В год Полтавской победы, выдвинувшей Россию как могущественную европейскую державу, король Датский Фредерик IV отправил к Петру I в качестве своего посланника морского командора датской службы Юста Юля. Ему вменялось в обязанность вести во время пребывания в России подробный дневник, к чему он отнесся с присущей ему добросовестностью, оставив для потомков пусть не отличающееся особой широтой взгляда, бесхитростное, пестрое, иногда непоследовательное, но интересное описание тогдашней России, отобразив, в частности, личности Петра и его сподвижников.

В совокупности дневник обнимает время с 8 апреля 1709 г. по март 1712 г. Юль описывает в нем происшествия и события, в которых он участвовал или на которых присутствовал: свидание в Потсдаме трех королей (прусского, датского и польского), первое свое знакомство с царем в Нарве, торжественный въезд в Москву после Полтавской победы, морской поход Петра под Выборг, бракосочетание герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского с царевной Анной Иоанновной, свадьбу карликов, пиры с царем — у себя, у него, у русских сановников, переезды свои по России и по Украине, встречу с Петром под Могилевом после несчастного Турецкого похода, о котором Юль проводит сведения из дневника генерала Алларта, последнее свое свидание с Екатериной в Торне и т. п.

Взглядов Юля на лица и события я здесь касаться не буду. Общим введением к его запискам может служить довольно обстоятельное посвящение их королю самим автором (с. 15–17). Что же до оценки памятника в отношении содержащихся в нем данных о Петровской эпохе, то предоставляю ее историографам.

В настоящем вступлении я приведу только краткие биографические сведения о составителе записок, сообщу относительно их некоторые архивные указания и справки и представлю необходимые библиографические и технические пояснения к предлагаемому изданию.

Юст Юль родился в Виборге, в Ютландии, в 1664 г. Отец его принадлежал к славному роду Юлей, мать была дочерью государственного канцлера Юста Хэга, но семья жила весьма скромно. Воспитывался молодой Юль сначала дома, потом в Кильской академии. Когда он окончил учение, отец, которому, несмотря на протекцию, не удалось определить его в датское министерство иностранных дел, отправил сына за границу служить в иноземных войсках. Первое время он скитался по Фландрии, потом собрался было в Венгрию воевать с турками, но вместо того попал на одно голландское военное судно и в качестве простого матроса совершил два плавания по Средиземному морю (1681–1688 гг.). По возвращении из последнего путешествия он был посажен в Амстердаме в тюрьму за какой-то незначительный долг. Вообще, в молодости Юль более или менее бедствовал. Начал он свою служебную карьеру только на родине, куда вернулся вскоре по освобождении из тюрьмы. Поступил на службу в королевский флот; в 1689 г. был произведен в лейтенанты, в 1691 г. в капитаны, в 1697 г. в капитан-командоры, в 1704 г. в командоры, наконец, в 1712 г. — уже после своего посольства в Россию — в вице-адмиралы.

Как видим из записок, в России Юль пробыл с осени 1709 по лето 1711 г. В ноябре этого года в лагере под Штральзундом он представился королю Фредерику. О вторичном отправлении в Россию он «счел за лучшее не ходатайствовать; ибо, — объясняет он, — если б я опять стал стремиться в край, где мне сызнова предстояло бы насильственное спаивание и другие бесчисленные превратности, то это значило бы искушать Бога, столь милостиво сохранившего меня своим промыслом в этой грубой и небезопасной стране». На лично обращенный к нему вопрос короля, желает ли он снова ехать к царскому двору, Юль отвечал, что «не особенно сильно, ибо ему из долгого опыта известно, какие неприятности предстоят ему от пьянства». В конце концов его избавили от этой поездки.

Позднее, через два года, когда снова зашла речь о командировании его в Россию, он поступил откровеннее и, несмотря на уверения тогдашнего русского посла в Копенгагене князя Долгорукова, что сам царь желает иметь его при себе посланником, без обиняков «принес свое всеподданнейшее извинение» и ходатайствовал перед королем «о всемилостивейшем избавлении его от столь важного поручения».

Нет сомнения, что и в данном случае главной причиной отказа был страх насильственного спаивания, красной нитью проходящий через весь дневник. Во все время пребывания Юля в России между посланником и царем происходило на этой почве что-то вроде нескончаемого поединка, ставшего для Петра забавной комедией, но для Юля, на здоровье которого пагубно отражалось чрезмерное питье, было весьма существенной и печальной драмой. Царь приневоливал, посланник отмаливался, и это влекло то к мелким недоразумениям, то к крупным пьяным размолвкам.

И все же — надо отдать в этом справедливость Юлю — несмотря на нескрываемое озлобление против царя, он отзывался о нем как о великом правителе, которым в России все дышит и движется и направляется к ее славе и благу.

Таким образом, после своего посольства Юль более в Россию не возвращался, однако с Петром ему пришлось еще раз свидеться.

22 августа 1712 г. царь, которого Фредерик IV назначил главнокомандующим над своими морскими силами, прибыл на датский флот, стоявший в то время у Померанского берега под Пертом. Автор жизнеописания Юля, N. Jouge, из книги коего (Den Danske Vice-Admiral Just Juels Liv og Levnets Beskrivelse, Kobenhavn 1755) мы почерпаем вышеприведенные биографические сведения, сообщает об этом приезде царя следующее: «Когда царь вступил на корабль генерал-адмирала Гюльденлеве „Слон“ (Elephant), с каждого корабля произведен был салют в 27 выстрелов и флагманы расцветились всеми своими сигнальными флагами. Таким образом на флоте царю оказан был такой же почетный прием, как высокой особе самого короля. Царь спрашивал раньше, не могли ли бы эти знаки почета быть оказаны ему, пока он еще находится на своем фрегате, привезшем его ко флоту из Nieuwdiep’a, куда первоначально прибыл его величество. Но этого оказания почета царю не удалось добиться, прежде чем он не вступил на датский адмиральский корабль. Пока его царское величество находился на флоте, он ежедневно бывал на судне у генерал-адмирала Гюльденлеве, а также разъезжал кругом, туда и сюда, осматривая другие военные корабли. Но всякую ночь царь оказывал вице-адмиралу Юсту Юлю милость, спал на вверенном ему корабле „Морская царевна“ (Havfruen). 25 августа, по требованию царя, вице-адмиралу Юлю дано было приказание подвезти его величество на „Морской царевне“, под королевским флагом и вымпелом на грот-мачте, на несколько миль ближе к берегу, каковое приказание вице-адмирал и исполнил в тот же вечер. Затем, переночевав еще раз на „Морской царевне“, царь отбыл утром обратно в Nieuwdiep на одном из своих фрегатов».

Ближайшие подробности этих последних встреч между царем и Юлем до нас не дошли, но, верно, и тут не обошлось без попоек.

Очевидец повествует о следующем любопытном случае, относящемся к тому же 1712 г. и рисующем Юля как храброго, преданного своему долгу моряка:

«Шведский военный флот, состоявший из 25 судов, вышел в море. Датский флот, в 16 судов, направился к Драгэру и стал там на якорь в расположении, выгодном для встречи неприятеля, находившегося на виду у датчан, но не решавшегося их атаковать. Однажды утром вице-адмирал Юль, командовавший „Морской царевной“, был вызван на адмиральский корабль для военного совета. И вот, в его отсутствие, во время богослужения, когда, по обыкновению, вся команда стояла наружи, снизу, как бы из круткамеры, к общему ужасу, стал подниматься густой дым. Люди разбежались в разные стороны; пастор прервал проповедь; всех охватил смертельный страх; никто не хотел ни приказывать, ни повиноваться: матросы взбежали на марс, на реи, на бугшприт или сели в ал и шлюпки, тали которых затем отрезали. Тут как раз вернулся вице-адмирал. Взойдя на палубу и увидев, что на судне пожар, он тотчас же бестрепетно спустился вниз, туда, откуда шел дым. Никто не решился за ним последовать. Перед тем как спуститься, вице-адмирал Юль, дабы не привести в замешательство весь флот — к тому же на виду у неприятеля, — отменил данное им было приказание поднять сигнал о помощи. Когда вскоре затем он вернулся, все уже было потушено. Из рассказа его мы узнали следующее. Один боцман, воспользовавшись временем богослужения, спустился в трюм воровать водку и зачерпнул ее из бочонка, но затем неосторожно просунул в отверстие бочонка свечу, чтобы посмотреть, не осталось ли еще водки; тогда водка вспыхнула и пламя стало выходить из отверстия. Желая потушить огонь, боцман сначала накрыл отверстие своею шапкой; потом, когда шапка сгорела, курткой; но не помогла и куртка, так как не отняла у пламени воздуха. В конце концов сам он сел на отверстие, но штаны его тоже загорелись. Тогда он прибег к последнему средству: опрокинул бочонок, и горящая водка, которой уже оставалось немного, вытекла в песок, в трюм, после чего сама собой погасла. Когда адмирал спустился к боцману, огонь уже потух. По словам адмирала, одна лишь тонкая доска отделяла пламя от круткамеры. Следовательно, как для короля, так и для нас, бедных людей, великим счастьем было то, что боцман оказался, если можно так выразиться, благоразумным и честным вором; ибо если бы он ушел из трюма, что ему сделать было нетрудно, то, ведая опасность, он спасся бы первым, а корабль и команда, несомненно, взлетели бы на воздух. Боцман был приговорен к смерти, но покойный адмирал Юль лично походатайствовал у его величества отмену смертной казни»[1].

Юль пал славной смертью в морском сражении со шведами, под Ясмундом, в 1715 г. В донесении об этой битве адмирал Рабен заявляет, что король потерял в нем одного из лучших флагманов своего флота. Неприятельское ядро, поразившее Юля, повешено над его могилой в Роскильдском соборе.

Женат он был на девице Эделе Биелке, прожил с нею, впрочем, недолго (с 1702 по 1706 г.): она скончалась через несколько месяцев после рождения у них дочери.

8 апреля их превосходительства тайные советники Отто Краббе и Христиан Сехестед[8], коим на время отсутствия короля, (отправившегося) путешествовать в Италию, было всемилостивейше поручено управлять (на) общее благо (государством), приказали мне немедленно явиться в королевскую ратушу[9]. Я тотчас же туда отправился и застал (их) там. Они сообщили мне, что получили от короля всемилостивейшее послание — предложить мне ехать, в качестве его чрезвычайного посланника, к его царскому величеству. На столь неожиданное предложение я не мог отвечать сразу, а потому почтительнейше попросил упомянутых гг. тайных советников предоставить мне несколько дней на размышление, (но) в то же время выразил всеподданнейшие (чувства) признательности за доверие, которое его королевскому величеству угодно было всемилостивейше мне выказать, признав за благо назначить меня на такую важную должность. Так как названные сановники изъявили желание получить от меня ответ на столько своевременно, чтобы мог послать его к его королевскому величеству с первой же почтой, то на обсуждение вопроса и на совещание с друзьями я выговорил себе всего один день.

Затем, когда я, с одной стороны, взвесил (неприятности), ожидавшие меня среди народа еще грубого и неотесанного, (и) опасности столь дальнего и трудного путешествия, а равно расстройства здоровья, (неизбежного) при дворе, где чрезмерное пьянство в таком ходу, что нет возможности от него избавиться, (когда), с другой стороны, (я принял в соображение), что долг каждого подданного — быть всегда готовым к служению своему государю, в особенности когда дело касается столь важного и многозначительного поручения, как в данном случае, в переживаемые нами времена[10], моя покорность и всеподданнейшая любовь ко всемилостивейшему моему государю одержали верх над всеми соображениями об опасностях и трудностях (путешествиях), и 9 апреля, явившись опять в королевскую ратушу к гг. тайным советникам, я отвечал им, что, согласно высочайшей воле моего короля и государя, готов ехать по его поручению к царю (и) что (при этом) не хочу, по примеру других лиц, делавших это до меня, ставить, прежде чем принять сию должность, какие-либо условия о вознаграждении (меня) по моем возвращении из (России), а предоставляю то милости(вому) усмотрению самого короля. Лишь об одном прошу гг. тайных советников — всеподданнейше ходатайствовать от моего имени пред его королевским величеством (о том, чтобы он) благоволил не оставлять меня в России на долгое время и назначить мне судно для перевоза меня, моих людей и вещей в Архангельск.

Тайные советники обещали всеподданнейше довести обо всем этом, с первой же почтой, до сведения (короля, но) вместе с тем предложили мне приготовиться, в ожидании ответа, к путешествию в Россию, чтобы я, по получении моих кредитов, мог выехать немедленно. Они распорядились также насчет выдачи мне 1000 ригсдалеров в кронах на закупку необходимого для путешествия — (суммы), обыкновенно выдаваемой тем, кто посылался таким образом, как я. Согласно всемилостивейшей воле его королевского величества, было равным образом (приказано) командор-капитану Тамбсену привести в готовность транспортное судно Faeroe [11] для доставления меня в Архангельск.

Мне объявили также, что как посланник я буду получать годовое содержание в 3000 ригсдалеров кронами и что (жалованье) это будет мне производиться с того дня, как я выеду из Копенгагена, и по тот день, как я туда возвращусь. Сверх того, я должен был получать по 10 ригсдалеров in specie [в сутки] от его царского величества — со дня выезда моего в пределы царских (владений) и по день выезда моего из них. (Суточные эти производились мне) в силу договора, заключенного на сей предмет между Данией и Россией в 1684 году[12]. По (договору этому) царь, в своем государстве, должен был также предоставлять мне даровые подводы, даровую квартиру, дрова, свечи и воду.

Помимо этого, за все (время), пока я сопровождал царя в походе или в путешествии за Москвой[13], (из казны) его королевского величества выдавалось мне добавочное содержание по 10 ригсдалеров кронами в день.

Когда (все) это было решено и я написал к его королевскому величеству всеподданнейшее (письмо, в котором) благодарил его за то, что он, безо всякого с моей стороны ходатайства, непосредственного или через третье лицо, избрал меня на эту должность, (и заявлял), что принимаю оную, единственно чтобы выказать мою всеподданнейшую покорность (и) намерение вести себя так, как следует и приличествует честному верноподданному.

При этом я предложил королю, чтобы со мной, в качестве королевского секретаря миссии, ехал г-н Петр Фальк[14], ибо находившийся в то время в Москве секретарь миссии г-н Скоубо[15] потребовал, чтобы его отозвали одновременно с пребывавшим в Москве королевским чрезвычайным посланником, статским советником Грундом[16].

Затем я стал нанимать людей и делать заказы (по части) экипажей, сбруи, платья и прочего. К середине июня все было готово, корабль «Ферэ» также. Нанял я и письмоводители или секретаря для личной моей переписи, студента Расмуса Эребо [17].

17-го С[18]. Когда транспортное его королевского величества судно «Ферэ», под командой командор-капитана Тамбсена, было (уже) готово и вещи мои погружены для перевоза в Архангельск, их превосходительства королевские тайные советники Отто Краббе и Христиан Сехестед получили от короля приказание изменить мой (маршрут так), чтобы вместо Архангельска я, в самый день (получения этого приказания), ехал в Бранденбург, в Потсдам, за дальнейшими повелениями, а чтобы корабль с моими людьми и вещами шел тем временем в Пиллау и там ожидал меня.

Вместе с приказанием мне ехать гг. тайные советники с той же почтой получили от его королевского величества заверение, что пробуду я в России не дольше трех лет, а равно и согласие (короля) на отправление со мной в Москву г. Петра Фалька в качестве секретаря (датской) миссии.

Во исполнение вышеуказанной воли его королевского величества я пустился в путь в этот же вечер, в 7 часов, и прибыл в Роскильде в И ч.

18-го ♂ проехал через Рингстед, Слагельсе, Корсёр, Вельт, Нюборг и в 10 часов вечера прибыл в Одессе.

19-го ☿ проехал через Асенс, (перебрался) через Малый Вельт, через Хатерслебен и вечером (прибыл) в Фленсбер.

20-го ♃ проехал через Рендсбург и Нцехо.

21-го ♀, в 7 ч. утра прибыл в Гамбург. (Тут) остановился на короткое (время) для свидания с королевскими агентами де Гертоге[19] и с резидентом его королевского величества, статским советником Хагедорном[20]; затем в тот же вечер (продолжал) путь в Потсдам и прибыл в Эшебург.

22-го ♄ проехал в Бойценбург, Любтен и Ленцен.

23-го ☉ проехал Перлебург, Кюриц и Фербелин.

24-го ☾ проехал Науен и около 10 часов прибыл в Потсдам.

Таким образом, путешествуя днем и ночью, я, благодарение Богу, благополучно совершил этот 90-мильный переезд в 6 дней и 7 ночей.

Не найдя в Потсдаме помещения, я велел доложить о себе королевско-прусскому гоф-фурьеру, который (и) и отвел мне (квартиру).

Я думал застать его королевское величество в Потсдаме, но (здесь) узнал, что он еще пребывает в Дрездене у короля Польского Августа[21]; о том, когда мой всемилостивейший государь и король и короли Прусский[22] и Польский съедутся, как было условлено, в Потсдаме — толковали неопределенно.

Дабы узнать обстоятельнее, что мне делать в Потсдаме, должен ли я там оставаться или нет, я написал к их превосходительствам тайным советникам Ленте и Вибе[23], находившимся в свите его королевского величества в Дрездене, и согласно высочайшему королевскому повелению известил их о своем приезде в Потсдам.

(По распоряжению) его величества короля Прусского между Гамбургом и Потсдамом учреждены для путешественников (две) почты, обыкновенная и чрезвычайная. Обыкновенная ходит два раза в неделю, (едущие с ней) лица платят каждый два (серебряных?) гроша (goede grosken) с мили; в счет этой платы путешественник может вести с собой 50 ф. (багажа); за все, что он везет свыше этого веса, платится особо. По желанию можно пользоваться и чрезвычайной почтой, причем за лошадь и милю платится один дриттель. Два лица, путешествующие (вместе), имеют право везти с собой (без приплаты) 200 фунтов (багажа) и не обязаны платить более чем за две лошади. Если путешествуют совместно трое или несколько человек, то они платят за три или за несколько лошадей, смотря по объему и тяжести багажа. При каждой перепряжке вагенмейстер получает за труды два (серебряных?) гроша (и) из (этих денег) платит королю Прусскому по грошу с ригсдалера, каковой (сбор) вносится в почтамты. Со своей стороны почтальоны (так называются везущие путешественников проводники) получают ежегодно каждый: 1000 ригсдалеров, голубой мундирный кафтан почтового ведомства, шелковый шарф, почтовый рожок на шелковом шнурке и почтовую с прусским гербом бляху, навешиваемую на грудь. Встречаясь с другой повозкой, а также проезжая врытой или вообще узкой дорогой, почтальон трубит в рожок, причем все едущие навстречу должны уступать его дорогу. Всякие мостовые и заставные сборы обязан уплачивать сам почтальон, но на деле почтальоны требуют сии деньги с не знающих этого (правила) путешественников.

Между Гамбургом и Потсдамом все дома крыты плоскими черепицами, как в Дании (они крыты) дощечками; только черепицы висят на перекладинах с крючками.

В деревенских домах не позволено иметь печей для печения (хлеба): они должны находиться в порядочном расстоянии от домов. Из опасения пожара печи запрещено даже покрывать досками или (какой-либо) другой кровлею.

На всех перекрестках, где расходятся две, три или несколько дорог, стоят столбы с (прибитыми к ним) руками-указателями. На (этих последних) написано название места, куда ведет дорога, а также сколько миль считается до того или другого (пункта), что служит значительным облегчением для путешественников, которые, благодаря таковыми рукам, указывающим пути, могут сами найти дорогу, если только знают, через какие деревни (им) ехать.

Относительно монеты следует заметить, что между Гамбургом и Потсдамом, а также в Берлине, во всем Бранденбургском крае, в Померании, Люнебурге и Саксонии, в обращении находятся дриттели, которые в Берлине стоят на 12 % ниже датских крон. Три дриттеля, будь они бранденбургские, люнебургские или саксонские — ибо (все) они обращаются безразлично по всему краю — составляют ригсдалер courant. Рисгдалер равняется 24 грошам (грош равен 3 и ¾ датского скилинга) или 48 sexpfenniger’ам; (зекспфеннигер) представляет приблизительно два датских скиллинга. Дрейер то же, что датский скиллинг, заключает в себе 3 пфеннига. Пфенниг равняется датскому hvid’y.

Недалеко от Фербелина (простирается) широкий луг (с) болотом мили в 3–4 длиной; через него к Фербелину ведет большая плотина, (по которой) проходит дорога в Мекленбург. Здесь (в пользу) короля Прусского (поступают) большие таможенные сборы, особенно с рептинского пива. Фербелин известен победой, которую отец ныне царствующего короля, курфюст Бранденбургский, одержал недалеко от (этого города) над шведами в 1675 г.

Потсдамский дворец весьма роскошен и увешан ценными шторами и картинами. В большой зале находится великолепный серебряный вызолоченный поставец и серебряная люстра в три (венца). Дворцовый сад разведен с большими затратами на болоте. (Впрочем), за исключением весьма богатой и роскошной оранжереи с лавровыми, апельсиновыми и другими деревьями, в (саду этом) нет ничего достойного примечания.

В (принадлежащем) прусскому королю фазаньем парке близ Потсдама фазанов мало, зато (есть) красивая беседка и красивая аллея в 1000 шагов длиной, (ведущая) к Потсдаму.

Королевский сад с обеих сторон окаймлен рекой Хафелем, берущей начало близ Шпандау и впадающей в Эльбу близ Хафельберга.

Потсдамский (олений) парк обнесен лучшей, более прочной и (притом) менее дорогой оградой, чем (ограды) наших датских (оленьих) парков, (а именно) огорожен расколотыми дубовыми и буковыми (кольями), вбитыми одним концом в землю, плотно друг возле друга, сверху же затесанными округло и остро и для скрепления (всей) ограды заплетенным, на ширину ладони, лозняком, как заплетаются плетни.

Здешние печи сложены наглухо из поливного кафеля.

Следует также оговорить, что король Прусский содержит на реке Хафеле охотничью яхту, весьма роскошно расписанную и позолоченную (как) снаружи, (так) и внутри. Она имеет белый флаг, гюйс, вымпел и рейный флаг (nocke-flag), на котором изображен черный орел, представляющий прусский герб. В частности надо отметить, что, когда я был на этой королевской яхте и хотел спуститься по заднему трапу, чтобы осмотреть каюту, мне предложили спуститься по переднему трапу, так как никому, за исключением короля и королевы, не дозволяется спускаться по заднему. Quantum est in rebus inane.

29-го ♄. Сюда прибыл батальон гренадер; они будут держать караулы, когда приедут высочайшие особы.

30-го ☉. В Потсдам прибыл его величество король Прусский, а также три его единокровных брата — маркграфы[24].

(Как) мне (случилось) заметить, стихари в лютеранской церкви в Потсдаме отличаются от датских тем, что не имеют рукавов и разрезаны на четыре (полотнища), из которых одно висит спереди, другое сзади, а (остальные) два, поуже, свисают с плеч, как откидные рукава.

При причащении (причастники), принимая хлеб, преклоняют колена поодиночке, с правой стороны алтаря; затем, чтобы принять чашу, переходят на левую сторону и (там) становятся на колени, на скамью. При произнесении слов Таинства они стоят, а во время молитвы опускаются на колени. В это время четыре подростка-школьника, в белых стихарях с фиолетовыми поясами, стоят на коленях перед алтарем, и (всякий раз), как произносится имя Христово, кланяются в землю. При причащении эти четыре (мальчика) стоят попарно, с двух сторон алтаря, и держат под хлебом и чашею красный шелковый платок.

Произнося перед алтарем (слова): «Господь с вами», священник всякий раз осеняет (паству) крестным знамением, (так же) как когда возглашает благословение. Делаемое им при этом знамение подобно Андреевскому кресту.

1-го ☾. Прибыла швейцарская гвардия; (люди ее) одеты в короткие синие куртки (и) широкие брюки; шпаги они носят на перевязи через плечо; воротники их похожи на воротники датских священников; шляпы остроконечны с узкими полями (и) с торчащим кверху белым пером.

