед этим слушаться, то ли мои пальцы сильно ослабли, но в конечном счёте я её одолела и кое-как забралась внутрь прогретого салона. Музыка больше не играла. Видимо, мужчина её уже выключил. Значит… собирался со мной говорить.

— Уехал по семейным делам. Я его отпустил на несколько часов. Решил забрать тебя сегодня из университета лично. Думал свозить куда-нибудь на обед или… в какой-нибудь торговый центр. — он даже ни разу не взглянул на меня, пока отвечал. Смотрел куда-то в лобовое стекло невидящим взором и определённо ждал, когда я усядусь и пристегну ремень безопасности. Только после этого захлопнул дверцу со своей стороны и завёл мотор до более ощутимых оборотов.

— А теперь что? Передумали? — и кто меня, спрашивается, дёрнул за язык? Или мне так не терпелось докопаться до бурлящих в голове Арслана мыслей, чтобы узнать о чём он сейчас думает на самом деле? И не только думает, но и чувствует. Поскольку, судя по жестам и движениям мужчины я никак не могла определить его истинное состояние. Но в том, что его спокойствие было нарочито ложным, почему-то не сомневалась ни на миг.

— Да. Передумал. Вспомнил, что не разобрался с кое-какими делами дома.

Мы плавно (кажется, даже бесшумно) и быстро выехали на проезжую часть шоссе и действительно направились не к центру столицы, а в сторону автотрассы, ведущей к выезду из города. И мне всё ещё не нравилось, как Арслан мне отвечал и как себя при этом вёл.

— И, кстати… Ты ничего не хочешь мне рассказать? А то мы с тобой так мало разговаривали на тему твоей учёбы. О твоих успехах в университете, об успеваемости, после двухнедельного пропуска… О реакции твоих друзей на твоё неожиданное исчезновение, а потом на такое же резкое появление. Или…

Нет, он не смотрел на меня! Тупо пялился на дорогу и словно лишь слегка держался за баранку руля, изредка совершая какие-то машинальные телодвижения. Типа, время от времени, на чистых условных рефлексах переключал скорость на коробке передач, либо поглядывал на показатели спидометров на приборной панели и что-то настраивал на экране навигатора. Даже плечом повёл, впервые проявив хоть какое-то подобие живой эмоции. После чего скривил губы и наконец-то соизволил озвучить вслух крутящийся на языке вопрос:

— Или о том, как отреагировал на твоё возвращение твой бывший. Сразу попытался к тебе подступиться или выжидал нужный момент? Уже просил прощения? А может, наоборот… обвинил во всех смертных грехах?

— Он только сегодня ко мне подошёл и то… поймал уже на выходе. Думаю, вы как раз нас в тот момент и увидели, да? Иначе, зачем спрашивать об Увалове только сейчас? Это же уже далеко не первый мой приезд в университет. Как будто вы и так всё это время прекрасно знали, с кем я там уже успела встретиться, а с кем ещё нет.

— Судя по твоему тону, не увидь я вас сегодня вместе, ты бы и словом не обмолвилась о вашей “случайной” встрече? Да, и кто знает наверняка? Может это уже и не первый ваш разговор. А то какое-то странное совпадение. Почему-то именно сегодня, когда я решил сам тебя забрать с занятий, я натыкаюсь буквально по приезду на столь милую картинку.

Это просто нереально. Я отказывалась верить своим ушам. Впрочем, как и глазам, уставившись на надменный профиль сидящего совсем рядом мужчины, который перевернул и без того мою жизнь за последний месяц вверх дном и не пойми ещё каким боком, вывернув трижды (а то и намного больше) наизнанку. Но, видимо, ему и этого оказалось мало. Он решил продолжить свои безумные эксперименты над моей психикой и телом, используя для этого любые, даже самые нелепые возможности.

Но хуже, казалось, было другое. Я задыхалась, скорее, не от негодования и возмущения, а от его близости. От того прессинга, которым он постоянно меня придавливал, едва не в прямом смысле этого слова подминая под себя. Когда это были минуты интимной близости, это было сродни чему-то запредельно неописуемому. Будто ни тело, ни душа в те минуты мне не принадлежали, грозясь в любое мгновение рассыпаться на триллиарды плавящихся искр и унестись порывом чистейшего экстаза на вершину мира или в эпицентр чего-то более ошеломительного.

Но когда, как сейчас, Арслан дожимал меня пугающей мощью своей нечеловеческой энергетики, заставляя признать его правоту и беспощадную волю, меня словно переклинивало в обратную сторону. Накрывало такой безысходностью и такой эмоциональной болью, что невольно тянуло совершить какую-нибудь дурость. Например, выпрыгнуть из машины прямо на ходу, пока она летела по скоростному шоссе практически неощутимо на полной скорости. Или устроить что-то не менее сумасшедшее. Понятия не имею что, но хотелось просто до безумия.

— Действительно, с этим даже я соглашусь. И вправду невероятное совпадение. Тем более, если вспомнить, что вы и сами оба знакомы довольно близко. А то, как Дэн безропотно выполнял все ваши приказы тогда клубе и за его пределами в Риге, говорит за себя куда красноречивее любых тысячей слов. Нисколько не удивлюсь, если это вы его опять попросили ко мне подкатить и проверить меня на вшивость. Кто знает, какие у вас на самом деле крутятся в голове мысли, а то и целые планы на мой счёт…

— Серьёзно? Так ты решила с лёгкой подачи списать его появление на дело моих рук? — судя по тому, как ошалел Арслан и даже вжался спиной в кресло, впервые крепко вцепившись в жёсткий обод руля обеими руками, чтобы не вцепиться во что-то другое, задела его определённо неслабо. — Так просто, за здорово живёшь? Хотя, почему бы и нет. Ведь лучшая защита — это нападение?

— Мне вообще-то не от чего защищаться. Это вам приспичило встать в позу и вывалить мне на голову нелепые претензии. К тому же… Если так подумать, кто вы такой, чтобы мне что-то предъявлять? Я живу у вас до сих пор лишь по вашей прихоти! Нас ничего не связывает, кроме эфемерной угрозы от Вероники и её подельников и ваших собственных на мой счёт хотелок! По хорошему счёту, я должна была уже уехать из вашего дома как минимум неделю назад. Так что, это ни разу не вам в чём-то меня обвинять или что-то требовать от меня. С кем хочу, с тем и разговариваю. И встречаюсь тоже, раз уж на то пошло! Это моя жизнь!

— А ты не подумала, что подобные вещи так просто на ровном месте не происходят? Я тебе не говорил, что перед тем, как позволил тебе снова посещать университет и навещать свою тётю, я предупредил Увалова, чтобы он держался от тебя, как можно подальше.

— И почему я этому совершенно не удивляюсь? Вы себя хотя бы сейчас слышали? Позволили мне посещать университет и навещать тётю Валю! Увалова предупредили держаться от меня на безопасном расстоянии! Да с какой стати вы это вообще делаете? Вы что? Местный царёк и божок? Мы, кажется, живём в России. И, насколько мне известно, даже в Турции такого маразма давно не происходит, только если кто-то зациклен на национальных традициях и мусульманских “законах”. Разве что они сильно разняться с общепринятыми светскими правами человека большинства стран мира! Поэтому не надо мне сейчас тут что-то заливать! Повторяю ещё раз! Это моя жизнь. С кем хочу, с тем встречаюсь и общаюсь. И… И мне надоело сидеть постоянно в вашем доме, как какой-то затворнице! Более того, я не хочу ни у кого спрашивать разрешения даже на то, чтобы куда-то поехать или что-то сделать. Я не вещь! Я не принадлежу вам!

Ну наконец-то он соизволил на меня посмотреть. И даже снял очки. Какой прогресс! Только вот выражение его потемневшего лица ничего хорошего не предвещало. Особенно глаза, буквально почерневшие и, кажется, налившиеся кровью. А то, как он поджимал губы и как напрягались его ноздри, пока его желваки заметно раздувались под густой щетиной варварской бороды… Наверное, эта красочная картинка будет ещё долго сниться в моих ближайших кошмарах.

— Всё сказала, что хотела?

— Нет! Не всё!

Честно говоря, мне только от одного его взгляда стало не по себе. Будто и вправду заглянул в самую душу или даже обвил её этим своим треклятым взглядом взбешённого то ли демона, то ли зверя, намереваясь вынуть её из меня вместе с сердцем и дыханием. Мне бы по-хорошему заткнуться или свести наш безумный разговор в нейтральную тему. Но, куда уж там. Храбрый Воробушек не просто расчирикался, но и решил заклевать до смерти этого бронированного Дьявола лишь потому, что правда была на моей стороне. Только кому эта правда здесь вообще была нужна?

— Я больше не хочу делать то, что хочется вам! Как и жить постоянно в вашем доме! Хочу вернуться к тёте! Хочу встречаться с друзьями! Ходить с ними куда-нибудь… в клубы, на вечеринки! Я уже сто лет нигде не была! Даже забыла, что это такое, вашу мать, развлекаться! Кстати! Денис пригласил меня на празднование Хэллоуина в дом своих родителей!

— Да ты что? Пригласил? Лично? — жёсткая усмешка Арслана с подчёркнутой в его хриплом голосе иронией резанула по слуху и сердцу, как острой бритвой. — Какой он, смотрю, скоростной! Наверное, в постели такой же.

— Не знаю! Не проверяла!

— И, конечно же, ты приняла его приглашение? Иначе, с чего тебе вдруг устраивать подобную истерику века? Ты же имеешь все законные права на неё пойти. Не так ли?

Почему, чёрт возьми?! Почему я не остановилась тогда? Я же ничего такого не хотела ни говорить, ни делать. Не понимаю, что со мной происходило. Словно кто-то срезал все тормоза и меня теперь несло к краю пропасти на бешеной скорости. И словно специально за надменной маской едва контролирующего себя Дьявола я не видела в Арслане ничего, кроме его чёрной души и извращённых хотелок. Он снова был для меня сейчас тем, кто всегда брал только то, что жаждал заполучить, не спрашивая ни у кого ни разрешения, ни ответного согласия.

— Конечно имею! И, если захочу, то пойду! — нет, я никакого приглашения не принимала! Какого хрена я об этом молчу? — Более того! Я имею даже все права на то, чтобы встречаться с кем-то другим! С тем, кто мне больше подходит, кому я действительно буду не безразлична, и кому буду нужна не для одних только потрахушек в качестве удобной подстилки или персональной секс-игрушки!

— Может ещё и к Увалову тогда вернёшься? Разве он тебе раньше не подходил?

— Может и вернусь!

Да что со мной происходит? Что я творю? Почему меня никто не останавливает? Почему Арслан не кричит на меня и не заставляет заткнуться? Потому что сама я точно не замолчу.

— Повторяю ещё раз! Это МОЯ ЖИЗНЬ! Никто не в праве мне указывать что-то делать против моей воли и уж тем более запрещать с кем-то встречаться.

— Ну что ж, прекрасно! Если иного способа ты не нашла мне всё это донести, выходит, ни на что другое ты и не рассчитывала? Желаемая цель достигнута, не так ли?

Неправда! Не собиралась я ничего достигать! Он же сам меня на всё это спровоцировал! Или всё-таки не сам?..

— Какая цель? Я только озвучила то, что и так является реальным положением вещей! Вы не можете мне ничего запрещать! Не имеете на это никаких прав!

— Конечно. Не имею. И, конечно, ты можешь делать всё, что взбредёт тебе в голову, особенно у меня дома. Прятаться там ото всех, поднимать всех на уши, потом изъявлять желание пойти на вечеринку обдолбанных мажорчиков. Может мне ещё тебя на неё подвезти или помочь подобрать подходящий костюм? Уже думала во что оденешься? В Зайку или Женщину Кошку? Главное, чтоб посексуальнее да? Там же столько будет потенциальных кандидатов на звание твоего будущего бойфренда.

— Хватит, Арслан! Это уже не смешно!

— Да неужели? Я видимо, всё это время ржал не переставая, да? Даже дал тебе выговориться и отвести душу. Осталось только для полного счастья отпустить тебя на вечеринку, иначе ты точно не угомонишься!

Всё-таки на последних словах он не выдержал и рявкнул сорвавшимся рыком, неожиданно повысив голос. И впервые за всю нашу перепалку у меня сердце будто раскололось надвое и тут же стремглав провалилось ледяными кусками в неведомое ранее “нутро”. Если бы оно не забилось в привычном ему месте рваным ритмом, наверное, запаниковала бы ещё больше, чем есть.

Хотя на деле и сильней всего меня прессовало в эти секунды иным страхом. Вернее, тем, что я ощущала кожей, оголёнными эмоциями и вставшими дыбом по всему телу волосками. Исходящим от Арслана потоком ментального давления. Тем, что он сам сейчас ощущал и сдерживал в себе из последних сил. То, что я так опрометчиво только что в нём разбудила, забыв о возможных последствиях. Тех самых — исключительных и выворачивающих привычный мне мир наизнанку и какими мог меня “осчастливить” только этот человек.

— Я не!.. — не поздно ли я спохватилась?

— ХВАТИТ, Юля! Ты уже предостаточно на сегодня наговорила. Сделай мне одолжение! Закрой свой обиженный ротик и больше ничего не говори! Я хочу побыть в тишине! Хотя бы последние полчаса поездки!

Обиженный ротик, значит? Да пожалуйста! Могу вообще устроить молчанку хоть на целую неделю. Мне не жалко!

Правда, куда сильнее прессовало гробовым молчанием Арслана и его полным игнором. Казалось, он вообще теперь меня никак не воспринимал. Будто в машине, кроме него больше никого не было, а меня так и в помине никогда для него не существовало. Наверное, как раз этим осознанием впоследствии и придавило.

Ладно, если бы мы дулись друг на друга от силы минут пять или десять. Но время продолжало отсчитывать свои грёбаные деления также безостановочно, как и пикап Арслана пролетал километр за километром в аккурат за очередным полным кругом секундной стрелки. А если учесть навалившуюся на сознание относительность во времени, то всё происходящее вскоре и вовсе превратилось для меня в бесконечную пытку.

От былого буйства со священным гневом всего через несколько минут не осталось и камня на камне. И только потому, что мужчина упорно продолжал молчать, всё также игнорируя моё присутствие. И куда, спрашивается, делось всё моё негодование? Вместо него под кожей разливался стылый страх, обвивая натужное сердце тугими кольцами ледяного аспида. Очень дурное предчувствие остудило меня до нулевой отметки (грозясь уйти в минус) буквально за считанное время. А подавать голос первой после того, что я уже успела тут наговорить… Наверное, всё-таки проще выпрыгнуть из машины прямо на ходу. Поскольку узнавать, что мне скажет Арслан по приезду или что со мной сделает — совершенно не хотелось.

— Иди в свою комнату. И, сделай мне одолжение. Не выходи оттуда, пока я сам не скажу, когда тебе можно будет её покидать. Если, конечно, не хочешь, чтобы я тебя там запер.

Мы наконец-то доехали до имения Камаевых и даже заехали во двор, остановившись перед одним из отключённых фонтанов, так и не проронив до этого момента ни единого слова. А когда Арслан заговорил, то всё так же продолжал не смотреть на меня. Будто обращался к кому-то в пустоту, практически ничего не делая после того, как заглушил мотор, и высверливая апатичным взглядом незримое перед ним пространство.

— Заперли? Вы опять это начинаете?..

— Ты наказана, Юля! И я ещё, к твоему сведению, ничего не начинал.

— Наказана? ЗА ЧТО? — я было снова вспыхнула практически за считанные мгновения, но…

— Так мне ещё надо тебе объяснять за что?! — в этот раз он всё-таки взглянул на меня. И не просто взглянул, а именно резанул по воздуху и моему лицу остро отточенным лезвием ледяного взгляда. И, кажется, его прикосновение добралось до моих внутренностей и костного мозга всего за долю мгновения. Захотелось интуитивно вжаться в спинку пассажирского кресла, а заодно и вцепиться со всей дури в кожаную обивку, чтобы никому не удалось отодрать меня от пригретого места. Только сомневаюсь, что у Арслана не получиться этого сделать. Скорее вытащит меня из пикапа вместе с креслом.

— Я не сделала ничего плохого! — ещё немного и, наверное, разревусь. Потому что мне не нравились ни глаза Арслана, ни выражение его потемневшего лица.

— Ну, конечно! Единственное — вылила мне на голову ушат отборных помоев.

Но ещё меньше я ожидала, что он вдруг нагнётся ко мне и буквально оцепит собой от окружающего мира, словно ожившей и весьма огромной смертельной ловушкой над глупой добычей. Одной рукой упрётся о спинку кресла над моей головой, а второй вцепиться в дверцу у моего плеча.

И без того скудное, замкнутое пространство салона авто превратится в ничтожный клочок испаряющего за считанные секунды “чистого” воздуха. Потому что вскоре он полностью заполнится запахом и дыханием Арслана, его довлеющей близостью и сминающей на раз сумасшедшей энергетикой. И сбежать-вырваться из тугих силков этого откровенного безумия и приторного ада совершенно не получится. Если только я не хлопнусь со страху в обморок.

— В-вы… Вы сами меня на это спровоцировали! — вообще не понимаю, откуда у меня взялось столько смелости и сил пискнуть в ответ и даже уставиться в чёрную бездну заглядывающих в меня глаз. — И ничего я не выливала!

— Разумеется, ничего. Только несколько раз проехалась наждачкой по моим нервам и грёбаному самолюбию. Едва не в лицо сказав о том, что хочешь встречаться (а для меня это практически синоним слова трахаться!) с другими! Похвально, конечно, за такую отчаянную смелость и бездумную честность, но ты кое-чего не учла! Я не настолько осовременен и не готов идти в ногу с дико “развивающимся” Западом, чтобы на ровном месте изменять своим принципам и эгоистичным привычкам. Раз уж я выбрал себе женщину, взял её под свою опеку и хочу делить с ней чуть ли не каждый божий день постель, то она так же обязана считаться и с моими требованиями! Можешь называть их заскоками, но главной сути ты всё равно не изменишь. Я не потерплю подобного ко мне отношения, граничащего с оскорблением моей личности и моих чувств. И пока ты живёшь в моём доме, принимаешь моё щедрое гостеприимство и спишь со мной то… будь добра! Поумерь свой юношеский пыл и взгляни на всю ситуацию в целом более-менее трезвым взглядом. Я уже говорил, что могу сделать для тебя и твоей семьи многое, как хорошее, так и плохое. И только от тебя зависит в какую из сторон перетянется стрелка моего терпения. А мне ведь действительно хотелось для тебя сделать много чего — помочь твоей любимой тёте, помочь лично тебе… Но ты, почему-то игнорируешь эти мелочи. Требуешь что-то от меня в приказном и едва не истеричном тоне, как будто я тебе задолжал по гроб и обязан теперь исполнять все твои прихоти лишь по одному щелчку твоих нежных пальчиков.

— Не правда! Я ничего такого…

— Ничего такого не говорила, да?!

Он не просто меня перебил. Он прохрипел всё это прямо мне в лицо, а я не заметила, что между нами уже вообще ничего не осталось — никакого хотя бы мнимого расстояния. И воздуха тоже. Арслан полностью перекрыл собою всё и, казалось, ещё немного, и я банально задохнусь под его напором, под его мощным ментальным давлением и… им самим. Кажется, такого страха я не испытывала даже в том грёбаном отеле, в те кошмарные минуты, когда он меня насиловал.

— Ты, блядь, мне сказала практически в глаза, что хочешь вернуться к Увалову! Что не прочь трахаться с другими! Ты что реально думала, что я просто молча проглочу такое?

— Я… я говорила о другом!..

— Нет, Сэрче! Ты говорила именно то, что говорила! Других скрытых смыслов в твоём словоизвержении я не услышал. И одно дело, если бы я действительно держал тебя у себя против ТВОЕЙ воли, и ты бы шарахалась меня, как от прокажённого, испытывая ко мне физическую неприязнь-омерзение, но ты же… Мать твою, уже сама ко мне приходишь! Даже не стесняешься ревновать к Щербаковой и к другим, а потом на фоне всего этого и после полученных от меня оргазмов требуешь отпустить к другому? Ты, либо сегодня где-то очень сильно приложилась головой, либо кто-то уже успел промыть тебе мозги. Но ты явно только что перешла все допустимые границы. Так что, если не хочешь довести меня до критической точки кипения, тебе будет лучше отправиться прямиком в свою комнату сию же секунду, без излишних мне предъяв и истерик. Иначе… не приведи Аллах, я за себя тогда не ручаюсь.

— И… и что мне там делать? — кажется, я уже тихо плакала и не замечала этого. Банально от страха и того понимания, насколько я была беззащитной перед этой машиной смерти. Что ему сейчас свернуть мне шею не стоило ровным счётом ничего. Он даже с лёгкостью мог избежать правосудия за подобное убийство. И… я реально видела всё это в его угольных, как само нутро преисподней, глазах — как он сдерживался и что на самом деле мечтал со мной сотворить.

— Сидеть тихо, как мышка, и не высовываться. Пока я не успокоюсь, и пока до тебя не дойдёт, как правильно нужно себя вести со мной, что говорить и что делать! И, естественно, никакого интернета и телефонов. Будешь спрашивать разрешения позвонить кому-то, как обычно, через Айлу. Так что давай, вперёд и с песней. И не забудь отдать мне свой сотовый.

Мужчина наконец-то чуть отклонился, отталкиваясь левой рукой от дверцы, но легче мне от этого не стало. Потому что он тут же выставил перед моим лицом свою открытую ладонь демонстрационным жестом терпеливого ожидания. Не забывая при этом сверлить меня пронизывающим насквозь взглядом.