Прибыла также лейб-вахта короля Прусского в голубых, с золотым убранством, мундирах, подобных, впрочем, (мундирам) остальных королевских служителей.

В Потсдаме, да и во всем Бранденбурге, потолки в домах, как бы последние ни были убоги, всегда замазаны в уровень с балками глиной и (поверх нее) известью. Это заменяет употребляемый в Дании гипс, служит прекрасным (предохранительным) средством от пыли, (обыкновенно) летящей (с гипсовых потолков), удерживает тепло в комнатах и, при разговоре в нижнем (этаже), препятствует звукам проникать в верхний. При пожарах (такие) потолки тоже (оказывают) пользу, замедляя распространение огня и (предоставляя через то жильцам возможность) спасти имущество и жизнь.

Потолки эти лепятся таким образом: берут палки, обвивают их соломой, засовывают их между (потолочными) балками, потом замазывают глиной; снизу (глина эта) залепляется другим (слоем) глины, (затем потолок) заглаживается и обмазывается известью. (Обернутые соломой палки употребляются) затем, чтобы потолок был легче, держался крепче и не обременял балок и дома.

2-го ♂. Прибыли их королевские величества: мой всемилостивейший государь, король Датский, и король Польский. Его величество король Прусский выслал к ним навстречу, за полмили от Потсдама, своих трех братьев, маркграфов, — Альбрехта, Филиппа и Людвига[25], а равно и свою лейб-вахту.

Я также отправился за (город), но (проехал еще) милю (за тем местом), где ожидали их величеств маркграфы. (Увидав меня), мой всемилостивейший государь и король, сидевший в экипаже по правую руку короля Августа Польского, велел остановить (лошадей), и я имел честь представиться ему и показать, что, согласно его всемилостивейшему повелению, я уже тут. Затем они поехали в Потсдам. Когда они прибыли во дворец, им сделан был салют боевыми зарядами из 36 металлических (медных?) 24-фунтовых орудий, привезенных для этой цели из Берлина и поставленных в Потсдамском саду. Нижние комнаты дворца, по правую сторону, отведены были моему всемилостивейшему королю, комнаты (тоже нижние) по другую сторону — его величеству королю Польскому; король Прусский занял помещения над королем Датским, а королева — помещения над королем Польским.

3-го ☿. В 11 часов я отправился ко двору, где узнал, что по вопросу о первоочередности и старшем месте состоялось (следующее) решение: старшим местом его величество король Датский и его величество король Польский будут пользоваться поочередно, через день. В тот день была очередь короля Польского, которому это первому выпало по жребию. Обоим им, как своим гостям, король Польский предоставлял старшее место.

За столом высочайшие особы занимали места в следующем порядке: его величество король Польский сидел на первом месте, рядом с ним король (Датский), затем его величество король Прусский и около него трое маркграфов. По левую руку от короля Польского сидела прусская королева [26], но в таком расстоянии от (него и прочих) королей, что между ними (и ею) свободно могло бы поместиться еще одно лицо. Рядом с королевой сидели обе маркграфини[27]. Наконец, по обе стороны (высочайших особ) — датские и польские придворные. При каждой (заздравной) чаше, выпиваемой королями, производилось из орудий, поставленных в саду, по девяти выстрелов, а при чашах маркграфов по три выстрела. (Кругом) стола, в расстоянии 6–7 шагов от (него) швейцарцы образовывали круг, (который смыкали) своими алебардами и куда никого не впускали, за исключением служивших (за столом) камер-юнкеров и важнейших лиц (из свиты) королей. Большая часть (придворных) стояла вокруг (швейцарцев), вне круга, в таком количестве, какого мне никогда не случалось видеть (и) при французском дворе, даже в наиторжественнейшие дни.

Того же числа пополудни, в оранжерее, давалась французская комедия[28], (по окончании) которой (высочайшие) особы наслаждались прогулкой по саду. При их возвращении во дворец (снова) стреляли из пушек.

4-го ♃. (Во дворце) был такой же пышный (куртаг), как накануне. Присутствовали многие кавалеры королевского Прусского ордена. По уставу, золотой крест (этого ордена), покрытый голубой (эмалью), носится на рудо-желтой ленте, а звезда с (золотой) каймой (пристегивается) к груди. (В середине звезды) изображен черный орел с круговой (надписью): «Suum cuique». Крест имеет 8 оконечностей, вроде мальтийского; посредине написано: «Fridericus Rex». Орел [на звезде] на груди держит в одной лапе лавровый венок, а в другой молнию, причем надпись «Suum cuique» указывает на то, что одних он награждает, других карает, смотря по делам каждого.

Пополудни снова игралась комедия. Вечером метали жребий: из кубков, которые держал маршал, (кавалеры вынимали) билетики и соединялись в пары с теми дамами, имена коих были написаны на (этих билетиках). Затем вынимали билетики дамы. (На их билетиках) значился только номер, и так как все стулья были пронумерованы, то (кавалер), которому в (эту) лотерею (досталась та или другая дама), садился на стул по номеру (ее билетика). Когда пора было садиться, номера выкрикивались, и всякий шел со своей дамой к столу, (а потом) и из-за стола, по своему номеру. Затем танцевали, (соблюдая) равным образом (очередь) по номерам. В тот вечер я имел честь кушать за большим столом вместе с тремя королями; по жребию мне выпало быть в паре с графинею Флемминг[29], дочерью шведского графа Бьелке.

5-го ♀.Как в этот день, так и накануне и (вообще) во все время пребывания королей в Потсдаме, ни (сами) они, ни прочие являвшиеся ко двору (лица) не имели (при себе) шпаг, ибо король Прусский считает Потсдам увеселительной дачей, где никто не нуждается в шпаге.

В полдень короли кушали вместе; пополудни игралась комедия, вечером (происходила), как и накануне, лотерея, чтобы (кавалерам и дамам) соединиться в пары, причем, как и в женитьбах, одни оставались довольны, другие нет. (Местные придворные) не могли брать билетики прежде, чем их возьмут все иностранцы из свиты королей. Если оставались места, то прусские придворные вынимали (последние) билетики.

К каждому из иноземных дворян, приехавших из Дрездена в свите королей, было (назначено) по королевскому лакею и по королевскому экипажу для выездов. (Лакеи) служили (дворянам) в их помещениях и должны были докладывать (в дворцовое управление), чего последним недостает.

В тот же день состоялась охота в миле от Берлина; загнано в тенета немалое количество крупной дичи, из числа коей застрелено с лишком 60 штук. Загнано также четыре лисицы: две, ко всему общему удивлению, перепрыгнули через тенета. Диких свиней попалась всего одна. (Она была) поймана королем Польским в капкан.

6-го ♄. Как и каждый день, в 11 часов конная лейб-вахта, гренадеры и швейцарцы прибыли на дворцовый двор.

Короли обедали порознь в своих помещениях.

В нижних покоях под сводом ежедневно, в полдень и вечером, накрывалось пять столов, каждый на 24 персоны. (Один) из них был обер-гофмаршальский, за (него) могли садиться только лица, принадлежащие к свите двух иностранных королей.

Вечером, как и накануне, дамы разыгрывались по лотерее, и (таким образом) всякий вечер (все рассаживались) за стол на иной лад: вообще, строго наблюдалось (за тем), чтобы иностранцы пользовались во всем особенным почетом, сравнительно с прочими (гостями).

7-го ☉. Во дворце, в помещении каждого из трех королей, отправлялось богослужение на разных языках и по (обрядам) разных вероисповеданий; у моего государя и короля на датском языке, по аугсбургскому исповеданию, (служил) магистр Ивар Бринк[30]; у короля Прусского (служба происходила) на немецком языке, по кальвинской вере, а у польского короля старый итальянский иезуит, патер Вота, совершал обедню по римской вере и говорил проповедь на французском языке.

Вечером был такой же торжественный (банкет), как и в предшествующие вечера.

8-го ☾. Три короля кушали в королевском увеселительном доме «Капот», находящемся в одной миле от Потсдама; вернулись под парусами по Хафелю и высадились при пушечном салюте из сада и с яхты. (Все) так там веселились, что у большей части (гостей) сознание оказалось совсем капут. (По возвращении) все легли спать и встали (лишь) к вечеру, чтобы отобедать таким же образом, как в прежние дни.

9-го ☉'. Видел я у королевского лейб-медика, юстиц-советника доктора Вульфа[31], двух живых хамелеонов, привезенных им из Италии из Ливорно: у них четыре лапки (и) длинный заостренный хвост; похожи они немного на ящериц, но по крайней мере раза в четыре больше; некрасивы и противны; блекнут, если их посадить на несколько минут в закрытую коробку; когда их вынешь и положишь на солнце, на них замечаются маленькие блестящие крапины, вроде серебряных и золотых песчинок, что послужило основанием к обще(распространенному) заблуждению, будто они меняют цвет соответственно тому предмету, на который их положат; (как) заверил меня юстиц-советник Вульф, это неправда. Глаза их, очень маленькие, как будто вставлены в нечто вроде кокосовых орехов, обращающихся кругом, так что (хамелеоны) могут смотреть вниз, вверх, вперед и назад, причем самые глаза (их) остаются совершенно неподвижными в центре. (Хамелеонов этих) кормят только раз в неделю или раз в две недели; остальное время они питаются сами — мухами, которых к себе привлекают (своим видом?). Хамелеоны созданы так, что целую неделю могут жить без пищи.

Все три короля отправились вместе в Шпандау, где в полдень кушали. Вечером (они) поехали в увеселительный замок Шарлоттенбург[32], откуда за недостатком помещения для (сопровождавших) их в (значительном) количестве людей и слуг послали последних в Берлин, чтобы они там ожидали своих государей.

Вечером я отправился в Берлин, отстоящий на четыре мили от Потсдама. Как и всем прочим, помещение мне отвел гоф-фурьер. (Поселился я) на улице Святого Духа у тайного советника Борке (Bourk)[33], где мне было очень хорошо и удобно.

Берлин весьма красивый и нарядный город[34], все (в нем) опрятно, как в Голландии.

10-го 0. Осматривал Берлинский дворец, представляющий собой большое великолепное здание. Роскошнейший (из) показываемых там (предметов) — это постель королевы алого бархата, с пологами, на которых настоящим жемчугом вышито королевское имя, (увенчанное) короной; одеяло и все отделение, где стоит постель, равным образом (шиты жемчугом), так что (все это) пришлось (бы) оценить в несколько бочек золота. Qvantae luxuriae sordes! Я видел также план тех (помещений), которые предполагается еще пристроить ко дворцу. Замысел так обширен, что, по уверению самых сведущих людей, с внутренней и наружной отделкой и меблировкой (помещений) он и в 15 лет не может осуществиться.

11-го ♃. Я был в новом, построенном прусским королем цейхгаузе; наполнен (он) множеством прекрасных металлических пушек, в числе коих одна, по имени «Азия», отлитая год тому назад, стреляет 100-фунтовыми ядрами. Отлита она исключительно из орудий, отнятых у турок. Король Прусский хочет отлить еще три такие пушки, равным образом из отнятых орудий; пушки эти будут названы именами трех остальных частей света. Не знаю, для какой цели (он это затевает), разве затем, чтобы вместо одного иметь целых четыре бесполезных и негодных орудия…

В тот же день я осмотрел королевские конюшни; в них больше 200 лошадей. На (сеновале) показываются королевские одноколки (carioler), сани, верховая сбруя, оружие, попоны (и) два трехколесных стула, подаренные прусскому королю королем Польским. В числе (разного) редкого оружия я видел там штуцер, из которого можно стрелять и маленькой, и крупной пулею: для стрельбы крупной пулей следует вынуть внутренний ствол. Там есть также большие пищали для охоты на гусей и лебедей, положенные на лафеты, как орудия. Показывают там и различные мечи палачей, в том числе один, которым, как говорят, было казнено более 160 человек.

В тот же день я осмотрел сад, устроенный королем Прусским для травли диких зверей. Там находились дикий буйвол (зубр?), три льва, два леопарда, белая лисица, несколько медведей и много ост-индийских ежей (дикобразов?).

[12-го?] Переночевавшие в Шарлоттенбурге короли около полудня прибыли (в Берлин), провели полчаса во дворце и (затем) отправились в город крестить новорожденного сына генерал-фельдмаршала графа Вартенслебена[35]. Ребенка держал мой всемилостивейший государь и король, имея слева от себя королеву, а справа короля Польского.

Пополудни, в королевской часовне, крестили дочь[36] прусской наследной принцессы[37], разрешившейся от бремени за два дня перед тем. Крестными отцами были все три короля. По окончании (обряда) крещения произведен салют изо всех пушек кругом города.

В тот день было рождение короля Прусского[38], ввиду чего прусский орден носился не на ленте, а на цепи, как у нас во известные дни Датский орден; цепь (при этом) лежала на плечах так же, как (цепь Датского ордена). Почти вся она сквозной работы (и) покрыта (эмалью); восемь «F», (соединение) попарно, образуют круг; над каждой парой «F» корона. (К кругу этому) прикреплен черный орел, затем (к орлу опять круг) и т. д.

При дворе не было никакого торжества — ни танцев, ничего другого; только короли обедали вместе.

Здесь, как и в Потсдаме, женщины не могут являться ко двору иначе, как в зашнурованных платьях, так строго соблюдается при здешнем дворе пышность и этикет.

14-го ☉. Так же как в Потсдаме, у королей, в (их) прихожих, происходило богослужение, у каждого на его родном языке и (по обрядам) его вероисповедания. Отпущенный моим всемилостивейшим королем и государем накануне вечером, я в (этот день) откланялся ему и поцеловал у него руку; представился я также королю Польскому. Однако на следующий день я (не выехал), будучи задержан нездоровьем.

Достойно замечания, что при прусском дворе высшая должность — (должность) обер-камергера, ввиду того что (сам) король, в качестве курфюрста Бранденбургского, камергер Римской империи. В то время должность обер-камергера исполнял граф Вартенберг[39], красивый, благовоспитанный человек. Я несколько раз ел у него.

Таким же образом первый министр или высшее должностное лицо при саксонском дворе всегда обер-(гоф)маршал, так как курфюрст Саксонский маршал Римской империи. В то время при саксонском дворе должность эту исправлял тайный советник Пфлуг[40]. Впрочем, все государственные дела обдумывались генерал-фельдмаршалом графом Флеммингом[41], находившимся при короле Августе Польском, в его свите.

В Пруссии же государственные дела по большей части обдумываются тайным советником Ильгеном[42], хотя первым министром и называется граф Вартенберг. (Причина этому) та, что в государственных делах (Вартенберг) менее сведущ, чем (Ильген).

Все три короля кушали у английского посла милорда Раби[43]. Для мест (гости) вынимали билетики и садились по выставленным на последних номерам. Вечером короли кушали у графа Вартенберга, живущего со всеми своими (домочадцами) в собственном помещении во дворце и содержащего там (свой особенный) двор.

Относительно (этикета) прусского двора надо еще заметить, что, когда кушанье подано и маршал приглашает (высочайших) особ сесть за стол, он держит в руке длинный серебряный жезл, на верхушке которого (изображен) орел, а затем все время стоит за столом, пока (высочайшие) особы не встанут. Тогда должность маршала занимал Эрлах[44], бывший вместе с тем и капитаном швейцарцев. В строю перед своими швейцарцами он носит короткую куртку, широкие брюки, короткий плащ, на пол-локтя не достающий до колен; (все одеяние сшито) из белой тафты и оторочено узким золотым кружевом. Воротник, который носит (Эрлах), напоминает несколько воротники датских священников, впрочем, он несравненно уже. Остальные находящиеся под начальством (Эрлаха) обер-офицеры одеты так же, как он, с той лишь разницей, что их платья (обшиты) вместо золотых серебряными кружевами.

16-го. Короли, все трое, кушали у генерал-фельдмаршала Вартенслебена. Мой всемилостивейший государь, король Датский, уехал тотчас после стола при салюте из орудий[45].

17-го. Тронулся в путь на Кёнигсберг; в этот день проехал Бернау и Нейштадт; в Ней-Ангермюнде переночевал.

18-го. В 4 часа утра (выехал) из Ангермюнде в Нейгауз, проехал Пириц (и) Штутгарт — прекрасный город, а затем ехал всю ночь до Наугарта.

19-го. (Выехав) из Наугарта, проехал Пиннов (и) Керлинг и (прибыл) в Кеслин, где переночевал.

20-го. От Кеслина проехал до Шлаве. На пути (между этими городами) в полумиле от Кеслина находится большая гора Кольберг. Мне пришлось чрез нее переезжать, (она) весьма высока (и) поросла густым кустарником. С вершины, менее чем в полумили расстояния, видно море, а также два города (селения?), расположенные и тот и другой в полумиле от Кеслина; открывается (равным образом) прекраснейший вид на леса, луга, нивы, многочисленные церкви и деревни. Это (и есть) та большая Кольбергская гора, высочайшая на всем побережье, которую за столько миль видно с моря. В старину на (ее) вершине стоял монастырь. Теперь от него почти не осталось следов. Шпиц церкви этого монастыря до сих пор хранится в кеслинской церкви. Лес, росший сперва на этой горе, уничтожен нарочно, чтобы лишить убежища разбойников, пользовавшихся в прежние времена его дебрями, чтобы (безнаказанно) убивать и грабить проезжающих. Случаи подобных убийств и грабежей были тогда настолько часты, что у дороги, по которой я ехал, я (насчитал) 80 памятников, поставленных над убитыми (путешественниками); за последнее же время, в продолжительный (сравнительно) срок, убит всего один (человек).

В тот же день я проехал из Шлаве, чрез Стольце, в Лупов; здесь переночевал на большом прекрасном постоялом дворе.

21-го. Присутствовал на богослужении в луповской церкви. (Служат) в ней по-кочубски, (известный) диалект польского языка, так как бо́льшая часть простолюдинов плохо понимает немецкий язык. Евангелие читается с проповедальной кафедры и пред алтарем по-кочубски и по-немецки. Проповедь говорится на верхненемецком наречии, (но) по ее окончании тотчас же произносится другая, по-кочубски.

Я был зван в гости к полковнику Грумбкову[46], обладавшему великолепной усадьбой возле упомянутого постоялого двора. (Самый) постоялый двор тоже принадлежал ему. Жена его — одна из красивейших женщин, которых мне случилось видеть во время моего путешествия от Копенгагена. Она — урожденная Слафрендорф[47].

На постоялом дворе нельзя было достать ни вина, ни французской водки. Не держали их с той целью, чтобы (Грумбкову) легче было сбывать свое пиво и хлебное вино, так как все, что продавалось на постоялом дворе, забиралось у него. Замок (Грумбкова), построенный в итальянском (стиле), по красоте, роскоши и размерам может сравниться с лучшими датскими замками.

После обеда я продолжал путь на Вуцков, последнее (местечко) в прусских владениях. Здесь начинается (обращение) польских денег, а бранденбургский, саксонский и люксембургский дриттели уже не в ходу и (принимаются лишь) с потерей 5 %. Три польских гульдена (злотых) составляют один талер или, на наши деньги, один ригсдалер Courant. На (польский) счет, гульден (злотый) содержит 30 грошей, представляющих приблизительно 30 датских скиллингов или один бранденбургский дриттель. Собственно, польский злотый заключает во себе пять sexer’ов, зексер два дытка, дыток три гроша; achtzehener, или тынф, содержит 18 грошей; в ригсдалер courant заключается 5 тынфов, то есть 90 грошей. Ригсдалер в датских кронах стоит ниже польского ригсдалера courant на 12–14 %. Польский или прусский грош содержит три прусских скиллинга. Скиллинги эти такой же величины, как датские «виды» (hvide) или дриллинги, и почти одинаковой с ними ценности. Полновесный золотой дукат стоит 8 прусских гульденов или 240 грошей. Specie-ригсдалер стоит три прусских гульдена и 18 грошей, то есть 108 грошей или 6 тыпфов.

В ту ночь я приехал в Дюнамерс.

22-го. Отправился из Дюнамерса в Данциг. Здесь (был вынужден) остановиться (и переночевать) ввиду недостатка в подводах, ибо все подводчики убежали за город смотреть, как колесуют одного преступника. Удивления достойно, как развита в человеке жестокость: чтобы поглядеть, как истязают его ближнего, он бросает свои занятия и заработок!..

При проезде через Данциг я узнал, что (там) свирепствует сильная болезнь, (от которой) еженедельно умирает 200–300 человек. Некоторые считали ее чумой, другие пятнистым тифом, но, так как в подобных случаях преждевременная предосторожность лучше небрежного (отношения к делу), то я письменно уведомил отсюда всемилостивейшего моего государя и короля о появившейся болезни (впоследствии действительно оказавшейся чумой), дабы (его величество мог) вовремя распорядиться о прекращении торговли с данцигцами[48].

23-го. Из Данцига выехал на почтовых; в полдень за городом переехал Вислу и в течение ночи проехал через Стеге, Кальберг и Польский. От Данцига до Польского, последнего (местечка) в данцигских владениях, считается 12 миль. За наем повозки для этого переезда в дангцигскую почтовую контору уплачивается по два ригсдалера courants с человека; кроме того, при каждой перемене повозки путешественник платит проводнику один achtzehener или тынф.

24-го. Проехал из Польского в Пиллау. Дорога идет по косе (называемой Dantziger Nehrung)[49], и отделяющей Балтийское море от Пресного[50]. Последнее образуется частью (водами) реки Прегеля (текущей от Кёнигсберга), частью же (водами) Вислы, (про)текающей (через) Польшу. Пресное море выливается в Балтийское и соединяется с ним близ Пиллау. По дороге между Польским и Пиллау, на береговой черте виднелись (следы) больших несчастий, лежали обломки судов и выброшенные (на берег) корабли, несколько дней тому назад погибшие от бури. В Пиллау я еще застал транспортное его королевского величества судно «Ферэ», ожидавшее в этой гавани моего прибытия, чтоб везти (меня) дальше (морем).

Вскоре по моем приезде пиллауский губернатор граф Дона[51], а за ним и комендант крепости бригадир Wopse почтили меня своим посещением.

25-го. Поехал в Кёнигсберг, расположенный в семи милях от Пиллау. В одном лесу, находящемся на пути, я видел очень крупного лося. Говорят, в Пруссии лосей, а также медведей и зубров (uhroxer) великое множество.

26-го. Поехал в небольшое имение Шарлоттепталь посетить герцога Гольштейнбекского[52], живущего, впрочем, обыкновенно в Кёнигсберге. Герцог главнокомандующий всех прусских войск (soldateschen). В Пруссии, кроме вербуемых солдат, есть еще милиция (Land-Militie), устроенная на тех же приблизительно основаниях, как датская.

27-го. Провел день в Кёнигсберге. Там мне отвели помещение у купца Poul La Fargue. В тот день через Кёнигсберг проехал гонец, посланный 24 июля прусским резидентом в Варшаве к королю Прусскому с вестью, что шведский король наголову разбит царем в Украине (Cosakenland), под Полтавой. О подробностях этой победы не было возможности разузнать, так как лицам, получившим (подобного рода сведения), король Прусский раз и навсегда воспретил распространять неблагоприятные известия о шведской армаде, прежде чем о них не будет сообщено (ему) и не станет известно в Берлине; поэтому (в тот день) я напрасно в разных местах старался (добыть желаемые подробности). Узнал (я) о них (только) два дня спустя, от королевского надворного советника де Фера (de Feer), к которому был направлен упомянутый гонец из Варшавы. Подробности эти я немедленно, в тот же день, сообщил по почте его королевскому величеству, моему всемилостивейшему государю и королю.

29-го вечером поехал в Пиллау. Для выхода во море ветер был благоприятный, но настолько слабый, что лоцмана не решились вывести корабль (из порта. А там) снова задул противный ветер, задержавший меня в Пиллау до 11 августа.

Тут нелишне заметить, что как в Пиллау, так и в Кёнигсберге, пиво, вино и водка измеряются одной мерой, называемой stob’ом. Stob содержит 4 прусские кварты (Quarteer), равняющихся каждая полутора датским потам (pot, potte).