Не знаю, где вообще сумела найти сил выполнить всё то, что он потребовал от меня и даже ничего не пикнуть в ответ. Может боялась, что он сделает со мной то же, что и с Вероникой в то безумное утро её шокирующего для всех воскрешения? Схватит за волосы и протащит до моей комнаты, ничего не слушая и не замечая вокруг себя.

Но, как ни странно, силы нашлись и в достаточном избытке. Хотя мне и казалось, что многое, что происходило со мной потом, — походило на нестабильный сон с обрывочными фрагментами из смутных образов, мест и звуков.

Как отдала ему телефон, я ещё более-менее помнила и даже как отстёгивала ремень безопасности и открывала дверцу трясущимися руками. Короткую дорогу до парадного крыльца вроде тоже. А вот внутри тёплого дома уже полный сумбур. Особенно когда задела взглядом сидящих в “приёмной” гостиной Веронику и Эмина. Как будто опять приложили по голове чем-то тяжёлым, тупым и беззвучным.

Кажется, Эмин что-то делал за журнальным столиком — то ли игрался во что-то, то ли делал уроки, но меня не мог не заметить в этот момент. Впрочем, как и Щербакова.

— Абла Юля! Вы уже вернулись? Будешь с нами играть в Монополию? А то баба Арслан вечно занят, а вдвоём играть не настолько интересно, как при большем количестве игроков…

Удивительно, что я вообще что-то расслышала и разобрала, поскольку в голове в эту минуту творился настоящий хаос. Я и запнулась в этой части гостиной только потому, что ко мне обратились, а любопытный взгляд Ники резанул по нервам не менее остро, чем последние слова Арслана.

— Баба Арслан, может и ты с нами всё-таки поиграешь? Ну пожалуйста! Пожалуйстапожалуйстапожалуйста!

Я ощутила его приближение со спины буквально кожей, как будто меня мазнули от затылка и до самых пят обжигающим паром, из-за чего коленки и практически все суставы прострелило пугающей слабостью и дрожью. Только оборачиваться я совершенно не собиралась. Что-то ответила невпопад Эмину и, как угорелая, рванула с места. Не хотела я на это смотреть и всё это чувствовать. Это не мой дом! Не моя семья! И приближающийся ко мне мужчина — тоже не мой!

Как я добежала до своих комнат — этого уже почти и не помню. Влетела, как чумная, в знакомое помещение с вещами и мебелью, которые уже воспринимала, как за свои, но только не сейчас. Сейчас здесь всё казалось каким-то чужеродным и гнетущим, обступившим со всех сторон не самыми приятными воспоминаниями. Может оттого и не смогла удержаться от накрывшей меня истерики. Скинула машинально с плеч кожаную сумку-рюкзачок, демисезонную куртку и стащила с ног кроссовки, отбросив последние вообще не глядя куда. После чего сразу же кинулась на кровать и зарылась в подушки буквально, несдержанно прикусив одну и где-то на несколько секунд вжалась поплотнее ртом в её поверхность, чтобы заглушить вырвавшийся из груди то ли вой, то ли крик.

Ну почему? Почему, чёрт возьми, это происходит именно со мной? Что и кому я такого сделала, из-за чего теперь должна переживать этот грёбаный ад едва не изо дня в день? Я хочу домой! Я хочу в свою постель, к своим вещам и к своим старым мягким игрушкам. Почему я не прихватила парочку, когда сюда ехала?

Хочу слышать знакомые запахи, любимый мамин чай с мятой и чебрецом, даже эту чёртовую специфичную резину отцовских рабочих сапог и стойкий запах валерьянки в комнате бабушки. Такое ощущение, что я не была дома уже целую вечность и с каждым новым днём меня отделяли от родного прошлого и близких мне людей разрастающейся пропастью настоящего. Ещё немного и она станет непреодолимой, если уже не стала.

А ведь я сама сюда сбежала, по собственному, добровольному выбору. Захотела более лучшей и продвинутой жизни. Захотела увидеть столицу и тот мир, до которого не могли дотянуться многие смертные. Прикоснуться к чему-то недосягаемому. Стать частью чего-то большего и значимого.

Вот и стала. Вначале красивой игрушкой для одного избалованного мажорчика, а теперь для другого — более искушённого, требовательного, беспринципного и не боящегося ни Бога, ни Дьявола. И ни первому, ни второму, если так подумать, я, на самом деле, по-настоящему была не нужна. Им просто нравилось реализовывать со мной свои развратные хотелки — с девочкой никем. Такая удобная и практически безотказная игрушка. Которую никто не защитит и не спрячет от этого вечно голодного и ненасытного зверья.

— И как долго ты собираешься оплакивать свою горькую судьбинушку и терпеть феодальный снобизм Арслана?

Вообще-то я не успела, как следует нареветься, чтобы хоть как-то облегчить свою многострадальную душу через слёзы и крики в подушку. Наверное, не прошло и пяти минут, как меня напугал голос Вероники, нежданно заявившейся в мою комнату, как в собственную. Поначалу, я лишь испуганно дёрнулась и подняла голову над подушками, а потом уже, не веря глазам, уставилась на приближающуюся к моей кровати Щербакову.

— Ч-что ты тут делаешь?

Да и кто её вообще сюда пропустил?

— Ох, прости милая, что без приглашения и предварительной записи, но… я просто не смогла удержаться и пройти мимо.

— Пришла злорадствовать и издеваться?

— Ты удивишься, но нет. Скорее, наоборот.

Не знаю, почему не закричала на неё в тот момент, не вскочила с кровати и не вытолкала взашей из своей комнаты. Тем более, что я находилась в таком взвинченном состоянии, в котором обычно не жалуют незваных гостей и срываются с тормозов по каждому незначительному поводу. А явление Вероники Щербаковой — это далеко не незначительный повод. Это, мля, самая настоящая бомба полузамедленного действия с детонатором. Удивительно, как я вообще сдержалась и не взорвалась сразу же, имея для этого все обоснованные поводы.

Может действительно слишком ошалела от её откровенной наглости? Наблюдая с открытым от изумления ртом, как она неспешно подкрадывается к кровати, а потом присаживается на край матраца со смятой мною постелью с таким видом, будто ещё немного и сейчас уляжется рядом, как на свою собственную.

— В любом случае, лучше вернись туда, откуда пришла. Если Арслан узнает…

— То что тогда? Оставит меня без сладкого? Ладно, Юль. Я действительно не со зла. Просто, вижу и понимаю, насколько тебе сейчас здесь нелегко, и, судя по всему, ужасно одиноко. Я ведь права, да? Быть оторванной от привычной жизни и друзей, и при этом терпеть постоянные заскоки от человека, для которого ты никогда не станешь близкой и единственной… Такую судьбу и врагу не пожелаешь.

— Ты же сказала, что пришла не злорадствовать.

— А что, похоже, что я над тобой смеюсь? Я констатирую факты. То, что тебе и без меня давно известно, как и практически каждому, кто здесь живёт.

Почему я не согнала её тогда (хотя, было бы лучше сбросить) с кровати? — так и не пойму. Из чистого любопытства или из-за переживаемого стресса? Но факт оставался фактом. Я позволила ей остаться. Не удивлюсь, если даже из-за острого желания насолить Арслану. А может и из-за нежданно проснувшегося азарта. Решила посмотреть, до чего дойдёт Щербакова и какие на самом деле преследует цели? Сомнительно, чтобы она так скоро связалась и с Уваловым. Но, чем чёрт не шутит? Подобные варианты тоже не стоит исключать. Ведь такие, как она, личности способны и готовы на многое ради достижения своих корыстных целей.

— И мне, действительно, стыдно за себя и за те слова, что я тебе наговорила при нашем первом знакомстве. А ещё… мне очень больно смотреть, как Арслан обходится с тобой.

— Да неужели?! Ты и вправду думаешь, что после всего, что ты уже успела натворить, я возьму и с ходу тебе поверю?

— Нет, конечно. И, откровенно говоря, я изначально была против, чтобы ты здесь оставалась. При нашем последнем разговоре я тебе сразу сказала, что ничего у тебя с Арсланом не выйдет. Вы совершенно разные люди, из разных миров, и это ещё не считая классовых и социальных различий. Ты как была его затворницей и игрушкой для определённых утех, так ею и останешься до поры до времени. А там… даже мне сложно предположить, какую участь он для тебя уготовит. Сейчас же ты рыдаешь явно не от счастья, я так понимаю?

Меньше всего мне хотелось слышать правду о моём истинном положении и в этом доме, и во всей истории в целом из уст Щербаковой. Но ведь так, по сути, всё и было. И едва ли когда-нибудь изменится. Не говоря уже о том ужасном отрезке прошлого, который свёл меня с Арсланом, и из-за которого я до сих пор двояко воспринимаю этого человека.

То ли я сама разделилась на две сущности, то ли в своих глазах поделила мужчину на двоих абсолютно разных людей, но по большему счёту всё так и происходило. Мы будто постоянно жили в двух параллельных измерениях, переходя то в одну реальность, то в другую, но не желая при этом искать путей и способов, чтобы объединить их в одно целое. И самое кошмарное, я испытывала сейчас невыносимую боль именно от воспоминаний о том, насколько иначе я воспринимала первого Арслана и насколько хорошо мне с ним было, когда он обнажался передо мной не только телом.

Он будто бы и вправду менялся, и я реально чувствовала с ним (и только с ним!) нечто невероятное, к чему подсознательно постоянно тянулась, но… никак не могла дотянуться. Что-то вечно мешало. Или он сам резко закрывался и становился тем Арсланом из клуба. Зверем. Бездушным Дьяволом. Тем, кто, скорее, загрызёт тебя насмерть, чем подпустит к себе ближе дозволенного.

А может мне просто всё это чудилось? И не было никакого первого Арслана. Я банально его придумала, чтобы как-то пережить весь тот ужас, через который он меня протащил в своё время. А теперь… Теперь, увязнув по уши в собственном самообмане, не могу этого принять. Хочу, но не могу!..

— Ну, а тебе-то что с того? Радуйся и дальше в тряпочку, да жди, когда он меня отсюда вышвырнет? Если мне потребуется поплакаться в чью-то жилетку, я лучше воспользуюсь Айлой, а не твоим лживым соучастием.

— Понимаю. Я по праву заслужила к себе столь агрессивное недоверие каждого здесь проживающего, но главной сути это всё равно не меняет. Мне на самом деле больно наблюдать за тем, как Арслан с тобой обходится. И я бы действительно могла делать это и дальше, стоя в сторонке и ничего не предпринимая в ответ. Но тогда бы я стала такой же соучастницей, как и все, кто живёт в этом доме. Той, кто постоянно молчит и закрывает на все его деяния глаза. И, честно признаться, я даже представить не могу, что он с тобой может сделать в не таком уж и далёком будущем. Сегодня вы вон поссорились из-за какой-то мелочи, и ты уже безвинно им наказана. А что будет завтра? Если ему ничего не стоило изнасиловать тебя, буквально похитить и принудить к сожительству практически без веских на то причин, то как он с тобой поступит, когда предъявит тебе более весомое обвинение? Скорей всего, оно будет ложным и дутым, но… ты же понятия не имеешь, что это за человек и какие демоны им управляют…

— Я ВСЁ ЭТО ЗНАЮ! Не надо мне тут пересказывать, что известно всем и каждому в этом доме!

Лучше бы я её выгнала… Но, видимо, момент был давно упущен и теперь… меня периодически срывало с места в карьер. Как, например, сейчас. До крика. До желания снова уткнуться в подушку, завизжать и заколотить руками-ногами по ни в чём не повинной кровати.

— Прости, милая. Я бы очень хотела тебе помочь прямо сейчас, но…

— Но что?! Ты же сказала, что пришла не злорадствовать. А на деле, как раз за этим сюда и заявилась!

— Ты в полном праве на меня злиться и не верить мне. И, да, я бы очень хотела, чтобы ты уехала отсюда по личным предпочтениям, но сейчас всё это зависит не от моих желаний. И, если Арслан что-то вбил себе в голову, оттуда теперь ни одним ломом этот бзик не вышибешь.

— Мне твоё соучастие, раз уж на то пошло, до одного места! Возвращайся к сыну! Ты же из-за него сюда пролезла? Вот и строй из себя дальше безупречную мамочку. Глядишь, и Арслан наконец-то по достоинству оценит все твои старания…

— Зря ты так. Я же не просто беспокоюсь, пусть и не скрываю своих корыстный целей. Но в данной ситуации у нас тобой сформировались почти что одинаковые цели. По крайней мере, для меня это выглядит сейчас именно так.

— Серьёзно? Одинаковые? Интересно, это какие же? Убить Арслана и расчленить тело в подвале его же дома на мелкие кусочки, а потом скормить сому Тану в парковом пруду?

Я даже голову подпёрла ладонью, изображая скептическое отношение ко всему, что мне сейчас не скажут, как и к любому из тайных умыслов Щербаковой. Что бы и как бы убедительно она не говорила, все её слова с безупречной игрой на публику не стоили и ломанного гроша.

— До такого я ещё не додумывалась, но… Если однажды ситуация дойдёт до критической точки, и у Арслана окончательно сорвёт крышу, такой вариант тоже не стоит списывать со счетов. — судя по её милой улыбочке, всё это Ника говорила якобы в шутку. — Хотя, я не теряю надежды, что всё обойдётся без жертв. И, я лучше рискну собственным спокойствием и своим шатким статусом в этом доме, чем позволю Камаеву дойти до крайности. Поэтому знай. Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Поскольку знаю этого Шайтана, как облупленного. Он ни перед чем не остановится, если что-то вобьёт себе в голову. А ты… Ты здесь единственная, кто вообще никак не защищён ни от его бзиков, ни от него самого. А я единственная, кто может сделать хоть что-то в ответ на любой из его выбрыков. Решать, конечно, только тебе, но мне бы очень хотелось тебе помочь. Причём, не отходя от кассы.

— И чем же таким исключительным ты могла бы мне помочь?

Ну что ж, ей удалось вызвать во мне ответный интерес, разве что я как-то сильно сомневалась услышать от неё что-нибудь действительно стоящее. И чтобы в этих явно коварных планах я не стала для всех разменной монетой.

— Как бы не смешно это сейчас звучало, но самым банальным. Помочь тебе отсюда сбежать. Что бы Арслан сейчас тебе не говорил и какие бы не приводил для этого доводы, он не имеет никаких прав удерживать тебя здесь против твоей воли. Ты не его собственность. Тем более, что мы живём в России, а не в арабских эмиратах. Даже в Турции такие вещи недопустимы!

— А то, что он угрожает моей семье и тёте? От подобных вещей никто и нигде не застрахован, особенно в странах с классовой неравностью. У того, у кого больше денег, тот и имеет больше прав. Боюсь, в моём случае мне мало чем поможет хоть что-то, включая твою "искреннюю” готовность меня спасти от злого и ужасного серого Арслана.

— Зря ты мне не веришь и пытаешься иронизировать. Всегда можно найти выход, даже там, где его вроде бы и быть не может. Решать, конечно, только тебе, но… Я же и не пытаюсь скрывать, насколько мне выгодно тебе помочь в столь непростой для всех ситуации.

— Ладно! Чисто из банального любопытства. Каким образом ты бы помогла мне сбежать отсюда, чтобы меня при этом где-нибудь снова не нашли, а моей тёте не прилетела ответка в виде коллекторов-мордоворотов на пороге её перезаложенной квартиры.

Может всё-таки зря я её не выгнала? Может как раз этого она и добивалась? Вывести меня на нужную ей тему, а потом затащить в одну из заранее расставленных ею ловушек? Хотя… разве она сама не признавалась, как ей не терпится избавиться от меня? Неважно какими способами и с какими мотивами — благородными или же омерзительно коварными.

— Я тоже не лыком шита, Юленька. И у меня тоже имеется множество полезных связей и знакомств в тех самых высших кругах столичной элиты, с которой даже Арслан не рискнёт напрямую выяснять отношения. И, не забывай, что он всего лишь мужчина. Ну, побесится недельку-другую, зальёт своё горе парой ящиков марочного виски, а потом снова вернётся в свои любимые закрытые клубы для избранных и найдёт тебе замену без какого-либо напряга. Для него подобный расклад вещей давным-давно обкатан и привычен. Да и я буду всегда рядом. Кто знает. Может в этот раз у меня получится к нему подступиться? А уж я-то по любому найду способ, как зализать все его душевные ранки.

Наверное, последним своим почти бесстыжим словоизвержением Щербакова меня и подловило, расписав перед моим бурным воображением слишком красочными картинками из вполне себе ближайшего будущего. Я ведь поверила не сколько её желаниям помочь именно мне, а тому, что станет делать Арслан по её же заверениям. Для меня он никогда не являлся эталоном мужской верности и чести. Я и в мыслях не могла допустить, что между мной и ним, могло зародиться что-то серьёзное и вечное.

Да, порой меня к нему тянуло со страшной силой, особенно, когда я находилась в его руках, и он буквально зачаровывал моё безвольное тело с одурманенным сознанием всеми этими своими искусными штучками. Ни дать, ни взять искушённый Дьявол во плоти. Но именно данное понимание — осознание его необъяснимой власти надо мной в определённые моменты и в ситуациях неподчиняющихся здравому рассудку, как раз и причиняло мне теперь нестерпимую боль. Что всё это он мог делать и с другими. Зачаровать, обласкать и довести до наивысшего экстаза любую подобную мне дурочку. А уж если она в него влюбиться… Или он в неё…

Или что ему стоит снова вернуться к любви всей своей жизни? К Веронике Щербаковой. Она-то уж точно своего не упустит.

— Ты бы не могла оставить меня… и по-хорошему больше не лезть ни ко мне, ни в мою жизнь. А, если тебе так не терпится вернуть своего обожаемого львёнка, так пользуйся случаем прямо сейчас. Ты сегодня явно перепутала комнаты.

— Как знаешь. Но может действительно тебе лучше сейчас побыть одной. Выплачешься, отведёшь душу… взвесишь все за и против. Тем более, ты и так знаешь, где меня найти.

Арслан

В жизни бы никогда не подумал, что когда-нибудь снова окажусь по уши в этом дерьме. В чувствах, которые должны были сдохнуть ещё девять лет назад с инсценированной смертью Щербаковой. И ведь, по сути, всё так и было всё это грёбаное время! Я прошёл свой ад от и до, и тоже по-своему сдыхал, а потом воскрешал или возрождался из пепла, заново обрастая стальными нервами, жёстким мясом и бронированной кожей. С эмоциями было вроде как посложнее, но не настолько, чтобы не научиться ими управлять, а, в конечном счёте, и вовсе душить буквально в самом зачатии. Тем более, что физиологические потребности никогда раньше всему этому не мешали.

Я сумел убить в себе чувства к Нике. Хоть и не сразу, но всё же сумел. Всё, что я к ней сейчас испытываю, лишь дичайшее желание свернуть ей шею и вернуть обратно в могилу — туда, где ей самое место. Я и не могу теперь воспринимать её иначе, как за тварь, превратившую жизнь семьи Камаевых в сущий ад. Расколовшую её изнутри и, в конечном счёте, приведшую к той трагедии, которую уже никогда и ничем не исправишь.

Сознательно любить и дальше того недочеловека, из-за которого пострадало столько близких мне людей, из-за которого погиб мой единственный родной брат… Брат, которого я так долго ненавидел, к кому ревновал эту мразь и которому в своё время желал смерти…

Тут действительно нужно быть конченным извращенцем, чтобы и дальше продолжать питать к этой гадюке хоть какие-то, кроме удушливой ярости, чувства. Да и сколько бы я к себе не прислушивался, ничего иного я к ней и не испытывал. И едва ли испытаю когда-нибудь вообще.

Но, блядь… Юлька! Воробушек! Сэрче!..

Кто бы знал, что эта совершенно бесхитростная и безопытная в жизненных вопросах девчонка без каких-либо усилий со своей стороны доберётся до моей сущности и наведёт там собственные порядки. Вернее, перевернёт всё с ног на голову и выкрутит наизнанку едва ли не все мои чувства. И объяснений всему этому безумию я так и не найду. Особенно самым первым, когда возжелал забрать её из больницы и привезти в свой дом. Как и самым последним, сегодняшним… Когда бесился на ровном месте, не понимая, откуда из меня вообще всё это прёт.

А эта какая-то воистину больная мания держать её постоянно рядом подле себя, чтобы в любой момент можно было за ней прийти и взять… Неважно, когда и как. Когда засвербит или чем-то прострелит и голову, и член. А потом метить её собой, долго, до умопомрачения, слизывая с неё столь пьянящий вкус и запах или смешивая со своими… Пытаясь сделать невозможное. Дать своим желаниям, ощущениям и свихнувшимся эмоциям дойти до крайней точки — до нереального предела. И тем самым насытить своего неугомонного зверя уже до такой степени, чтобы он уже в коем-то веке наконец-таки нажрался. После чего повторять это безумие снова и снова, осознавая самую банальную истину. Это ведь только начало. Я ещё, как следует, не брался за Юльку. Пока лишь “пробовал её на вкус”. У нас всё ещё только впереди…

И вот теперь это. Тот грёбаный момент, когда я увидел её рядом с Уваловым. Когда чуть было не потерял управление машины и не заехал на тротуар, каким-то чудом всё же вырулив на мини-парковку и не врезавшись по ходу ни в одно из встречных авто. Хотя трясло меня тогда будь-будь, как и застило глаза кипящим адреналином. Причём беспрестанно.