Как я имел (случай удостовериться), причащение в лютеранских церквах в Кёнигсберге совершается по тем же обрядам, как в Потсдаме; (об обрядах этих) сказано выше.

Тем временем, как противный ветер задерживал меня в Пиллау, я ходил иногда на веслах к расположенной насупротив косе Dantziger Nehrung. На противоположный ее (берег) Балтийское море выбрасывает много янтаря, собираемого (здесь) королем Прусским. На косе, состоящей из одних песчаных бугров и холмов, поставлены два продольных плетня из ивняка, с той (целью), чтобы гонимый ветром песок ложился грядой посреди (косы), а не уносился в ту или другую сторону в море, и почва (чрез это) не (сравнялась) бы со временем (с уровне моря) и не была сплошь затоплена (им. Это и случилось бы), если б на косе не содержалось подобных плотин. С милю выше на (косе) этой растет красивая роща из ольх и берез; там видно (также) множество пней и корней срубленных деревьев, (обстоятельство), доказывающее, что прежде там (повсюду?) был лес и плодородная почва. Во многих местах ветер намел такие высокие холмы (песку), что деревья скрыты в них до вершин.

Я собрал следующие сведения об условиях сбора янтаря. Весь янтарь, выбрасываемый на берег, считая от польского на Dantziger-Nehrung, где начинаются прусские пределы, и [вдоль берега] мимо Пиллау до Мемеля, а также за Мемель до Heiligen-A, принадлежит королю Прусскому. На пространстве этом сбор янтаря разделен, однако, на две (полосы). Первая (простирается) от польского вдоль берега до Тенхителя, на две мили за Пиллау. Янтарь, собираемый на этом протяжении, сдается, под наблюдением инспектора таможни, который присягает в том, что всячески будет соблюдать пользу и интересы короля, в так называемый королевский Прусский лиценцгауз в Пиллау. Сбор со второй (полосы), от Тенхиттеля до Heiligen-A, по ту сторону Мемеля, свозится в округ, называемый Palmich. Когда янтаря наберется много, то из обоих этих мест, (то есть) из Пиллау и из Пальмиха, его везут в Кёнигсберг (и складывают) в (особый) определенный на то в крепости дом. (Самый) сбор янтаря происходит таким образом. Когда юго-западная или западно-юго-западная буря примоет янтарь, на берег вызываются крестьяне и другие назначенные на этот предмет королевские подданные, принесшие предварительно присягу в том, что будут правильно сдавать все собранное, ничего из оного не утаивая. Приходят они со скребками, (прикрепленными к) шестам в 10–12 локтей длины, и при спокойном море забрасывают их в воду, вылавливая и вытаскивая таким образом янтарь на берег. Сбор всякий вечер сдается определенным на то присяжным береговым объездчикам, которые, со своей стороны, доставляют его в надлежащие места, в Пиллау или Пальмих. За свой труд (каждый) крестьянин получает столько соли, сколько он набрал янтаря: бочку за бочку, stob за stob и т. д. Когда из (Пиллау и Пальмиха) в Кёнигсбергский янтарный дом поступает большое количество янтаря, управляющий (этим домом) — в настоящее время (это) тайный камер-советник Купнер (Cupner) — принимает меры к оповещению (публики), посредством открытых писем и через газеты, что янтарь будет продаваться с аукциона, но (еще) до аукциона янтарь сортируется на три (разряда): первый называется сортированным янтарем (Sortiment-Barnsteen) и состоит из крупных кусков в кулак и больше; стоит (он) обыкновенно от 1000 до 1020 ригсдалеров тонна. Следующий сорт называется тонным янтарем (Tonnenbarnsteen); куски его меньше; стоит он обыкновенно 600–700 ригсдалеров тонна. Третий сорт набирается из самых мелких кусочков; зовется он лаковым янтарем (Fernisbarnsteen) и стоит 100, 110, 120 ригсдалеров тонна, смотря на многолюдность аукциона и по спросу. На аукцион стекаются многочисленные купцы из Гамбурга, Данцига, Штеттина, Померании, (а также) из окрестностей этих (мест) и покупают большое количество (янтаря). Кроме того, (янтарь) приобретают и кёнигсбергские купцы. Таким образом, король Прусский получает от этой (продажи) от 50 до 60 тысяч ригсдалеров ежегодно, расходу же по сбору янтаря, на жалованье береговым объездчикам и рабочим, у него всего 4000 ригсдалеров (в год). Ходить по берегу собирать янтарь (посторонним) воспрещается под страхом смертной казни, да и назначенные на то (люди) могут (являться на берег), лишь когда их вызывают на сбор (янтаря).

Прусский локоть короче датского на столько —[53]; им отмеряется всякого рода суконный товар, полотно и шерстяные (материи), за исключением (тканей), имеющих в ширину всего один прусский локоть. (Ткани эти) отмеряются на штоке (stock). Шток содержит в себе два прусских локтя.

По части веса прусский фунт на семь лотов и один квинтин (qvintin) легче датского, так что (100 датских фунтов) на 22 датских фунта и 21 датских лота тяжелее 100 (прусских фунтов), то есть 100 прусских фунтов представят лишь 77 датских фунтов и 10 лотов.

Это обыкновенный вес, употребительный во всех лавках; но кроме него есть еще другой, называемый весом золотых дел мастеров; в сущности, (оба эти веса) по тяжести друг от друга не отличаются, разница только в названии (мелких единиц веса), а именно золотых дел мастера взвешивают золото и серебро на скотты (scott). Скотт равняется ²/₃ лота, следовательно, три скотта составляют два лота, а 32 прусских лота равняются 48 прусским ювелирным скоттам. В общем, (единицы) прусского веса следующие:

1 малый центнер (Centner klein) = 112 ф.

1 большой кёнигсбергский центнер (Centner grosz Königsberger) = 128 ф.

1 большой штейн (Stein grosz) в Кёнигсберге равняется 40 ф.

1 малый штейн (Stein klein) = 25 ф.

1 шиффунт содержит 20 лисфунтов или 10 штейнов или = 400 ф.

1 лисфунт в Кёнигсберге равняется 20 ф.

1 фунт заключает в себе 32 лота на обыкновенный вес, 48 скоттов на ювелирный или 4 квинтина.

Одна марка серебра содержит 24 скотта или 16 лотов.

На берегу моря, возле Пиллау, стоит башня, построенная исключительно для мореходов, с тем чтобы они могли видеть ее с моря, издалека. С нее постоянно стерегут лоцмана, не идут ли с моря корабли, и, (заметив судно), тотчас выезжают (к нему навстречу), чтобы ввести его (в гавань). В Пиллау, у самого лиценгауза, то есть таможни, стоят два бака — две высокие заметы из леса, построенные для руководства лоцманов, (которые соображаются с ними) при вводе и выводе кораблей. Содержатся они таможенным инспектором на счет короля Прусского. В Пиллау находится 12 лоцманов; все они присяжные, жалованье получают от короля, каждый по 87 ригсдалеров sourants в год. За это (жалованье) они обязаны во всякое время (дня и ночи?), если только погода и ветер позволяют, вводить и выводить суда. Со шкипера они ничего не могут требовать, разве сам он добровольно пожелает дать им небольшое вознаграждение за их труд. Но таможенному инспектору шкипер должен уплатить таможенный и лоцманский сбор, по одному ригсдалеру за каждые 20 ластов вместимости судна; (сбор этот) зачисляется в королевские доходы.

Я осмотрел те восемь быков, что поставлены перед (стенкой) кораблей в Пиллауской гавани для ограждения судов ото льда, идущего весной при половодье от Кёнигсберга. Быки поставлены один от другого на расстоянии, (соответствующем) ширине большого корабля. С внешней стороны, (обращенной) к морю, они остры, а с внутренней, (обращенной) к земле, широки. Построены они в виде наклонных треугольников и сзади почти на 3 фута возвышаются над водой. Сделаны они из бревен, вбитых в дно тремя наклонными рядами, из которых два наружных расходятся в стороны, образуя полость упомянутых (?) ящиков (sic). Последние наполнены камнями и окованы и обвязаны вокруг крепкими железными полосами и болтами.

В (Пиллауской) крепости в одной и той же церкви совершается и кальвинское и лютеранское богослужение. Одно воскресенье служит лютеранский (священник), другое кальвинский.

Чуть не по всей Пруссии, да и в других краях, распространился (слух), будто в Кёнигсберге лютеране и кальвинисты причащаются (вместе) вперемежку. По тщательной поверке этого слуха, я убедился, что возник он из следующего (соглашения), состоявшего между лютеранским и кальвинским священниками кёнигсбергского сиротского дома, помимо чьего бы то ни было согласия, одобрения или приказания, единственно по собственному их взаимному стремлению к сближению разных вероисповеданий (syncretismus).

3 июля лютеранский священник, проповедовавший в сиротской церкви, объявил с кафедры общины, что (на следующее воскресенье) назначено причащение для реформатской общины и что накануне, в 2 часа, в церкви будет (читаться) приготовление (к причастию). В этот приготовительный день проповедь говорил кальвинский священник, на текст 1, Кор., XI, ст. 28, после чего, по обыкновению, (причастники) заявили о желании причаститься. На следующий день, 10 июля, третье воскресенье после Троицы, за обедней (снова) проповедовал кальвинский священник, (в этот раз) на обычный текст Евангелия от Луки, XV: 1–7, а после проповеди был прочитан обычный употребительный в кальвинской церкви предпричастный formalar. По окончании молитвы подошел к трапезе лютеранский священник, затем причастники стали брать преломленный хлеб из рук кальвинского священника, а у лютеранского Святую Чашу. Наконец, лютеранский священник преломил хлеб для своего сотоварища, подал ему его, а равно и Чашу. При таинстве оба пользовались формуляром, принятым в кальвинской церкви. Во время причащения пели 103-й псалом Лобвассера[54]. (Обедня) закончилась благословением и (словами) «Gott sey gelobtt etc». После обедни кальвинский священник огласил на следующее воскресенье причащение для лютеранской общины — 16 июля, в субботу, накануне 4-го воскресенья после Троицы, при приготовлении к причастию проповедовал, по обыкновению, лютеранский священник. Темой его был ст. 12 ислама LI. 17-го того же месяца, в четвертое воскресенье после Троицы, проповедовал он же, на текст Евангелия того дня, от Луки VI, 36. По окончании проповеди он подошел к трапезе одновременно с кальвинским священником и там прочитал лютеранский предпричастный формуляр. Затем выступили вперед причастники и приняли хлеб от лютеранского священника, а Чашу от кальвинского. В заключение, кальвинский священник (предложил) хлеб и Чашу своему сотоварищу. При причащении произносимы были слова, принятые во лютеранской общине, и пели «Jeszu meine Frende», затем прочитано благословение.

Король Прусский одобрил было этот поступок (лютеранского и кальвинского священников), но так как против оного с обеих сторон вооружилась теология, то, во избежание больших волнений, король немедленно запретил говорить об этом (деле) и обсуждать его: что уже было сделано, то должно было остаться без последствий. И с тех пор действительно это более не повторялось. (И так) вот что дало повод к вышеприведенной лишенной (всякого) основания басне.

В Пиллауской крепости находится своего рода экзерциц-академия, в которой имеются учителя танцев, фехтования и верховой езды: сюда знатные люди посылают своих детей учиться разным военным и гражданским упражнениям. (Они) охотнее посылают их (в Пиллаускую крепость), чем в Кёнигсберг, так как (пребывание) в Кёнигсберге дает повод к беспутству, какового нельзя предполагать в крепости, где (учащиеся) более стеснены и находятся под более бдительным надзором, вследствие чего успевшие могут совершенствоваться.

10-го. (В Пиллау) прибыл русский капитан Станислав Лец (Stanislaus Lets), участвовавший в сражении русских со шведами под Полтавой и посланный царем к русскому послу в Голландии. (Лец) подтвердил все те (вести о Полтавской битве), которые получены были ранее, по почте.

11-го. В церкви Пиллауской крепости, во воскресенье, во время проповеди, стояла пред алтарем одна женщина, совершившая прелюбодеяние: лишь только произнесены были слова таинства и настало время причащения, ее выслали из церкви, ибо в Пруссии, у лютеран, в силу существующего обычая, лицо, совершившее прелюбодеяние, прежде чем быть допущено к причастию, должно три воскресных (обедни) кряду стоять посреди церкви и быть высылаемо (вон) перед причастием. Это имеет некоторое сходство с экскоммуникацией, существовавшей в перво(начальной) церкви. После такой (епитимии) священник произносит над (караемым) лицом благословение, после чего оно допускается к причастию.

В Пиллау, вследствие постоянного противного ветра, я пробыл с 34 июля по 11 августа, (но в этот последний день) ветер сделался благоприятным, и, сев после богослужения, в 10 часов (утра), на судно, я немедленно вышел на парусах из Пиллау. Погода (была) тихая, ветер слабый, восточный. Против крепости я (велел) салютовать девятью выстрелами; (крепость) отвечала мне тем же (числом выстрелов). Так как судно («Ферэ») сидело настолько глубоко, что без предварительной разгрузки и облегчения не могло перейти через мели, (находящиеся при входе) в гавань, то мы, (выйдя из гавани), бросили якорь на пиллауском рейде, на 12 саженях глубины, куда к нам подошел, с нашим вооруженным балластом, Bording (так называются барки, нанимаемые для разгрузки входящих судов и для подвоза балласта на (уходящие) суда). Балласт (этот) начали тотчас же (снова) грузить (на наш корабль). Принятие его окончили в 9 ч. вечера; затем мы подняли (наши) шлюпки, снялись с якоря и в 10 часов тронулись в путь при легком бризе OtS. Курс (наш) был NNW.

12-го. Ветер тот же, при хорошей ясной погоде; курс NtW и N. Утром в 4 часа показался Briisterort в направлении О и OtS, приблизительно в расстоянии трех миль. При солнечном восходе определились по солнцу и нашли, что компас отклоняется к норд-весту на полрумба. По расчету, к полудню место (где мы производили измерение) находилось от нас в 8 милях к SO, на четверть (мили?) южнее (?). Курс NtO.

13-го. Ветер южный, легкий бриз, при хорошей ясной погоде. До 9 часов шли по курсу NNO и NOtN, потом NO. В полдень, по расчету, Либава находилась от нас к OtN в расстоянии 5²/₄ мили. Удачно определились по солнцу; (находились мы) на 56°33′ сев. шир. В 8 часов вечера увидели со стеньги, к OtN, берег приблизительно в 5 милях расстояния (и) заключили, что это так называемый замок герцога Альбы. Курс N, ветер прежний.

14-го. Свежий бриз SW; курс NtO. В полдень, по расчету, Виндава находилась от нас в 10½ мили к SOtS; удачно определились по солнцу; (мы находились) на 58°6′ сев. шир. Курс NOtN. Пополудни бриз SSW засвежел, пошел дождь, и стало пасмурно; ввиду (ветра) поставили с правого борта Schonfarseil и бизань. В течение всей ночи до свету были относимы к NO.

15-го. Свежий марсельный бриз WSW, при довольно ясной погоде. Снова поставили паруса, в 3 часа утра увидали Дагерорт к OtS, в расстоянии 2½ мили. Курс между N и О, кругом Некманской мели, а затем OtN. В полдень (прошли) мимо Экгольма, оставшегося в одной мили от нас к OtS. В 8 часов вечера, при довольно свежем бризе, прибыли на ревельский рейд, (где встали) на якорь.

16-го. Снявшись в 3 часа утра, пошли под парусами при прежнем марсельном бризе WSW (и) ясной погоде. По уходе с ревельского рейда (и) до 8 часов (шли по) курсу ONO и OtN, потом до 12 часов О. (В полдень) прошли по полрасстояния пушечного выстрела мимо острова Экгольма, (находившегося от) нас к SW. Около полудня, (в то время как мы) таким образом шли вдоль лифляндского берега, я заметил в одной бухте, восточнее (названного) острова, приблизительно в миле (от нас), стоявший на якоре шведский фрегат; бухта эта зовется Каспервик. Указанный фрегат тотчас поставил паруса и, будучи на ветре, спустился по ветру. Командор-камитан Тамбсен, увидев, что швед хочет с ним говорить, приказал убрать большой парус, чтоб дождаться (фрегата). Хотя командиру шведского судна не трудно было зайти вперед и лечь в дрейф, чтобы подождать (приближение) корабля «Ферэ», тем не менее, однако, он обошел его сзади и, несмотря на то что по (нашим) флагу, гюйсу и вымпелу мог ясно видеть, что то королевский датский корабль, а к тому же из уборки большого паруса заключить, что (мы) замедлили ход, дабы подождать (его), а не бежать, — таки выстрелил вперед (нас) боевым выстрелом. Вслед за этим, чтобы скорее вступить с ним в разговор, (мы) еще убавили парусов. Курс (держали) OtS. Ветер был SW, слабый бриз. Когда (фрегат) поравнялся (с нами), (мы) спросили (командира), чего он желает? (Со своей стороны) он осведомился, не идем ли мы в Нарву? Мы попросили его прибыть к нам на судно на своей шлюпке, если он желает говорить с нами. (На это) он сказал, что если мы (намереваемся) идти в Нарву, то можем тотчас же поворотить назад, и (отвечал), что мы на нашей шлюпке должны прибыть к нему на судно. Несмотря на заявления наши, что (на судно) к другому должен прибыть тот, кто имеет сказать ему что-либо, (командир шведского фрегата) ни за что не хотел на это соглашаться, ввиду чего, для окончания пререканий, (мы) послали к нему шлюпку с лейтенантом Снидсторфом[55] объявить, что судно (наше) королевский датский транспорт и везет его величества короля датского чрезвычайного посланника, дабы высадиться в Нарве (с тем), чтобы оттуда ехать далее в Москву. Лейтенант Снидсторф вернулся со шведским капитан-лейтенантом Авраамом Дикманном (Abraham Dich-mann). В ответе на наши расспросы последний сообщил, что королевское шведское судно называется Wolgast (и находится) под командой премьер-лейтенанта Йонаса Скрува (lonas Skruw).

Я выразил (Дикмапну), до какой (степени) мне представляется странным и неслыханным — в мирное время стрелять боевым выстрелом по королевскому кораблю, когда (существует) сигнал, (по которому) королевский корабль, желающий говорить с другим королевским кораблем, производит холостой выстрел с противоположного от него борта и может вступить с ним в разговор только после произведенного таким же образом ответа. Ввиду того что его капитан (прибавил я) не последовал (в этом) общепринятым морским (правилам), а (поступил) необычно, невежливо и враждебно, я предоставляю себе в будущем жаловаться от имени его королевского величества, моего всемилостивейшего государя и короля, на подобный (образ действий). Выстрел снарядом лейтенант (Дикманы) неудовлетворительно оправдывал тем, что нельзя верить флагу и вымпелу, ибо под их прикрытием всякий мог бы идти торговать в Нарву.

Затем я спросил у шведского лейтенанта, что имеет мне сказать его капитан или о чем (хочет) со мной говорить? Он отвечал на это, что (их фрегату) приказано задерживать и приводить к адмиралу Анкарстьерна[56], начальнику шведской эскадры, стоящей у Бьёрке, в финских шхерах, все без исключения суда, идущие в Нарву или из Нарвы, кому бы они ни принадлежали и под каким бы предлогом ни шли. Я возразил, что его величество король Датский послал меня, в качестве своего чрезвычайного посланника, к царскому двору и предоставил мне свой королевский корабль для перехода в Нарву, где я должен был высадиться, чтобы ехать далее в Москву. Дабы вполне убедить его в этом, я показал ему мой паспорт за собственноручной (подписью) и печатью короля. Он отвечал (на это), что (ему) строго воспрещено пропускать кого бы то ни было. (Затем я) послал Дикманна, на шлюпке с «Ферэ», обратно (на шведский фрегат) сказать его капитану, что, несмотря на его запрещение, я намерен продолжать путь в Нарву; при этом я просил (Дикмана) обратить внимание капитана на последствия, которые могут произойти (от) задержания (датского) королевского судна, особенно (в данном случае), когда оно везет посланника, пользующегося (по званию своему) у всех народов вежливым (обхождением) и свободой. Пусть (капитан) примет в соображение, что подобно тому, как поступают со мной здесь, могли бы, быть может, поступить (и) со шведским посланником (в Дании), который, однако, не только в настоящее время пользуется полной безопасностью, но (пользовался ей и) в 1700 году, когда (между Данией и Швецией) была на самом деле война и шведский флот стоял против Копенгагена.

По возвращении (на «Ферэ») шлюпки, отвезшей (Дикманна), я приказал прибавить парусов и продолжать путь на Нарву. Тогда командующий фрегатом, шведский премьер-лейтенант Ионас Скрув, сам прибыл ко мне на судно. Сказал он то же, что и его лейтенант, ввиду чего я и ему предъявил свой паспорт, с которого (вдобавок) дал ему точный список за моей подписью. (При этом) я заверил и его, так же как сделал это относительно его лейтенанта, что судно (наше) остановится только на нарвском рейде и что по свозе на берег моих людей и вещей оно тотчас же пойдет обратно в Копенгаген. Вдобавок я заверил (премьер-лейтенанта Скрува), что на (нашем) судне нет ничего, что могло бы (послужить) к усилению царя в ущерб шведам или что назначалось бы для содержания либо вооружения (русской) армии; (что), с другой стороны, (на нем) нет ни одного царского офицера или подданного, а также никого, кто желал бы сделаться таковыми. Если он мне не верит, пусть сопровождает меня на своем фрегате на нарвский рейд, и там при выгрузке моих вещей я предоставлю его шлюпке держаться на расстоянии ружейного выстрела от (нашего) судна, дабы (он мог) убедиться, что (в данном случае) не скрывается никакого обмана или хитрости. Я выражал также готовность, в случае если (Скрув) не верит моим словам, выдать (ему) на этот (предмет) письменное (удостоверение). Далее (я) объяснил ему, что (если) король шведский препятствует морскому сообщению с Нарвой, (то делает это) единственно затем, чтобы не допускать усиления неприятеля через подвоз оружия или военных припасов, а что (наш) корабль ничего подобного с собой не (везет) и потому не подлежит задержанию. Со своей стороны (Скрув) утверждал, что должен следовать (полученному) приказанию и воспрепятствовать (продолжению нашего) путешествия. На это я сказал, что, если ему угодно и если он считает то соответствующим полученному им приказу, он может стрелять по (нашему) судну. Тут он поехал назад (на свой фрегат), а я, велев вторично поставить паруса, продолжал путь к Нарве. Курс (держали) на восток; ветер был SSW и S.

Когда судно (наше), несколько отставшее вследствие уборки парусов, (снова) поравнялось с (фрегатом), (Скрув) опять (приказал) выстрелить по («Ферэ») боевым выстрелом, (но) снаряд (в нас) не попал. Распорядился ли он относительно промаха (нарочно, или таковой случился по вине того, кто направлял орудие), мне неизвестно. Затем (Скрув) снова прислал (к нам) на судно своего лейтенанта, велел через него сказать, что выстрелил (он) снарядом, желая предупредить нас, что если ему не удастся убедить нас вернуться (добровольно) или зайти с ним в порт (и ждать там) получения им дальнейших приказаний от его адмирала, к которому он пошлет лодку, то он силой и неприятельскими действиями помешает нам идти в Нарву; при этом (лейтенант) показал инструкцию (Скрува), подписанную за отсутствием адмирала Анкарстьерна вице-адмиралом де-Пру[57].