Может поэтому я и не выскочил из пикапа, поскольку попытался хоть как-то прийти в себя и “отдышаться”? Иначе… Даже не представляю, что бы я тогда устроил в подобном состоянии, и что бы сделал с Уваловым.

Я же предупреждал этого сосунка лично, по телефону, чтоб держался от Юльки на самом дальнем расстоянии, и забыл о её существовании навеки вечные. Либо он явно чего-то наглотался для храбрости, не в меру осмелев, либо потерял страх по каким-то другим пока ещё неизвестным мне причинам. Но сама картинка его разговора с Воробушком полосовала по нервам и рассудку куда ядрёнее острозаточенных лезвий. Даже руки ощутимо затряслись и заныл-запульсировал почти уже заживший порез-шрам на левой ладони, который я тут же начал неосознанно тереть большим пальцем, пока не сводил глаз с этой мило воркующей парочки. И, казалось, чем дольше тянулся их разговор, тем сильней лупило адреналином по голове и жгло под кожей убойными разрядами едва контролируемого бешенства. Причём время не просто зависло или остановилось. Оно именно тянулось будто заевшей пластинкой, царапая по сознанию и этой треклятой картинкой, и дичайшими предположениями-фантазиями, касательно обсуждаемых этими двумя вещей.

Удивительно, как я вообще не сорвался, ни тогда, ни после, ни даже когда у Сэрче окончательно послетали все предохранители. Особенно когда она начала озвучивать все мои безумные догадки прямо с ходу, предъявляя каждую едва не в качестве своих законных прав.

И ведь мне ничего не стоило приструнить её, неважно каким способом. Либо рявкнуть, либо додавить одним из безотказных способов, которыми я когда-то играючи ломал и не таких зарвавшихся строптивиц. В конечном счёте, я действительно мог её наказать, как обычно всегда наказывал особо прытких саб в периоды тематических отношений со своими временными партнёршами. Не знаю, что меня сдержало в этот раз, и чего на самом деле Юльке удалось только что избежать (к её же счастью). Может отрезвляющее понимание, что я и без того уже успел наломать с ней гору дров или же… осознание того факта, что мне не безразлична её ответная реакция?

Её отчаянный отпор, граничащий с каким-то безумным порывом не в меру храброго мальчиша-Кибальчиша, по сути ещё такой наивной девочки… Понимала ли она вообще, с каким огнём сейчас игралась и насколько реально сильно могла обжечься, кидаясь едва не с голыми руками в пасть голодному льву? Я же мог её уничтожить в один щелчок пальцев. Даже не напрягаясь. Даже не включая ответных чувств. Вернее, вообще не включая каких-либо чувств!

Но в том-то и проблема. Они были включены, ещё и на полную катушку. И только благодаря им я и удержался от рокового для нас обоих шага. Да, у меня это получилось как-то сделать сейчас. Не знаю, как, но получилось. В отличие от нашего первого знакомства. Но тогда она была мне вроде как безразлична, а сейчас…

Кажется, этот маразм и не думает сбавлять своих беспрестанно атакующих оборотов. А я реально ощущаю себя загнанным в угол раненым зверем, не имея совершенно никакого понятия, как от этого избавиться. Слишком много всего навалилось за один раз. Я должен думать и заниматься другими, куда более важными для моей семьи вещами, а не метаться по кабинету и постоянно бить себя по рукам при желании схватиться за бутылку. Меня должны сейчас изводить абсолютно иные проблемы, а не мысли о глупой девчонке, которой хочется пойти на вечеринку к своему бывшему хахалю. О безмозглой и обиженной на весь свет Сэрче, которую мне не терпится выпороть кожаным ремнём по голому заду.

Видимо, поэтому я и не смог долго удержаться дома. Тем более под прессингом осознания (или ощущений) о том, что виновница моих метаний и едва контролируемых чувств слишком близко. И она, по сути, единственная, кто способен либо унять во мне это бешеное буйство, либо довести его до критической точки неминуемого срыва. Хотя, на вряд ли она способна сейчас всё это понимать. А я совершенно не готов доводить сегодняшнюю ситуацию до абсурда или чего-то похуже. И не из-за возможных последствий, а из-за того, что потом не смогу себя простить за минутную слабость.

Так что рванул обратно в город где-то через час-полтора, а уже там заехал в один из встречных винных минимаркетов. До Даниловского кладбища доехал в аккурат к его закрытию. Но, как говорится, неплохие комиссионные за внеурочное вторжение местному смотрителю могут открыть любые ворота и двери в любое время суток, вплоть до самого утра. К тому же, так даже лучше. Когда ты находишься где-то совершенно один, но уже никто не рискнёт нарушить твоего одиночества без твоего ведома, особенно, когда не знает, куда тебя понесло на ночь глядя.

— …Вот такие дела, аби[1]. Хотя, уверен, ты там сам офигиваешь от происходящего вместе с родителями. Одно только радует во всей этой сраной хренотени. Что эту сучку с тобой рядом уже никогда не похоронят.

Я проехался каблуком берца по свежевскопанной земле как раз рядом с мраморным надгробием Гохана, в сердцах пнув мнимый призрак твари, чьего трупа здесь никогда не лежало. Её плиту я распорядился снести едва не сразу же, практически на следующий день после её грёбаного воскрешения из мёртвых. По крайней мере, теперь у меня для этого появился достаточно весомый повод, ещё и законный. Разве что возбуждать расследование о захоронённом на её месте теле не стал. По словам Ники, это была какая-то спившаяся до смерти бомжиха, которую никто не искал по моргам ни тогда, ни уж тем более не станет требовать её останки для перезахоронения сейчас. И, боюсь, от тех останков уже осталось одно лишь название.

— Но, больше всего, бесит другое. То, что живой оказалась именно эта мразь. Та, кто должна была сдохнуть самой первой. Кому самое место на том свете, как никому другому. Причём, в адском пекле, где бы её драли вечность за вечностью подобные ей шайтаны…

Я на пару секунд закрыл глаза, прервав свой пьяный монолог и снова прижавшись затылком к надгробию брата, пока делал из пронесённой сюда бутылки обжигающий глоток явно палёного виски. Но даже это, блядь, не помогло. Перед внутренним взором, будто выжженным клеймом-отпечатком, вновь проступил образ обиженного на меня Воробушка. По ходу, она и не думала прекращать своих преследований, даже при всех моих немощных попытках куда-то от неё сбежать.

Хотя раньше это место и пьяные разговоры с покойным братом действовали на меня безотказно. Нам с Гоханом никто не мешал (если не считать маячившего до этого рядом надгробия Щербаковой). Я мог часами болтать с ним ни о чём, жаловаться или делиться успехами, рассказывать об Эмине, лгать о том, как у меня всё прекрасно. Что-то вроде лечебного сеанса по психотерапии, которая практически всегда мне помогала. Всегда. Но, кажется, не сегодня и не сейчас. Потому что я действительно не знал, что мне делать.

“Блядь! Я не хочу её отпускать! Знаю, что должен. Знаю, что ей со мной не место, и ей пора вернуться в свою прежнюю жизнь, но… Я не хочу! Не могу! По крайней мере, не сейчас!” — кажется, я это уже говорил вслух, где-то за десять минут до этого и, похоже, снова начал ходить по кругу.

К тому же, ни холодная земля, на которой я сидел, ни более холодный мрамор надгробия, о которое я опирался спиной и затылком, мало ощущались моим разгорячённым телом. Кровь под кожей в воспалённых жилах продолжала кипеть и толкать на безумные подвиги. По сути, я насильно удерживал себя на этом месте и алкоголем, и попытками переключиться на что-то другое. Пока ещё с переменными успехами, но ещё, как говорится, не вечер.

— Почему-то других от тебя эпитетов в свой адрес я и не ждала услышать. Обидно, конечно, но… Не даром говорят, от ненависти до любви…

Маловероятно, чтобы я уже успел упиться до звуковых галлюцинаций. Но и не сразу обернулся на бьющий током по нервам и слуху голос Вероники. И какое счастье, что я был в курсе о её недавнем воскрешении, иначе бы точно решил, что с центральной аллеи кладбища ко мне движется грёбаный призрак Щербаковой. Разве что не в белых невесомых одеждах неземного происхождения, а в самом обыкновенном демисезонном пальтишко и с шифоновым шарфиком-платком поверх головы.

— Не всему стоит верить из того, что говорят. А твоим словам, так и подавно. Какого хера тебя сюда принесло? Или ты всё-таки решила занять опустевшее место со своим покойным супругом задним числом?

Девятый участок находился в противоположном от входа кладбища конце и был для меня тем и удобен в позднее время суток. Свет фонарей сюда почти не доставал, а окружающая могильная тишина практически всегда воздействовала на сознание успокаивающим эффектом. По крайней мере, воздействовала раньше, но никак не с появлением Вероники.

Если нарастающее с каждым глотком опьянение потихоньку и притупило недавнее буйство раскуроченных во мне чувств, то сейчас, увидев и услышав эту в конец охреневшую тварь, я едва не протрезвел за считанные секунды до изначального состояния. Хотя, если и не протрезвел, то озверел однозначно. Единственное, продолжал сидеть на занятом мною месте и неподвижно следить за её крадущимся ко мне приближением. Ещё пара шагов и дойдёт до оградки нашего семейного участка.

Может поэтому я и не шевелился всё это время, замерев, подобно выжидающему свою глупую добычу хищнику. Раз сама соизволила, вернее, рискнула полезть мне в пасть, пусть не рассчитывает на какие-то поблажки.

— А почему я не могу просто прийти проведать могилу своего мужа? Или это воспрещено каким-то новым законом?

— А почему ты не можешь сказать правду хотя бы раз в своей грёбаной жизни, не примешивая к словам красивые эпитеты из лживых оправданий? Уж кто-кто, а ты самая последняя из всех живых, кто имеет право приходить на эту могилу. И даже если на минутку допустить твоё возможное рвение — прийти сюда, дабы увидеть воочию результат деяния рук своих, то… Какого, повторяю, хера, ты выбрала этот день и этот час?

— Думаю, ты и так знаешь ответ на свой вопрос. Я пришла за тобой. И даже, наверное, догадываешься, зачем.

Она всё-таки зашла за приоткрытую мной калитку оградки и уже начала делать подступающие шаги к пустому пяточку участка, где ещё недавно маячила надгробная плита с её именем. И вправду, ни дать, ни взять, ирония судьбы. Воскресшая “покойница” на собственной могиле. Извращённой фантазии ей определённо не занимать.

— Ты либо сумасшедшая, либо стопроцентная психопатка, если ничего и никого не боишься. Включая меня. Ты ведь не можешь не понимать, в каком я сейчас состоянии. И тебе ли не знать, каким я бываю в моменты алкогольного опьянения.

— Практически таким же, какими бывают и все. Не в меру раскрепощённым и таким же болтливым, не боящимся ни Бога, ни Дьявола. Хотя, да, контролируешь некоторые свои звериные порывы на честном слове. Но, если хочешь…

Действительно, невъебенно охреневшая сучка!

Ника не просто уже приблизилась ко мне, но и не побоялась присесть передо мной на корточки, заглядывая в мои полупьяные и по любому налитые кровью глаза, подобно потерявшему всякий страх заклинателю змей.

— Я буду нисколько не против, если ты себя полностью отпустишь и сделаешь со мной всё то, что так жаждал со мной сотворить ещё с момента моей преждевременной кончины. А сейчас так и подавно.

— Тогда ты окончательно двинулась рассудком или же вконец потеряла страх. Хотя, одно другому явно не мешает.

Как забавно смотреть в искажённое сумерками лицо этой ведьмы. Угольные тени и световые рефлексы делали её похожей на ту, кем она всегда и являлась всю свою сознательную жизнь, — на бездушную тварь и сущее исчадие ада с когда-то ангельским личиком “невинного” создания. Был бы я суеверным, скорей всего, так бы и решил. Принял бы её за самого Иблиса[2], представшего передо мной в образе Юлии Русиновой. Разве что окружающие сумерки и тени портили её человеческий лик будто живыми, грубыми мазками, не позволяя видеть в ней ту, кого бы я на самом деле хотел сейчас видеть на её месте.

Какое счастье, что кроме визуальной картинки, есть ещё и звуковое сопровождение из ненавистного мне голоса, не говоря уже о запах и отличительном восприятии близости иного тела и совершенно иной сущности. Я даже с закрытыми глазами, без какого-либо усилия, мог теперь определить, кто из них Сэрче, а кто — Щербакова. И этого хватало для меня более чем предостаточно. Для того, чтобы под кожей вскипели правильные желания и чувства, с правильными инстинктами и порывами к исключительно правильным действиям.

— Ты хоть сколько-то своим скудным рассудком осознаешь, что я в действительности мечтаю с тобой сделать? — на последней фразе мой голос окончательно охрип, поскольку по-другому я её сейчас и не воспринимал.

— Ну так сделай! Хватит сыпаться угрозами, которые ты зассышь когда-нибудь воплотить в жизнь. А то они уже начинают вводить меня в состояние дичайшей скуки…

Похоже, мы оба не поняли, как это произошло. У обоих сработал свой собственный врождённый инстинкт. У Щербаковой — инстинкт самосохранения, у меня — охотничий. Но вскрикнула она от неожиданности далеко не наигранно. Причём очень даже натурально, выдав своё истинное внутреннее состояние с потрохами, в тот самый момент, когда я резко схватил её за горло и одним чётко выверенным движением уложил затылком и спиной на могильную землю, практически на то же место, где ещё недавно красовалось её именное надгробие. И не забыл придавить локтем сверху далеко не забытым приёмом из смешанных единоборств, пока нависал над её побелевшим от смертельного страха лицом, заглядывая в вытаращенные на меня глаза с неподдельным бешенством.

— Так ты за этим сюда пришла, да? Чтобы я наконец-то свернул тебе шею или придушил? Не терпится отправиться на тот свет, несмотря на все твои предыдущие попытки выжить любой ценой?

Я хрипел в искажённое ужасом и окружающими тенями лицо Ники, но сжатие пальцев на её горле всё-таки контролировал (а то ведь точно переломаю позвонки и пикнуть не успеет). И мысленно отчитывал секунду за секундой её предполагаемого потенциала. Но больше всего жалея, что сюда не дотягивал фонарный свет, и я не мог наблюдать во всех мельчайших подробностях, каким пунцовым становиться её изумлённое лицо, и сколько ей осталось времени и сил перед неизбежной потерей сознания. Зато прекрасно ощущал пальцами каждую её попытку сделать спасительный глоток воздуха с ещё более тщедушным барахтаньем подо мной, когда она тыкалась в меня своими кукольными кулачками и даже пыталась ударить. Забавная картинка, а, главное, такая восхитительная. Почти что услада для глаз.

— Ты… т-ты с ума сошёл! — я, скорее, прочёл по губам, чем расслышал её немощный ответ на все мои издевающиеся вопросы. — Отпусти… бога ради! Отпусти!

— Ты же сама только что попросила это сделать… Какая же ты, Ника, непостоянная. Или же сама не знаешь, чего хочешь.

Но хватку пальцев всё же ослабил, а то, не приведи Аллах, таки это сделаю. Уж слишком сладок соблазн. Почти уже на грани.

— Я говорила о другом, твою мать!

Она упёрлась своими хилыми ладошками в мою грудь, но это малой чем ей помогло.

— Да неужели. Дай угадаю. Видимо, это я не так всё понял или вырвал из контекста твои слова.

Правда, играться в её же игры мне надоело почти сразу же. Я снова нагнулся над её оцепеневшим личиком и снова прохрипел в блестящие от набежавших слёз глазища этой подколодной гадюки свой безапелляционный вопрос.

— Повторяю ещё раз! Какого ты здесь забыла? Именно здесь, где тебе не место ни живой, ни мёртвой!

— Просто не смогла спокойно смотреть, как ты мучаешься! Ты же приезжаешь сюда, когда тебе очень плохо. Когда не знаешь, как по-другому скинуть со своих плеч навалившийся груз проблем. И если тебе сейчас стало хоть немножко легче от попытки меня придушить, я буду рада даже этому! Даже самому ничтожному вкладу со своей стороны в твою душевную стабилизацию.

— Сколько же пафоса и фальши, Ника, в каждом твоём слове. Ты бы хоть получше подготовилась, что ли. Теряешь хватку и сдаёшь позиции? Признайся честно. Это твоих рук дело, да?

— О чём ты?

Великий Аллах. Как же она предсказуема!

Я наконец-то её отпустил и отполз обратно к надгробию брата, испытывая страстное желание оттереть руки и лицо от оставшихся на них отпечатков и запахов этой сучки. Может поэтому и поспешил сделать большой глоток из бутылки, чтобы прополоскать хотя бы рот.

— Опять эти твои излюбленные игры, да, Никки? Вся такая несведущая и совершенно ни в курсах. Только-только проснулась и абсолютна ничего не зная, поскакала за мной на кладбище. К Юльке побежала тоже из чисто самаритянского порыва — поддержать и погладить по головке? Или думала, что я в своём нынешнем состоянии просмотрю этот момент и пущу всё по боку?

— Ну, знаешь ли!.. Было сложно удержаться, когда видишь вас обоих на взводе. И раз ты так пристально за нами наблюдаешь, почему тогда не послал Догана за мной и не попёр взашей из комнаты Юльки?

Занимательная паразитка, а, главное, такая живучая. Не прошло и минуты после того, как её тут старательно душили по всем канонам классики жанра, а она уже, как ни в чём ни бывало, приподнимается с земли, отряхивается и даже прихорашивается, пытаясь придать своей внешности изначальный вид фатальной красотки. Разве что в брендовом пальто, а не в нижнем белье. Даже горло своё пощупала лишь поверхностно и то, скорее, проверяла, не сорвал ли я ей в порыве бурной “страсти” какую-нибудь скрытую под одеждой цепочку.

— Наверное, было просто интересно наблюдать за всеми твоими поползновениями и выбранной тактикой. Или до чего ты готова дойти при достижении поставленной цели. Думаю, пока Юльке не угрожает смертельная опасность от твоих рук, ты едва ли способна замутить воду уже больше, чем есть. Но, учти… Если я узнаю, что ты спелась с Уваловым (а я обязательно об этом скоро узнаю), лучше тебе сразу готовить все свои вещи на выход.

— Увалов? Это бывший парень Воробушка? Кажется, она о нём сегодня упоминала…

В этот раз я всё же удержался от соблазна снова схватить её за горло и приложить головой к чему-то более твёрдому. Но вот жёсткой усмешки скрыть не удалось.

— Как мило! Я тебе почти поверил… Не хватило, разве что, самой малости.

Я хотел было сделать ещё один глоток, но в этот раз Щербакова выхватила ловким манёвром из моей руки бутылку и с показательным изяществом прижалась оттопыренными губками к вершине стеклянного горлышка. Ни дать, ни взять, собралась устроить минет сымпровизированному фаллоимитатору.

— Тебе не кажется, что ты попросту заблудился в трёх соснах, а сегодняшний случай — лишь яркое тому подтверждение. — она почти даже не поморщилась, хотя и сделанный ею глоток был отнюдь немаленьким. Причём, бутылку мне она так и не вернула. — Ты же не можешь не понимать, насколько вы с Русиновой разные. И это я ещё не говорю о вашей разнице в возрасте! Она же ведь, по сути, ребёнок! Совершенно безопытный и не смыслящий абсолютно ни в чём! С одной стороны, это, конечно, весьма удобно. Из неё можно слепить кого угодно. Например, идеальную и покладистую игрушку для своих извращённых утех. Научить поверхностным азам Темы, подсадить на лёгкий мазохизм, не говоря уже о возможности, влюбить в себя по уши. Она как раз в том возрасте, когда крышу от любви срывает на раз. Когда влюбляешься во всё подряд — в актёров, в певцов, теперь уже, наверное, и в блогеров. Короче, идеальный материал для лепки и самовыражения. Или… тебе что-то мешает?.. Только не говори, что это совесть. А может она действительно какая-то не такая? Почти нестандартная. Не успела забыть о своём первом мальчике, хочет вернуться в привычную ей среду обитания… забыть о тех кошмарах, что ты с ней вытворял… Ты же знаешь… Если бы ты проделал то же самое со мной, я бы точно выпала в сабспейс. Слушай! А не хочешь проделать этот трюк со мной прямо сейчас? Здесь. На моей могилке. Получилось бы даже символично. Блядь… кажется я уже завелась. Надеюсь, ты прихватил один из своих любимых ножичков?..

Похоже, Щербакову несло уже просто нешуточно. Буквально в неизвестном направлении с неизвестными для нас двоих последствиями. Хотя я, вроде как, был за себя спокоен, испытывая от её словесного поноса не меньшее раздражение, как и от всех её тщедушных попыток развести меня на нужные ей эмоции или действия. Даже от её показательного выступления — погорелой актрисульки перед одним единственным зрителем, мне не терпелось вышвырнуть её с кладбища также сильно, как и из своего дома. Особенно, когда она снова распласталась по земле, раскинув в стороны руки, подобно распятой на кресте жертве.

Грёбаная, бессовестная дрянь, напрочь лишённая хоть каких-то моральных и этических принципов.

— Я одного не могу понять. Ты сейчас пытаешься меня соблазнить или банально нарываешься? Я же могу сейчас тебе этим ножичком прямо по горлышку… поскольку каких-то иных поползновений на все твои провокации я абсолютно не испытываю. Хотя, да. В этом ты вся и есть. Что говорится, ничего нового. Заболтать, совратить, убедить в чём-то… Только ты забыла об одной немаловажной на данный момент вещи. Уже прошло девять, мать твою в жопу, ёбаных лет! ДЕВЯТЬ! Ника! Не девять дней и не девять недель, а ЛЕТ! Я изменился, и буду продолжать меняться и дальше, набираясь нового жизненного опыта и кардинально пересматривая все свои прошлые взгляды на жизнь. Это неизбежный процесс для любого взрослеющего человека, и ты ни хрена не сможешь этому что-то противопоставить. Ты ОПОЗДАЛА! Твой поезд давным-давно ушёл. И даже если мне ничего не выгорит с Юлькой, ты всё равно не получишь подле меня никакого, даже отхожего места. Даже в качестве бесправной сучки возле моей ноги.

— Откуда такая железная уверенность, асланым? Я хотя бы знаю тебя куда лучше твоей новой игрушки. Как и знаю, что у вас ничего не выгорит, что бы ты не пытался предпринять и как бы не старался. Она из другого мира. В её голове — примитивные развлечения безмозглых подростков, да походы на студенческие вечеринки. Ну, может ещё охи-ахи под звёздами и луной с красивым мальчиком-старшекурсником, а то и с несколькими сразу. Это совершенно другой уровень и другой мир, в который тебе давным-давно закрыты все пути. Уверена, ты сейчас бесишься как раз из-за этого. Понимаешь, что тебе нужно её отпустить, поскольку это будет самым правильным решением для всех нас. В особенности для неё.

Ника определённо не собиралась останавливаться. Наверное, точно задалась целью долбить моё терпение до победного, выискивая попутно самые уязвимые во мне точки. Даже снова подскочила с холодной земли и принялась тыкаться мне в лицо, подобно одержимой заклинательнице или заговорщице и, видимо, выискивая в моей отмороженной маске хоть какое-то подтверждение своим далеко не тайным желаниям и догадкам. Не знаю, как я при этом сдержался и не оттолкнул её обратно на её же собственную могилу?

— Что тебе мешает, асланым? Может я как раз после этого и успокоюсь, как и перестану нарезать возле неё круги. Зачем она тебе? Зачем тебе мои двойники, если оригинал прямо перед тобой? Причём готовый на всё, на любые, даже самые извращённые от тебя фантазии. Блядь, да я уже буквально теку, когда думаю об этом. Как ты меня отдерёшь в анал даже без смазки, до разрывов и крови, прямо здесь, сейчас, на этом самом треклятом месте!

— Самые извращённые от меня фантазии?

Кажется, у неё получилось, и ей-таки удалось снова что-то во мне задеть — весьма болезненное и сильно воспалённое. Поскольку я опять не понял, как это вышло. Вернее, как в одно мгновение голову и по глазам прострелило мощным разрядом адреналина, и моё тело среагировало условным рефлексом куда быстрее, чем мой пока ещё здравый, но явно заторможенный рассудок.

Я вновь схватил эту гадину за глотку и вновь навис над её лицом угрожающим ликом беспощадного Дьявола. И в этот раз куда ближе, чем в прошлый, практически касаясь её подбородка и губ своей бородой и по любому обжигая ей кожу своим пьяным дыханием. Я даже почувствовал, как её подо мной затрясло. Но едва ли от бесконтрольного страха перед своей неминуемой смертью.

О, да! Я прекрасно знаю, о чём она сейчас думает и чего именно от меня ждёт!

— Ты больная на всю голову извращенка!.. Самая прожжённая на этой грёбаной планете блядь! Предлагать мне такое… озвучивать свои мерзостные фантазии на могиле МОЕГО БРАТА! БРАТА, УБИТОГО ТВОИМИ РУКАМИ! Ответь мне только на один вопрос, бездушная ты мразь!

Я не просто всё это хрипел ей в глаза, совершенно не заботясь о вылетающих изо рта каплях слюны. Мне уже не терпелось воплотить с этой шлюхой свои совершенно иные, едва контролируемые порывы. А, точнее, ПОПРОСТУ СВЕРНУТЬ ЕЙ ШЕЮ!

— Что именно меня останавливает прикончить тебя прямо здесь и сейчас? И что такого я должен сделать, чтобы до тебя, конченной твари и подколодной гадюки, наконец-то дошло? Я никогда тебя не приму! НИКОГДА! Ни в этой жизни, ни в каких-либо других! Ты для меня умерла! Девять лет назад! Вместе с моим братом! И да!..

Я резко разжал пальцы, одновременно отталкивая от себя Веронику брезгливым жестом и тем самым вынуждая её отлететь на землю, как какой-нибудь давно осточертевшей мне грязной кукле. Она только и сумела, как глухо вскрикнуть, то ли от испуга, то ли от шокирующего неверия в происходящее, а вот сгруппироваться в пространстве не успела. Так и рухнула на собственную могилу, изумлённо вытаращив на меня глаза и… тут же интуитивно вцепившись в подошву моего берца, которой я наступил ей на горло. Правда, особо рыпаться не стала. Послушно или испуганно затихла, видимо, ожидая того, что так долго всё это время от меня и ждала.

— Я не собираюсь отпускать Юлю. Не собирался этого делать ни до твоего эпичного воскрешения, ни уж тем более сейчас. Она живёт в моём доме, рядом со мной, потому что я так захотел. Я ХОЧУ ЕЁ! И ТОЛЬКО ЕЁ! У меня встаёт только на неё! Прими это уже наконец! Или клянусь могилой своего брата… В следующий раз этот ботинок размажет твою глотку по этой земле буквально. Убивать тебя ножом… — я жёстко оскалился и прицокнул языком по сжатым зубам, слегка качнув головой отрицающим жестом. — Слишком много чести для подобной тебе твари. А теперь убирайся! Пока я не поддался данному искушению прямо сейчас.

Щадить и дальше её втоптанную в грязь гордыню я не стал. Убрал с её горла ногу, чтобы тут же отпихнуть от себя в плечо, как в конец доставшую до печенок бешеную псину. И впервые наслаждаясь её ответной реакцией. Тем, как скривилось от негодования её возмущённое личико, и как ей пришлось поспешно вскочить с земли, торопливо отряхивая трясущимися руками перепачканную одежду и шею и едва сдерживая слёзы от столь нежданного для неё облома.

— Зря ты так… ой, зря!

Не может быть! У самой беспринципной и ничего не боящейся твари дрожит и сбивается голос от сдерживаемой ярости? Наверное, у меня разыгрались пьяные галлюцинации.

— Решил переступить через меня в прямом смысле этого слова?! Или думаешь, я буду и дальше терпеть все твои выходки из страха потерять тебя окончательно?

— Думаю, однажды я нащупаю твоё самое слабое место и тогда… прости-прощай уже навсегда. Была бы ты хоть чуточку посообразительней, сидела бы и дальше в своём тайном убежище, не высовываясь и не маяча перед моими глазами.

— А ты не думал, что я могу взбрыкнуть и ответить тебе, как ты того и заслуживаешь?

— Ты мне угрожаешь? — я так и остался сидеть на земле, прислонившись к надгробию брата в показательно расслабленной позе, пока сверлил обиженное личико Щербаковой не по-доброму прищуренными глазами. — Потому что, если ты хотя бы просто попытаешься это сделать… нашей сделке конец. А тебе так и подавно.

— Чем ты меня всегда восхищал, Арслан, так это своей непомерной самоуверенностью и гордыней. Особенно, когда выходил на ринг против более сильных, чем ты, соперников. Кого-то ты отправлял в нокаут, кто-то тебя, но ничто и никто не мог тебя остановить от очередного принятого тобою боя. Ничто, наверное, кроме смерти. Хотя, скорей всего, ты и её никогда не боялся. Видимо, это и есть твоя главная слабость. Ты не боишься только собственной смерти…

— Я сказал… УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ!

_________________________

[1] abi — турец. старший брат

[2] Иблис — в исламе: имя джинна, который благодаря своему усердию достиг того, что был приближен Богом и пребывал среди ангелов, но из-за своей гордыни был низвергнут с небес. После своего низвержения Иблис стал врагом людей, сбивая верующих с верного пути.

Иблис имеет много других имён. Его также называют аш-Шайтан (как главу всех злых духов — шайтанов), Адувв Аллах («враг Аллаха») или просто аль-Адувв («враг)». Для защиты от него, мусульмане часто произносят молитву — истиазу: «А’уззу би-л-Ляхи минаш-Шайтани р-раджим» («Прибегаю к Аллаху [за помощью] против Шайтана, побиваемого камнями») или последние суры Корана (например, Аль-Фалак, Ан-Нас). Постоянный эпитет Иблиса — ар-раджим (الرجيم‎ — «побиваемый камнями (грешник или отступник)»), который восходит к 34 аяту суры Аль-Хиджр.

Иногда действительно не знаешь, как правильно поступить в те или иные моменты. Особенно, когда в голову бьют алкогольные пары, но пережитый на кладбище стресс точит твою психику в нежданном для тебя направлении. По-хорошему, мне бы стоило воспользоваться одной из ближайших квартир в столице и там как следует отоспаться или же, на крайний случай, просто отсидеться-отлежаться, как можно подальше от чужих глаз. При других обстоятельствах я, скорей бы всего, так и сделал. Но сегодня, будто с самого утра весь день пошёл наперекосяк.

Увидеть Сэрче вместе с Уваловым, потом разосраться с ней из-за разыгравшейся и совершенно ничем не объяснимой ревности, после чего получить контрольный от встречи с Никой на могиле брата… Да тут у кого угодно не одни только нервы сдадут. Крышу сорвёт на раз, как пёрышко, лёгким дуновением ветерка. И в какой-то момент очнёшься в салоне спортивного мустанга, несущегося по скоростному шоссе на превышенной скорости, едва соображая, на хрена вообще всё это творишь.

Вместо того, чтобы вызвать такси и в относительной целостности добраться хоть куда-нибудь, но только не в семейное имение Камаевых, меня впервые (или же во второй раз за последний месяц) долбануло по мозгам дичайшей дурью необъяснимого срыва. А ведь даже до этого и бутылки виски до половины не вылакал. Хотя по ощущениям — то ли наглотался какой-то безумно забойной дряни, то ли меня банально чем-то опоили. Но ядрёным приходом лупило просто каким-то неимоверным — по онемевшим нервам, по воспалённому сознанию и шаткому рассудку… Штормило, что называется, по полной и на вылет.

В таком состоянии реально лучше отлёживаться где-нибудь подальше от близких тебе людей, чтобы, не дай Аллах, никого из них ненароком не задеть. Да только некому было меня остановить, как и разъяснить, что со мной не так. Поскольку сейчас мною управляли оголённые инстинкты и низменные, животные хотелки. Разбуженный и раздраконенный не на шутку зверь рвал и метал, требуя жертвенной крови. Тянулся на зов и запах желанной жертвы.

Не представляю, как я вообще доехал до имения, ни разу не потеряв управления и ни во что по пути не врезавшись. Казалось, многие фрагменты из происходящих со мной после кладбища событий куда-то бесследно испарились из отупевшей памяти или вырывались оттуда чьей-то “заботливой” рукой.

Не скажу, что я окончательно очнулся уже где-то на подходе к дверям комнаты Воробушка, но всё же частично вроде как “протрезвел”. Разве что не от пробирающих до костного мозга остервенелых желаний. Ими меня продолжало прикладывать и рвать рассудок, наоборот, всё сильнее и жёстче, с каждым приближающимся шагом к любимой добыче. С бьющим по обострённым чувствам осязания обособленными запахами и, да, самым сладким для меня вкусом.

— Ар… Арслан? Ч-что вы тут делаете?

Она проснулась едва ли не сразу же, как только я толкнул дверь и совершенно не крадучись ввалился в комнату, мало что соображая и ещё меньше представляя, что собираюсь вытворить в ближайшее время. Чего не скажешь о моём довольно рыкнувшем звере, учуявшем в воздухе знакомые нотки чужого возбуждающего страха и прекрасно знающего, для чего и зачем он меня сюда привёл.

— Что я делаю в собственно доме, Сэрче? Какой странный вопрос.

Естественно, извиняться за своё непрошенное вторжение я не собирался, что и продемонстрировал, неспешно закрывая за собой дверь и проворачивая защёлку внутреннего замка на дверной ручке.

— Вы… в-вы что, пьяны? — Юльке только и оставалось, что испуганно подскочить с подушек, ещё глубже закапываясь в сугробах пухового одеяла и явно не зная, что делать, что говорить или куда бежать.

— Где-то с час назад был… И с каждой проведённой здесь минутой, трезвею всё больше и больше.

— Вы точно пьяны… или не в себе. П-пожалуйста… Может вам лучше уйти?..

— С какой стати мне уходить, Сэрче? Или не делать того, что мне больше всего хочется сейчас сделать? Сделать с тобой… Я же тебе уже не раз говорил, для чего держу тебя здесь… подле себя…

— А… если у меня болит голова или живот? У меня должны уже начаться… женские дела. Вот! Мне сейчас плохо! И не без вашей помощи, между прочим!

— Я знаю один очень действенный способ, который может снять любое физическое недомогание, включая головную боль. Действует на раз и безотказно.

Я даже прищёлкнул пальцами перед тем, как стащить с себя чёрную косуху и расстегнуть на джинсах ремень. Причём раздеваясь и выговаривая каждую фразу с намеренной неспешностью. И не забывая при этом следить за реакцией оробевшего Воробушка. Как она всё больше и больше теряла смелось, уверенность и… бдительность.

Да, она боялась меня. И боялась вполне обоснованно. Но куда сильнее её пугали собственные порывы с бесконтрольными желаниями, которые она не могла от меня скрыть, как бы не пыталась и не старалась. Я не просто их видел в её широко распахнутых глазках, я это чувствовал — собственной кожей и воспалёнными нервами. И дурел от этого ещё больше, как от сильнейшего в мире афродизиака, накачивающего мой член и горячей кровью, и жгучими судорогами чистейшей похоти за считанные секунды. Правда, в полупьяном состоянии к привычным ощущениям примешивалась лёгкая анестезия из дурманящей эйфории. Когда вроде как уже находишься на вершине зашкаливающего безумия и уже просто упиваешься шторящими тебя ощущениями. Кончаешь эмоционально, но не физически.

— Вы меня пугаете… пожалуйста!

Видимо, она всё это читала по моему лицу, а может тоже ловила часть моего безумия. Оттого и теряла последнюю решимость, наблюдая неотрывно, будто под воздействием мощного гипноза, как я к ней приближаюсь, раздеваясь на ходу и меняясь прямо на глазах.

— Только пугаю? И всё, Сэрче? Больше ничего? Ты ничего ко мне, кроме страха не испытываешь? И ничего не хочешь со мной сделать или, чтобы я что-то сделал с тобой?

На последней фразе я подхватил у изножья кровати край одеяла и просто сдёрнул его в сторону. После чего встал на матрац коленями и окольцевал ласковым захватом ладони горячую лодыжку вконец оторопевшей Юльки. Скользнул по её зажатой фигурке в белой ночнушке слегка раздражённым взглядом и одним выверенным движением руки подтянул её за ногу буквально под себя. Испуганный и уже такой знакомый вскрик сладко резанул по слуху и вздувшейся головке члена. А немощная попытка Воробушка упереться в мою грудь дрожащими ладошками, чтобы хоть как-то меня остановить, отозвалась возбуждающей вспышкой по чувствительной коже с прямой телепортацией в мошонку и уже полностью одеревеневший фаллос.

— Сколько раз я ещё должен это повторить, Сэрче?

Я мог поклясться ещё пару минут назад, что успел протрезветь едва не окончательно. Но сейчас, блядь… В голове так шумело, а глаза и кожу жгло такими убойными накатами бесконтрольной похоти, что иначе, как сильнейшим наркотическим опьянением это и не назовёшь. И чем осязаемей были наши прикосновения, тем глубже, острее и проникновеннее меня крыло собственной одержимостью. Почти такой же, как в нашу самую первую ночь. Но, кажется, сегодня разросшейся до более необъятных пределов.

— Ты здесь, потому что я так возжелал! Возжелал ТЕБЯ! И мне насрать, пугаю ли я тебя или вызываю какие-то иные к себе чувства. Пока ты моя женщина, пока я тебя хочу и трахаю, я буду брать тебя неважно, где, когда и как. Потому что ты МОЯ! Потому что ТАКОВА МОЯ ВОЛЯ! И да! Я сейчас хочу этого, как никогда! ХОЧУ ТЕБЯ! ТОЛЬКО, БЛЯДЬ, ТЕБЯ!

Я сам не заметил, как обхватил её кукольную головку своими жадными ладонями, погрузив в густые пряди волос зудящие пальцы и пока ещё ласково сжав щадящим захватом спутанные локоны у самых корней. Как насильно притянул её ещё ближе, лицом к своему лицу, заглядывая в широко распахнутые глазища, будто в бездну собственного безумия.

Едва ли она сейчас понимала, до какой степени влияла на меня, после всего что уже успела за сегодня натворить — вначале выведя меня из себя, а теперь дожав мою психику тем, что я собирался с ней за это сделать. За то, что она совершенно другая, за то, что сводит меня с ума своим бесхитростным поведением и естественностью, не умеет ни врать, ни намеренно притворятся. За то, что была собой. Тем бойким и беспомощным Воробушком, которого я так грубо и бездумно поймал в свои жадные ручища. И за то, что меня так дико к ней тянуло, буквально до болезненных приступов — физических и душевных.

— Слышишь, Сэрче?! А лучше запомни это. Зазубри намертво, как таблицу умножения. ТЫ МОЯ! И никаких отказов с отговорками я от тебя терпеть не намереваюсь, как и третьих лишних в нашей постели. Хотя, конечно, можешь попытаться рискнуть… Как уже пыталась при нашей первой встрече.

Не думаю, что она и теперь до конца поняла, что я вычитывал ей всё это всерьёз, а не запугивал с пьяни. Только, по правде говоря, я и не стремился убедить её в своих безапелляционных намереньях, чтобы буквально вбить их в её очаровательную головку. Потому что мой зверь хотел этого… Дико жаждал, когда она снова ослушается. Пусть и не сейчас, но когда-нибудь… Скоро. Возможно даже очень скоро. А пока…

Пока меня несло бешеной волной совершенно иного безумия. Жгло тело до самых костей и рвало душу с рассудком сумасшедшей эйфорией, ненасытной жаждой наконец-то взять то, что я считал теперь по праву только своим. Что я и сделал, уже практически не соображая, что творю. Накрыл всхлипнувшие губки Сэрче своим жадным ртом, тут же сминая и раскрывая их беспощадным вторжением бесстыжего языка. Заставляя её отвечать и стонать под натиском своих развратных манипуляций и атакующих ласк. И при этом дурея ещё больше, от каждого её сладостного стона и робкого скольжения бархатного язычка по моим губам и у меня во рту. Как и от её пока ещё несмелых ладошек с дрожащими пальчиками, которыми она в меня вцепилась интуитивным порывом, то ли в попытке отстраниться, то ли удержаться от неизбежного падения.

Естественно, я не позволил ей ни закрыться, ни “убежать” от меня, подминая под себя и подчиняя своим одержимым желаниям. Перехватил её ничуть не сопротивляющуюся руку и перетянул к низу своего живота. И нет, не заставив, а именно без принуждения направив её нежные пальцы к стоящему колом члену. Обхватил ими упругий ствол и только тогда подчиняющим нажимом собственной ладони вынудил её пройтись по всей длине фаллоса — от тяжёлой мошонки до вздутой и воспалённой сильным возбуждением залупы. Несколько раз. Задерживаясь то у самого основания, то у пульсирующей головки и крепче сжимая её пальчиками самые чувствительные и буквально ноющие точки. И всё это в унисон движениям моего языка у неё во рту и по её язычку, пока я в прямом смысле этого слова трахал её оголодавшим поцелуем. Зверея, едва не теряя остатки самоконтроля и желая большего. Намного большего, этого примитивного акта ванильно-подросткового “совокупления”.

Так что следующие мои действия можно было считать за действия на грани нечеловеческой выдержки. Когда тянуло сорваться и не думать о последствиях так же, как я не думал в нашу первую ночь. Хотя, скорее, это походило на новый вид безумия. Вроде бы и сдерживаешь себя, как только можешь, понимаешь, что творишь, и с тем же самым позволяешь пусть и небольшие, но хоть какие-то животные срывы.

Рвёшь хрупкую ткань раздражающей тебя сорочки на теле, до которого жаждешь добраться своим ненасытным ртом или зудящими от ненормального вожделения ладонями. Жадно вбираешь губами то один сжавшийся сосок, то другой, хищно прикусывая налитое полушарие упругой груди зубами и перекатывая языком твёрдые горошины-вершины. И при этом буквально рычишь от удовольствия с предстоящим наслаждением от вкуса, пьянящего запаха и ответных стонов-всхлипов дрожащей подо мной жертвы. И она, блядь… Такая хрупкая, гибкая и беззащитная. Извивается в смертельной клетке моих рук, не понимая, что ей делать — то ли подмахнуть несдержанным порывом, то ли вырваться-сбежать.

Только сбегать уже поздно. Я её уже распял под собой, обнажив и раскрыв в самой развратной позе, не позволяя ни на секунду сделать что-нибудь для меня неугодное. Пока метил её шикарное тело, пальцами, ртом и языком, рисуя по бархатной коже абстрактами узорами грешных ласк. И пока прокладывал по центру дрожащего живота вакуумными поцелуями-засосами, вплоть до припухшего холмика чувствительного лобка.