(Я отвечал), что общаться со мной долее излишне, что боевыми выстрелами (Скрув) проявил относительно меня, как посла, враждебные действия и таким образом поступил против закона, свято и нерушимо соблюдаемого всеми народами, и что я все-таки намерен продолжать путь, (хотя бы пришлось подвергнуться) его (залпу) всем бортом. С этим ответом лейтенант уехал. Затем мы снова поравнялись с («Волгастом»), причем нас спросили с него, не хотим ли мы нарушить мир. (Мы) отвечали, что нарушаем мир не мы, а он, уже стрелявший (по нас) снарядами, так что от его усмотрения будет зависеть продолжать (по нас) стрелять, если (то) доставляет ему удовольствие, или же прекратить (эту стрельбу). (Скрув), прислав (к нам) опять свою шлюпку, велел в последний раз передать, через своего лейтенанта, что если я добровольно не соглашусь вернуться, он силой помешает продолжению (нашего) путешествия; (но) тут ветер, который, начиная с полудня, время от времени стихал, сменился штилем, пасмурной погодой и дождем (и под конец обратился) в совершенно противный, так что при нашем положении, между рифами, обоим нам предстояли другие заботы, дальнейшие же переговоры друг с другом (пришлось отставить). В 6 часов (мы) вынуждены были поворотить оверштаг назад; затем в течение часа или WSW, наконец, чтобы не сесть на мель, должны были встать на якорь. Встали между рифами, на глубине 13 сажен, близ прибрежного местечка, называемого Wirky. Ночью (шведский фрегат) стоял на якоре в расстоянии двух-трех пушечных выстрелов от меня. (Еще) в сумерки, (когда мы) стояли на якоре, (к нам) прибыл (его) унтер-лейтенант (и) еще (раз), от имени своего капитана, просил меня изменить курс, ибо в противном случае, (говорил он), мне помешают силой. При дальнейшем разговоре со мной лейтенант сознался, что (как) ему (самому), (так) и его капитану было заранее известно о моем прибытии.

17-го. На рассвете (лейтенант) снова приехал (к нам) с тем же требованием, прося, чтобы квартирмейстер его шлюпки присутствовал (при нашем разговоре и был) свидетелем того, что он (лейтенант) скажет, каковая (его просьба), хотя необычная и бессмысленная, была уважена (из снисхождения) к его слабо(умию). Он повторил свои настояния относительно того, чтоб я шел назад; потребовал выдачи ему (с нашего) судна лоцмана, а также (разрешения) осмотреть (наш) трюм. По всем этим пунктам ему было отказано. Затем послана (на шведский фрегат) шлюпка с королевским секретарем Петром Фальком и лейтенантом Снидсторфом. Так как (из слов), сказанных накануне вечером шведским лейтенантом, можно было заключить, что он и его капитан знали о моем приходе, (Фальку и Снидсторфу) приказано было (точнее) разузнать об этом. (Шведский) капитан, или, (вернее), командующий лейтенант, равно как и унтер-лейтенант, сознались (Фальку и Снидсторфу), что давно (уже) имели точные сведения о моем прибытии и что на нарвском рейде меня стерегут два (других шведских) фрегата, не считая того, который я сам мог видеть на якоре под Stok-Eiland’ом, а также других крейсеров вдоль берега, коих еще нельзя было видеть. Капитан выдал (мне) точную (засвидетельствованную) его подписью копию с той части его инструкции, которая предписывала ему задерживать все суда, шедшие в Нарву, к какой бы стране они ни принадлежали и под каким бы предлогом ни (шли). К этому он присовокупил, что так как (наше) судно королевский корабль и (везет) посланника, то он (Скрув) не настаивает на отводе его к шведском флоту, стоящему у Бьерке, а требует лишь, чтобы оно вернулось назад (и), по мере возможности, приложить все старания к тому, (чтобы требование это было исполнено). В заключение (Скрув поклялся) великой клятвой, что если он этого не сделает, то поплатится головой. Далее прибавил, что он (и сам) знает, как следует относиться к посланнику, но что в данном случае, если бы даже (сам) король Датский лично находился на (нашем) корабле, он не мог бы поступить иначе.

(Тогда), приняв в соображение:

1) что всемилостивейшим указом по сему предмету, данным мне в Берлине[58], его величество, мой всемилостивейший государь и король (между прочим) предписывал мне вернуться назад в том случае, если по (моему) кораблю будут стрелять снарядами, а это случилось уже двукратно;

2) что его королевское величество запретил отвечать (на выстрелы) выстрелами;

3) что шведский фрегат («Волгаст»), имевший 26 орудий, из коих (стоявшие) за мачтой были 12-фунтовые, и с лишком 120 человек команды, в том числе (человек) сорок солдат, был не только равносилен с «Ферэ», но и сильнее его[59];

4) что по двум боевым выстрелам и из заверения (шведов), что им было известно о приходе (нашего) судна, я легко мог заключить (о) твердо (принятом ими) решении нарушить jus gentium (международное право);

5) что на виду у нас, у Шток-Эйланда, стоял другой шведский (корабль);

6) что, если, быть может, я и обогнал бы («Волгаста») и пришел бы на нарвский рейд за час до него, то все-таки в конце концов он и (другие) стоящие там (шведские суда) не только помещали бы мне высадиться на берег, но и, несомненно, привели бы (наш корабль) к (шведскому) флоту в шведские шхеры — приняв все это в соображение, я, совместно с командор-капитаном Тамбсеном, решил (от)лавировать назад, чтобы вывести корабль из (его) опасного между рифами положения, и, (так как) ничего нельзя было сделать и не было возможности пройти в Нарву, (то я) предпочел поберечь людей и переменить принятое накануне вечером решение подвергнуться (со стороны шведского флота) залпу всем (его) бортом. Тут я послал на фрегат секретаря миссии Фалька и лейтенанта Снидсторфа, первого — протестовать от моего имени против насилия, сделанного относительно меня contra jus gentium, а второго — протестовать от имени командор-капитана Тамбсена против глумления, которому подвергся вверенный ему его королевским величеством королем датским корабль, в отношении которого не было никакого основания действовать неприятельским (образом), тем более что судно это было транспортом, снаряженным единственно для моего путешествия в Нарву, а не (судном), вооруженным для (военных целей) и высланным воевать. В то же время я известил (Скрува), что предполагаю отлавировать назад в первую гавань и, дождавшись (там) благоприятного ветра, идти обратно в Копенгаген.

По возвращении нашей шлюпки (мы) снялись, при WtW, с якоря и принялись лавировать многими галсами, поворачивая от рифов на глубине 12 сажен, а от берега на глубине в 10 сажен. Шведский фрегат тоже пошел под парусами. Вечером (наше судно) встало на якорь против бухты Каспервик на глубине 22 сажен, на вязком грунте. К NW (от нас) на расстоянии четверти мили лежал остров Экгольм. Вечером шведский фрегат, не дойдя (до нас), бросил якорь в двух милях.

Из (рассказанного можно) судить о прирожденном высокомерии шведов, (проявляющемся) в их действиях относительно кораблей даже тех иностранных государей и властителей, с которыми они находятся в мире. (Шведы) мешают плаванию не только торговых судов (других государств), пользующихся одинаковым с ними dominio maris, но и королевских кораблей, (имеющих) флаг и вымпел, (и) при том (в тех) даже (случаях), когда на них отправляются посланники по таким важным делам, (по каким был послан я).

Будучи крайне огорчен, что через мое возвращение замедляется поручение его королевского величества, и желая избежать этого, я решил написать к шведскому адмиралу Анкарстьерну письмо и переслал оное с оказией в Бьерке; (я хотел) попытаться убедить его предоставить мне возможность продолжать путь. В ожидании ответа я думал оставаться под Экгольмом на якоре; (я хотел) избежать упрека (в том), что не испытал всех средств к продолжению моего путешествия, (имевшего предметом) поручение его величества. Письмо это к адмиралу я (действительно) написал, горько жалуясь в нем на невежливое задержание, происшедшее, по моему мнению, не по незнанию задержавшего меня, а по наперед обсужденному нарочитому приказанию (самого) адмирала, о чем я заключал из признания командующего шведским фрегатом лейтенанта Йонаса Скрува, что (ему) давно известно об (ожидавшемся) приходе королевского датского судна с посланником на борту. Ввиду этого я (в будущем) предоставлял себе жаловаться как на (самого) адмирала, так и на задержавшего меня лейтенанта Йонаса Скрува, причем не сомневался, что мой всемилостивейший государь и король сумеет в свое время (истребовать) удовлетворение за бесчестие и насилие, которым подверглись его флаг и посланник, и проч.

(Письмо это) занесено в мою копировальную книгу[60].

Но 18-го и 19-го был такой свежий бриз NO, что шведский фрегат не мог ко мне подойти, ввиду чего отправление письма пришлось отложить до —

20-го. (Шведский фрегат), лавируя, подошел (ко мне) и вечером встал на якорь в расстоянии меньшем пушечного выстрела. Тут я немедленно послал к нему шлюпку с письмо на имя адмирала Анкарстьерна, прося отправить оное по назначению. (Скрув) безотлагательно, в тот же вечер, послал свою шлюпку на берег и распорядился об отправлении письма следующим утром, на рыбачьей лодке, в Бьерке. (Пошло оно) в 4 часа (утра).

21-го. Брамсельный бриз SW.

22-го. Слабый бриз WSW. После полудня съезжал на берег и осмотрел бухту Каспервик на лифляндском берегу. (В бухте этой) есть большая прекрасная гавань, с которой по моему приказу снят был точный план; я убедился, что в гавани этой, по ее положению, при всяком ветре, за исключением одного (лишь) северного, может стоять одновременно, в полной безопасности, сотня военных судов.

23-го. Свежий марсельный бриз NWtW. После полудня я съезжал на Экгольм. На островке этом, где пасется скот, принадлежащий береговым жителям, нет ни людей, ни жилищ. Один край его песчаный, имеет небольшую (заросль) кустов; (все) остальное камень.

24-го. Брамсельный бриз SW. Мы посылали на берег шлюпку за съестными припасами. Прибрежные жители рассказывали, что их несколько раз грабили русские войска и что обер-лейтенант шведского фрегата «Волгаст» велел, чтобы всякий раз, как они будут выходить ко мне (на гребных лодках) для продажи (припасов), они шли от меня к нему и уведомляли, за каким делом ко мне (ходили). Под конец он даже вовсе запретил (им) подавать (нам) что бы то ни было и (вообще) выезжать к (нам), вследствие чего (мы) порой испытывали большой недостаток в (съестных) припасах. При этом упомянутый обер-лейтенант, тогдашний капитан фрегата «Волгаст», был так недоверчив, что лишь только я или кто-нибудь другой отплывали на шлюпке от судна, он приказывал своей шлюпке идти вслед (за нами) и смотрел, что мы (будем) делать.

26-го. Порывистый марсельный бриз SW.

Около полудня с нарвского рейда прибыла шведская бригантина Vaderen («Овен») под командой обер-лейтенанта Дукласа.

Я послал просить Йонаса Скрува, чтобы он помог мне купить у местных жителей несколько лодок для моего переезда и (для перевоза) моих вещей в Нарву. На это он отвечал, что отнюдь не может позволить, да и на (самом деле) не позволит мне идти в Нарву.

Вечером ветер перешел к SSO, и, хотя он стал благоприятен для путешествия в Копенгаген, тем не менее я решил простоять на месте ту ночь и еще одни сутки, с тем чтобы дождаться ответа от шведского адмирала, каковой (ответ) мог, по моему расчету, прийти в этот срок. (Вообще) пока оставалась надежда на (возможность) совершить путешествие (в Нарву), предпочитал не возвращаться (в Данию).

27-го. Прежний марсельный бриз SSO. Я не изменил решения переждать тот день (на якоре). Снова обменялся посланиями с лейтенантом Скрувом, (отправив к нему) королевского секретаря миссии Петра Фалька. (Я) повторил прежнюю мою просьбу о (найме) лодок для переезда в Нарву, предложив его шлюпке держаться на веслах в половинном расстоянии пушечного выстрела от (нашего) судна и следить за тем, чтобы в эти лодки ничего, кроме моих (людей и вещей), не грузилось. При этом я заверил его, что после моего ухода на парусной лодке («Ферэ»), не заходя в Нарву, вернется в Копенгаген при первом благоприятном ветре.

В этой моей просьбе (Скрув) по-прежнему мне отказал. (Вообще) во всех (отношениях) он был весьма неучтив, (но) особенную (невежливость) проявил в том, что приказал своей шлюпке задержать возле самого «Ферэ» ялик (jolle), шедший к (нам) для продажи съестных припасов, притащил его к (своему) судну и арестовал находившихся в (нем) людей — под тем предлогом, (что) ночью они будто отправили на лошади в Нарву одного из моих людей, что, (впрочем), было вымышлено им (самим).

Пред полуднем (мы) увидели два парусных судна, лавирующих со стороны Hogland’a. То были королевский шведский фрегат и королевская шведская бригантина. Когда фрегат приблизился к (нам) на расстояние двух-трех пушечных выстрелов, я послал (на него) секретаря Фалька узнать, не привезено ли мне от шведского адмирала Анкарстьерна писем или ответа на посланное ему письмо. Но лейтенант Ионас Скрув, начав невежливостью, (невежливостью) же и кончил: велел своей шлюпке выехать навстречу моей и запретил (последней) идти к шведскому фрегату. (Приказания) своего (он) не отменил и тогда, когда его уведомили, что (Фальк) послан по моему распоряжению, (и) таким образом секретарь должен был вернуться назад, не исполнив (моего) поручения. После того как шведский корабль встал на якорь, (я) снова послал с тем же поручением королевского секретаря миссии и лейтенанта Снидсторфа. Когда (Фальк) съезжал с судна, фрегат сделал четыре выстрела, на каковые я велел ответить тремя. (Как я) тут узнал, фрегат назывался Falken («Сокол») (и находился) под командой капитана Анкарстьерна, а бригантина называлась Gidtha и была под командой обер-лейтенанта Сэстьерна[61]. (Узнал я) также, что капитан Анкарстьерн имеет ко мне от своего отца, адмирала, письмо и собирается безотлагательно, привезти его ко мне на судно. Действительно он (приехал) тотчас же. Письмо (адмирала), написанное весьма вежливо, заключало в себе между прочим разрешение (мне) ехать в Нарву и (оговорку), что фрегат и бригантина, которым и без того назначена там стоянка, будут сопровождать меня на нарвский рейд. Так как (капитан Анкарсьерн) выказал относительно меня большую вежливость, то (мы) распили (с ним) по стакану вина за здоровье обоих наших королей, (причем) производились выстрелы (из пушек). При его съезде с (нашего) судна тоже сделано девять выстрелов. В то время было (уже) слишком поздно, чтобы ставить паруса (и) идти далее.

28-го. Утром слабый бриз SSW. Поставили паруса, но так как к полудню ветер совсем стих, то принуждены были встать на якорь у Tolsberg’a. Я посетил (на «Соколе») капитана Анкарстьерна. При моем съезде (он) приказал сделать 16 выстрелов.

29-го. Ввиду благоприятного, хотя и слабого, бриза (мы) поставили паруса и пошли OtS. Днем бриз усилился. Но так как засветло мы не успели бы достичь нарвского рейда, то остановились примерно (на высоте) Tribergen’a, на глубине 11 сажен (и) вместе со шведским фрегатом и обеими шведскими бригантинами простояли там ночь.

30-го. Снявшись рано утром, прибыли в 5 % ^ч— на нарвский рейд, где вместе с фрегатом и обеими бригантинами встали на (якорь) на глубине 10 сажен.

Я тотчас же послал секретаря королевской миссии Фалька и лейтенанта Снидсторфа на шлюпке на берег известить нарвского коменданта о моем прибытии. (Но) в полдень шлюпка пришла обратно: офицеры русской береговой стражи не дозволили ей приблизиться к берегу и идти в Нарву. Вернули они ее, требуя присылки письма к нарвскому коменданту, каковое они (впоследствии и) получили от секретаря Фалька. (То было) письмо русского посла в Копенгагене[62]к русским властям вообще, какие первые мне встретятся. Письмо это они обещались доставить коменданту до (наступления) вечера, с собственной лодкой, и прислать мне ответ.

31-го. Так как обещанного ответа от нарвского коменданта я не получил, то рано утром послал на берег секретаря Фалька и лейтенанта Снидсторфа с подлинной моей проезжей (или подорожной) грамотой[63].

3-го. Отчасти по причине бури, отчасти вследствие задержек (на берегу) секретарь миссии Фальк вернулся на судно лишь (сегодня). Как он передавал, ему не позволили идти на шлюпке дальше устья (Нарвы) и оттуда повезли в город верхом под стражей из двенадцати казаков; (в Нарве поместили) в одном доме, запретив как ему самому, так и находившимся при нем людям высовывать (нос) на улицу. После продолжительного сидения в означенном доме (Фалька) привели наконец к коменданту, полковнику Василию Зотову [64].

Показав ему мой подлинный королевский проезжий лист, Фальк потребовал, чтобы меня встретили и пустили на берег; но комендант, подозревая, что под этим что-то таится, все не решался дать свое согласие и на тот раз велел только отвести Фалька в один (другой?) дом, где он (и) провел ночь.

На следующее утро комендант пригласил его к себе в гости, но Фальку (долго) не удавалось убедить коменданта; (наконец), следуя моему приказанию, Фальк сказал ему напрямик, что, если он добром не разрешит мне высадиться и не захочет встретить мою особу (sic), я, будучи послан его величеством королем Датским к его царскому величеству с важным поручением, сойду на берег один, а судно со всем, (что на нем находится), отправлю обратно, и, если это возбудит неудовольствие, ответственность за то перед его царским величеством ляжет на него (коменданта). Тогда он изъявил наконец согласие встретить меня и отослать Фалька обратно с провожатыми на шлюпку.

Насколько я мог судить, комендант отказывался встретить меня и выпустить на берег не столько по неприязни, сколько по невежеству: так как я пришел в сопровождении трех вооруженных неприятельских судов, то он вообразил себе, что датские флаг и судно представляют лишь западню или военную хитрость, скрывающую намерение сделать высадку и захватить его врасплох. Ввиду этого комендант для большей верности послал в Петербург к генерал-адмиралу Феодору Матвеевичу Апраксину[65] за заключением и приказаниями, что ему в данном случае делать, а поэтому (впоследствии) и задерживал меня до тех пор, пока посланный (в Петербург) гонец не вернулся с ответом.

Получив эти сведения, я тотчас же отправился на берег в шлюпке, вместе с секретарем миссии Фальком. На берегу, возле устья реки, меня встретил капитан-лейтенант Яков Андреевич Беклемишев, которому приказано было состоять при мне во время моего путешествия, делать необходимые заготовления и доставлять все нужное. Таких лиц, называемых по-русски приставами, в обычае назначать к приезжающим в Россию иностранным посланникам. Солдаты на берегу были поставлены передо мной в ружье. Затем меня пригласили в царский шлюп (Ship), высланный за мной для доставления меня в (Нарву). На нем гребло восемь солдат, одетых в суконные (мундиры) couleur de feuille morte, то есть коричнево-желтого цвета, как сухие листья, — с синими отворотами. Таков же был и мундир солдат, стоявших на часах на берегу.

На упомянутой царской лодке я поднялся на веслах к городу, расположенному в двух милях от морского (берега). (Датская) шлюпка и ялик с частью моих вещей следовали за нами. За четверть мили от города была устроена (пристань) для схода на берег. Здесь меня встретил один майор с двумя каретами, принадлежащими коменданту, и с несколькими заводными лошадьми: мне таким образом представлялось на выбор ехать (в экипаже) или верхом. Караулы, мимо которых я следовал, стояли в ружье. Прибыл я в город в 6 часов вечера в сопровождении командора Тамбсена. Там мне тотчас же отвели дом и, для оказания большого почета, поставили у моих дверей стражу из 12 (солдат) при одном унтер-офицере.

После того как я известил коменданта о своем приезде, он прислал одного майора благодарить меня и сказать, что сам он сейчас меня посетит; однако, после долгого промедления, велел извиниться: теперь-де ему нельзя — (мешают) обстоятельства, вследствие чего он вынужден отложить (свое посещение) до утра. Тем временем он прислал мне разного рода съестных припасов и напитков, меду и водки, а также кухонную посуду, которой я мог пользоваться до своза собственной моей посуды на берег. Пристав, высланный ко мне навстречу на берег, остался при мне для снабжения меня дровами и водой.

4-го. Часов в 9 утра меня посетил комендант; в свите его было несколько офицеров, (приехавших) верхом. Войдя в комнату, как сам он, так и бывшие при нем русские огляделись вокруг, (чтобы отыскать) на стене образ и, когда увидели (его), перекрестились на него и поклонились; затем (комендант) поздоровался со мной. По всей России в обычае, чтобы в комнатах, в углу, обращенном к свету, непременно висело по одному или по нескольку образов, на которые входящий, не обращая внимания на присутствующих, как бы знатны они ни были, три раза крестился и кланялся, и тогда уже приветствует и кланяется сперва почетнейшему (из находящихся) в комнате, затем (остальным), каждому особо.

Поклонившись на обе стороны, (комендант) извинился передо мной, что так долго не пускал меня на берег, подозревая во мне шведа, и (на будущее время) предложил мне всяческие свои услуги и внимание. Я осведомился, где могу застать царя, ибо мне приказано было ехать к нему как можно скорее, (а также) попросить (коменданта) сделать распоряжение относительно даровых подвод, помещения и суточных десяти ригсдалеров (in) specie, коими я имел пользоваться в силу заключенного в 1684 году между моим и его государями договора, копию с которого я ему (тут же) показал. Он отвечал, что не знает наверно, где в настоящее время находится царь; требования же мои, касающиеся договора, просил передать ему на письме и обещал послать их с нарочным на заключение генерал-адмирала Апраксина, каковое обещание он и исполнил в тот же день.

5-го. Я был зван на обед к коменданту. Обед происходил по русскому обычаю следующим образом. Прежде чем мы сели за стол, русские много раз перекрестились и поклонились на образа, висевшие на стене. Стол, накрытый человек на 12, был уставлен кругом блюдами; (но блюда) стояли возле самых тарелок, так что середина стола оставалась свободной; на этом свободном месте находились уксус, соль, перец и большой стакан (Romer) с крепким пивом. На блюдах находились лишь холодные соленые яства: ветчина, копченые языки, солонина, колбаса, селедка, соленья; все это было очень солоно и сильно приправлено перцем и чесноком. За сей первой переменой последовала другая — из различных жарких. Третья перемена состояла исключительно из супов. Таким образом порядок блюд за русским обедом совершенно обратен принятому в Дании.

Заздравные чаши пились так. (Сначала) комендант предложил мне (выпить) здоровье царя. Чашу эту, по русскому обычаю, я пил лишь после того, как она обошла кругом всех и была пита всеми. То же произошло вслед за тем при чаше моего государя. Я рассказал коменданту, что в Дании, за посольскими обедами, на которых пьют чаши королей и государей, первую чашу называют patronanza, что означает, что чаша пьется вообще за здоровье всех царствующих государей; вторую — matronanza, то есть общей чашей королев и принцесс; третья filionanza, то есть чашей принцев, — (и что), когда таким образом здоровье королей, королев и принцев пьется зараз, никто из них не умален в чести. Впрочем, я прибавил, что рассказываю это лишь в шутку, а не с тем, чтоб осуждать заведенный у них порядок. (Комендант) принял это весьма хорошо, сказав, что очень желал бы учиться и что несчастлив тем, что не видел света и чужих краев, как то удалось иным его землякам.

После того как мы встали из-за стола и русские снова перекрестились и поклонились на образа, (прислуга) внесла десерт, состоявший из фиников, имбирного варенья, каких-то персидских плодов, соленых огурцов, сырого зеленого гороха в стручках и сырой моркови.

Когда я уходил, комендант пошел впереди меня, ибо у русских принято, что гости, приходя, вступают первыми в дверь; при уходе же их впереди должен идти хозяин, дабы безопасно проводить их из дому. Комендант приказал отвезти меня домой в своей крытой повозке, в которой (перед тем) по его распоряжению меня привезли к нему.

6-го. Так как пятница, а равно и среда, у русских дни постные или рыбные, как у католиков пятница и суббота, то я распорядился через пристава (какового, в сущности, в Дании назвали бы дворецким), чтоб сварили (к обеду) рыбы: однако пристав все-таки обедать не остался, узнав, что у нас в обычае варить рыбу в том же котле, в котором варится и говядина. По его словам, это было великим грехом.