Я так и не смог сдержаться от ответного рычания, когда Юлька протяжно вскрикнула, и её хриплый стон резанул жгучей судорогой по моему члену и налившейся кровью головке. Как и острый вкус, что обжог мне язык специфическим ароматом её интимных и очень обильных соков. И нежнейший рельеф её перевозбуждённой киски, которую я полностью накрыл своим ртом, вобрав его горячим вакуумом все воспалённые складочки-лепестки и клитор и одновременно выписывая по ним похотливыми дорожками извращённых манипуляций.

Казалось, моё возбуждение сплелось воедино с возбуждением стонущей подо мной Сэрче. Я чувствовал его разрастающийся жар и собственными рецепторами, и каждым пульсирующим нервом в коже, в мышцах и даже в костях. И слегка онемевшими губами и языком, пока вылизывал её пиздёнку и трахал двумя пальцами, не упуская из внимания ни одной её ответной реакции на мои нецеломудренные атаки. Будто уже находился в ней и насаживал на член по самые яйца, не собираясь останавливаться до победного.

Правда, я и так не останавливался. Растирал ей клитор снаружи и упругие стенки влагалища с более уплотнённой точкой G изнутри, то ускоряя, то замедляя темп, силу нажима или меняя направление проникновения. И ещё больше дурея от её участившихся стонов и горячих соков на своих пальцах, которыми она периодически меня орошала, когда несдержанно сжимала мышцы вагины вместе с моими фалангами. Или от её хватких пальчиков в моих волосах на голове. И чем сильнее она заводилась под моим языком, тем труднее становилось сдерживать своего зверя. Поскольку я уже и сам не соображал, кого на самом деле изводил этой невыносимой пыткой — свою любимую жертву или себя. Или не мог отличить в чьей эйфории сейчас тонул и захлёбывался, когда её сексуальное тело выгибалось подо мной, в моих руках, бурно кончая на мой язык с характерными судорогами и криками.

Будто в голову долбануло мощным разрядом ядрёного опьянения, едва не вышибив из тела дух. Кажется, даже кровать с окружающей комнатой реально содрогнулись. Но меня всё равно это не остановило. Хотя по ощущениям я уже находился на грани — на пике нашего запредельного апогея, пока наслаждался оргазмическими конвульсиями Юльки, впитывая чужой экстаз через тактильные и ментальные каналы, словно собственные, и каким-то чудом не кончая при этом сам.

Кончить так скоро? Ещё даже толком и не начав? Вообще-то, это была лишь лёгкая прелюдия. И находись мы сейчас в сессионной, я и до куннилингуса ещё бы не дошёл. Но, увы, в эти минуты меня несло в ином направлении, толкая на едва контролируемые безумства. Когда обострённые чувства с аморальными желаниями смешивались в нечто пугающее, но с таким же сумасшедшим притяжением, каким сейчас преобладала моя безвольная жертва. Вернее, её тело, со скрытыми в ней возможностями нереального наслаждения.

Я не просто рвался её трахнуть. Я хотел сделать с ней нечто невозможное. Пометить собой так, чтобы уже никто не смог к ней прикоснуться, зная, чем ему будет этим впоследствии грозить. И чтобы она сама теперь чётко осознавала и именно чувствовала своей нежной шкуркой, кто её единоличный хозяин. Что никакие Уваловы не будут способны вызвать в ней схожих желаний и ощущений хотя бы отдалённо. Она МОЯ! И только МОЯ! И так стонать, извиваться и молить о “пощаде” она будет только подо мной! Под моим, блядь, членом!

— Хочешь?.. Хочешь ещё и по-настоящему? Чтобы я тебя уже выебал, как следует, заставив кончить на моём хуе не раз и не два?

Её всё ещё осязаемо трясло, а её эрогенные судороги вместе с затихающими всхлипами отдавались таким сладким нытьём с более сильными вспышками в моей коже по всему телу, как и в перевозбуждённой головке фаллоса… Казалось, я и не всплывал из этого наркотического угара с того самого момента, когда она начала кончать. Действовал под наитием то ли врождённых, то ли условных рефлексов, причём животных. Звериных. Покрывая собою полностью избранную мною самку и рыча ей прямо в губы не сколько испытывающими вопросами, а самыми действенными командами-приказами. Заглядывая прессующим взглядом в её широко распахнутые глазища и тем самым дожимая до желаемого эффекта, пока подминал под себя окончательно и скользил членом по её горячей, полностью готовой принять меня киске. Медленно, словно нехотя, раздражая ещё пульсирующий от недавнего оргазма клитор физическим трением и хриплым рычанием своего бескомпромиссного голоса.

— Или мне уйти, как ты меня до этого просила?

— Нет… пожалуйста… Не надо!

— Что нет? Что не надо, Сэрче?

— Не уходите… Я хочу… Хочу, чтобы вы это сделали!

Охренеть, вашу мать! Она не просто немощно поскуливала и пыталась просить меня о том, чего мы хотели оба до сводящей с ума трясучки, но и сама, то ли сознательно, то ли интуитивно начала доводить меня до новых приступов грёбаного безумия. Прижиматься ко мне плотнее, тереться животом и раскрытой киской по моему лобку и члену. И кто кого, спрашивается тут соблазнял и совращал?

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Вы… выебали меня… По-настоящему! Пожалуйста… Пожалуйста, Арслан…

Я и без того держался на честном слове, не понимая, как до сих пор ещё не сорвался. Но… когда Юлька прошептала моё имя, а вовсе не просьбу себя выебать, кажется, в то мгновение меня накрыло окончательно и бесповоротно. Её жалобный всхлип, её зудящий под кожей голосок, подобно лопающимся гранулам убойного наркотика в моей голове и выжигающего на своём пути всё разумное и человеческое… Кто бы мог подумать, что это окажется моим пределом? Гранью, которая перечеркнёт по моему сознанию и сердцу тонкой красной линией неведомой мне “боли”…

— Amına koyum[1]! — у меня едва голос от хрипящего рыка не сорвался. Я чуть было сам каким-то чудом не тронулся и не дошёл окончательно до ручки, практически уже не соображая, что творю. Вернее, действуя на чистых животных инстинктах. С остервенелой жадностью сгребаю руками податливое подо мной тело и одним несдержанным ударом, буквально насаживая на окаменевший член оттраханную моим языком киску, вбиваюсь в Юльку. Врываюсь в её горячее, тугое и одновременно эластичное лоно, растягивая его изнутри своим слишком большим стволом, лишь на начальном этапе испытывая небольшое “сопротивление”. Но уже через два-три толчка с полным погружением до самого упора, начинаю входить в неё, как по маслу, ускоряя темп ударов и дурея от её ответных действий. От того, как она пытается мне подмахивать или интуитивно сжимает влагалище, спуская мне на залупу и буквально её “обсасывая” бархатным вакуумом возбуждённой пиздёнки.

Тут, блядь, точно только и остаётся, что держаться на честном слове и не доводить это сладкое безумие до дичайшей крайности. А ещё каким-то чудом не кончать. Трахать стонущую подо мной девочку, как заведённому, до будоражащих смачных хлопков и ударов яйцами о её ягодицы, чувствуя при этом, как по ним уже течёт, и как Сэрче с каждым последующим жёстким толчком выгибается, содрогается и наседает мне на член — тут уж воистину одними молитвами не спасёшься. Ещё и добавлять сверху не менее возбуждающими ласками. Впиваться в её стонущие губки оголодавшим поцелуем, трахая ей ротик языком почти в такт ударам пениса и не забывая шарить по её блядскому телу жадным ладонями. И как-то с нереальным усилием сдерживаясь, чтобы не разорвать её буквально, ни членом, ни руками.

Неудивительно, что во второй раз она кончила так же бурно, как и в первый и дольно-таки скоро. Впиваясь в меня немощными пальчиками, хаотично скользящими по моей разгорячённой и взмокшей от испарины коже, задыхаясь от криков и сотрясаясь всем телом от затяжных спазмов мощного оргазма. Отчего ненормальным желанием затрахать её до беспамятства крыть меня меньше не стало. Если только не больше.

Поэтому я и не останавливался. Может лишь ненадолго сбавил темп со скоростью и даже сменил однообразность движений при неспешном проникновении, пока сам наслаждался новыми ощущениями. Более медленно растирал и растягивал членом всё ещё кончающую киску, не сводя поплывшего одурманенного взгляда со стонущего личика Сэрче.

Кажется, я готов был трахать её хоть всю ночь напролёт. Потому что действительно этого хотел. До одури, до полного помрачения рассудка, пока на хрен в кровь не сотру залупу, или пока кто-нибудь из нас двоих не потеряет сознания.

Какая жалость, что физиологически это было недостижимым желанием. Хотя, казалось, меня сейчас не могло остановить даже это. Поскольку ничего иного я и не хотел. Только ебать свою девочку, смотреть и чувствовать, как она кончает раз за разом на моём члене и делать это снова и снова. Но, самое главное, когда она уже будет на последнем издыхании, едва соображая, что происходит, ощутимо ослабев и сорвав от криков голос, я наконец-то сделаю это. Загляну в её отсутствующие в этой реальности глаза, оплету смертельной клеткой рук и пальцев её обессиленную голову и волосы, рыча ей в губы и беспощадно вбиваясь в неё самыми жёсткими ударами, изольюсь в неё. Ослепнув, оглохнув и на несколько секунд выпав из внешнего мира. Плавясь и сгорая в эпицентре нашей слитой воедино эйфории, на несколько ничтожных мгновений разрываясь на атомы в яркой вспышке блаженного апогея, то ли умирая, то ли воскрешая вновь и вновь в этом сумасшедшем буйстве первозданного греха.

Похоже, я не просто хрипел сдавленными стонами, но и что-то говорил. Шептал в бреду и на русском, и на турецком. Но то, что произносил имя Юльки — это точно, пока кончал в неё и скользил по её губам своими, мечтая вспороть её членом буквально или достать им до самого сердца Сэрче. Не удивлюсь, если именно так и сходят с ума. Хотя, впервые за столько лет я был не прочь зависнуть в этом блаженном безумии как можно на дольше. И, кажется, я не хотел отсюда уходить, сгребая Воробушка в свои ревнивые объятия, когда перекатывался на бок, зарываясь лицом в её карамельные пряди и вдыхая в полные лёгкие её пьянящий аромат.

Жаль, нельзя было остановить время хоть на сколько-то часов и не возвращаться в ту грёбаную реальность, что поджидала меня за этими дверьми в лице Щербаковой, её “тайных” подельников и всех тех треклятых проблем, которые, как казалось, копились и наслаивались с каждым новым днём всё больше и больше. Неужели, впервые в жизни я заметил, как жил всё это время? И впервые захотел послать всё к чёрту?

Либо я старею, либо… не знаю. Но то, что некоторая часть вины за подобные умозаключения лежала на Юльке — в этом я уже нисколько не сомневался.

______________________________

[1] amına koyum [амына коюм] — турец. вульг. в нашей интерпретации что-то очень близкое к “епть твою мать!”, но более грубо

Юля

Наверное, я скоро опять начну себя ненавидеть и клясть на чём свет стоит. Но всё это было неправильно! Я не должна была поддаваться этому чудовищу, которому, судя по всему, только от меня и нужно, что моё тело и внешность его ненормальной психопатки Щербаковой.

Но как же можно было ему устоять и где найти на это сил? Когда от одной его близости, от его голоса и прикосновений я моментально забывала, как правильно себя вести с такими доминантами или о чём думать. Он буквально, лишь одним своим появлением деактивировал меня и выводил из строя, а я… Попросту начинала сходить с ума, то ли от страха, то ли от его подминающей энергетики, в которой тут же начинаешь тонуть вопреки собственным принципам и желаниям. А может и от него самого тоже. Особенно, когда оказываешься в его медвежьих объятиях и сразу, как по щелчку пальцев, мгновенно дуреешь от всего, что он со мной вытворяет. И при этом течёшь под его поцелуями с грубоватыми ласками, как самая последняя сучка. Что уже говорить об оргазмах, ещё и множественных, которые, как казалось, лишь ненамного затихали, чтобы через минуту-другую снова сотрясти моё тело и выжечь мне рассудок очередным мощным накатом.

Подобный опыт в сексуальных навыках одновременно и восхищал, и пугал, но никак не отталкивал. Скорее, наоборот. Но с тем же и заставлял понимать, что это отнюдь не природный дар. Таким вещам учатся на протяжении всей жизни, причём со множеством разных партнёрш. А то, как Арслан мне раньше рассказывал, сколько он встречался с Вероникой и что они оба с друг другом при этом делали… Пусть и без излишних подробностей, но мне хватило моей собственной фантазии, чтобы дорисовать недостающие детали.

Одно непонятно. Я попала к нему только потому, что сильно похожа на неё. Возможно, была за это же и изнасилована. Он и сам, как заведённый, повторяет, что поселил меня в своём доме рядом с собой, чтобы в любой момент приходить ко мне и трахать, когда ему сильно засвербит. А свербело ему довольно-таки часто, а иногда и с особым буйством, как сегодня, например. Но тогда… почему именно я? Если ему плевать на то, что я двойник Щербаковой, что же он тогда не выбрал на моё место девушку с другой внешностью? Либо я никогда не пойму его долбанных заскоков, либо всё куда менее прозаично, чем он пытается мне донести.

А то, как он несправедливо наехал на меня этим днём в машине после университета. А теперь это! Он же пришёл ко мне не прощения просить, а именно разрядиться. Выпустить пар и зашкаливающий в крови тестостерон. И где, спрашивается, он был всё это время до этого? Нагуливал себе “аппетит”? Или наблюдал со стороны, как меня весь день колбасит, и как его Ника накручивает вокруг меня круги, надеясь подобраться так же близко, как к их брошенному сыну, так и к нему? Он вообще в курсе того, что она ко мне сегодня приходила и на что пыталась меня подбить?

— Кючюйюм… Чок татлысын[1]… - и как же это невыносимо несдержанно вздрагивать от его хриплого шёпота или даже рычания. Особенно когда его губы вжимаются в мою шею у трапеции, и по коже от его голоса, щекочущей бороды и поцелуев разливается сладчайшая нега, из-за которой невольно поджимаешь даже пальчики на ногах.

Ну почему, чёрт возьми? Почему меня так сильно на него ведёт? Что готова теперь простить ему едва ли не всё на свете, включая убийство! И ведь не проигнорируешь. Спящей не прикинешься, хотя после всего, что он тут со мной творил, на какие-то более сумасшедшие подвиги пойти явно не рискнёшь. Поскольку не хватит ни сил, ни смелости.

— Как же ты меня заводишь… каждый раз дурею, будто в первый… если не сильнее…

А его руки, его тело, кожа и запах! И чем плотнее он меня вжимает в себя, тем нестерпимей хочется самой в него впечаться, потереться о него, раствориться в нём маленькой песчинкой…

— Это что… типа такая манера попросить у меня прощения? — не знаю, как у меня это вырвалось. Я же вроде в эти минуты об этом не думала, как и ни о чём другом. Меня вело совершенно от других ощущений, но… Видимо, какая-то очень мелкая заноза спящей до этого боли кольнула в самое сердце, когда я меньше всего этого ждала.

— Прощения?.. Ты о чём? — Арслан не сразу поднял сонную голову, посмотрев на меня в упор всё ещё пьяными от нашего недавнего безумства глазами. И его красивое лицо (неужели я только сейчас смогла определить, насколько он был всё-таки красив?), и такое естественное выражение почти уязвимого и мало что понимающего дикаря резанули по сердцу ещё одним болезненным спазмом.

— О том, как вы со мной себя повели сегодня днём. Наказали ни за что, ещё и наговорили кучу гадостей. А потом выжидали неизвестно чего столько времени, бросив здесь совершенно одну во взвинченном состоянии… По-вашему, это нормально? Довести вначале до слёз, пропасть куда-то на полдня, после чего заявиться, как ни в чём ни бывало, и как следует меня отжарить. Вот я и спрашиваю. Что это вообще за на фиг было? Для вас подобные вещи — в порядке вещей? Или вы меня для того здесь и держите, чтобы не только ебать буквально, но и трахать периодически мне мозги?

— Знаешь… мне доводилось в своё время наблюдать за разным типом реакций от многих женщин после бурного секса. Но с подобным твоему сталкиваюсь впервые.

Мужчина слегка прищурил глаза и, как бы отказываясь верить моему необъяснимому вбросу, качнул головой, чуть заулыбавшись жёсткой ухмылкой. Неужели подумал, что я просто решила с ним поиграть, припомнив ему все свои чисто девчачьи обидки? А уж упомянуть всуе о своих бывших подстилках и их реакции на забойные с ним потрахушки — это так вообще ни в какие ворота не пропихнёшь.

— Реакции? Вы считаете, что это моя ответная реакция на полученные от вас оргазмы? Серьёзно? Или похоже, что я сейчас типа шучу? А может нам и не нужно больше ни о чём говорить или что-то обсуждать. Я же здесь не для разговоров или каких-то иных отношений. Меня сюда поселили, чтобы время от времени трахать!

— Юля, если ты сейчас намеренно завела эту песенку, чтобы рассориться со мной…

— Завела песенку? Больно надо трепать себе нервы за желание пройтись против вашей шёрстки. С подобными вещами обращайтесь прямиком к своей распрекрасной Щербаковой. А мне уже надоело наблюдать и переживать за то, как вы со мной обращаетесь. И каким бы расчудесным не был с вами секс, на фоне всего остального он просто и банально превращается в одни лишь поверхностные воспоминания ни о чём. Я не хочу такого! Я не хочу каждый грёбаный день ждать, когда вы появитесь и быть может, что ещё не факт, надумаете со мной встретиться, чтобы снова трахнуть! Может для турецких женщин это в порядке вещей, но у нас на одном сексе отношения не строятся!

Видимо, накопившаяся за остаток дня обида на Арслана оказалась слишком огромной, раз я уже не чувствовала грани, за которую не стоит переступать. Я уже переступила через неё. Скорее даже, перемахнула в один прыжок, и теперь меня несло на бешеной скорости со сорванными тормозами неизвестно в каком направлении. Эмоции кипят, адреналин лупит по глазам, вискам и сердцу, а этот чёртов бездушный монстр слушает и смотрит на меня с таким ироничным “интересом”, будто наблюдает какую-нибудь идиотскую сценку в комедийном сериале.

— Я вообще-то, Сэрче, деловой человек. И я тебе раньше говорил, что иные отношения мне неизвестны! Такова моя жизнь и привычки! Когда я возвращаюсь домой после рабочей нервотрёпки или выяснений отношений с адвокатами Щербаковой, максимум на что я способен — это на физическую разрядку. Либо в тренажёрном зале, либо в клубе с определённым видом специфических услуг. По-другому я никогда и не жил! Чего ты добиваешься от меня всем этим? Чтобы снова вывести из себя?

— Чтобы вы уже наконец-то определились со мной! Зачем я вам нужна? Потому что меня такие отношения не устраивают! Я не вещь и не кукла, которую используют время от времени себе на забаву! Я живой человек! У меня собственная жизнь и свои чувства! Я приехала сюда с другого края страны не для того, чтобы удовлетворять физические потребности богатеньких мажорв или папиков. Не для того я поступала в университет и готовилась больше года ко вступительным экзаменам на бюджетный! И, раз уж на то пошло, мне нужны настоящие отношения, а не где меня постоянно будут за что-то шпынять, унижать и угрожать моим близким! И, знаете, когда я встречалась с Денисом, мне было с ним хорошо, при том, что мы не трахались на каждом углу, как те заведённые кролики. Он всегда находил для меня время и нам было о чём с ним поговорить, что обсудить, да и просто побыть рядом, в обнимку, с поцелуями или без. И мне это безумно нравилось! За это я в него и влюбилась… но уж не за то, что он меня изнасиловал, а потом периодически трахал, потому что ему просто нужна была разрядка!

Я, наверное, ещё очень долго буду себя спрашивать, почему позволила себе съехать в эту опасную тему. Но, похоже, сделала это всё-таки специально. Мне безумно, просто до какого-то остервенелого желания захотелось сделать Арслану больно. Так же сильно-сильно больно, как он сделал мне и сегодня, и в другие дни, и в особенности за его первый раз! И раз этим днём я углядела одно из его слабых мест, видимо, поэтому и стала туда бить, почти со всей дури, практически не контролируя себя.

Пожалела об этом уже потом. Вернее, почти сразу же, как только лицо мужчины явственно потемнело, налившись кровью, а глаза будто заволокло адской чернотой. Даже нервным тиком задело оба его нижних века, а ноздри напряглись, как при глубоких и частых вздохах.

— Я, так понимаю, ты теперь будешь доставать меня подобными воспоминаниями о ваших с Уваловым отношениях каждый раз, когда тебе просто захочется взбрыкнуть (или как сейчас, во время ПМС и гормонального сбоя)? Точнее, ставить их мне в укор, а то в вину. Я же, такой сякой, разрушил их своим нежданным вторжением и извращёнными хотелками! И неважно, что он, не моргнув глазом, отдал тебя под меня, даже не предупредив о том, что ты девственница. Ещё и собственноручно подсыпал тебе в коктейль наркотик…

— Я прекрасно помню, что он сделал, но то, что сделали потом ВЫ!.. Вашего преступления он точно никогда не переплюнет! А вот чего ждать от вас, когда вы вдруг опять однажды сорвётесь… Нет уж, увольте! Лучше я вернусь обратно, в свою привычную среду обитания и к своим планам на МОЮ личную жизнь, чем буду выжидать вашего здесь появления каждый сраный день и при этом гадать, что там ещё по ходу задумала Щербакова. Это ВАША жизнь и только ваши с ней разборки! Я ЗДЕСЬ ЛИШНЯЯ!

— Ждать, когда я опять сорвусь?.. Значит… — голос Арслана окончательно охрип, а глаза сузились в две узкие щёлочки очень недоброго прищура.

У меня даже сердце остановилось, как тогда, в машине, когда он нависал надо мной. Потому что я уже знала, что это такое. Это очень и очень нехороший знак.

— Это все твои представления обо мне, да, Сэрче? Я для тебя всё тот же монстр, который когда-то тебя изнасиловал, запугал до смерти ужасными угрозами твоего бывшего, а теперь жду не дождусь того момента, когда смогу всё это снова повторить, но в более трэшовом исполнении? Только… зачем так долго тянуть время? Может сделать это прямо сейчас?

Не успела я и глазом моргнуть и как следует прочувствовать всё, что он со мной сделал за считанные секунды, как мир вместе с моим сердцем, крутанулся вверх дном. Я даже не поняла как. Только ощутила стальную хватку огромных ладоней Арслана на своих запястьях, заметив за несколько мгновений, каким жутким и нечеловеческим стал его взгляд в воистину озверевших демонических глазищах. А потом он просто, даже не напрягаясь перевернул меня. Прижал плашмя животом и бёдрами к матрацу, одной ручищей вцепившись мне в волосы на затылке, а второй впечатав руку к постели. И навалился сверху, почти всем центнером своего перекачанного тела.

Из меня чуть дух не вышибло от всего этого сумасшествия. В глазах уж точно потемнело и даже слезы проступили, то ли от страха, то ли от только что пережитого аттракциона с головокружительным смертельным пике. Но то, что я не могла при этом ни шевельнуться, ни что-нибудь пикнуть в ответ — этим меня придавило не меньше, чем весом беспощадного насильника.

Видимо, он заранее просчитал всё, что хотел со мной сделать. Как унизительней меня распять, и чтобы моё лицо при этом свисало с края кровати, прямо над полом. Чтобы я видела всё это время лишь один тёмный пол, чувствовала его удушающий вес и слышала прямо над затылком и в голове его хриплое опаляющее насквозь дыхание.

— А, знаешь, ты права… — но сильней всего шарахнуло по мозгам голосом Арслана. Его звериным рычанием мне на ухо и немного губами, которыми он задевал меня, намеренно понижая сиплый тон бездушного убийцы. — Я действительно монстр, чудовище, которым в пору пугать маленьких деток перед сном. Со мной лучше не связываться. Потому что я и вправду могу сорваться из-за своей истинной сущности. Потому что я привык, когда всё на пределе — скорость, эмоции, кипящий в крови адреналин. Даже от ванильного секса, откровенно говоря, меня уже начинает мутить едва не до рвоты. Ибо с каждым, как ты выразилась, сраным днём, меня всё больше и больше тянет на привычную мне жесть. Ты и представить себе не можешь, каких сил мне стоит сдерживаться с тобой. Хотя, может мне наконец-то себя отпустить и отвести душу? Плюнуть на все условности и поставленные перед собой принципы? Повторить наш первый раз?.. Но куда улётнее. Выебать тебя прямо сейчас в анал, так сказать, распечатать по второму кругу. Только скажи, Сэрче. Открой свой сладки ротик и повтори всё то, что ты мне тут предъявляла. Можешь даже с криками, они меня только ещё больше подхлестнут. Ну так что? Сделаем это? Ты ведь именно этого от меня сейчас ждёшь, да?!

Я не заметила, как и когда он отпустил мою руку. Поняла это уже после того, как почувствовала… что-то твёрдое, горячее и скользкое на своей промежности. Как раз после того, как Арслан чуть привстал надо мной и, видимо, взялся за свой член, которым теперь и водил по моей киске, размазывая по ней собственную сперму, вплоть до сжатого сфинктера анального входа.

— Н-нет!.. П-пожалуйста… не-не надо! — я даже не поняла, как испуганно всхлипнула, и как меня начало колотить не сколько от ощущений, а от того, что он взаправду мог это сделать. Воплотить все свои чудовищные угрозы в действительность. Особенно, когда уткнулся головкой члена в анал, ощутимо надавив и, кажется, даже немного растянув его очень узкий вход, поскольку болью меня в этот момент резануло далеко не лёгкой.

— Точно, блядь, не надо?

— НЕ НАДО! ПРОШУ! НЕ НАДО!

— Тогда какого, ебать тебя в рот, ты меня тут доставала? Проверяла толщину моей шкуры? Или решила взять парочку уроков по мозгоёбству у Щербаковой? Этому она тебя сегодня здесь учила? Решила набиться в подружки и опытные наставницы?

Дальше он перешёл на турецкий и, казалось, зарычал ещё грубее. Наверное, ругался теперь на своей тарабарщине, после чего, вдруг резко меня отпустив, всего за пару секунд, соскочил с кровати. А я… у меня будто враз отнялось всё тело. Пережитый ужас высосал из меня все силы. Осталась одна лишь пульсирующая по всей коже и в мышцах пугающая слабость и нервная дрожь. Почти лихорадящая трясучка. Будто меня опять накачали тем наркотиком, из-за которого я не могла в ту кошмарную ночь ни головы поднять, ни сделать хоть что-нибудь вообще. Разве что дёрнуться под громкий хлопок дверей.

Смогла приподнять сильно ослабевшие руки и отползти от края кровати где-то через минуту, если не больше. И то только для того, чтобы перевернуться на спину и, обняв себя за предплечья, откинуться затылком на подушки. Рыданиями накрыло сразу же, даже несмотря на полную пустоту в голове и зияющую в груди чёрную дыру безысходности. Похоже я вообще не понимала, почему рыдаю. Ведь со мной ничего не сделали. Тогда… откуда это всё? А, главное, за что мне это? Не говоря уже о том моменте, когда я услышала в дверном замке характерные щелчки проворачивающегося в нём ключа. Господи?.. Меня опять заперли? И никто иной, как Арслан, потому что было больше некому. Он вернулся, чтобы меня запереть и при этом не захотел войти, чтобы предупредить о своём очередном бзике?

Да что с ним, мать его, не так? Что и каким образом я должна донести до него, чтобы он наконец-то понял? Я не хочу здесь больше оставаться! НЕ ХОЧУ!

_________________________

[1] Küçüğüm… Çok tatlısın — турец. Моя маленькая девочка… Ты такая сладкая…

С неизменным появлением Айлы в час ни кем неотменённого завтрака, мою комнату наконец-то открыли и, вроде как, больше не собирались после этого запирать. К тому времени я успела заснуть где-то под утро, но проспала совсем недолго. Открыла глаза около семи утра и больше их не закрывала. Смотрела в окна и… ждала. Не знаю почему и на кой, но ждала. Видимо, подсознательно надеялась, что Арслан всё же проспится и протрезвеет окончательно. После чего до него дойдёт, что он натворил, а, значит, просто обязан прийти отпереть двери и выпросить у меня прощения. Иначе… Иначе я больше никогда с ним не заговорю и не подпущу его к себе. Пусть хоть наизнанку вывернется и перевернёт здесь всё вверх дном! Я не позволю ему к себе прикасаться! Никогда больше!

Кажется, даже мой организм взбунтовался на его ночную выходку и пережитый из-за него же стресс, добив меня физическим недомоганием в виде первого дня критического цикла. Так что состояние было то ещё. Хотелось буквально отключиться на несколько дней или просто сдохнуть. Правда, я всё же заставила себя выбраться из постели и пойти в ванную. Горячий душ хоть ненамного, но облегчил моё состояние, частично смыв следы ночного безумия с ложным ощущением “грязи” на коже. Правда, некоторые прикосновения Арслана всё равно продолжали ныть на моём теле (и даже внутри) то ли фантомными отпечатками его грубых рук, то ли внутренними гематомами. Причём на душе их тоже хватало. Не говоря про вагину и анус. Там также при любом движении отдавало далеко неприятным нытьём. Или это я намеренно воспринимала их, как за неприятные. Раньше же мне подобные ощущения даже нравились. Это сегодня я обостряла внимание на каждой вспышке боли, сознательно или психосоматически усиливая её в своём воображении, чтобы ещё больше воспылать к их виновнику лютой ненавистью.

Хотя мне и без физического недомогания было достаточно хреново. То и дело хотелось разрыдаться, устроить в комнате погром. Потребовать, чтобы меня выпустили не только из окружающих стен, но и из самого треклятого дома.

— Я не хочу и не буду есть! Можешь всё унести… кроме чая.

Я могла, конечно, сразу же с ходу сорваться на Айлу и потребовать от неё, чтобы меня отвезли домой к моей тёте. Только я уже знала, что без прямого разрешения от её обожаемого Львёнка, она ничего такого делать не станет. Не она хозяйка этого имения, пусть и заправляет здесь всеми хозяйственными и домашними вопросами. Она тут всего лишь служанка, как и все остальные, хоть и самая главная.

— Душа моя, ну что же ты такая… прямо вся не своя? Что у вас опять не так с Арсланом? Никак не найдёте общего языка. Неужели та змея что-то вам вчера наговорила? Чует моё сердце, не к добру всё это. Совершенно не к добру. Ещё и этот Шайтан… сорвался под утро, ни слова никому ни о чём не сказав. Как тот раненный зверь, который никогда не признается насколько ему больно. Дозвониться до сих пор не могу. Наверное, специально телефон отключил.

Ну, конечно, что ещё можно ждать от обиженного и “раненого” (неизвестно только куда) львёнка? Я действительно всё это время наивно надеялась и ждала, что он вот-вот припрётся и станет просить у меня прощение? Да по любому отправился в город спускать пар в какой-нибудь бордель. С него станется. Если ещё вспомнить как он пытался впихнуть мне в анус свой огромный член… Наверное, рванул искать более подходящую для этого дырку, не иначе и как пить дать.

— Спрашивайте у него у самого! Если, конечно, у него хватит смелости во всём признаться! А мне уже всё надоело. Я хочу домой! Причём, домой к родителям и к брату! Надеюсь, в этом он не рискнёт мне отказать? Не хочу здесь больше оставаться. Не только в этом доме, но в самом городе!

— Ай, Аллах, Аллах! Да что же тут творится-то такое? Точно происки той змеюки подколодной. Правда, вчера эта гадюка так и не вернулась из города. Но что-то мне подсказывает, неспроста всё это. Ох, как неспроста.

Честно говоря, мне уже плевать, происки это чьи-то или нет. Всё что делал Арслан — он делал только по своей на то воле и решению. Никто его насильно не заставлял, над душой не стоял и злым гением на ухо не нашёптывал. Так что всё валить на Щербакову, всё равно что списывать свои грехи на дьявольский промысел или попутавшего тебя беса.

Это из-за него, а не из-за неё я теперь не нахожу себе места, хотя и пытаюсь себя убедить, что мне на него плевать. Но, как выяснится через час-другой, всё-таки не наплевать. Потому что так просто выгнать его из своей головы (и даже из тела) не такое уж и лёгкое занятие. Отвлечься чем-то другим банально не можешь, читать не можешь, заниматься — тем более, поскольку мысли постоянно возвращаются к этому грёбаному Дьяволу. И не только к нему. Вернее, к мыслям о том, когда он здесь наконец-то появится, и я выскажу ему в лицо всё, что о нём думаю. Если только он не придёт просить у меня прощение.

О, сколько я за это время прокрутила в своём воображений вариаций, что и как буду ему говорить. Какие подбирала слова и выражения. Наверное, на целый сценарий полнометражного фильма, а то и сериала хватило бы. И, что самое мерзостное… Чем больше я об этом думала и чем ближе часовая стрелка подбиралась к послеобеденной половине дня, тем невыносимее становилось для меня ожидание. Я не просто осознала, что всё это время ждала возвращения Арслана. Я действительно ждала только его, не в состоянии думать больше ни о чём другом. И легче, естественно, совершенно не становилось, если только ненадолго и на небольшие промежутки.

Я даже выходила несколько раз в центральную гостиную у парадного входа, выглядывая через окна в центральный двор и изнывая от дичайшего желания выйти на улицу. Но так и не решилась на последнее. Поскольку знала, что долго там не продержусь. Да и толку? Какой смысл наматывать круги там, где появлением главного виновника моих расшатанных чувств и изматывающих переживаний явно не грозит. По крайней мере, не в ближайшее время. И лучше бы я о нём не думала вообще! Потому что это неправильно! Я не хочу о нём думать! Он этого не заслужил! Как и всех тех эмоций, которыми меня постоянно накрывало, едва не каждую минуту, не говоря уже о дичайших порывах сделать со своей стороны что-нибудь вон выходящее.

Правда, ещё на одно безумство, которое я тут уже устраивала, когда пряталась в комнате Арслана, я бы явно не рискнула сейчас пойти, но… Как же меня подмывало вытворить ну хоть что-то, просто не передать словами!

— Что делаешь? Весь день киснешь? — но меньше всего меня обрадовало наименее ожидаемым появлением Щербаковой в моей комнате (ещё и без стука), где-то за час перед ужином.

— Ты сюда уже заходишь, как к себе домой? Наглость второе счастье, да?

К этому времени я уже вдоволь находилась по особняку и намаялась до состояния — упасть и не шевелиться. При ходьбе, правда, не так сильно ныл живот, но бродить туда-сюда и крутиться поблизости у комнат Арслана уже откровенно надоело. В конечном счёте, я вернулась к себе с чувством окончательного поражения, забралась с ноутом на кровать, накрыла живот декоративной подушкой с эркерного дивана и включила в онлайне какой-то сериал. Какое-то новые, молодёжное мыло, без просмотра первой серии которого едва ли поймёшь стоит ли оно того, чтобы тратить на него время или не стоит.

Разве что сконцентрировать весь свой интерес на развитии сюжета и диалогах героев у меня никак не получалось. Мысли постоянно тянулись в другую сторону, а вместе с ними и слух, и моё рассредоточенное внимание (а вдруг я всё-таки услышу характерную поступь знакомых шагов со стороны коридора, приближающихся к дверям моей комнаты?). Так что вникнуть в происходящее на экране компьютера у меня никак не получалось. А потом… возникло это грёбаное недоразумение. Причём её шагов за дверьми я почему-то не расслышала. Неужели специально подкрадывалась к моей комнате, как та хладнокровная змеюка, выжидая более удобного момента для “броска”? Не удивлюсь, если ещё простояла под дверью минут десять, пытаясь подслушать, что же я тут такое делаю.

— Ой, да ладно тебе! Вечно выдумываете проблему века на ровном месте. Как будто я бомбу тебе под кровать собираюсь подложить или кислотой в лицо плеснуть. Если бы я и собиралась подобное вычудить, тебя бы здесь уже давно не было бы. Причём мне и рук своих не пришлось бы для этого марать.

— Странно… И почему же ты этого не сделала?

Просить Нику, чтобы она вернулась туда, откуда сюда пришла, я не стала, поскольку прекрасно знала, насколько это бесполезно. Если она что-то и вбила себе в голову или что-то задумала, её отсюда сможет вынести либо буквально вытащить за волосы только Арслан.

— Потому что своя шея мне дороже. Я уже раз поплатилась за подобную выходку десятью годами добровольной ссылки, едва не лишившись перед этим собственной жизни. Теперь вот приходится пользоваться окольными путями и мирными переговорами. Как говорится, жить по чесноку и неполживо.

— Что-то совсем на тебя не похоже. Хотя… чему тут удивляться. Ты даже правду будешь использовать, чтобы поэффектней соврать.

— Ну зачем ты меня обижаешь, а, Юль? Я ведь реально не ради любопытства сюда лезу. Мне действительно хочется стать тебе если и не старшей сестрой, то хотя бы, на худой конец, пусть и паршивой, но подругой.

А ещё меня в ней раздражало её абсолютно бестактное поведение, как если бы она была здесь полноправной хозяйкой. Если в предыдущий раз она хотя бы просто присела на край кровати, то в этот — плюхнулась на неё едва не с разбегу на вторую половину, как на собственную. Развалилась, расслабилась и закинула правую ногу лодыжкой на приподнятое колено левой, тут же уткнувшись взглядом в притащенный с собою айфон. Не знай я по рассказам Арслана, что это за фифа, наверное бы, ошалела по полной.

— И судя по твоему приподнятому настроению, ты как раз за этим сюда сейчас и пришла? Насладиться моим убитым состоянием и попить моей энергетической кровушки?

— Ну, извини, что не могу разделить с тобой твоего горя, поскольку, сама понимаешь, в делах сердечных — каждый за себя. Да и тебе, положа руку на сердце, с Арсланом не по пути. Ты его совершенно не знаешь, не знаешь правильных к нему подходов, не знаешь, как нужно обращаться с его неподдающимся дрессировке зверем. Вот в итоге и получаешь, что получила. Наломала кучу дров и пытаешься заесть горе через просмотр примитивных сериальчиков. Уж лучше бы мороженое вёдрами наворачивала да клубникой сверху закусывала. Кстати, там привезли сегодня свеженькую. Заглядывала минут двадцать назад в холодильник на кухне, как раз собиралась что-нибудь стащить для лёгкого перекуса. Если хочешь…

— Нет, спасибо! У меня для этого есть и свои ноги-руки.

— Как знаешь. А я вот сточила пару груш и целую кисть кишмиша. Я же тебе не говорила, да, как меня на жрачку пробирает после улётного секса? Аж до трясучки!

Не знаю почему, но упоминание Щербаковой о сексе задело мой полупустой желудок каким-то нехорошим, холодящим внутренности спазмом, а вовсе не позывными о голоде, который нужно чем-нибудь поскорее заесть.

— Мне как-то до одного места, что и чем ты привыкла заедать. Не говоря уже про все твои секс-пристрастия. Со всей этой хренью лучше не ко мне, а к тем ушам, кто оценит все твои потуги по достоинству. И мне, действительно, хочется побыть сейчас одной. Так что, ты ведь не обидишься, если я попрошу тебя покинуть эту комнату и не появляться в ней до тех пор, пока я сама тебя сюда не приглашу?

— Я-то не обижусь, не переживай. Можешь даже матом трёхэтажным обложить, и глазом при этом не моргну. Но… прости, меня сейчас буквально распирает от пережитой эйфории. Понимаю. Я выбрала для этого не самый удачный момент…

И почему я этому не удивляюсь. Она же как раз и выбрала самый удачный для себя момент, откуда-то уже зная, что между мной и Арсланом произошло этой ночью.

— Но тебе ли не знать, старую, как мир пословицу? На войне и в любви все средства хороши. Да и тебя быть может это уже наконец-то окончательно вернёт на землю. В любом случае, ты всё равно об этом рано или поздно узнаешь. Так почему бы не от меня? Так сказать, из первых рук. Мне даже рассказывать ничего не надо. Не смогла удержаться и тайно записала, потому что… Это же, по сути, редчайшее историческое событие, которое просто обязано быть увековечено в документальных файлах для будущих потомков! И мне же надо было тебя как-то отблагодарить за подобное счастье. Если бы не твоя ссора с Арсланом…

Чем больше она тарахтела, как заведённая или как по писанному, тем непреодолимей меня тянуло завизжать и чем-нибудь её огреть. Хоть тем же ноутом, а потом ногами спихнуть с кровати. Но меня будто буквально парализовало слишком нехорошим предчувствием. Да и не думала я, что ей и вправду было чем-то таким исключительным меня ошарашить и оглушить. Слишком быстро всё произошло. Она просто взяла и впихнула мне под нос экраном своего айфона, включив едва не на всю громкость звук запущенного ею видео.

— Ну разве он не хорош, чистейшая услада для глаз? Боже, какая же у него попка, постоянно балдею с этих кадров. Готова смотреть теперь снова и снова, хоть до бесконечности…

А вот я совершенно не была готова к тому, что увидела. И, наверное, буду ещё очень долго об этом жалеть, если ни всю оставшуюся жизнь. О том, что не выгнала её из комнаты сразу же. О том, что повелась на её искусные манипуляции, как самая последняя лохундра и о том… к чему всё это впоследствии привело…

Самая первая и естественная реакция, которая ударила меня по натянутым нервам и в голову вместе с убойным разрядом эмоционального шока — это состояние полного отрицания увиденного. Потому что всё это неправда и не могло быть правдой, с какой стороны не глянь! Как пить дать, постановочное видео с приглашёнными актёрами и заранее отрепетированными ролями. Но любые попытки усмотреть в заснятом на телефонную видеокамеру Арслане кого угодно, но только не Арслана — не получалось. Поскольку подменить его кем-то, даже идеально похожим, просто невозможно! Он сам мне не раз об этом говорил. То, что совершенно идентичных двойников не существуют. Потому что они всегда будут отличаться, абсолютно во всём — в манере поведения, в жестах, в интонации голоса и даже во внешности! Но здесь…

Даже динамики и звуковая карта Никиного гаджета не смогли исказить до полной неузнаваемости его обособленного баритона. Не говоря уже о тех мелких деталях и привычках, которые были свойственны только ему и не всегда были чётко заметны для ненаблюдательного зрителя. Даже, блядь, его неспешная нерасторопность, как какого-нибудь огромного сытого льва угадывалась на раз в каждом его движении. И всё это при том, что первую минуту он стоял лицом к записывающей его камере (скорей всего скрытой на какой-нибудь настенной полке над столиком) и его головы пока ещё не было видно. Рамка видоискателя пока охватывала его мощный торс и… лобок с частично эрегированным членом. Он что-то подбирал на поверхности столика, но, видимо, чёткость камеры была настроена на более дальнюю съёмку и не успевала при движениях мужчины настроить контрастность картинки до идеального разрешения.