В этот же день на берег доставлены остальные мои вещи и люди при посредстве русской лодки, после того как шведский капитан Анкарстьерна предоставил этой лодке безопасно забирать на рейде мои вещи, в чем выдал мне письменное удостоверение за своей рукой.

7-го. В Нарве я видел многих русских из числа так называемых князей и бояр. (Слово) «князь» нельзя перевести по-датски иначе как Forste; тем не менее, в сущности, русские князья вовсе не князья и только наследовали (этот) титул от предков, некогда владевших уделами в качестве незначительных государей. Таких князей в России несчетное множество; по созданной их собственным воображением иллюзии и из гордости, они желают, чтоб их величали князьями, хотя титул этот так же мало к ним и к их положению пристал, как титул императора (Keyser) к царю, о чем будет сказано в своем месте.

Что касается бояр, то до нынешнего царствования они были в России высшими должностными лицами; в настоящее же время дети прежних бояр сохранили одно свое боярское звание без остальных (преимуществ).

В Нарве подобных князей и бояр великое множество. Относительно их один артиллерийский офицер, по имени Коберг, рассказал мне (следующее). Когда царь лично участвует в каком-либо походе, то в предупреждение мятежа рассылает (рассеянных) по всей России князей и важнейших лиц, в которых не уверен, в Петербург и в иные места, подальше от их имений, чтоб быть уверенным, что в его отсутствие они не составят заговора и не возмутят против него народа. По моему мнению, в России князья то же, что в Англии лорды.

Из многих лютеранских священников, живших в Нарве до взятия города царем, теперь остался только один, именно Генрих Брюнинк[66], благообразный, ученый человек. Из (гражданских же) властей остался лишь один бургомистр Христиан Гётте[67].

Богослужение происходит в ратуше, так как обе лютеранские церкви, из коих одна называлась немецкой, а другая шведской, отняты у жителей русскими. (Лютеранская) община невелика, человек в 200; (состоит она) преимущественно из простых ремесленников, ибо прочие (жители), обвиненные пред государем в тайной переписке с царскими врагами, уведены и расселены по разным местам России: в Вологду, Астрахань, Казань, Псков. Хотя в данном случае они и не были чисты, как ангелы, однако понесли более тяжкое наказание, чем заслужили. Немало виноваты в этом как местные, так и иностранные и (в том числе?) немецкие офицеры, (добивавшиеся) выселения нарвских жителей в расчете обогатиться их имуществом, которое стало бы добычей (офицеров) в тех случаях, когда (жители) не могли бы взять его с собой; поэтому-то жителей увели (всего) через восемь дней после оповещения о выселении.

9-го. Осмотрел обе городские церкви. Прежде в них совершалось богослужение по аугсбургскому исповеданию; в настоящее же время, по приказанию царя, они освящены русскими священниками, совершающими в них (ныне) богослужение по (обрядам) греческой веры. Как мне сообщали, сначала только одна церковь была передана русским священникам, другую же царь охотно бы оставил за местными жителями; но по проискам генерал-фельдмаршала, немца Огильви[68], который во время взятия Нарвы[69] находился на службе у царя, была отнята у них и другая церковь. Русские, собственно, не нуждались в ней, но, будучи католиком и ненавистником лютеранской веры, (Огильви) полагалось, что если только отнимет церковь у жителей, то со временем достигнет обращения ее в католическую. (Однако) план его не удался: он вскоре оставил службу у царя, и полтора года спустя церковь обращена была в православную. Тем не менее богослужение совершается лишь в одной из церквей, другая же пустует.

Мне передавали также, что русские, под предлогом того, что у них в (самых) церквах хоронить не дозволяется, выкопали с целью грабежа все мертвые тела как внутри церкви, так и вокруг нее[70]. В гробах они искали серебра и денег. Таким образом, по взятии города улицы повсюду были полны покойников и гробов. (Жители) уносили тела своих друзей и знакомых и погребали их за городом, а тех (мертвецов), о которых никто не заботился, русские бросали в реку, протекающую под городом.

10-го. Прибыли сюда из Петербурга два полка пехоты и один полк драгун; этими тремя полками командовали два немецких полковника, а именно von Felsen и Буш (Busk), и один русский полковник[71]. Солдаты означенных полков были одеты в мундиры французского (образца), так как по всей России русское платье упразднено и заменено французским. Чтобы успешнее вести эту реформу, царь велел повсюду в общественных местах прибить объявление о том, как должно быть сшито упомянутое платье, и приказать, чтоб всякого, кто войдет или выйдет из городских ворот в обычном длиннополом русском наряде, хватали, становили на колени и обрезали на нем платье так, чтоб оно доставало ему до колен и походило бы на французское. (Исполнялось это) особыми приказными. Царь велел также у всех городских ворот вывесить для образчика выкройку французского платья, которой русские имели руководствоваться, заказывая себе одежду.

Мне равным образом сообщали, что царь запретил всем русским, за исключением крестьян, отпускать себе бороду. До него в России, как в высшем, так и в низшем сословиях, было в обычае носить длинную бороду. Кто в настоящее время желает ее носить, тот должен платить с нее царю ежегодную пошлину в 10, 20 (и) даже 100 рублей, смотря по соглашению с царскими придворными.

Я осмотрел городские валы и старую крепость, находящуюся внутри теперешних укреплений. Высокие стены ее, построенные на старинный лад, не могут служить надежной защитой. Мне показали место, где русские штурмовали город. Генерал-майору[72], командовавшему городским (гарнизоном), жители ставили в вину его пренебрежение к русским и то, что он не стрелял по ним до тех пор, пока они не подвели траншею под (самую) крепость. При взятии города комендант Горин оплошал, не рассчитывая, что неприятель пойдет на приступ раньше ночи, и ввиду этого распустил на отдых большую часть гарнизона. Но царь приказал штурмовать среди дня, и люди его овладели валами менее чем в час с четвертью. Когда коменданта на его дому уведомили, что русские уже в городе, у него даже не случилось под рукой барабанщика, который мог бы дать сигнал к перемирию. Царь был так разгневан (прежними) насмешливыми и высокомерными ответами коменданта на его требования сдать город, что, придя к нему, собственноручно избил его до синяков и велел посадить в острог, (где он и находился до тех пор), пока его не перевезли в Вологду и затем в Москву. Обрадованный столь быстрым и успешным взятием города, царь приказал щадить жителей; но все же (русские) солдаты, из рвения и кровожадности, погубили многих, несмотря на то что сам царь делал все, что мог, чтобы помешать кровопролитию, и собственноручно зарубил многих своих людей, ослушавшихся его повеления. Войдя в дом к бургомистру Христиану Гётте, он показал (последнему) свои окровавленные руки и сказал, что то кровь не его (бургомистра) горожан, а собственных его (царя) солдат, которых он убил, застигнув их нарушающими его приказание щадить жителей. Равным образом, увидав в одном месте несколько убитых горожан, царь поднял руки к небу и молвил: «В их крови я неповинен!»[73]

12-го. Я послал к коменданту (просить) дров, в которых испытывал недостаток. В ответ он велел мне сказать, что не может отпускать мне дрова в большем количестве, (чем теперь), до получения (на этот предмет) дальнейших приказаний, ввиду чего я должен был покупать (их) для своего дома на свой счет. Уже и тут начала проявляться та русская скаредность и мелочность, с которыми впоследствии я хорошо ознакомился.

Во многих случаях мне приходилось убеждаться, что между немецкими и русскими офицерами (царит) большой разлад: русские следят исподтишка за всеми словами и действиями немцев, ища (уличить) их в чем-либо неблаговидном, так что здесь немецким офицерам приходится вести себя столь же осторожно, как если бы они жили в Венеции.

Как сказано выше, комендант Нарвы был человек весьма высокомерный и гордый; произведен он в полковники и (назначен) комендантом, не бывши до того на войне. У него в доме я часто видел, как обер-офицеры и даже майоры не только наливали ему (вина) и подавали пить, но и служили за его столом, как если бы были его холопами.

Однажды, гуляя за городом, я зашел на один двор, принадлежащий бургомистру Гётте, который содержит там дубильное заведение для изготовления русской кожи. В Москве способ выделки этой кожи тщательно скрывается от чужестранцев. Однако, насколько я мог осведомиться, русская кожа приобретает свой запах и мягкость от особого «дегтярного масла», получаемого в большом количестве из Пскова. Это самое масло продается в аптеках, как внутреннее средство для скота, в предохранение его от заболеваний по весне.

Кладбищем для нарвских жителей служит сад, расположенный неподалеку от вышеупомянутого двора, ибо русские не дозволяют горожанам хоронить покойников ни на церковном дворе, ни в самой церкви; впрочем, в церквах (хоронить мертвых) не дозволяется и самим русским.

13-го. В Нарву из Пскова и Смоленска прибыло более 20 000 мешков сухарей для солдат; ожидали также около 10 000 малых одноконных крестьянских подвод, следовавших за армией. Достойно удивления, но притом (вполне) достоверно, что, когда в той или другой крепости производятся какие-либо особенные работы или предпринимается поход, окрестным крестьянам за 50 и (даже) за 150 миль в окружности велят выезжать, каждому с подводой, на работу; при этом за свои труды они ничего другого не получают, кроме хлеба, каковым и довольствуются. (Вообще) крестьяне, равно как и солдаты, вполне довольны, когда имеют хлеб и чеснок, да порой немного муки, разведенной в горячей воде. Если у крестьянина падет лошадь, сам он все же остается на работе впредь до ее окончания или до смены его другим крестьянином, чего иной раз не случается и в течение целого года. Если умрет крестьянин, то и тогда беда невелика, так как край населен густо, по той причине, что парни вступают в брак 16, а девушки 14, иногда и 12 лет; таким образом, в 50 лет человеку нередко случается видеть своих правнуков, и, когда крестьянин умирает, всегда есть кому заменить его в хозяйстве.

Однажды утром, в 8 часов, я отправился в церковь посмотреть и послушать русскую обедню, которую ежедневно служат в этот час. Совершалась она следующим образом. Сначала (человек), вроде нашего звонаря или могильщика, стал читать большую похожую на Библию книгу, лежавшую на высоком аналое. По быстроте его чтения нетрудно было заключить об отсутствии в нем благоговения, а также о том, что большую часть (книги) он знает наизусть. Последнее замечалось так же (и по тому), что, пока он искал в книге новое место, он продолжал читать (на память). Между прочим любопытно было, что порой среди чтения (псаломщик) так быстро повторял слова: «Господи помилуй», то есть «Кирие элейсон», что нельзя было сосчитать число раз. Во время чтения это повторялось неоднократно.

После чтения первого (псаломщика) заменил другой, перебил его и продолжал читать далее, равным образом (произнося слова) наизусть, когда ему случалось искать в книге новое место. Все слова выговаривались им на один голос. Следует заметить, что в России умение священников и дьячков много раз подряд, не переводя дух, повторять «Господи помилуй», весьма ценится, как искусство, (способствующее) благолепию (служения).

Во время сего чтения, справа из (алтаря)[74] вышел диакон с дымящимся серебряным кадилом в руках. (На нем был) зеленый, цвета морской воды, травчатый шелковый стихарь, подобный (стихарям) наших священников, с той лишь разницей, что рукава его не были ни зашнурованы, ни застегнуты, ни закрыты (наглухо) у кистей рук, а имели широкие открытые края. Стихарь этот имел отверстие только у шеи, так что, вероятно, дьякон надел его с головы, как надевают свои стихари наши священники. На четверть локтя кругом шеи (стихарь) был оторочен золотом. На левом плече у диакона, спускаясь спереди и сзади до земли, висел (орарь) шириной приблизительно в ладонь. В этом облачении диакон вышел сначала против середины (алтаря) и (принялся) читать, кланяясь и осеняя себе лицо и грудь трехперстным крестом, затем троекратно покадил на (алтарь) и при последнем разе одновременно поклонился. Вышеописанным образом диакон кадит и всему тому, что находится в церкви и чему полагается кадить. Снизу (иконостас) был сплошь украшен резной работой по дереву и богато позолочен. Посредине, на нижней его части [то есть на царских вратах], нарисована была Тайная вечеря, а над ней полукружием апостолы в красивых позолоченных (ризах)[75], сидящие по бокам образа Богоматери, по шести с каждой стороны. Когда царские врата отворяются, образа эти разделяются посредине пополам. Спускаясь со свода, над царскими вратами в упомянутом полукружии висел позолоченный голубь, изображающий Святого Духа. От него кругообразно расходились позолоченные лучи на проволоках, подобные тем, какие обыкновенно рисуются над апостолами при изображении праздника Святого Духа. По сторонам царских врат стояли позолоченные (в золотых ризах?) (арх)ангелы Гавриил и Михаил, (представленные) в человеческий рост; (каждый) держал в руке скипетр; (они стояли), наклонясь над царскими вратами, и протягивали друг к другу скипетры, (сходившиеся) над упомянутым голубем, который, казалось, парил в воздухе. За этими изображениями, (спускаясь) со сводов до самого пола, висела голубая завеса, отделявшая (алтарь) от остальной части церкви, и скрывала за собой все (его пространство).

Диакон с кадилом (в руке) переходил по всей церкви от одного образа к другому и перед каждым троекратно кадил, как описано выше. Кадил он и священным книгам, и всем присутствующим в церкви, и священникам, и всем церковнослужителям, покадил даже на клирос[76], где стоял я, и наконец унес кадило в (алтарь). Вслед за тем он тотчас же снова вышел, держа перед собой в руке, за середину, висящий на его (плече орарь), сделал земной поклон, трижды перекрестился (орарем) и, оставшись в том же положении [то есть, очевидно, продолжая держать перед собой орарь], начал читать наизусть (ектению). В конце каждого (прошения), заключительными его словами, он давал певчим тон, и весь хор стройно пел ему в лад, выводя басовую, теноровую и альтовую партии. Певчих было 11 человек. Пока (они) пели, (диакон) продолжал громко и отчетливо говорить; временами певчие прерывали пение, но диакон все продолжал говорить. Далее, в то время как (певчие) пели «Господи помилуй», «аллилуйя» и прочее, чего я не понимал, диакон снова вошел в (алтарь) с левой стороны. Затем царские врата отворились, и завеса была отдернута, причем во вратах остался один висящий (в воздухе) голубь, изображение Святого Духа.

В (алтаре) в прежнем облачении (стоял) диакон и кадил перед четвероугольным позлащенным и посребренным (пре)столом, имевшим локтя два в квадрате. (Престол) стоял на четырех равным образом позлащенных ножках, представляющих собой изваяния четырех евангелистов; под ним стоял позлащенный агнец, Agnus Dei, держащий правой (передней) ногой позлащенную чашу, а между передними ногами хоругвь с (изображением) креста. Возле (пре)стола стояло два аналоя, покрытых каждый шерстяным платом с (золотою) каймой. На (пре)столе стояло распятие; (подножием ему) служил позлащенный шар, вокруг которого обвилась змея, кусающая себя за хвост.

Затем диакон покадил перед старинной лютеранской алтарной доской, оставленной на прежнем месте и освященной для (православного) употребления, (покадил) перед дарами, стоявшими справа в (алтаре) и покрытыми платом с (золотой) каймой; то были серебряные дискос и потир, подобные нашим датским; (покадил) и перед большой книгой in folio, похожей на Библию. Книга эта была кругом окована позолоченной медью, а на одной стороне (сверх того) украшена красными, зелеными и голубыми (драгоценными) камнями. Наконец (диакон) покадил священнику, облаченному в красную ризу без рукавов, с (золотой) оторочкой вокруг шеи. Риза эта была подобно желтой камкой и сшита так, чтобы надеваться с головы; была она шире датского священнического облачения (и) хватала до колен, руки священника выходили снизу под ее подола, (так что) когда ему надо было что-нибудь брать (передний край) ризы лежал на его руках против груди. При этом (открывалась) епитрахиль из травчатой шелковой (материи), спускавшаяся с его шеи до (самых) ступней и напоминавшая окрылья, висящие спереди на наших священнических облачениях.

После того как диакон покадил еще двум церковнослужителям, находившимся с ним в алтаре, священник подошел к означенной большой книге, поклонился и перекрестился перед нею и, поцеловав ее, передал диакону. Тот поцеловал сначала книгу, потом руку у священника и затем, приняв от него книгу, с величайшим благоговением вынес ее в царские врата. Тут он (снова) поцеловал ее и передал священнику, у которого (опять) поцеловал руку. (Потом) священник стал читать и петь с книгой в руках. Хор отвечал ему. Далее диакон, с рукоцелованием, снова взял у священника книгу и, положив ее на аналой вне (алтаря), прочел несколько (стихов), стоя лицом к (алтарю). Оканчивая чтение, он, как и прежде, дал тон певчим, и хор тотчас запел ему в лад. После такового чтения (диакон) опять передал книгу, с рукоцелованием, священнику, который, поцеловав книгу, положил ее на четвероугольный (пре)стол, затем сделал перед ней земной поклон и (еще раз) поцеловал ее. Оттуда священник и диакон пошли вместе к дарам. (Тут) священник, дав поцеловать свою руку диакону, положил к себе на левое плечо шерстяной плат, покрывавший дискос и потир, затем поставил диакону на голову дискос с нашитым поверх него (воздухом) из шерстяной материи; (диакон) поддерживал (дискос) обеими руками. Сам священник взял потир, равным образом покрытый шерстяным платом, и двое церковнослужителей несли впереди, каждый по паникадилу с зажженной восковой свечой. В таком порядке (духовенство) вышло из (алтаря) с правой его стороны и остановилось посредине против (молящихся), причем последние преклонили (голову). Здесь (священнослужители) почитали и попели над дарами, потом унесли их обратно на место с прежними крестными знамениями, поклонами и лобзаньями. После этого царские врата были затворены, завеса задернута, и священник стал петь в алтаре песнь, которую хор подхватывал в лад.

Во время служения стоявший в церкви мальчик лет восьми, крестясь и кланяясь, часто падал ниц. То же (делал) и один старик, (стоявший) рядом. Прочие же, когда низко кланялись, по большей части дотрагивались (только) правой рукой до земли.

(Как мне случилось) заметить во время описанного выхода, диакон так обвязал вокруг себя (орарь), что он перекрещивался как спереди, так и сзади, причем оба конца приходились спереди.

По прошествии некоторого времени диакон начал петь[77] в алтаре; тогда певчие, выйдя из своих клиросов, остановились посередине пред царскими вратами; затем врата снова отворились на оба створа, диакон взял у священника (упомянутую) большую окованную книгу, впрочем, в этот раз без рукоцелования, и понес ее перед ним к царским вратам. Тот он снова передал ее священнику, который, держа ее в руке, стал что-то писать и петь наизусть. Когда он кончил, диакон опять внес книгу (в алтарь) и положил ее на место. За этим тотчас последовал новый выход с дарами, подобный первому. Когда дары поставили на место, то затворили царские врата, задернули завесу, (еще) немного почитали и попели, и на этом обедня кончилась. Длилась она полтора часа, ибо когда комендант узнал, что я собираюсь идти в церковь смотреть на их служение, то письменно приказал священникам служить полную обедню со всеми (ее) торжественными обрядами.

Выражаясь короче, все их богослужение сводится к каждению образам, книгам, священникам, дьячкам да пастве, к поклонам и крестным знамениям, к паданию ниц и суетному чтению и пению.

Я побывал в гостях вместе с многими нарвскими жителями[78]. Как я узнал впоследствии, по всей Лифляндии в обычае подавать после обеда, когда уже все напились и сыты, миску с холодным молоком или с яйцами на молоке, которые гости едят ложкой друг у друга из чаш. Так было и здесь.

По приглашению коменданта я ездил с ним за город, в его экипаже, смотрел, как батальон его полка, состоящий из 700 человек, производит учение. (Солдаты этого батальона) были обучены так же хорошо, как любой датский полк. Разница заключалась (разве) в том, что (все приемы) они делали быстрее, чем наши солдаты, хотя делали (их) точно так же одновременно. Стрельбу они равным образом производили отлично, подобно любому (иностранному) полку, как (общими?) залпами, так и повзводно.

В четверти (мили) к югу от Нарвы находится большой, шумный, бурливый водопад, (низвергающийся) со скалы. Вытекает он из озера Пейпус, которое тянется до самого Пскова; около водопада в большом количестве ловятся лососи: несколько штук поймано было при мне, пока я там стоял.

19-го. Прибыл сюда из Петербурга генерал-адмирал Феодор Матвеевич Апраксин, встреченный с вала салютом из 51 орудия. Сестра его[79], ныне вдовствующая царица, была замужем за покойным братом царя.

Так как я письменно уведомил (Апраксина) о моем прибытии (в Нарву), то ввиду моего положения, как посланника коронованной особы, вежливость, принятая между людьми, умеющими обращаться в свете, требовала, чтоб он первый сделал мне визит или по крайней мере прислал бы кого-нибудь уведомить меня о своем приезде. Но он не сделал ни того ни другого, и мне пришлось с этим примириться, так как я нуждался в его поддержке против коменданта, который во многом проявил относительно меня свою невежливость. Я послал к (Апраксину) секретаря миссии Фалька передать ему мой привет и (выразить) радость по случаю его приезда. В ответ он тотчас же прислал ко мне майора, (которому) приказал меня благодарить и поздравить с приездом, в качестве посланника, в (Россию), причем выразил надежду на скорое свидание со мной.

20-го. Я (долго) сидел дома, ожидая первого визита генерал-адмирала; наконец увидел, что он не намерен его сделать. Однако, так как для пользы королевской службы мне необходимо было получить свидания, где настичь царя, чтобы продолжать мое путешествие, и я полагал, что (генерал-адмирал) в состоянии лучше, чем кто-либо, сообщить мне эти сведения, коих я ни от кого еще не мог добиться, то я передал ему через секретаря миссии Фалька, что мне хорошо известно (правило), принятое в Дании относительно первого визита, но что я не знаю, как поступают в подобных случаях в России, и что так как я весьма желаю говорить с ним, то предоставляю ему самому назначить удобные для него часть и место для первого нашего свидания, причем, впрочем, надеюсь, что он поступит относительно меня не иначе, чем как принято поступать в России с посланниками других коронованных особ.

(Генерал-адмирал) велел отвечать, что он не сведущ во всех этих церемониях, (но) что, так как здесь оба мы чужие и проезжие, то (не) все (ли) равно, где нам свидеться, (а потому), если мне удобно и я хочу сделать ему честь прийти к нему, он будет мне очень рад.

Я тотчас же пошел к нему, и так как кушанье стояло у него на столе, то он предложил мне отобедать. Я согласился, (но) такого плохого обеда мне никогда в жизни еще не приходилось есть, ибо по случаю постного дня на столе ничего не было, кроме рыбы: осетрины, стерляди и других неизвестных в Дании пород, воняющих ворванью. Вдобавок, все яства были присыпаны перцем и (крошечным) луком. В числе других кушаний был суп, сваренный из пива, уксуса, мелко накрошенного лука и перца. За столом, согласно русскому обычаю, всякая (заздравная) чаша наливалась иным напитком и в другого рода стаканы. В особенном ходу был напиток, называемый астраханским пивом и выдаваемый за (виноградное) вино, на самом же деле сваренный из меда и перцовки. Люди, знакомые с местными обычаями, уверяли меня, что напиток этот варится с табаком.

Адмирал казался очень любезным и веселым человеком. Он так же, как и другие, не знал, где застигнут царя. Обещал сделать распоряжение относительно производства мне содержания согласно заключенному между Данией и Россией договору, заверил меня, что во всем, в чем может, будет к моим услугам, и вообще был очень вежлив.

За тем же (обедом), в гостях у генерал-адмирала, был один сибирский принц[80], называвшийся царевичем, подобно сыну царя. Звали его так потому, что предки его, прежде чем подпали под русское владычество, были царями в Сибири. Царевича этого царь постоянно возит на свой счет (по России), путешествуя с ним сам или (заставляя его путешествовать) с другими (sic) своими главными министрами. (Делает он это) часто из сострадания, частью (из опасения), как бы (сибирский царевич) не попал обратно на родину, не произвел там восстания и (вообще) не стремился вернуть себе значение и власть предков.