— Меня сегодня тянет на жесть, Никки, как никогда. Едва не на чёрнуху. Наверное, слишком большой перерыв. У тебя как сегодня настроение? На пару часов силёнок хватит?

— Если не понадобится переливания крови, то без проблем. Ты же знаешь, что от твоей чернухи меня выносит в сабспейс практически на раз. Уже жду не дождусь, когда мой Чёрный Мастер накажет меня по полной. За всё-всё-всё, что я успела натворить.

Даже не знаю, чем меня приложило сильнее — слишком узнаваемым и хрипловатым голосом Арслана или же немного приглушённым и отдалённым, но всё равно не менее узнаваемым голоском Щербаковой. Почему я не отпихнула в этот момент её руку с телефоном и не выгнала её на хрен из своей комнаты? Меня же подмывало это сделать. Даже руки затряслись, а в голове нехорошо так помутнело.

Не удивительно, что практически за всё время просмотра с прослушиванием данной записи я не могла адекватно воспринимать вообще ничего из того, что тогда увидела. Большая часть фрагментов и фраз из видео попросту утонули в чёрной дыре подсознания или шоковой амнезии. И, наверное, слава богу. Поскольку вспоминать такое, прокручивая в своей голове раз за разом, всё равно, что добровольно смотреть какой-нибудь документальный фильм о каннибалах несколько дней подряд.

— Переливание, на вряд ли понадобится, но без крови, скорей всего, не обойдётся. Ты готова на ещё одну метку, а то и две?..

— Хоть на три и пять. Даже не представляешь, как я безумно скучала по твоим ножам и разрывам от твоего огромного члена! Меня уже трясёт только одной об этом мысли.

А меня трясти начало ещё раньше. И мутить, и тянуть со страшной силой взвыть во всю глотку, и приложиться головой к стенке. А лучше сразу сдохнуть или потерять сознание. Но я, как последняя, конченная идиотка продолжала смотреть. Причём даже пыталась всматриваться в небольшой экран айфона более внимательней, видимо для того, чтобы наконец-то увидеть доказательства обмана.

Но его так и не последовало. Потому что, когда Арслан наконец-то отошёл от стола, что-то оттуда прихватив, разворачиваясь к камере спиной и немного боком, я убедилась в том, что это он, уже окончательно. В этот раз объектив выхватил почти всю его фигуру вместе с головой, и моим глазам открылась неполная перспектива какой-то полутёмной комнаты, в центр которой и было направлено всевидящее око записывающего видеоустройства. Именно там и находилась огромная кровать, застеленная чёрным постельным бельём, и края которой даже не попали в рамку видоискателя. Зато её центральная часть и сидящая на ней Щербакова в вызывающей позе и почти в чём мать родила (если не считать чёрной кожаной сбруи и чёрных туфель на высоком каблуке) теперь просматривались достаточно чётко, хотя и немного мелковато для небольшого экранчика. Зато более-менее узнаваемо.

В этот момент у меня снова дико закружилась голова, и к горлу подступила горечь рефлекторной рвоты. Поскольку наблюдать дальше, как Арслан к ней подходит, как заставляет её повернуться к нему спиной и встать перед ним на четвереньки… Это оказалось выше моих сил. Не говоря уже о всех его последующих действиях, которые одновременно и пугали до икоты, и завораживали неподдельным реализмом чистейшего садизма… Садизма, который не способны повторить даже порноактёры в схожих постановочных фильмах с подобной тематикой. Поскольку здесь не было совершенно никакой игры на камеру, если только не от Щербаковой, знающей о тайной видеосъёмке. Но даже ей не удавалось скрывать своих настоящих ощущений и эмоций.

Именно здесь, Арслан напомнил мне того монстра и чудовище, которым предстал передо мной в нашу первую ночь незабываемого с ним знакомства. Жёсткий, беспринципный насильник, которого ничто не остановит перед намеченным им действием. А на этой записи, так вообще… Раскрывающийся по полной в своей демонической сущности бездушный Дьявол. Тот, кто всегда берёт и делает только то, что хочет сам, или на что его толкают то ли внутренние звериные инстинкты, то ли безумный злой гений. Кто привык к безропотному исполнению от своих партнёрш всех его чётких приказов и требований. Кто способен наказать по-настоящему, а не играясь в ролевые постановки с проплаченными наперёд проститутками.

Оказывается, со мной он себя ещё сдерживал, как бы смешно это не звучало для меня сейчас. Здесь же… Мой рассудок, как и шокированное сознание просто отказывались воспринимать его таким, каким видели его мои глаза или что слышали от него мои уши.

Но это действительно был он! Его мощная перекачанная фигура, его гордая посадка головы с львиной гривой, которую он заранее собрал в тугой пучок на затылке (точь-в-точь, как в ту ночь). Бородатый профиль беспощадного варвара и его, твою мать, движения, по большей части ленивые, а здесь ещё и грубые, практически безжалостные.

В жизни бы никогда не поверила в то, чтобы какой-нибудь женщине хотелось, чтобы с ней так обращались. Хватали за волосы, как какую-нибудь шалаву, слегка душили второй рукой и отвешивали “лёгкие” пощёчины по щекам и губам. Потом бросали лицом в кровать, чтобы тут же приложить звонкими ударами по выпяченным ягодицам до тех пор, пока на них не проступят багровые пятна свежайших гематом. После чего…

Кажется, в тот момент у меня в голове не только зазвенело от поднявшегося в висках и ушах пугающего шипения, я чуть было реально не потеряла сознание. И если до этого я ещё могла найти в себе силы, чтобы выхватить этот грёбаный телефон из рук Вероники и грохнуть его о ближайшую стенку, то только не после этого… Не после того, как Арслан именно уселся сверху на ягодицы и бицепсы ног вытянутой на постели Щербаковой, будто оседлал в самой унизительной для неё позе и начал что-то с ней делать с зажатым в правом кулаке ножом. Что конкретно он там с ней творил, я не знаю. Камера как раз снимала его со спины. Причём большая часть произнесённых им слов хриплым, буквально звериным рычанием либо искажались плохой звуковой записью, либо оказывались самыми банальными вульгарными фразочками или оскорблениями для стонущей под ним жертвы. А то, что Ника стонала под ним отнюдь не от страха или мучительной боли, в этом я нисколько не сомневалась.

Дальше… Дальше, я, наверное, всё-таки ненадолго, но отключилась, хотя и продолжала неотрывно глазеть слезящимися глазами в этот треклятый айфон. Точно не помню, но Арслан тогда нагнулся лицом к спине распятой им сучки и как будто начал то ли целовать, то ли лизать видимо прямо по порезам, которые сам же только что и сделал. Вот когда Щербакова начала стонать так, будто её уже во всю трахали, причём сразу во все дырки одновременно. И, естественно, всё это бесконечное безумие прерывать никто не стал. Зато привели, почти что, в чувства меня. Как раз после того, как Арслан немного поменял свою позу и… Принялся трахать Веронику, что называется, по-взрослому и, да, по-чёрному.

Удивительно, что меня не стошнило в этот раз уже по-настоящему. Хотя я уже была на грани. Но, в какой-то момент, в моей голове что-то щёлкнуло или переключилось. И вот, я уже хватаю трясущейся рукой телефон Щербаковой, сбрасываю с себя подушку с ноутом, и как чумная ползу к изножью кровати, совершенно не соображая, что творю и на кой.

— Юлька! Мать твою! Ты чего?

Криков за спиной практически не слышу. Да мне уже, в сущности, на всё плевать. Меня трясёт. Мне хочется орать. Я даже не понимаю, реву ли я вообще или просто перед глазами всё плывёт и застит бьющим по зрительным нервам адреналином. Но дышать почему-то очень сложно. Я частично задыхаюсь. Болезненные спазмы режут лёгкие, трахею и, кажется, сердце.

При попытке разбить айфон о стенку, у меня всё идёт наперекосяк. Глянцевый гаджет в защитном чехле бьётся о каменное препятствие, как тот резиновый мячик, без единого для себя ущерба и так же отскакивает. А потом валится на пол, наверное, так нигде и не треснув даже при встрече с деревянным паркетом.

Я всё равно ни черта не вижу. Тупо что-то делаю на чистых рефлексах. Хочу растоптать его ко всем херам собачьим, но босыми ногами это сделать практически нереально. Может лишь пяткой долбануть по экрану и оставить на его поверхности едва заметную вмятину с паутинкой треснувшего стекла.

— Юль, бога ради! Хватит! Телефон-то тебе чем не угодил? Да что с тобой?.. Перестань! А ну-ка!..

Вероника оказывается рядом всего через несколько секунд после моего нежданного срыва и оттаскивает куда-то в сторону подальше от айфона. Хотя я и пытаюсь вырваться, но сил у меня, как вскоре выясняется, уже не осталось. Меня всё-таки прорывает на истеричное рыдание. Хочу и пытаюсь закричать, но ничего не выходит. Боль внутри такая, что стягивает удушливой плёнкой и глотку, и лёгкие. Скорее, что-то выдавливаю из себя сиплое и неразборчивое, пока меня складывает пополам, притягивая к полу и лишая последних сил.

Не знаю… Не помню…

Мне просто больно… дико больно… Даже не понимаю отчего и почему… Где я? Что со мной? Какого чёрта я всё ещё дышу и живу?.. Со мной ещё никогда такого не было… Никогда! Чтобы настолько больно! Будто из меня только что вырвали не только сердце, но и все внутренности… Или отобрали самое ценное, благодаря чему я всё это время жила, чем дышала и из-за чего существовала… А теперь… Теперь это и не я вовсе… А отупевшая оболочка, которая только и может, что хрипеть, завывать от рыданий и биться головой об стенку.

Правда, мне не дали сделать даже этого.

— Да ты ж моё горюшко разнесчастное! Неужели…

В какой-то момент я частично прихожу в себя, начиная соображать хоть как-то и понемногу. И в то же время обнаруживаю себя сидящей на полу… в объятиях Щербаковой, которая пытается меня укачать, как маленькую девочку, ласково придерживая мне голову ладонями и даже поглаживая по затылку и шее.

— Ну всё! Тише. Тш-ш. Если бы я знала, что у тебя всё так серьёзно… Но похоже, Воробушек, ты теперь попала, что называется, по полной. Так сорваться можно лишь по нескольким причинам. Либо когда едешь кукухой, либо при потере близкого тебе человека, либо… когда тебя бросает безумно любимый тобою мужчина.

Щербакова всё врёт! Врёт! ВРЁТ! Всегда врала и будет врать до самой гробовой доски! Для неё это то же самое, что дышать или попить водички.

Тогда откуда весь этот ужас? Почему мне так нестерпимо больно? До сих пор! Я же уже приняла решение. Мне должно было хоть немного полегчать, хотя бы от осознания, что этот кошмар скоро закончится, и мне больше не придётся смотреть в лицо этого треклятого Дьявола! Слушать его невыносимый голос. Чувствовать его сминающую близость и все его грёбаные прикосновения! Растворятся в нём, совершенно не понимая, как и из-за чего… почему я не могу сопротивляться ему физически, хотя должна это делать как никто другой! Я же его ненавижу! Он же насильник! Садист! Для него женщины — лишь куклы. Игрушки, с которыми он играется по наплыву желаний или непреодолимой тяги кого-нибудь из них унизить и растоптать, опустив до уровня половой тряпки.

Мне же было так легко избавиться от чувств к Увалову. Я даже тогда сама не поняла, как и почему вдруг перестала чувствовать к этому подонку всё то, что так наивно именовала любовью, привязанностью и эмоциональным притяжением. Словно всю эту мнимую иллюзию просто взяло и чем-то обрезало. Или же она банально отвалилась, причём совершенно безболезненно. Будто никогда этого влюблённого сумасшествия никогда и не было. Или оно попросту испарилось, как испаряются в небытие любые сны, в которых иногда тоже сняться сильные эмоции и потрясения. А тут…

Чем настойчивей я пытаюсь отделаться от сводящих с ума мыслей и противоречивых к Арслану чувств, тем больнее мне становится. До остервенелого желания заорать, сделать что-нибудь неконтролируемое, заглушить эту долбанную боль физической — переключить умирающее с телом сознание на неё. Потому что мне действительно казалось, что я подыхаю. Очень медленно, но реально умираю, ощущая с каждым пройденным часом, как это безумие точит мою сущность, сосёт из меня силы и даже, наверное, кровь. Иначе, как ещё назвать эту пугающую слабость, граничащую с физической парализацией — эти периодические срывы от нескончаемых болевых разрядов по сердцу и рассудку?.. Они же буквально меня убивали. Потому что не останавливались. Их некому было остановить!

— Я хочу уехать отсюда! Сейчас же! Он не имеет никакого права меня здесь держать! Это незаконно!.. Где он? Я должна ему сказать всё в лицо!..

— Скорей всего, решил остаться в городе на несколько дней. Он частенько так делает, когда испытывает острую тягу выгулять своего зверя, как говорится, до потери пульса. Только у тебя навряд ли так просто получится отсюда уехать. Он мог отдать распоряжение не выпускать тебя из имения без его прямого разрешения или согласия. Но, поскольку он отключил все свои телефоны…

— Я что, теперь должна ждать, когда он там нагуляется, наблядуется и только после просить у него разрешения покинуть его дом? По-другому никак нельзя? Только обязательно глядя в его сытую физиономию и снова выслушивая все его бредни, почему он не хочет меня отпускать?

Какая идиотская ирония судьбы. Именно та, с кем бы я меньше всего хотела видеться, говорить, да и просто случайно где-то пересекаться, по сути, стала моим единственным связующим звеном с внешним миром. Той, кто не просто хотела избавиться от меня (вернее, вышвырнуть из жизни Арслана на веки вечные), но и действительно, кто мог помочь мне, пусть и не от чистого сердца, но хоть в чём-то. Что она и старалась показательно делать все эти дни, нашёптывая мне на ухо свои коварные замыслы и подталкивая к нужному ей решению.

Конечно, я не верила ей. Конечно, здраво понимала, чего на самом деле она добивалась. Но разве теперь я и сама не желала того же? Наконец-то сбежать отсюда! Навсегда! Чтобы больше никогда не видеть ЕГО! Чтобы он не смог до меня опять добраться и превратить в безвольную игрушку или одержимую им сучку.

Если я сумела избавиться от чувств к Увалову, значит, сумею вырвать из себя и этого бездушного монстра! Только на вряд ли у меня это получится, если я и дальше буду сидеть затворницей в его доме. Поскольку, как самым настоящим адом это и не назовёшь. Мечтать сбежать отсюда и одновременно ждать возвращения Арслана. Желая снова посмотреть в его лицо, в которое я ткну эту грёбаную видеозапись, требуя в ответ не одни лишь идиотские объяснения, но и прощение за всё-всё-всё, что он со мной сделал! И даже этого мне будет мало!

И не могу я его любить! Это НЕВОЗМОЖНО! Любовь не такая! Она не причиняет столько боли! И не толкает на безумные поступки. Как и не сводит с ума, то обвиняя главного виновника моих мучений во всех смертных грехах, то наивно пытаясь найти ему какие-то ещё более сумасшедшие оправдания — убеждая в том, что только ему подвластно меня успокоить. Что он единственный знает всю правду, а Щербакова просто врёт. Если я не могу определить по этой чёртовой видеозаписи, когда именно она была сделана (вчера или сто лет назад), он-то должен знать наверняка. Или я всего лишь пытаюсь себя обмануть? Хочу уверовать в верность человека, который никогда мне в этой верности не клялся и уж тем более, никогда не признавался мне в любви? Тогда, где его сейчас носит? Была бы я ему не безразлична, разве бы он стал меня бросать одну в таком состоянии на столько дней?

— Честно говоря, я вообще не представляю, как он себя поведёт. Ему же, в сущности, плевать на то, чего ты хочешь или что чувствуешь. Это же, по сути, как наркотик. Когда распробуешь и подсядешь на него, хрен потом так просто слезешь. А ты ведь такая лёгкая добыча, с нужным личиком и с теми характерными показателями, какие подходят для него, ну просто идеально. Тематики они же… немножко того. От любимых игрушек едва ли станут добровольно отказываться. А вся та лажа с БДР — чисто для отвода глаз, чтобы кто-то и вправду уверовал в адекватность всех этих неизлечимых психопатов. У воров ведь тоже есть свои жёсткие внутриворовские законы. Только эти “законы” не делают их менее опасными преступниками, а их преступления менее тяжкими в глазах обычных, как мы, людей. Я уже молчу о том, что Арслан может лишь по одной своей прихоти запереть тебя в подвале, где начнёт вытворять с тобой всё, что только ни пожелает его чёрная душонка. Вот тогда ты действительно хрена с два сможешь что-нибудь предпринять в ответ.

Не думаю, что я так уж сильно испугалась озвученных Никой перспектив моему ближайшему будущему. Я прекрасно понимала, что она банально перегибала палку и намеренно меня кошмарила. Но ведь и дыма без огня, как говорится, не бывает.

— Думаешь, он меня не отпустит?

— Если ты до сих пор сидишь взаперти в его имении, с самой натасканной на весь окружающий нас посёлок охраной, ответ напрашивается сам за себя. Так что тебе не просто нужно отсюда сбегать, а, желательно, сразу садится на поезд или самолёт и прямиком до дверей отчего дома. Оттуда ему уж точно не хватит смелости тебя увозить насильно. К тому же, понадобится ещё какое-то время, когда до него наконец-то дойдёт, где ты, или когда тебя найдут его люди через сыскные агентства. Да и кто его знает? Может он всё-таки успокоится? Поймёт, что ты была для него временной блажью и что тебя, на деле, очень легко заменить кем-то более подходящим?

Уточнять, кто же был этот подходящий на моё место кандидат (точнее, кандидатка), я не стала. Тут и без переводчика ясень пень, о ком именно говорила Щербакова. О себе любимой. Иначе, с какого перепугу ей приспичило так долго и назойливо стелиться передо мной мелким бисером?

— И как же мне отсюда сбежать, если, как ты сама сказала, здесь самая натасканная охрана?

— Ну… хотя бы для начала определись уже на все сто с решением, что действительно хочешь это сделать. Что тебе придётся на какое-то время обрубить все связи и с этим местом, и с друзьями из универа, не оставляя за собой вообще никаких зацепок. И в первую очередь, ты должна поставить крест на Арслане. Похоронить его в своём сердце навсегда. Никаких иллюзий на его счёт, никаких мнимых надежд на ваше нереальное будущее. НИЧЕГО! Только один огромный крест из десятитонного чугуна. А что касается всего остального и наименее сложного, в этом, так уж и быть я тебе подсоблю. Но мне по любому понадобится хотя бы ещё парочка дней. Так сразу и прямо сейчас я тебя отсюда не вывезу. Нужно подготовиться заранее, разработать план, просчитать всё до мелочей. Ты ведь не до тётки поедешь, где тебя сразу же найдут люди Арслана и выловят оттуда, как единственную в аквариуме рыбку. Будешь за час до побега паковать чемоданы и вместе с ними запрыгивать на ходу на ближайший поезд. Иначе никак. Любое промедление или неучтённая минута и всё. Пиши всё пропало. В общем… время у тебя на подумать ещё есть. Хотя не так уж и много. Когда ещё подвернётся столь исключительный случай?..

Я не знаю, почему и как согласилась. Может после того, как набралась смелости и попросила у Ники скинуть ту чёртовую видеозапись мне на ноут, чтобы я просмотрела её на более крупном экране? Правда, при повторном пересмотре меня колотило не меньше, чем в первый раз. А то и намного больше. Потому что в этот раз картинка была более крупной. Пусть и не особо чёткой, но мне хватило, чтобы определить хотя бы на глаз, когда это видео было примерно записано. Уж явно не десять лет назад — в единственный, по сути, временной промежуток, когда Щербакова могла это сделать. За десять лет люди не могут так не измениться! Арслану ведь должно было быть тогда где-то немногим за двадцать. Почти сверстник сегодняшнему Увалову. А здесь — всё тот же раскачанный медведь, с такой же густой, как сейчас, бородой (разве что длины волос не видно) — заматеревший мужик средних лет, но никак не двадцатипятилетний “юноша”.

Значит, запись действительно свежая. Щербакова даже хотела показать мне полученные от Арслана порезы на своей спине и синяки на жопе в качестве прямых улик. Разве что я тут же отказалась, разрываясь между мучительными противоречиями и прекрасно понимая, что это никакие не доказательства. А вот видеозапись… А потом ночной кошмар.

Кажется, мне всю ночь снилось, как я готовлюсь к побегу и в конечном счёте убегаю. Или просто бегу. То по дому. То по какому-то городу с узкими улочками из кирпичных стен и деревянных настилов. Последней локацией был то ли лес, то ли парк. Тёмный. Мрачный и серый. Постоянно меняющийся. И мне казалось, что я в нём замерзаю, потому что бегу по стылой земле босиком и без одежды. А вокруг мороз и с неба срывается снег. Наверное, первый в этом году…

“Далеко собралась улететь, Воробушек? Может ещё взлетишь на дерево, где я тебя якобы не достану?”

Странно, в этом сне мне взлететь не удалось, хотя раньше каких-то особых сложностей для подобных вещей я не испытывала. При большом сопротивлении могла оторваться от “земли” хотя бы на метра два, а тут вообще никак.

Причём, как выяснилось вскоре, бежала я не от Арслана. Он, конечно, появился и даже звал меня. Но уже позже. Намного позже. Уже после того, как Ника меня нагнала и чем-то ударила в живот. Обычно в такие моменты я всегда просыпаюсь, особенно, когда меня кто-то пытается убить во сне. Но почему-то не в этот раз.