22-го. Комендант позвал меня обедать. (На его обеде) присутствовали также генерал-адмирал и другие важнейшие должностные лица. Тут я познакомился (еще) с одним русским обычаем: жена хозяина, одетая во французское платье, стояла посреди комнаты, неподвижная и прямая, как столб; мне сказали, чтоб я, по обычаю страны, поцеловал ее, и я исполнил это. Затем она подносила мне и другим гостям водку на тарелке, шаркала, как мужчина, и принимала обратно пустую чарку.

23-го. Сюда пришло несколько полков с полевой артиллерией и (боевыми) припасами. (Они) разбили лагерь за городом; затем приехал и генерал-майор Брюс, командующий этими новоприбывшими 10 тысячами солдат, которые уже (успели) расположиться лагерем за городом. Генерал этот родился в Москве от немецких родителей и, (следовательно), был Alt(-)Tentscher: так называются дети иностранцев, рождающиеся в России. Но как здесь вновь водворившиеся немцы презирают старых, то название это считается унизительным[81].

24-го. Я был зван в гости, вместе с генерал-адмиралом и генерал-майором Брюсом, к бургомистру Христиану Гётте. Здесь мне в первый раз (пришлось) увидать калмычку татарского племени, называемого калмыцкими татарами. Лицо ее, как лица прочих (калмыков), имело особенно необычное строение. Оно было гораздо шире обыкновенного, с совершенно расплющенным и вздернутым носом и с очень маленькими глазами, посаженными гораздо дальше друг от друга, чем обыкновенно, причем наружные углы их немного закруглялись, спускаясь на щеку, точно были прорваны книзу. Один офицер, побывавший в стране калмыков и знакомый с (их) бытом, рассказывал мне, что они язычники, религии не имеют и (только) вырезают себе из дерева истуканов, которым поклоняются, ежедневно обмазывая им рот, вместо пищи, салом и ворванью. (Однако) если зима сурова, то (калмык) не обмазывает (своего) идола, но ставит его на дерево, приговаривая: «Мерзни себе, мерзни без еды и питья: ведь сам ты не даешь нам ни того ни другого»; ибо, в случае суровой и продолжительной зимы, (калмыки) во всем испытывают недостаток.

25-го. Два полка под командой полковника Буша (Buski) и Воlovni(?) выступили (из Нарвы), чтоб присоединиться к прочим войскам, (расположенным) в лагере за городом, где, таким образом, собралось 12 000 пехоты. При войсках находились, в готовности для предполагавшейся осады Ревеля, 20 полукартовернов[82], 20 восемнадцатифунтовых орудий с 16 000 ядер и 7 мортир с 700 семидесятипятифунтовыми каменными (?) бомбами. Из числа этих орудий двадцати штукам, с прогоревшей от долгой пальбы затравкой и потому негодных к употреблению, залили дно на толщину ядра металлом и затем, впереди этого залитого слоя, просверлили новую затравку. (Русские) артиллерийские офицеры уверили меня, что такому быстрому пригоранию затравок подвержена бо́льшая часть их орудий, и это потому, что вылиты они из металла, обыкновенно употребляемого для колоколов и заключающего в себе слишком много олова; ибо в настоящую войну духовенство было вынуждено предоставить (правительству) из церквей во всех царских владениях известное количество колоколов для переливки (оных) в пушки.

Того же (25-го числа), по возвращении домой секретаря миссии Фалька, побывавшего за городом и видевшего в полутора милях за ним три полка драгун, комендант послал просить меня, чтоб на будущее время я предупреждал его всякий раз, когда (сам) я или кто-либо из моей свиты пожелаем куда-нибудь поехать, дабы, при поездках моих за город, можно было отряжать кого-либо для охраны меня от нападений со стороны простого народа, а также (своевременно) принимать меры для оказания мне должного почета. Таков был предлог (его просьбы), на самом же деле главными ее причинами явились его прирожденные высокомерие и подозрительность. Затем он вторично послал ко мне человека просить, чтоб пришел к нему секретарь, побывавший за городом. В ответ на это, поняв, что комендант хочет говорить с секретарем о (его поездке за города) и сделать ему по этому поводу внушение, я велел сказать (Зотову), что ему не надлежит требовать к себе кого бы то ни было из моей (свиты), но что он может передать мне через посланного то, что имеет сказать (моему) секретарю, дабы я мог подобающе отвечать ему за моих людей. На это он приказал мне передать, что вполне довольствуется (моим объяснением), а что если он послал за секретарем, то (лишь для того), чтобы переговорить с ним о моем отъезде. (Но) то же самое, незадолго перед тем, он (уже) сообщал мне через (местного) плац-майора.

Упомянутые выше орудия, вместе с ядрами, бомбами и гранатами, были вывезены в лагерь и распределены между полками, главным образом затем, чтоб, в случае (несчастья) с (назначенными) под эти орудия и боевые припасы лошадьми, их могли бы везти солдаты. Но порох и другие мелкие принадлежности (должны были) идти исключительно с артиллерией.

На наш серебряный вес 16 рублей 74 копейки представляют один фунт серебра; 10 рублей весят 19 лотов, и, таким образом, 100 рублей копейками весят 5 фунт. 30 лот. Один ригсдалер (in) specie равняется по весу 104 копейкам, но вес (одной монеты в) рубль и одного ригсдалера (in) specie почти тождествен, и (даже) рубль на 3–4 копейки легче (ригсдалера). Относительно копеек следует заметить, что отчеканены они так небрежно, что мне случалось находить между ними настолько крупные, что две из них равнялись по весу трем другим (обыкновенным копейкам). Здесь говорят, что в прежние времена 100 рублей копейками весили 10 фунтов; теперь же, в силу распоряжения царя, 100 рублей должны бы весить 7 фунтов, (но) обыкновенно, вследствие утаек монетного двора, они весят всего 6 фунтов и даже меньше, как указано выше.

Рубль заключает в себе 100 копеек, полтина или полрубля 50 коп., гривна 10 коп., алтын 3 коп., копейка содержит две денежки или (два) скиллинга, денежка две полушки. Со времени шведской войны царь приказал чеканить копейки, денежки и полушки из шведской меди.

В России при прежних царях была в ходу только мелочь: копейки (и т. д.), прочие же (монетные единицы), каковы рубль, полтина, полуполтина, гривна, алтын, были только (отвлеченными) названиями, как в Англии фунт стерлингов. Но лишь царствующий государь приказал чеканить монеты всякой из этих ценностей, с его изображением на одной стороне и гербом на другой.

27-го. Комендант прислал сказать приставленному ко моим дверям караулу, что мои люди, как по городу, так и за городом, должны ходить не иначе, как в сопровождении одного солдата. (Приказ этот был отдан) под предлогом их охраны от насилия со стороны пьяных и (другой) сволочи. Под тем же предлогом комендант приказал, чтоб и сам я предупреждал его о моих выездах. Но истинной причиной (подобного распоряжения) были его высокомерие и подозрительность, а также, без сомнения, любопытство; ибо таким путем он рассчитывал выведывать через солдат, какие поручения были делаемы моим людям, и что я (сам) предпринимал. Солдаты его в точности исполняли его приказание, так что (по улицам) я всегда ходил как пленник. Не видя другого исхода, я вынужден был письменно жаловаться генерал-адмиралу на такую невежливость со стороны коменданта, равно как и на неприличное его отношение ко мне во всем прочем. (При этом) я требовал той свободы, которой во всех (странах) мира пользуются посланники, (требовал) права (свободно) выходить из дому и возвращаться (домой), когда хочу, не спрашиваясь у коменданта; просил также (генерал-адмирала), чтобы он своей властью разрешал те и другие спорные вопросы между мной и комендантом и казал бы равным образом содействие относительно выдачи мне по праву (суточных) денег, дров, свечей и воды (согласно договору, заключенному между его величеством королем и цезарем). Вследствие (таковой моей жалобы) генерал-адмирал приказал отменить конвоирование меня солдатами, но комендант за этот причиненный мне срам не понес никакого наказания. Ввиду моего требования мне стали также выдавать (суточные) деньги, дрова, свечи (и) воду, однако всякий раз не иначе, как после частых обращений и долгого выпрашивания. (Что касается) выдачи денег, (то она) всегда производилась копейками, причем среди последних нередко попадались фальшивые, а то и (самый) счет был неверен. Ригсдаллеров in natura я никогда не получал. И несмотря (на все это), я постоянно должен был делать подарки (лицам), приносившим мне мое положенное скромное содержание. Следует вдобавок отметить, что как в Нарве, так впоследствии и в (самой) России русские, при выдаче мне денег, всегда намеренно меня обсчитывали в свою пользу. Если, бывало, их проверишь, они сосчитают снова и говорят, что счет верен. (Проделывают они это) хоть десять раз кряду и до тех пор изводят получающего (деньги), пока ему не надоест их проверять и он не помирится (на обмане). За каждый следуемый мне ригсдалер (in) specie я получал только по 80 копеек.

28-го. В Нарву прибыл нарвский обер-комендант Нарышкин[83] и (был встречен) салютом из 24 орудий. Он одновременно состоит и обер-комендантом во Пскове.

В чужих краях надо описывать все, что узнаешь, а потому я не обойду молчанием способа, каким варится в Лифляндии пиво. (Способ этот) следующий. Прежде всего берется кад во столько бочек, во сколько предполагается сделать затор: воды в нее вливается, смотря по количеству имеющегося солода и по тому, какой крепости хочешь (варить) пиво. (Затем) солод размешивается в кади, и туда бросают раскаленные ядра или раскаленные камни, в количестве достаточном для того, чтобы заставить закипеть затор; между тем его все продолжают мешать. (Когда) затор достаточно размешан, его, как и в Дании, ставят на огонь, потом сливают, а на (сусло) снова наливают теплую воду, из которой впоследствии образуется слабое пиво (жамни употребляются теми, у кого нет средств на покупку ядер:). Камней нельзя пускать в ход более одного раза, потому что при вторичном нагревании они разлетаются на куски, не без опасности для стоящих возле, что, впрочем, часто случается и с (теми) камнями, которые в первый раз кладутся в огонь. Накаливают их (так): сначала кладут слой дров решеткой, полено от полена в малом друг от друга расстоянии, затем слой камней, потом опять слой дров и опять слой камней, смотря по количеству камней, требуемых примерно (для пивоварения). И хотя этот способ поглощает больше дров, чем обыкновенный, употребительный в Дании и других (странах), тем не менее (лифляндцы) пользуются им предпочтительно перед сим последним, так как, по их мнению, расход на дрова, которые здесь весьма дешевы, с избытком покрывается выгодой на солоде, из коего (при этом способе варки) извлекается будто бы более силы (чем при обыкновенном), что весьма вероятно. По словам лифляндцев, солод, если его кипятить (обыкновенным способом), теряет свою силу.

В Лифляндии, как и в других (странах), пиво варится также лицами высшего сословия, однако весьма немногими.

29-го. Я послал секретаря миссии Фалька к генерал-адмиралу и затем к обер-коменданту: (к генерал-адмиралу), чтобы просить его отобедать у меня завтра; (к обер-коменданту), чтобы поздравить его с приездом (:хотя сам он ни через кого не известил меня об оном:), и тоже пригласил его на завтрашний обед с генерал-адмиралом. Но (обер-комендант) велел (только) кланяться и сказать, что мы, без сомнения, еще перед тем увидимся. Хотя (ответ этот) мог иметь двоякий смысл, однако я легко угадал в нем намек, что я первый должен посетить (обер-коменданта), о чем ему, в сущности, не следовало напоминать, если б даже он был (прав). Впрочем я знал, что русские, в том числе и он, стали учиться в школе вежливости лишь при теперешнем царе и еще сидели там на задней скамье[84]. Поэтому мне (оставалось) только сожалеть как об (обер-коменданте), так и о прочих (русских) и ждать, чтоб они (чему-нибудь) научились.

30-го. Согласно обещанию, генерал-адмирал и петербургский комендант генерал-майор Брюс пришли ко мне обедать. Что же касается до обер-коменданта, то когда, ввиду его неприхода, я вторично послал его звать, он велел благодарить и сказать, что не придет, причем не извинился и не сослался ни на какой предлог, из чего я заключил, что он не намерен быть у меня первым. Следовательно, накануне, сделав заключение о его неразумии и высокомерии, я не ошибся.

Я дал понять генерал-адмиралу, что объясняю себе отсутствие обер-коменданта тем, что он на меня в претензии, но что я имею большее основание быть в претензии на него, так как до сих пор он еще не сделал мне чести известить меня о своем приезде.

1709 г. 1-го. Без сомнения, генерал-адмирал Апраксин доверительно передал сказанное ему мной накануне обер-коменданту Нарышкину, и последний, кажется, принял этот урок и напоминание к сведению, ибо с утра прислал к мне одного капитана извиниться, что не мог явиться на мое приглашение, и только тот поздравил меня с приездом, а также уведомил о своем (прибытии), но при сем изъявлении вежливости было досадно то, что (Нарышкин) велел (вместе с тем) сказать мне, что жаждет со мной видеться; а это (опять-таки) имело вид намека, что я должен прийти к нему (первый).

2-го. Ездил осматривал лагерь, разбитый в красивой местности, на возвышенной равнине, приблизительно на расстоянии одной мили от города. По моей просьбе для этой поездки генерал-адмирал одолжил мне свою карету, запряженную шестериком, и шесть белых (верховых) лошадей под сопровождавших меня людей. (В лагере) я обедал у генерал-майора Брюса. Хотя у русских день этот был постный, тем не менее с нами обедало несколько русских офицеров, из коих иные за отсутствием на столе рыбы ели мясо; (впрочем), другие (довольствовались) хлебом с солью, огурцами, свеклою и тому подобными появлявшимися на столе яствами. После обеда генерал (Брюс) приказал трем полкам произвести для меня учение и сделать в мою честь несколько залпов, что было исполнено весьма удачно[85].

У генерала Брюса было два одногорбых верблюда, возивших в походе его палаточные принадлежности и одеяла. Обыкновенно русские офицеры выписывают себе этих животных из Астрахани. До похода они весьма полезны, так как два таких (животных) подымают столько же, сколько везут десять русских малых повозок или болоков[86]. Если только вволю кормить верблюдов соломой, (подстилать) им мягкую постилку да каждые три-четыре дня подбадривать солью, служащей для них как бы лекарством, то они довольствуются небольшим (количеством) корма (из) осоковатого сена. Признаком их бодрости служит прямое положение горба на спине: ибо у слабых и истомленных (животных) он свешивается в ту или другую сторону.

При каждом из 10 полков, расположенных здесь лагерем, численностью (в общей сложности) в 12 тысяч человек, находилось по 2 полевых орудия. К лафету каждого из этих орудий прикреплены были по сторонам две маленькие ручные мортиры.

3-го. Обедал у обер-коменданта Нарышкина. Тут мы свиделись с ним в первый раз. Заключение о его гордости, которое я вывел из упомянутых его посланий, оправдалось, ибо он не только не встретил меня в дверях, но и в горнице не сделал двух шагов в мою сторону, чтоб поздороваться со мной, и, если б я первый ему не поклонился, он, мне кажется, и по сие время не решился бы ни на какое приветствие.

Здесь, как и в других (домах), где я (обедал) с генерал-адмиралом, я сидел на высшем после него месте и (пользовался) некоторыми привилегиями.

(Самый) обед происходил почти так же, как описанный выше, у коменданта; (подавалось) такое же количество плохо приготовленных, плохо сервированных и (плохо) распределенных блюд. Обер-комендант, как всякий русский хозяин, сам служил за столом и при каждой чаше сам обносил гостей стаканом на тарелке.

До того дня (русские) пили чашу царя прежде чаши короля Датского, но от моего урока стали настолько покладисты, что в этот раз здоровье обоих наших государей было выпито одновременно, так же как и обоюдное здоровье наследников престола.

Достойно примечания, что колеса у здешних подвод, то есть малых телег, а также у болоков, то есть небольших закрытых повозок для клади, изготовляются совершенно иначе, чем наши. Весь их обод согнут из одного куска дуба или бука, причем (такое колесо) все-таки крепче наших датских колес, составленных из многих крупных кусков (дерева). Будучи обтянуты тонкими железными (шинами), русские колеса так крепки, что в походе на них перевозятся большие металлические мортиры.

Мне рассказывали, что в большинстве (случаев) генералы (русской) армии уполномочены царем назначать в подведомственные им части оной обер-офицеров: капитанов, майоров до подполковников включительно. Последствием такого (порядка вещей) является большое послушание и покорность со стороны офицеров к генералам, в руках которых находится вся их карьера. Поэтому, когда офицеры приходят к генералу, то падают пред ним ниц на землю, наливают ему (вина) и (вообще) служат ему как лакеи.

Относительно здешних поклонов наблюдается, что когда русский хочет выказать какому-либо важному лицу наибольшую (степень) почтения, то падает (перед ним) ниц следующим образом: становится на правое колено, упирается руками в землю и так сильно стукается лбом об пол, что можно явственно слышать (удары). О таких поклонах часто упоминается в (Священном) Писании: «молиться, пав на лицо свое». При менее почтительном поклоне русские становятся на правое колено и кладут на пол правую ладонь, вообще же, приветствуя какого-либо (боярина), кланяются так низко, что правой рукой дотрагиваются до земли.

5-го. Генерал-адмирал Апраксин уведомил меня о (предстоящей) посылке в армию верховного гонца, ввиду чего я немедленно написал письмо к великому канцлеру Головкину[87].

Вечер провел я у генерал-адмирала (и) там сделал наблюдение, что русские чаще называют друг друга по (крестному) имени, чем по занимаемой должности. Так, адмирала звали не «господин адмирал», а «Феодор Матвеевич», что значит «Феодор сын Матвея»; (звал его так) всякий, какое бы низкое положение ни занимал. В течение дальнейшего моего пребывания в России я убедился, что таков повсеместный обычай и что даже самого царя русские нередко называют «Петром Алексеевичем».

6-го. Был в гостях у коменданта. Обед был подобен вышеописанным русским обедам. Особенность его заключалась (разве) в том, что на нем, как я в тот раз заметил, было подано множество совершенно сухих и подгорелых жарких, (лежавших) без всякого под ними соуса на больших, отчищенных, блестящих блюдах; при том на каждом блюде (кушанья) было очень мало.

За такими обедами хуже всего то, что русские принуждают друг друга пить сверх меры, так что почти невозможно урваться с их (обеда), не напившись через край, и это за здравье и на продление жизни![88]

В крепости обычай таков, что по утрам и по вечерам караулы (сменяются) выстрелом, как на корабле. Когда барабанщик бьет утреннюю или вечернюю зорю, то выбивает вперемежку почти все существующие барабанные (сигналы): марш, зорю (reveil), тревогу, сбор и проч.

Следует заметить, что в России есть секта схизматиков, называемых раскольниками. (Они) совершенно отстраняют себя от прочих русских, избегая всякого общения с ними. Некоторое время (раскольников) жестоко преследовали; так, многие из них были сожжены либо выселены; но теперь гонение (на них) прекратилось. Раскол их заключается главным образом в том, что они никогда не едят и не пьют с другими русскими, считают смертным грехом брить бороду и волосы (на голове) и крестятся тремя первыми пальцами (sic), каковой способ (креститься), по их словам, сохранился (у них) от времен Христа, который, равно как и ветхозаветные патриархи, (складывал так персты) при благословении. Остальные русские, когда крестятся, соединяют большой палец, безымянный и мизинец.

В общем раскольники честнее, богобоязненнее и трезвее прочих русских, (а) по части христианских догматов начитаннее и просвещеннее их. Более подробные о них сведения приведены в книге Bergii De Religione Muscovitica[89].

8-го. Я посвятил обер-коменданта, который (с последнего раза) настолько преуспел в вежливости, что встретил меня внизу лестницы и туда же проводил меня.

9-го. Прибыл из Петербурга адмиралтейц-советник Александр Васильевич Кикин[90]. Говорил, что он в великой милости у царя.

10-го. Был в гостях, в лагере, у генерал-майора Брюса, позвавшего также генерал-адмирала Апраксина, обер-коменданта (Нарышкина) и адмиралтейц-советника Кикина. Когда генерал-адмирал вышел из своего экипажа, ему салютовали 21 пушечным выстрелом, и обе шеренги войска одна за другой сделали по залпу, ибо войска всего лагеря были расставлены в две шеренги.

При чашах государей, престолонаследников и государынь, которые всегда уже пились совокупно, тоже при каждом здоровье стреляли из орудий.

Тут прибыл в Нарву гонец с известием, что в непродолжительном времени сюда придет еще семь полков, под предводительством бригадира Nschernicoff’a[91].

Князь Александр Данилович Меншиков владеет под Нарвой весьма красивым садом, (разбитым) в местном вкусе. (Сад) расположен в глубокой долине, между двумя высокими скалами. Мимо (этих скал) протекает та (самая) река, которая отделяет Нарву от Ивангорода. В саду есть прекрасная оранжерея со многими узкими отделениями, снабженными каждое печкой. Я заметил, что в каждом (отделении) имеется по отдушине для регулирования температуры. В саду есть также много красивых сводчатых ходов из зелени.

13-го. Прибыли сюда вышеупомянутые (7 полков): 6 пехотных и 1 драгунский. (Они) принимали участие в Полтавской битве. Полки эти были проведены через город в лагерь и, соединившись там с прочими войсками, (поступили) под команду генерал-майора Брюса. Главное начальствование над (войсками в лагере) и вообще над военными силами в этом краю принадлежит генерал-адмиралу Апраксину.

15-го. Рано утром посетил я адмиралтейц-советника Кикина, остановившегося на царском подворье в Нарве. В тот же день у меня обедали генерал-адмирал, генерал-майор Брюс, Кикин, (оба) коменданта, старший и младший, и несколько человек офицеров.

Здесь на пирах в обычае угощать на славу не только званых гостей, но и слуг их, приводимых ими с собой в большом числе. Если же последних хорошо не примешь и не употчуешь, не накормишь и не напоишь через (край), то (добрый прием), оказанный их господам, идет не в счет. Таким образом в России оправдывается датская пословица, что «пир должна хвалить прислуга».

За этим (моим) обедом у меня украли серебряный нож, что я отмечаю единственно ввиду приводимого ниже примера строгости здешних наказаний, постигающих виновных за малейшие их проступки.

Когда в (Нарвской) крепости генерал-адмирал, обер-комендант или генерал-майор Брюс выходили (из дому), то не только при собственных их караулах (:ибо каждый имеет у дверей караул по меньшей мере из 20 человек:), но и при всех (тех) караулах, мимо которых они проходили, — били в барабаны, — (почесть), оказываемая в Дании только (особам) королевского двора.

17-го. Приехал гонец и привез генерал-адмиралу письмо от царя с тремя печатными экземплярами манифеста, обнародованного королем Польским, для объяснения причин, побуждающих его снова искать польской короны и объявить Швеции войну[92]. Чтобы досадить шведам, царь приказал генерал-адмиралу переслать этот манифест в Выборг шведскому генерал-майору Любекеру[93].

В здешней крепости офицеры караулов, когда вызывают свою команду в ружье, сами отдают честь обнаженным мечом, как кавалерийские офицеры, а не опусканием пики, как то делается в подобных случаях в Дании.

Украденный у меня серебряный нож нашелся у одного из комендантовых слуг. Вора заставили самого принести мне нож обратно и наказали батогами. Комендант прислал его ко мне с двумя профосами, чтобы показать, как окарнали ему спину за таковое воровство, и при этом просил, чтобы я велел его бить еще, сколько пожелаю, хоть до смерти. Но так как ему уже и без того досталось довольно, я не захотел (наказывать его вторично). (Однако) немалого труда стоило мне уговорить профосов не бить его больше; (ибо), по их словам, они получили на то приказание от коменданта.