В этот раз я лежала неподвижно на земле и ни черта не могла сделать. Ни пошевелиться, ни закричать. Даже дышала по чуть-чуть с ощутимой задержкой. Вот тогда-то Арслан и пришёл за мной, почти такой же голый, как и я. И поднял меня на руки, окутывая с головой своей демонической сущностью и физической близостью…

“От меня никто не улетает, Сэрче! Никто и никогда!..”

Кажется, я и жила все эти дни, как в одном сплошном бредовом кошмаре, не имея ни малейшего представления, как из него выбраться или как наконец-то проснуться. Я даже не могла понять, сколько прошло времени с той минуты, когда впервые посмотрела ту грёбаную видеозапись. Наверное, вечность, не меньше. Может оттого теперь и не замечала разницы между реальностью и приходящими за ней снами. Может поэтому и не понимала многое из того, что делала я, или что делал кто-то другой со мной. Я просто хотела проснуться. Вырваться из этого нескончаемого ужаса, мучительной боли и проснуться! Иначе, они ведь запросто меня прикончат. Как пить дать прикончат.

И самое ужасное во всём этом, я продолжала ждать… Тупо ждать Арслана. Когда же он соизволит объявиться в собственном доме, чтобы положить конец этому аду. А может и не положить. Может, наоборот, добьёт меня окончательно, чтоб уже наверняка. И, как ни странно, сейчас меня устраивали оба расклада, поскольку… Других выходов я не видела. Даже теперь, в эти сжатые до пятнадцатиминутного отрезка времени секунды. Стоя на заднем дворе огромного имения Камаевых рядом с пристройкой под крытый бассейн и под сенью каких-то багровеющих пышных кустов, глядя на подъезжающий к восточному крылу особняка серебристо-серый фургон, я всё ещё не верила в то, что собираюсь сделать. Или в то, как Щербаковой удалось склонить меня на эту авантюру. Вернее даже, на чистое безумие, поскольку по-другому всё это и не назовёшь. Ведь была бы я в своём здравом уме, в жизни бы на такое не пошла.

Но, похоже, с моим рассудком в эти дни действительно что-то случилось. Такое ощущение, что я на самом деле спала. Либо находилась в каком-то наркотическом угаре, поскольку не могла ни мыслей в кучку собрать, ни определиться с желаниями. Понять уже наконец-то, чего я хочу! Что хочу на самом деле! Бежать или всё-таки остаться?

— Как я уже тебе говорила раз тридцать и показывала на плане двора — пройдёшь по этой аллейке (типа просто гуляешь и дышишь свежим воздухом). Доходишь до палисадников с жимолостью и розами и ныряешь под них. Там тебя ни одна ближайшая видеокамера не засечёт. Главное, держись кустов и подбирайся к фургону. Ни в коем случае не поднимайся и не высовывайся. Как только отроется дверца со стороны пассажирского места — это будет знак для тебя. Сразу дуй туда, желательно на четвереньках или, как получится. Главное, чтобы всё это время ты не вставала во весь рост. Видеообхват камеры за фургон заглянуть не сможет и, если будешь делать всё с умом, осторожно и, как я тебе описывала, она тебя не засечёт. Максимум, на самом видео может мазнуть каким-нибудь непонятным движением, которое или попросту не заметят, или спишут на артефакт записи. Так что, всё зависит от твоей сноровки и очень большого желания не накосячить. Если всё сделаешь правильно, уже меньше, чем через полчаса будешь сидеть в зале ожидания Нары[1]. А там и я следом подъеду со всеми твоими вещами.

Кто мне скажет? Почему я вообще это делаю? Почему ей верю и думаю, что так и должно быть. Вроде бы ничего сложного? Забраться в фургон какой-то фирмочки, занимающиеся развозкой продуктов по частным заказам на дальние расстояния, в которой Щербакова сумела за крайне сжатые сроки подкупить нескольких человек, согласившихся вывезти меня из имения Камаевых за весьма щедрое вознаграждение (как заверяла сама Ника, дело плёвое и вообще не стоило ей никаких заморочек). На выезде машину проверять уже никто не будет. По убеждениям всё той же Щербаковой, чужаков обыскивают только при въезде на территорию особняка. Так что, как только я благополучно окажусь в фургоне, каких-либо других сложностей возникнуть не должно. Максимум через пять-десять минут меня уже отсюда вывезут. А ещё через полчаса я буду ждать обещанное появление Вероники с моими вещами на ближайшем ж/д вокзале.

Вроде бы, действительно, ничего сложного и даже по времени не должно много занять. Тогда откуда это сомнение и не желающий ни в какую уняться страх? Ника и до этого уже сколько раз говорила, что, если бы хотела что-то со мной сделать, уже бы давно это сделала. Ей просто хочется побыстрее и, желательно, без шума, избавиться от меня. Убрать из жизни Арслана — сделать то, что я и сама сейчас хочу больше всего на свете… Или не хочу?

Боже правый! Как же всё сложно. И больно! И страшно… И хочется в последний раз Его увидеть… хотя бы просто для того, чтобы попрощаться нормально… Или для чего-то ещё?.. Заглянуть в его демонические глаза?.. Почувствовать?..

К чёрту всё! Я должна отсюда уехать как можно скорей. Иначе точно свихнусь!

— Только не дрейфь! Это настолько простейшее дело, что запороть его можно только намеренно. А ты, думаю, едва ли сейчас на такое пойдёшь. Так! Всё! Давай. А то они уже скоро разгрузятся. Главное ничего не бойся. Думай о том, как ты скоро уже будешь сидеть в мягком вагоне и писать смс-ки маме о том, что скоро приедешь домой на каникулы.

— А это ещё зачем?

Я так и не поняла, зачем Щербаковой приспичило меня обнимать, подобно лучшей подружке или старшей сестре. Но она вдруг сократила разделявший нас полушаг и совсем уж неожиданно обхватила меня обеими руками, будто и вправду проявляя искренний порыв дружеской любви из-за нашего дурацкого “прощания”.

— Не знаю… Прости. Что-то нахлынуло. Понимаю. Мы скоро всё равно увидимся, но… Наверное, это из-за того, что у меня никогда не было ни родных сестёр, ни настоящих подруг. А ты ж, по сути, моя копия. Почти младшая сестрёнка. Можешь считать это так, на удачу.

Она ещё поцеловала меня в щеку, хотя за всё это время я так и не пошевелилась и ничего не сделала со своей стороны, чтобы ответить ей хоть чем-то.

— Ладно! Всё. Иди уже. А то время поджимает.

Ника в последний раз ободряюще провела ладонью по моей спине и подтолкнула к той самой аллее, по которой я должна была сделать внушительную петлю к восточному крылу особняка.

Какое странное состояние и… ощущения… День выдался на редкость тёплым и солнечным. Самый конец октября. Листья со многих деревьев уже давно облетели, хотя ещё не все декоративные кусты спешили стряхнуть с себя желтеющую, краснеющую и багровеющую “бахрому”. А некоторые сорта роз и астр так вообще цвели так, будто осень только-только, буквально на днях вступила в свои законные права. Безумно красиво! Особенно в золотых и ярких бликах солнечных лучей. И чистый, свежий воздух, без лишних примесей, если не считать смешанного аромата поздних сортов хризантем всевозможных оттенков и соцветий. Почему я не выходила сюда в последнее время, хотя бы в такую же солнечную погоду? Даже, кажется, в голове немного прояснилось.

Неужели это всё было создано и рассажено по желаниям Арслана? Он и в самом деле так любит цветы или это обычная дань моде, за которую отвечал кто-то из специально нанятых для этого слуг? Сколько вопросов всего за несколько шагов по такому небольшому участку огромного сада. Я же… совершенно ничего не знала об Арслане. Ни о его привычках, ни о его прошлом… Господи, я даже не знала, чем он вообще занимается и что у него за бизнес. Разве так бывает? Прожить столько времени рядом с человеком и ни разу не спросить о его прошлом, о каких-нибудь забавных случаях из детства или просто хоть о чём-то, чем ему было бы не жалко поделиться. Не поздно ли я об этом вспомнила? Или наоборот? Может и хорошо, что я не узнала его настолько близко, иначе бы… Иначе было бы ещё больнее…

Да, состояние странное… Вроде бы и идёшь, как ни в чём ни бывало, типа прогуливаешься именно в той части сада, где при большом желании тебя не сразу смогут заметить или найти. И при этом не перестаёшь поглядывать по сторонам, словно ожидая увидеть здесь кого-то ещё. Кого? Айлу, садовника или Арслана?

А если он вот-вот приедет? В любую из ближайших минут?..

Чёрт! Нельзя об этом думать! Не сейчас!

Последние метры до фургона я уже сокращала, как будто во сне. Какие-то шаги запоминались, какие-то нет, размазываясь по памяти блеклыми пятнами или пустыми провалами. Но накосячить мне действительно не удалось. Всё произошло так быстро. Вроде бы я только-только стояла под огромным кустом жимолости и вот уже на корточках подбегаю к открытой дверце грузового автомобиля. Ещё совсем недавно глаза слепил яркий солнечный свет, в нос бил терпкий аромат осенних цветов, а теперь я сижу на боковой сидушке внутри фургона среди пустых и полных ящиков, с коробками под свежие овощи, фрукты и прочую плотно упакованную гастрономию.

До этого, стоявший у машины парень в фирменном комбинезоне и кепке тёмно-зелёного цвета молча заглянул за мной внутрь и так же молча указал, куда мне сесть, протянув заранее приготовленный плед на тот случай, если нас надумают останавливать на “КПП” при выезде либо из имения, либо из самого посёлка. Под пледом я должна была вроде как спрятаться, прикинувшись каким-нибудь мешком с картошкой. Но ничего такого, как ни странно, не произошло. Хотя сердце все последующие десять минут и отбивало по рёбрам гулкой чечёткой в ожидании неминуемого. Что сейчас вот-вот мы снова остановимся, откроются задние, либо боковые двери и в тёмный салон фургона снова ворвётся яркий свет, который тут же перекроется силуэтом чей-то крупной фигуры…

— Всё, приехали!

Как уже? Мы же, вроде ехали далеко не полчаса.

— А разве мы только что не из ворот посёлка выехали?

— Мы договаривались только до развилки, дальше вам вроде в другую сторону, а нам ещё заказы везти в соседний округ.

— А мне что, пешком или… как?

За эту минуту я успела отупеть от полного недопонимания ещё больше, чем от страха. Но второй парень, сидевший рядом с водителем — тот, что мне помог сюда забраться — уже выходил из фургона, собираясь открывать боковую дверь, чтобы меня выпустить.

— Думаю, тот внедорожник ждёт как раз вас. — ответил мне водитель, так за всё это время ни разу ко мне и не обернувшись.

— Внедорожник?

Как-то слишком быстро всё произошло. Вроде я настраивалась на получасовую поездку внутри грузового отсека фургона, без возможности следить за внешней локацией из окон, и тут на тебе. Меня собираются высадить ещё в самом начале пути. Интересно, я сумею или успею позвонить Щербаковой? Или лучше позвонить кому-то более надёжному?

— Вам помочь или сами справитесь?

Правда эти развозчики “пиццы” совершенно не тянули на профессиональных киллеров или похитителей. Обычные студенты-бюджетники, подрабатывающие в подобных фирмах вдали от отчего дома. Так что долго им меня упрашивать не пришлось. Я вылезла сама, готовясь одновременно и к худшему, и…

Это действительно оказался внедорожник пурпурного цвета, и я его сразу же узнала, как и того, кто вышел почти одновременно со мной, но из Гелендвагена, со стороны водительского места.

_______________________________________

[1] ж/д вокзал в Наро-Фоминске под Москвой

— Денис? Что ты здесь делаешь? — похоже, моё бурное изумление перекрыло все прочие эмоции, включая страх с не менее сильным переживанием.

Но это действительно был Увалов во всей со своей неописуемой красе. Не говоря уже о его немецком любимчике, в котором он души не чаял и гордился, как живым всё понимающим скакуном, и у которого имеются очень редкие идентичные собратья даже в той же столице. Если бы Денис не вышел из внедорожника сразу же, я бы всё равно подумала, что это его машина, даже если бы увидела её в другом городе.

— Всё нормально, Юль. Только не пугайся. Ника не стала рассказывать тебе об этой части плана, чтобы ты случаем не встала на рога и не начала истерить.

Думаю, на моём месте любой бы охренел, убеждаясь уже окончательно, что никаких “просто” в изощрённых планах Щербаковой не бывает. Хотя, надо отдать ей должное — полоскать мозги эта сучка умеет, как никто другой. Если ей когда-то удавалось морочить голову братьям Камаевым и в особенности Арслану, доверие которого невозможно вообще ни за что купить, то что ей стоит развести какую-то наивную студентку, не имеющую жизненного опыта как такового. Да что два пальца об асфальт!

— Истерить?.. Так ты с ней тоже снюхался? Когда и как вы это успели провернуть?

Мне уже стало слишком дурно. Я не заметила, как схватилась руками за голову, потому что, казалось, ещё немного, и её попросту разнесёт вдребезги от внутреннего давления, от шока, от несовместимых с жизнью ощущений и зашкаливающей паники… Просто удивительно, как у меня в таком состоянии ещё хватило ума оглядеться и даже визуально поискать возможные пути к побегу. Но я слишком поздно спохватилась. Фургон-развозчик уже отъехал от обочины шоссе и набирал скорость, уносясь на восток по дороге, примыкающей к ведущей на столицу трассе. От элитного посёлка, огороженного трёхметровым забором, мы уехали уже прилично. С одной стороны — лесополоса и заброшенные поля, с другой — то ли лес, то ли какая-то небольшая роща. Если я куда-то сейчас и побегу, боюсь, нагонят меня за считанные секунды.

— Юль, успокойся! Всё хорошо! Я просто согласился помочь — подвезти тебя до вокзала. Здесь вообще уже рядом. Не более двадцати минут езды.

Может тормознуть какую-нибудь попутку? Только, боюсь, сделать это будет не так-то уж и просто.

— Слушай, серьёзно. Я… просто не знал как ещё загладить перед тобой свою вину. — он перестал подступать ко мне крадущимися шагами, остановившись где-то в трёх метрах, поскольку я тут же начала интуитивно отступать назад, явно готовясь рвануть с места (неважно, где взяв на это силы и в какую сторону), в любую из ближайших секунд. И даже поднял ладони “сдающимся” жестом, мол показывая, что ничего в руках не держит и ему можно доверять. — Думаешь, это так легко — жить с подобным грузом, ещё и понимая, по чьей вине тебе теперь приходится терпеть этого… психа. Если бы я знал, что он увезёт тебя к себе и будет держать, как какую-то гаремную наложницу…

Он специально об этом заговорил именно сейчас, да? Чтобы меня резануло по сердцу очередным шоковым разрядом, потому что… Потому что я больше не могу вспоминать об Арслане, не испытывая при этом адской боли.

— То, что тогда? Послал бы его ещё в клубе? Или помчался спасать меня от него следом в отель? Не поздновато ли ты, Дэн, очухался? Особенно после своей увеселительной поездки по Риге в компании элитной эскортницы.

— Вот поэтому мне сейчас труднее всего. Понимать, сколько я уже всего просрал, и ты уже на вряд ли когда-нибудь меня простишь. Но ведь сделать хоть что-то тебе хорошее я ещё всё-таки смогу, Юль. Пожалуйста. Не лишай меня хотя бы малого. К тому же… Арслан всё равно узнает, рано или поздно, что это я тебе помог уехать домой. Вот тогда-то мне и влетит по полной и со всей заслуженной кармой. Только представь, что он может со мной за это сделать. И я приехал сюда за тобой, прекрасно понимая, чего мне это будет стоит в ближайшем будущем.

— А чего, Дэн? Ты же можешь через пару часов сесть на ближайший рейс до Парижа и ищи тебя по всей Европе, как ту иголку в сене.

— Ты очень плохо знаешь Камаева. Европа для него не проблема. И другие континенты, кстати, тоже. Я рискую сейчас не меньше Щербаковой, от которой, кстати, теперь зависят наши жизни. Если у неё получится замастить Шайтана, считай, мы ещё легко отделаемся… Ну же, Юль! Время поджимает. Не дай бог сейчас кто-нибудь из его имения будет проезжать мимо. Тогда мы вообще уже никуда сегодня не доберёмся.

— Там вроде Ника собиралась ехать за мной следом с моими вещами. Я вполне могу подождать и её.

— Ну не дури, Юль, пожалуйста. За это время тебя здесь успеет заметить до хрена людей. В любом случае, я уже тоже в это замешан, и на вряд ли сумею избежать ответки от Камаева. Идём! Чем быстрее это для нас закончится, тем скорее ты сможешь обо всём этом забыть, как о страшном сне. Об остальном поговорим уже в машине. Я тебе отвечу на все твои вопросы, как и о Щербаковой. Думаю, за двадцать минут мы успеем много чего обсудить и даже о чём-нибудь вспомнить.

Наверное, все эти дни мне что-то подмешивали в еду, иначе я так и не сумею найти ни одного разумного ответа — почему вдруг решилась сесть в машину Увалова. Почему ничего “не заподозрила”, хотя шла к его внедорожнику разрываемая дичайшим желанием развернуться и побежать со всех ног обратно до пропускных ворот посёлка. Может подсознательно понимала, что всё равно далеко не убегу. И я не в том сейчас состоянии, чтобы полностью владеть и своим сознанием, и разбитым нескончаемым стрессом телом. Или действительно хотела поверить в его слова, как уже сделала с Никой? Ведь Денис, по сути, второй, кому я сейчас могла меньше всего доверять. Но доверилась же я не ему, а Щербаковой!

Кажется, я тогда вообще не поняла, как повелась и меньше чем за минуту оказалась рядом с Гелендвагеном Увалова. Будто и вправду дошла до него, как во сне или под чьим-то мощным гипнозом.

— Это Ваганов с четвёртого курса программной инженерии. Везу его на намечающуюся у меня завтра вечеринку. Он сейчас весь в сетевой бойне, так что можешь не обращать внимания. Считай, его здесь вообще нет.

Я заметила в пассажирском салоне внедорожника абсолютно незнакомого мне парня уже после того, как открыла дверцу и интуитивно заглянула внутрь кабины авто, естественно застопорившись на дальнейших действиях. Сердце ухнуло о грудную клетку со всей дури сразу же, да и слабостью приложило неменьшей. Но незнакомец даже не отреагировал на наше вторжение. Сидел, уткнувшись в айпад, активно работая пальцами по сенсорному экрану, жевал жвачку и что-то слушал по воткнутым в ушах наушниках.

Был ли у меня выбор садиться или нет? Едва ли я когда-нибудь найду ответ на этот вопрос. Если попытаться сбежать от одного Увалова я быть может и смогла бы, а вот сразу от двоих…

— Не забудь пристегнуться. Тут до хрена полицейских постов, особенно при въезде в Фоминск.

Ну да, что может быть проще, сесть в удобное пассажирское кресло Гелендвагена, пристегнуться, то и дело наблюдая за расслабленными движениями Дениса и одновременно ожидая, когда же он сделает что-то ужасное. И как вовремя он решил напомнить о дорожной патруле. Будто о моей надёжной подстраховке, которой я могу воспользоваться в любую из ближайших минут, только если захочу.

Наверное, я уже знала наперёд, чем это всё закончится. Поэтому и делала всё на автомате, как отупевшая и отбитая на всю голову овца, которую ведут на заклание, а она даже и не думает сопротивляться. Даже вот собственноручно пристегнула ремень безопасности. Были бы здесь ещё наручники, наверное бы и их надела.

Денис как раз за это время демонстративно приглушил звук сабвуферов в салоне машины, из которых гремела-вибрировала какая-то знакомая композиция от Imagine Dragons (кажется “I’m So Sorry”), включил экран навигатора и полез зачем-то в бардачок. Когда он стал открывать крышку, тогда-то мой рот и накрыла горячая, чуть потная ладонь сидевшего сзади “Ваганова”. Я даже не успела заметить его бесшумного движения за спиной, когда именно он отложил свой “бутафорный” гаджет и потянулся ко мне.

— Держи ей вторую руку, а то точно что-нибудь тут снесёт или в глаз вцепиться.

Я вообще ничего не успела. Ни закричать, ни как следует взвиться. Одну руку мне перехватили сразу. Голову прижали затылком к спинке кресла так, что, казалось, меня парализовало в ту же секунду и без применения психотропных веществ. Слёзы из глаз брызнули моментально, ослепляя вместе с убойным выбросом адреналина всего за одно мгновение. Видимо, Увалов вытащил из бардачка шприц-пистолет, наполненный быстродействующим снотворным или чем-то подобным, потому что я всё-таки сумела разобрать острый укол в бедро со странным щелчком. Правда я и без уколов ощущала себя парализованной насквозь. Ни пошевелишься, не издашь ни звука… Один только горячий и шипящий страх в голове, в венах, в каждой воспалённой клеточке тела… Ужас разрывающий сердце, бьющий оглушающей шрапнелью по рассудку и подыхающему сознанию…

Наверное, я перестала что-либо видеть и слышать сразу же, ещё до того, как мне сделали укол. Может тогда же я потеряла и сознание. Частично. Потому что тьма заволокла моё зрение и заполнила мне голову не сразу. А до этого я что-то даже видела и слышала. И даже пыталась что-то сказать. Нет… позвать… чувствуя на последних угасающих секундах, как по моему лицу быстро-быстро стекают слёзы.

— Ар…слан…

Конец второй книги