19-го. Осматривал крепость с плац-майором Грековым. Нарва укреплена так хорошо, что может считаться одной из сильнейших крепостей в Европе. Близ города протекает река (и отделяет его) от Ивангорода. Вокруг (крепости) рвов с водой нет; но те, что просечены в скале, на которой она построена, так глубоки, что без штурмовых лестниц невозможно взобраться на вал, и притом так отвесны, что, по-видимому, в них нельзя спуститься, не сорвавшись (и не разбившись) насмерть или не убившись (до смерти) при прыжке. Парапет крепости (сложен) из больших камней. Крепость снабжена несколькими прекрасными бастионами; имена их были написаны по-латыни на столбах, нарочно для того поставленных шведами[94]. (Впоследствии) те же имена, по приказанию царя, приписаны внизу по-русски.

Один из бастионов, первоначально названный шведами «Honor», переименован царем в Божий Бреж, то есть Божий пролом или (Божья) брешь, так как за несколько дней до штурма он сам собой, без того чтоб по нем был сделан (хотя) один выстрел, рушился до (основания). Чрез это царь получил возможность ускорить приступ, а потому по взятии города, когда он возобновил бастион, (он) назвал его вышеприведенным именем, в воспоминание сей счастливой случайности, посредством (которой) Бог предал город в его (руки). С восточной стороны, по распоряжению царя, действительно была пробита брешь орудиями, расставленными на противоположном берегу реки, ибо городские стены стоят у самой реки, через которую (впоследствии? царем?) был наведен мост. Эту брешь царь тоже велел заделать и соорудил на ее месте великолепные ворота, украшенные его гербом.

На валах в большом множестве виднелись пушки, мортиры, ядра и другие боевые припасы или ammunition, доставшиеся русским при взятии (города). Орудий было более 300, не считая тех, что по взятии (Нарвы) увезены были в Петербург.

Любопытно, что многие 24-фунтовые орудия стояли не на лафетах, а на ранетах, как те (пушки), что употребляются на судах. Ранеты были сделаны исключительно из железа, кроме (одних) колес, которые, впрочем, были так плотно обтянуты железными (шипами), что не уступали в прочности железным.

Укрепления состояли из шести бастионов и нескольких равелинов, вооруженных, в общей сложности, приблизительно 350 орудиями. Бастионы назывались: Honor, Gloria, Fama, Victoria, Fortuna, Triumph.

В тот день через город прошел (еще) полк, участвовавший в Полтавской битве; (бывший) полковник его Фихтенгейм[95] убит в (этом) бою (пулей); (в настоящее время) место его занимает Giord[96]. Весь полк был в шведских капюшонах, розданных всем (солдатам) за исключением недавних новобранцев.

В Навре караулы вызывались со знаменем, каковое всякая назначаемая на караул часть (приносит) с собой и уносит обратно с вахты.

Всякий, кому позволяют средства, ездит (здесь) шестериком. (Ездит так) не только генерал-адмирал, но и генерал-майор (Брюс), и обер-коменданты, притом по самому городу, когда иной раз им не приходится проехать и ста шагов.

Я забыл упомянуть в своем месте, что вскоре по моем приезде в Нарву комендант прислал просить меня сообщить ему именной список моих людей с обозначением их должностей, каковую его (просьбу) я и исполнил, так как во всем (проявлялось) его высокомерие и тупость, о которых можно судить и по следующей истории.

Как сообщил (мне) здешний пастор Генрих Брюнинг, когда произошла битва под Полтавой и получены были подробные о ней сведения, комендант не только приказал ему начать в следующее воскресенье службу не в 8 часов, как обыкновенно, а в 5, с тем чтобы она отошла прежде, чем начнется служба в русской церкви, и прочесть с проповедной кафедры от слова до слова все сообщение о Полтавской битве с поименованием всех взятых в плен (шведских) офицеров, — но и (приказал) лютеранской общине собраться по окончании богослужения в полном составе в русскую церковь, чтобы выслушать то же сообщение по-русски. Сделал он это, отчасти чтоб проявить свою власть, отчасти чтоб досадить (нарвским) жителям, которые прежде были шведскими подданными. Исполняя приказание, пастор прочел с кафедры все сообщение о (Полтавской) битве, а также созвал (паству) в русскую церковь, после чего некоторые из лицемерия, другие из страха перед комендантом действительно по окончании проповеди туда отправились. Но сам пастор, по его словам, не пошел.

Начиная от города и на протяжении полумили за город речка, протекающая мимо Нарвы, [имеет] с обеих сторон высокие скалистые (берега), у основания которых вода образовала пещеры с отверстиями вроде печных устий. В такие пещеры обыватели частью перед осадой города, частью (перед тем), как их увели из Нарвы, надо полагать, спрятали и замуровали большое количество золота, серебра и денег. Лица, заслуживающие доверия, говорили мне, что в эти пещеры, несомненно, запрятано больше (богатств), чем можно бы предположить.

28-го. Генерал-адмирал передал мне через бургомистра Гётте, что получены от царя письма, в которых он, узнавши о моем прибытии, в качестве датского посланника, (в Россию), предписывал (Апраксину), если я еще в Нарве, задержать меня здесь до его приезда, если же я выбыл, но отъехал недалеко, вернуть меня немедленно назад; ибо сам он рассчитывает приехать сюда в скором времени, лишь только побывает в Мариенвердере, для свидания с королем Прусским[97].

29-го. Я, генерал-адмирал и генерал-майор Брюс крестили дочь у подполковника Манштейна[98]. Крещение происходило в доме пастора Брюнинга. Я заметил, что при совершении (таинства) Брюнинг обливал ребенка обеими руками и не последовал принятому у нас (в Дании) обычаю — не сказал крестным отцам, что в случае смерти родителей ребенка (на их обязанности лежит) воспитать его в (правилах) христианской (веры). (В России) у иностранцев соблюдается на крестинах тот же обычай, что у русских; (а именно), по окрещении ребенка, крестные отцы идут к родильнице, лежащей (еще) в постели, целуют ее и дарят ей золотой: дукат или более (крупную монету), смотря по желанию. Когда (жене Манштейна) дарили червонцы, генерал-адмирал велел мне передать, что (обычай) этот существует в греческой церкви с незапамятных времен (и что) деньги дарят родильнице (собственно) для ребенка, в воспоминание того, что волхвы после рождения Христа подносили ему золото.

30-го. Ввиду того что в этот день разрешалась от бремени жена плац-майора, русская по рождению, и что здесь принято посещать родильниц тотчас после их разрешения, я, (желая) соблюсти этот обычай, пошел к ней, поцеловал ее и положил ей в руку червонец. Рассказываю здесь об этом ввиду некоторых смехотворных подробностей: несмотря на крайнюю ее слабость, майор подал ей тарелку с чаркой водки, а она, (продолжая лежать) в постели, поднесла ее мне, согласно установленному по всей России для родильниц обыкновению.

Ребенка назвали Иваном, то есть Гансом. Имя это, по заведенному обычаю, он получил (еще) до крещения, как только после его рождения священник осенил его крестным знамением. (Здесь) для всех детей крестным отцом бывает одно и то же лицо: как бы долго оно ни отсутствовало, его все поджидают на крестины и откладывают их до его возвращения. Впрочем, если ребенок настолько слаб, что, по-видимому, не может жить, его крестят (не дожидаясь прежнего крестного отца). Если новорожденное, но уже окрещенное дитя находится при смерти, его приобщают Святых Тайн. Таинство крещения совершается только по воскресеньям, исключая случаев крайней необходимости.

В лагере под городом положение дел было незавидное: одна треть лошадей у крестьянских подвод пала, значительная часть крестьян умерла от голода, (а) 400 человек разбежалось, остальных распределили по полкам. Вначале лошадей под прибывшими подводами насчитывалось тысяч восемь. Причиной смертности (среди крестьян) послужило то обстоятельство, что им велено было взять с собой хлеба (всего) на два месяца; (на самом же деле) с тех пор, как они покинули (свои) дома, прошло четыре месяца, так что ни для людей, ни для лошадей корма не осталось; подножного корма тоже не было, а (от правительства) ни сена лошадям, ни хлеба крестьянам не выдавалось.

(1?). Я заметил, что генерал-адмирал и другие русские сановники (весьма) неравны в соблюдении своей чести и достоинства. В то самое время, как их офицеры, до бригадиров включительно, ухаживают за ними, даже наливают им (вина) и служат как лакеи, они вдруг (ни с того ни с сего) становятся с ними запанибрата, как с товарищами. Удивительнее (всего), что генерал-адмирал и другие сановники могут от обеда до полуночи курить, пить и играть на деньги[99] в карты с самыми младшими своими подчиненными — (поведение), которое у нас считалось бы неприличным и для простого капрала. Таким образом, хотя в настоящее время в своем обращении русские и стараются обезьянничать, (подражая) другим нациям, (хотя они и) одеты во французские платья, (хотя) по наружному виду (они) немного и отесаны, тем не менее внутри их (по-прежнему) сидит мужик.

Генерал-адмирал, если у него есть досуг, охотно спит после обеда. Так, впрочем, поступают и все русские. Зато утром они встают рано и (с утра) принимаются за дело; обедают (тоже) рано, часов в 10, ужинают же редко, ибо, как сказано выше, убивают вечера, куря табак и распивая водку и другие крепкие напитки.

Один из полков, прибывших из-под Полтавы, по имени Фихтенгеймский, имел при каждой роте известное количество солдат, (вооруженных) пиками. Когда случалось, что такие солдаты были назначены в караул к моим дверям, они стояли на своем посту с пикой в руке; кроме того, у каждого (за) поясом был пистолет.

Сравнив между собой русский, нарвский — то есть шведский — и датский вес, я нашел (следующее): обыкновенный нарвский или шведский фунт, которым взвешивается грубый товар, на один квинтин легче датского фунта, (употребляемого) для взвешивания серебра. Русский же фунт, как для взвешивания грубого товара, так и для взвешивания серебра, один (и тот же) и на 4½ лота легче датского, (употребляемого) золотых дел мастерами. Русский фунт содержит 96 русских золотников.

3-го. Так как в этот день плац-майор крестил своего сына и по сему (случаю) позвал меня обедать, то, желая посмотреть, как (совершается) крещение у русских, я попросил (у него?) позволения присутствовать при оном, на что и получил (его) согласие.

Крещение совершилось следующим образом. Ввиду того что крестный отец прочих его детей отсутствовал и не мог прибыть, плац-майор пригласил восприемниками генерал-адмирала и жену коменданта. Священник, совершавший крещение, войдя (в комнату), тотчас же направился к ребенку и осенил его крестным знамением. Посреди (комнаты) стоял большой ушат с водой. По краям его были зажжены три малые восковые свечки. Священник стал против середины стола, обратившись лицом к (купели), генерал-адмирал стал от него слева, а комендантша справа; перед ней женщина держала в руках ребенка. Священник стал читать над ним быстро и беспорядочно; дьячок и двое других певчих время от времени отвечали пением, порой же отвечали крестные отец и мать, которые также, одновременно со священником, часто крестились на небольшой образ, висевший против них на стене. Перед (образом) теплилась восковая свеча. После многих крестных знамений, (долгого) пения и питания священник подошел к ребенку и, раскрыв ему лицо, прочел еще что-то. Затем подошел к (купели), троекратно осенил воду крестным знамением, (проводя по ней) концами пальцев, и (после) всякого раза крестообразно подул на нее. Равным образом трижды перекрестил с лица на грудь и три раза крестообразно подул на ребенка. Затем, почитав еще (что-то), подошел к ребенку, отвернулся от восприемников и ребенка к столу, на котором лежал крестик на красной ленте, и опять (sic) (сделал несколько вопросов, на каковые отвечали восприемники. Далее), когда последние слова (sic) отвернулись, священник принялся читать (что-то), а адмирал стал громко и явственно повторять за ним (слова) и потом один прочел наизусть довольно длинную (молитву). Когда он кончил, священник снова прочел (что-то) и, как это делается в лютеранских церквах, обратился к ребенку с вопросом, причем и священник, и восприемник плевали и отвечали: отрекаешься ли сатаны и проч. Потом священник взял обе (sic) свечи с (купели) и передал одну адмиралу, другую жене коменданта, причем и тому и другому протянул руку, которую оба они поцеловали, как принимали от него свечи. Дьячок, тоже с рукоцелованием, подал священнику кадило. Тот покадил воде в (купели), лежащему на столе кресту, образам, стоявшим в стороне, тому образу, что стоял перед (купелью), адмиралу, комендантше, ребенку, мне и всем предстоящим, после чего отдал кадило дьячку, который принял оное, снова поцеловал у него руку.

Сначала священник был в одной рясе, при (епитрахили), похожей на ту, что надевают под свои (облачения) датские священники. Была она сделана из зеленого окаймленного (золотом) бархата. (Надевалась) на шею и ниспадала поверх одежды. Но тут священник взял ризу, поцеловал ее и надел. Риза была без рукавов, сплошная кругом, с отверстием лишь для шеи, так что руки священник протягивал из-под переднего ее подола, который при этом и держал на своих руках. Затем, взяв маленький кувшинчик с елеем, он вынул воткнутое в него перо, трижды крестообразно провел им по воде и три раза крестообразно подул на нее: затем (снова) обмакнул перо в елей, трижды крестообразно помазал ребенку лоб, правую и левую щеки, подбородок, уши, затылок, плечи, спину, тыльную часть рук, ладони и обе ноги у щиколоток. Далее, приняв от женщины нагого ребенка, взял его голову в левую руку, причем закрыл ему пальцами рот, чтобы он не захлебнулся, правой рукой (взял его) сзади за бедра и трижды совсем окунул ничком в воду, крестя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Затем передал ребенка дьячку, который вытер его особо на то приготовленным камковым платком, попросил кувшин с водой, умыл себе над (купелью) руки, почитал (что-то), еще раз таким же образом помазал новорожденного елеем [миром], навесил ему на шею крестик, лежавший до тех пор на столе, и наложил на него рубашку[100].

Явился дьячок с кадилом, и (священник) снова покадил всем образам и восприемникам. Потом священник, генерал-адмирал, комендантша и в заключение (женщина) с ребенком, следуя друг за другом, три раза, как бы в пляске, обошли кругом (купели). В это время священник и дьячок пели что-то на мотив плясовой песни[101]. Затем священник взял губку, вымыл ее в (купели), вытер ею на (теле) ребенка места, помазанные миром, снова вымыл над (купелью) губку и передал ее дьячку; наконец взял ножницы и отрезал по пучку волос с темени, с обоих висков и с затылка ребенка. Пучки эти, один за другим, принимал у него из рук дьячок и скатывал в кусочек мягкого воска, который впоследствии должен был быть брошен в определенное место в церкви. Как объяснил мне генерал-адмирал, это значило, что теперь новорожденный окончательно освобожден ото всей своей нечистоты. Под конец священник взял и выставил перед собой распятие; адмирал и комендантша сначала приложились к нему, потом поцеловали у священника руку. После этого женщина, державшая ребенка, вышла (из комнаты), за ней (последовал) адмирал, а за ним комендантша. Тем и закончилась (церемония).

По сравнению между собой нарвского, русского и датского веса на безмене я нашел, что русский лисфунт, заключающий в себе 30 фунтов, равен датскому, то есть 16 (датским) фунтам; нарвских же или шведских фунтов в датском лисфунте содержится 17¼.

5-го. В Нарву из Пскова приехал отец коменданта, некогда состоявший дядькой при царе, а в настоящее время называемый патриархом, хотя на самом деле он вовсе не духовное лицо[102].

Осмотрел крепость Ивангород, стоящую близ самой Нарвы. (Города) эти отделяет друг от друга лишь неширокая река. Крепость эта или замок получила имя от знаменитого царя и великого князя Ивана Васильевича, построившего ее, как пограничную крепость, у (пределов) Лифляндии. На стенах крепости несколько башен, так что орудия стоят друг над другом в два яруса. В нижней части стен изнутри устроено много просторных сводчатых помещений, где может храниться великое обилие хлебных и (других) зерновых запасов. Своды их сооружены так прочно, что никакая бомба не может их пробить. В скале под стеной [с внутренней стороны высечены?] один под другим три свода, из коих нижний приходится на одном уровне с рекой. С этого свода можно стрелять настильно по воде. Хотя стены весьма ветхи и в предохранение от падения обтянуты крепкими железными полосами, тем не менее в (последнюю) осаду они оказались настолько крепкими, что до самого взятия Нарвы в них не удалось открыть брешь даже при (помощи) самых больших орудий. По взятии же Нарвы Ивангород вынужден был добровольно сдаться за недостатком продовольствия[103].

В крепости две церкви; первоначально (они были) лютеранские, но теперь (пере)освящены в православные.

7-го. Получил из Дании письма, первые после отплытия моего из Кёнигсберга.

Выехал верхом на прогулку к морскому берегу, отстоящему от города в 2 милях, видел по дороге (могилу) немецкого полковника Бордевига (:пользовавшегося у царя большим авторитетом:). Могильный памятник, деревянный, воздвигнут среди поля, так как на кладбищах в «христианской земле» русские иноверцев не хоронят, какое бы высокое положение они ни занимали (при жизни).

Я заметил уважение, с каким простой народ относится в России к священникам. Встречая их на улице, простолюдины подходят к ним, с большим благоговением наклоняются, целуют у них руку и, когда те осенят их крестным знамением, с лица на грудь, снова целуют у них руку, а (затем уже) идут своей дорогой. Если же русский встречает на улице или в другом месте лицо, занимающее высшее положение, чем он, и хочет с ним поздороваться, то для изъявления вящей покорности снимает правую перчатку, если на нем есть перчатки, и, кланяясь, дотрагивается до земли обнаженной рукой.

Как генерал-адмирал, так и обер-комендант были высоки ростом и дородны, что немало усугубляло их природную гордость; ибо у русских высокий рост и дородство считаются, как для мужчины, так и для женщины, весьма почетным (отличием) и (одним из условий) красоты.

12-го. Генерал-адмирал Феодор Матвеевич Апраксин выехал отсюда в Петербург, при салюте с вала из 51 орудия. Он говорил мне, что получает от царя годового жалованья 7000 рублей. Достойно замечания, что хотя с виду (он) был человеком весьма вежливым и оказывал мне содействие во всем, о чем бы я его ни попросил, (тем не менее), однако, в течение всего своего пребывания (в Нарве) ни разу не побывал у меня с визитом, но в гости по зову приходил. Я же, напротив, часто у него бывал, так как должен был посещать его по необходимости, чтобы поддерживать с ним хорошие отношения, отправлять (через него) мои письма и вообще добиваться того, что мне было нужно; притом сам он ни разу не позвал меня в гости — из чего нетрудно усмотреть, что хотя как (сам) он, так и прочие русские и начали учиться заграничным приемам общежития, но (покамест) научились только принимать оказываемую им честь, а не оказывать ее другим. Так, уезжая, (адмирал) не только не зашел ко мне проститься, но даже не прислал уведомить меня о своем отъезде. Уже не знаю, к чему это отнести: к мужицкой ли (его) грубости или к неуместной гордости.

13-го. Генерал-майор Брюс выехал из (Нарвы) в Петербург при салюте с вала из 11 орудий.

В тот же день от государственного вице-канцлера Шафирова[104] получено письмо с извещением о скором прибытии царя в Нарву.

За городом мне случилось видеть, как русские пользуются своими банями. В тот день был сильный мороз, но они все-таки выбегали из бани на двор совершенно голые, красные, как вареные раки, и прямо прыгали в протекающую возле самой бани реку; затем, прохладившись вдоволь, вбегали обратно в баню; потом выходили опять на мороз и на ветер и, прежде чем одеться, долго еще играли и бегали нагишом. В баню (русские) приносят березовые веники в листах, которыми дерут, скребут и царапают (себе) тело, чтобы (в него) проникала теплота и (шире) отворялись бы поры.

У русских во всей (их) стране всего(-навсего) три доктора; лечат они ото всех болезней, и прибегают к ним все, как больные, так и здоровые: первый доктор — это (русская) баня, о которой только что сказано, второй — водка, которую пьют, как воду или пиво, почти все, кому позволяют средства, и третий — чеснок, который русские употребляют не только как приправу ко всем кушаньям, но и едят сырой среди дня. Вследствие этого от них весьма дурно пахнет, и (иностранец), приезжающий в (Россию) в первый раз и не привыкший к такого (рода) вони, решительно не в состоянии сидеть у них в комнате, особенно в многочисленном обществе.

В России в простонародье девицы или желающие слыть за таковых заплетают себе волосы в одну косу и на конце ее носят красную шелковую кисть, вроде тех, что (у нас) привешивают к голове лошадям. Это (служит) отличием девушек от замужних (женщин). При выходе (девушки) замуж коса эта обрезается. В случае смерти кого-либо из родственников или близких (девушка) расплетает косу и в течение известного времени ходит с распущенными волосами, что служит знаком печали.

(За городом) я видел также, как русские хоронят своих мертвых. Там у них было (кладбище) с деревянной часовней. К часовне, с одного конца, пристроено было нечто вроде навеса, какие в Дании делаются над крыльцами. Под (навес этот) поставили гроб с покойницей и открыли его крышку. (В гроб) положен был образ Богоматери. Перед ним стоял священник в описанной выше ризе, с кадилом в правой руке и с книгой в левой; он читал и пел над телом, часто крестясь и кланяясь, за ним стоял псаломщик или diacon и тоже читал, пел, кланялся и крестился. Справа от священника стоял старик. Он плакал, выл и сильно жалобился, ибо (покойница) была его сестра. Когда (священник и диакон) достаточно почитал над телом, старик взял из гроба образ Богоматери, после чего гроб сейчас же закрыли, — и пошел впереди, возле тех, кто несли гроб к могиле. Когда тело было опущено в могилу, священник, взяв лопату, три раза посыпал на (него) земли, причем всякий раз делал над ним лопатой (знамение) креста, и затем тихо, про себя, произнес несколько слов. Это напоминало обряд, соблюдаемый при датских похоронах. После этого, в то время как присутствующие бросали на гроб землю, священник снял с себя ризу.

17-го. В русской церкви служили благодарственный молебен, а с вала сделали дважды по 11 выстрелов по случаю известия, полученного несколько дней назад из Новгорода, о том, что один русский бригадир[105], который должен был после Полтавской битвы преследовать бегущих шведов, взял в плен 554 человека. Так как обстоятельство это случилось на границах Турции, в (самых) ее пределах[106], то оно и послужило одной из причин последовавшей за тем турецкой войны.

Как сказано выше, при проезде или проходе генералов у всех караулов били в барабан. При этом я, однако, заметил следующее различие: когда мимо караулов (шел) генерал-адмирал, били марш; когда проходил генерал-майор — две дроби; когда проезжал обер-комендант — одну дробь; (что же касается) коменданта, то для него ничего не били, так как он был всего унтер-комендант.

Сюда ввезли из Лифляндии большое количество ржи и (другого) зерна, ибо всей (окрестной) стране, до половины расстояния между Нарвой и Ревелем, назначено было платить подать зерном. Следует отметить, что (привезенная) рожь была совсем желтая и мелкая, вследствие сушки, которой она подвергается в Лифляндии, (равно как и в) России, Польше и Литве. Тотчас по свозке хлеба с поля тамошние крестьяне сушат его, (пользуясь) изобилием имеющихся у них под рукой дров и леса. (Сушка) производится так: хлеб раскладывается в овинах рядами; под ним в печи разводится жаркий огонь, затем двери овина затворяются (и остаются затворенными) до тех пор, пока зерно от этого жара достаточно не высохнет. Просушенное таким образом зерно может сохраняться в течение многих лет, не (подвергаясь) порче; да и молотится оно легко, ибо свободно выпадает из колоса, мелется (тоже) легко, и мука из него, (а также) хлеб лучше сохраняются.

21-го. Чтоб еще (раз) показать неразумие и высокомерие обер-коменданта, отмечу здесь (следующее).

Ввиду того что у себя на подворье я несколько раз стрелял в цель из своего штуцера, обер-комендант прислал мне сказать, что, не предупредив его, в крепости стрелять не годится. В ответ на это я через того же посланного вопросил его делать различие между (правом) приказывать и властью, которыми он пользуется над собственными своими подчиненными, и его (случайным) обращением к иностранному посланнику. Тогда он немедленно извинился через другого посланного, объясняя (недоразумение) ошибкой (первого) посланного, который-де неточно исполнил (данное ему) поручение: другим лицам стрелять в городе не разрешено, но если стреляю я и он, обер-комендант, это знает, то он не имеет ничего против этого[107].

Так как русские весьма любят свои храмы и оберегают их от (всякого, хотя бы и) малейшего осквернения, то для них нет ничего отвратительнее, как если в церковь или (другое) их святилище забежит собака. По их мнению, церковь оскверняется и через посещение лицами иных вероисповеданий. Однако (запрещение иноверцам входить в храмы) не так строго соблюдается с тех пор, как нынешний царь, (ознакомившись) с другими христианскими народами, увидал, что они не такие грубые язычники, каковыми в старину считали их русские.

25-го. У русских начался долгий пост, длящийся от нынешнего дня и до Рождества Христова и называемый Филиппово-Яковлев-ским. В этот (пост), как и во все прочие, никто не должен есть ни мяса, ни всего происходящего от мяса, как-то молока, сыра, масла, яиц и т. и.; всякий должен, напротив, довольствоваться разными рыбными блюдами, всегда приправленными луком, чесноком, льняным, деревянным и ореховым маслом. При этом кстати заметить, что, употребляя подобного рода нечистую, отвратительную пищу, к тому же одеваясь плохо, крайне неприятно и грязно, в большей части случаев (обходясь) без белья, русские (распространяют) от себя такой скверный, противный запах, что, прожив три-четыре дня в каком-либо помещении или комнате, окончательно заражают в них воздух и на долгое время составляют после себя запах, так что (для иностранца) там нельзя оставаться.

Перед образами, нарисованными на домах или воротах, русские всегда по многу раз кланяются и крестятся. (Но) кроме этих поклонов и крестных знамений, (сопровождаемых) словами: «Господи помилуй», то есть Kyrie eleison, русские (в остальном) так несведущи и тупы по части христианского веро(учения), что у нас трехлетний ребенок, получивший хотя бы некоторое воспитание, имеет (основательнейшее) понятие о своей вере, чем большинство взрослых людей в России. Насколько я могу судить, (здесь) из пяти человек едва ли один сумеет прочитать «Отче наш»; да и умеющий-то стих прочтет, а стих позабудет. Если же спросить их, сколько (на свете) богов, они станут в тупик; тем менее (могли бы они ответить на вопросы) о личности Христа, Его смерти и заслугах.

Хотя Петрей[108] и другие писатели говорят, будто русские не богохульствуют, тем не менее клятву «ей-богу», то есть «Бог (свидетель) правда», мне уже не раз (случалось) от них слышать[109].

По сравнении между собой нарвской, русской и датской меры (для жидких тел), я нашел, что нарвский Stob содержит пять датских излей (paele), два таких штофа (стопы́?) составляют кувшин (Kande), а 60 кувшинов бочку. Русская мера, известная под именем кружки, содержит 6 датских излей, а так называемый русский гален(ок) 5½ датского пэля; 8 кружек составляют русское ведро. В России жидкие тела бочками не измеряются, и как (самые) бочки бывают различных величин, то объем их определяется ведрами; так, бочка может содержать 20, 30, 40, 60 ведер и т. д., смотря по ее размеру.

Почти во всей Эстляндии не осталось (лютеранских) священников, церкви же вследствие войны пришли в запустение и покинуты, а потому лица, желающие вступить между собой в брак, стекаются со всего края в Нарву, чтоб обвенчаться у здешнего немецого пастора Брюнинга. На одном таком венчании я присутствовал. (Происходило оно) в особом доме, который был нарочно устроен (этим) священником для подобных венчаний в его загородном саду, ибо в (самую) Нарву окрестных жителей не впускают. (Жениха и невесту), перед тем как их венчать, (Брюнинг) подверг испытанию в начальных правилах христианского учения (:без такого испытания он никого не венчает и, если, по его мнению, (желающие бракосочетаться) недостаточно подготовлены, он отсылает их домой (невенчанными) впредь до более обстоятельного обучения:). При венчании священник обменил на женихе и невесте кольца; последние были подобны железным кольцам-наперсткам, употребляемым в Дании портными. Брюнинг принял их (от венчающихся) и надел им на пальцы. Голова у невесты была не покрыта; волосы она себе остригла, как мужчина, и оставила (незаплетенными); впрочем, и платье на ней было такое же, как на женихе, однако при короткой юбке. Молодые эти жительствовали в 13 милях от Нарвы.

По словам священника, в прошлом году он обвенчал 60 таких пар, пришедших из (окрестностей), а в нынешнем году более 40. Нередко, когда пары не знали начальных (правил христианского учения), (Брюнинг) отсылал их обратно (невенчанными), так как знал, что по собственному побуждению народ не учится Закону Божию.

По свидетельству того же (Брюнинга), за полгода или за год до моего приезда в (Нарву) великое множество эстляндцев требовало приобщения Тела и Крови Христовой. Однако, так как в то время он еще не понимал (эстского) языка, то допустил лишь тех, которых счел достойными, судя по наружным признакам. Иных же, о безбожной жизни которых шла особенно худая молва, отослал назад без причащения.

В Нарве до сих пор проживает небольшое количество эстов, для которых всякое воскресенье простой эстляндский парень читает на родном языке из домашнего сборника проповедей. Как сказано выше, происходит это, подобно прочему богослужению, в ратуше.

Так как ранее (я) забыл сказать, в каком состоянии (была армия), расположенная лагерем под Нарвой (и назначенная) для предполагавшегося похода под Ревель, то привожу здесь перечень ее полкам и (список) ее артиллерии (и боевым припасам).

1-го. По приказанию (царя) я кушал (вместе) с ним у обер-коменданта, где, в ответ на мой запрос, мне велено было спрятать мою верительную грамоту с тем, чтобы вручить ее только в Москве. Там царь (обещал) дать мне аудиенцию и выслушать мое посольство, здесь же он не имел при себе министра[118], а покамест я, по распоряжению царя, должен был приготовиться следовать за ним с двумя слугами в Петербург, прочих же моих людей и вещи направить другим путем на Новгород, где они должны были встретиться со мной или ждать (моего приезда) для (дальнейшего) следования (со мной) оттуда в Москву. День прошел в попойке; отговорки от (питья) помогали мало; (попойка шла) под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами. (В числе их) были и два шута-заики, которых царь возил с собой для развлечения; они были весьма забавны, когда (в разговоре) друг с другом заикались, запинались и никак не могли высказать друг другу свои мысли. В числе прочих шутов был один по имени князь Шаховский (Jacobskoy); звали его кавалером (ордена) Иуды, потому что он носил иногда на груди изображение Иуды на большой серебряной цепи, надевавшейся кругом шеи и весившей 14 фунтов. Царь рассказывал мне, что шут этот один из умнейших русских людей, но притом обуян мятежным духом: когда однажды (царь) заговорил с ним о том, как Иуда-предатель продал Спасителя за 30 сребреников, Шаховский возразил, что этого мало, что (за Христа) Иуда должен был взять больше. Тогда в насмешку (Шаховскому) и в наказание за то, что он, (как усматривалось) из его слов, казалось, тоже был не прочь продать Спасителя, если б Он жил (в настоящее время), — только за большую цену, царь тотчас же приказал изготовить вышеупомянутый орден Иуды с изображением сего последнего, (в то время) как он (собирается) вешаться.

Все шуты сидели и ели за одним столом с царем. После обеда случилось между прочим следующее (происшествие). Со стола еще не было убрано. Царь стоя болтал (с кем-то). Вдруг (к нему) подошел один из шутов и намеренно высморкался (:sit venia verbo[119]:) мимо самого лица царя в лицо другому шуту. Впрочем, царь не обратил на это внимания. А другой шут вытер себе лицо и, недолго думая, захватил с блюда на столе целую горсть миног, которыми и бросил в первого шута, однако не попал — тот извернулся… Читателю покажется, пожалуй, удивительным, что подобные вещи происходят в присутствии великого государя (как Петр) и остаются без наказания и (даже) без выговора. Но удивление пройдет, если примешь в соображение, что русские, будучи народом грубым и неотесанным, не всегда умеют отличать приличное от неприличного и что поэтому царю приходится быть с ними терпеливым в ожидании того времени, когда подобно прочим народам они научатся (известной) выдержке. К тому же царь охотно допускает во свое (общество) разных лиц, и тут-то на обязанности шутов лежит напаивать в его присутствии офицеров и других служащих, с тем чтобы из их пьяных разговоров друг с другом и перебранки он мог незаметно узнавать об их мошеннических проделках и потом отымать у них возможность (воровать), или наказывать их.

После полудня царь посетил моего больного повара, приходящегося родным братом царскому повару[120], который был в большой милости у (его величества). При этом случае царь сошел ко мне в мое помещение и осмотрел его. Спустя некоторое время после того, как царь от меня вышел, он проехал мимо моего крыльца (на запятках) саней, в которых сидел упомянутый выше так называемый патриарх Зотов; царь стоял сзади как лакей и проследовал таким образом по улице через весь город.

2-го. Царь кушал у унтер-коменданта Василия Зотова. Я тоже был там. На этот раз мне было позволено не пить сверх желания. После (стола) царь поехал в 11 мест в городе, чтобы посетить (разных лиц); был между прочим и в моем доме; в каждом месте он оставался с час, и повсюду (сызнова) ели и пили. Так называемые князья вели себя без стыда и совести: кричали, галдели, гоготали, блевали, плевали, бранились и даже осмеливались плевать в лицо порядочным людям.

Достойно замечания, что под конец, прощаясь с бургомистром Гётте, царь весьма дружелюбно и обходительно обнял и поцеловал его.

В 10 часов вечера царь выехал (из Нарвы) при орудийном салюте с вала. Я немедленно последовал за ним. Лица царской свиты, все пьяные, улеглись (каждый) в свои сани. За городом, при громе орудий, лошади (их) помчались по разным направлениям, одни туда, другие сюда. (В ту) ночь и мои люди от меня отделились.

Вскоре после полуночи прибыли мы в Ямбург, где нам переменили лошадей. (Ямбург) маленькая крепость; с ее вала был сделан салют царю; однако (мрак) помешал мне ее разглядеть, так что я тотчас же поехал далее. Пропутешествовал всю ночь.

3-го. В 10 ч. утра прибыл в Копорье, куда царь приехал за несколько часов до меня. Там пились (заздравные) чаши и (гремела) пальба без конца.

У дороги, по которой я следовал, стояли большие, высокие крашеные столбы, указывающие число верст. (Верста) путевая мера, о которой ниже будет сказано подробнее.

(От Копорья) ехал весь день и всю ночь по хорошей санной дороге; но в лошадях был недостаток, и по большей части приходилось продолжать путь, не меняя их.

4-го. В 9 ч. утра, верстах в двух от Петербурга, на реке, в том самом месте, где проехали царь и вся его свита, мои сани вместе с лошадьми провалились сквозь лед. И так как сани имели, наподобие коляски, кожаный верх, (который) по случаю холода был закрыт и застегнут со всех сторон, то отстегнуться я не был в состоянии; с другой стороны, второпях не мог отыскать ножа, чтобы прорезать себе (выход). А полынья была так широка, что (со стороны) нельзя было подступиться к саням и открыть их. (Уже) внутри их высоко стояла вода, уже они вместе со мной окончательно погружались (в реку), (когда) русский капрал, стоявший у меня на (запятках), схватил болтавшуюся случайно на санях веревку, притянул их к себе, отстегнул, — и я (благополучно) выбрался. Да будет благословен Бог, избавивший меня от этой опасности, и да (вселит) Он мне в сердце (чувство) благодарности, (дабы я всегда) с признательностью (мог) вспоминать таковую Его отеческую близость.

Едва успел я выйти, как сани, плававшие с лошадьми в воде, погрузились так глубоко, что над поверхностью от них остался только самый верх шириной в ладонь, после чего они опрокинулись. Легко себе представить, в какой вид пришли мои бумаги и другие (вещи), бывшие со мной в санях. Нет сомнения, что окованный железом сундучок, заключавший все мои письма и документы, а также все бывшие со мной деньги, пропал бы (безвозвратно), если бы я, по счастью, не велел привязать его на дне саней под моим изголовьем. Сделал же я это потому, что в то время как жил в Нарве, поджидая царя, я прочел в описании московского путешествия Олеария[121], как один камердинер их посольства, повозка которого опрокинулась, был убит до смерти такого рода сундучком. Этот несчастный случай (и) побудил меня (принять) означенную предосторожность.

Как только мои сани были вытащены, я (сел) в сани генерала Венедигера[122], (в которых и) доехал до Петербурга.

От Нарвы до Петербурга 180 верст. По расчету русских, 5 верст составляют одну милю.

Тотчас по приезде я должен был явиться к царю на (обед), происходивший у генерал-адмирала Апраксина. (За этим обедом) все, даже сам царь, ели деревянными ложками. Несмотря на русский шестинедельный пост, за столом подавали как рыбу, так и мясо. (Обедавшие) лица, до капитанов включительно, сели за один стол с царем. Стол был длинный, как у нас в застольных.

Квартиру мне отвели у вице-адмирала царского флота, норвежского уроженца Корнелиуса Крейца[123], красивого, умного и сведущего человека. Он носил на себе портрет царя, украшенный алмазами и с короной из алмазов же. (Портрет этот был) значительной ценности.

(У Апраксина) приходилось пить много, и никакие отговорки не помогали; каждая заздравная чаша сопровождалась выстрелами. Царь провозгласил здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. При этой (чаше) тоже палили, но вследствие беспрестанных обращений (ко мне) и крика шутов я не имел возможности сосчитать, сколько сделано было выстрелов. Число шутов увеличилось; к тем, что находились с (царем) в Нарве, прибавилось еще несколько.

(Обед) у Апраксина был устроен по случаю дня рождения князя Меншикова.

(После обеда) я попросился у царя домой, чтобы просушить мои бумаги, намокшие, по вышеописанному случаю, в реке, но разрешения (от него) не получил, хотя и представлял, что (в числе документов находится) моя верительная грамота и другие (важные) бумаги. Царь возражал, что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля, (а потому) примет меня (и) без верительной грамоты. После этого несколько (человек) получило приказание следить за мной, чтоб я как-нибудь не ускользнул.

Шла попойка, шуты орали и отпускали много грубых шуток, каковым (в других странах) не пришлось бы (быть свидетелем) не только в присутствии самодержавного государя, но даже на самых простонародных собраниях. Между тем мне таки удалось выбраться вон. Когда дома я открыл сундук с бумагами, (оказалось, что) они смерзлись в один ком, ввиду чего я поскорее развернул их, разложил в теплой комнате и, взяв с собой ключ, поспешил обратно к царю. (Но тут) в скором времени загорелась лаборатория, стоящая напротив дома вице-адмирала (Крейца); (в лаборатории) работали над фейерверком, который предполагалось сжечь в тот вечер. (И) бумаги мои, чуть не погибшие утром в воде, теперь приходилось спасать от огня; ибо нет сомнения, что, продлись пожар еще несколько минут, лабораторию взорвало бы (на воздух), и дом, в котором мне отвели помещение, будучи построен исключительно из леса, тоже непременно сгорел бы. Когда среди (общей) суеты я собирал и затем снова развешивал (свои) бумаги, у меня их несколько штук пропало. По миновании опасности уцелевшие (документы) я повесил для просушки на веревку, а затем опять должен был явиться к царю.

Затем мы всю ночь напролет проездили взад и вперед, были в одиннадцати местах и всюду ели и пили в десять раз больше, нежели следовало.

Вечером, в честь князя Меншикова, сожжен был прекрасный фейерверк.

Кутеж, попойка и пьянство длились до 4 ч. утра. Всюду, где (мы) проходили или проезжали, на льду реки и по улицам, лежали пьяные; вывалившись из саней, они отсыпались в снегу, и вся (окрестность) напоминала поле сражения, сплошь усеянное телами убитых.

5-го. Ничего особенного не произошло; все сидели у себя дома. Никто не знал и хотел знать, где находится царь, так что после вышеописанного кутежа в течение двух дней нельзя было разыскать царя и говорить с ним. В этом отношении царь так неровен, что в иное время с ним можно беседовать, как с ровнями; но на другой день, если он хочет быть один, нельзя даже дознаться, где его найти, и доступ к нему так же труден, как в былые времена к персидскому царю Артарксерксу.

8-го. Вице-адмирал Крейц построил в Петербурге лютеранскую церковь, в виде креста, из одних бревен, как строятся дома в Норвегии и почти во всей России. В ней проповедует по-голландски священник магистр Толле[124]. Среди богослужения меня и вице-адмирала Крейца вызвали, пригласив идти кушать, (в обществе) царя, к адмиралтейц-советнику Кикину. (За этим обедом), несмотря на пост, ничего другого не подавали, кроме мяса. Тут царь раздал мне и другим (лицам) печатный план сражения под Полтавой. Когда между ним и мною зашел между прочим разговор о короле Прусском, царь рассказал мне, что когда, во время путешествия его за границей, он собирался идти морем из Пиллау в Кольберг, то бранденбуржцы старались уверить его, будто по Балтийскому морю во множестве (ходят) турки и корсары, и (что этим бранденбуржцы хотели) напугать его (и отклонить) от путешествия, (которое) могло бы открыть ему глаза, ознакомив его с состоянием других краев, и (тем) способствовало бы устройству (собственного) его государства по образцу (прочих стран) Европы.

9-го. На рассвете в дому у царя случился пожар, вскоре, впрочем, потушенный (и не представивший) особой опасности.

Наконец-то, после долгой проволочки, я имел тайную беседу с царем и как устно, так и письменно известил его о том, что король приказал мне ему сообщить.

Я (не раз) хотел поехать осмотреть царский флот, но всегда (со стороны русских) встречались помехи, которые, впрочем, я считал лишь пустыми отговорками и (признаком) недоверия, вызванными опасением, как бы я не сообщил в Данию о дурном состоянии (их) флота.

10-го. Царь собственной высокой особой явился ко мне, дабы прежде других, лично, передать мне полученное им известие о высадке моего государя с армией в Шонии. Сам я не имел еще об этом сведения из Дании. Как мне говорили, при получении добрых и радостных вестей, царь всегда спешил первый передать их заинтересованному лицу и находит в этом удовольствие.

11-го. Была память святого Андрея и вместе с тем праздник царского ордена. Царь, в качестве шаутбенахта, давал пир на Петербургском кружечном дворе и сам обносил (гостям) вино и другие напитки. Снова открылась пальба и началась выпивка. Вечером сожжен был прекрасный фейерверк. Царь роздал мне и большей части офицеров мечи, взятые им у шведских офицеров в битве под Полтавой. Ночь мы провели в разъездах из одного дома в другой и (всюду) ели и пили; многочисленные шуты, сидя рядом с царем, кричали, свистели, курили и пели. Патриарх Зотов так напился, что всюду спал за столом и в присутствии царя, державшего ему свечу, мочился (прямо) под стол. Женщины со всего города неотлучно находились при (компании).

Ввиду затруднений, с какими, как объяснено выше, сопряжен порою доступ к царю, я воспользовался нынешним (обедом), за которым сидел с ним рядом, чтобы, согласно приказанию моего всемилостивейшего государя и короля, переговорить с ним о разных вещах[125]. Во время этой беседы царь весьма благосклонно и охотно слушал меня и отвечал на все, что я ему говорил. Однако известное лицо, стоявшее за (нами), предостерегло меня и заверило, что (само оно) слышало, как царь сказал по-русски генерал-адмиралу, что в настоящее время ему очень не хочется говорить со мной о делах. Но так как поручение моего короля требовало, чтобы я снесся с царем, не упуская времени, то я продолжал разговор, и он снова стал слушать меня с прежней сосредоточенностью и вниманием. Тут, зная положительно — получив, как сказано выше, заверение, — что (в данную минуту) ему докучны мои речи, я с величайшим удивлением убеждался, до какой степени он умеет владеть своим лицом и как ни малейшей миной, ни (равно своими) приемами (он) не выдает своего неудовольствия либо скуки.

12-го. Царь кушал у себя дома. Любопытно, что повар его бегал по городу из дома в дом, занимая для хозяйства у кого блюда, у кого скатерти, у кого тарелки, у кого съестных припасов, ибо с собой царь ничего не привез.

14-го. Я потребовал подвод (лак называются в России крестьянские повозки (или) сани с лошадьми:), чтоб выехать в Москву прежде царя и прибыть туда одновременно с ним, (ибо), как мне (тогда) говорили, он в скором времени собирался в Москву.

Я ежедневно просил позволения осмотреть флот, но (русские) отговаривались то тем, то другим, так что в этот мой (приезд в Петербург) я ничего не видал, кроме адмиралтейской верфи и собрания моделей, которые царь сам повел меня смотреть.

Все здания адмиралтейской верфи, склады, дома и другие сооружения построены из дерева. Верфь занимает четырехугольную (площадь), ограниченную с одной стороны Невой, а с трех прочих низеньким валом в виде плотины, вдоль которого снаружи тянется небольшой сухой ров.

15-го. После полудня я отправился на адмиралтейскую верфь, чтобы присутствовать при поднятии штевней на 50-пушечном корабле, (но) в тот день был поднят один форштевень, так как стрелы (козлы) оказались слишком слабы для подъема ахтерштевня[126]. Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получает жалованье:), распоряжался всем, участвовал (вместе) с (другими) в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие (там) плотники. Бывшие на верфи офицеры и другие лица ежеминутно пили и кричали. В боярах, обращенных в шутов, недостатка не было, напротив, (их собралось здесь) большое множество. Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения для поднятия (фор)штевня, царь снял перед стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и (только) по получении утвердительного ответа (снова) надел ее, а затем принялся за свою работу. Такое почтение и послушание царь выказывает не только адмиралу, но и всем старшим по службе лицам, ибо сам он покамест лишь шаутбенахт. Пожалуй, это может показаться смешным[127], но, по моему мнению, в основании (такого образа действий) лежит здравое начало: царь (собственным примером) хочет показать прочим русским, как в служебных делах они должны быть почтительны и послушны в отношении своего начальства.

С (верфи) царь пошел в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников.

Хотя за все время моего пребывания в Петербурге мне не пришлось видеть стоящий под (городом) царский флот, но зато я получил от вице-адмирала Крейца нижеследующую его роспись[128].

В то время (начальствующими лицами) царского флота были: генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, старший по нем — вице-адмирал Корнелиус Крейц, (затем) шаутбенахт Comte Jean de Bousi[129], родом итальянец, командующий галеями, 10 капитанов да еще несколько менее значительных офицеров. (Апраксин, в сущности, лишь) показной адмирал и в морском деле ничего не понимает. Определен (он) на эту должность по той только причине, что вообще над армией, над флотом, в пограничные крепости и т. и. царь никогда не назначает начальником иностранца, а всегда природного русского, хотя бы он решительно ничего в деле не смыслил. Чтобы заправлять (делом) и пускать (его) в ход, царь сажает под русским иностранцев; [иностранцы делают дело], а русский пожинает лавры.

16-го. После полудня на вышеупомянутом 50-пушечном корабле[130]в присутствии царя был поднят (и) ахтерштевень, чего раньше сделать не могли вследствие слабости стрел. Как и (в прошлый раз), всем распоряжался сам царь, выказывал генерал-адмиралу прежнее почтение. (На) корабль поднят был также шпангоут, потом флаг и гюйс. (Гюйс) был красный, с голубым из угла в угол Андреевским крестом, обведенным по краям белой полоской. При этом выпалили также из орудий и произошла добрая выпивка, каковой начинаются и кончаются все русские торжества.

Затем царь, в сопровождении всех присутствующих, поехал за 5 верст от Петербурга к месту бывшего Ниеншанца[131], от которого еще уцелела часть вала. Туда привезли два пороховых ящика, изобретенных вице-адмиралом Крейцом. Ящики были обвиты веревкой и вообще устроены наподобие тех, что на языке фейерверкеров называются Mordslag. В каждом заключалось по 1000 фунтов пороха. Такими ящиками предполагалось сбивать валы и стены (неприятельских) крепостей и взрывать неприятельские суда. К крепостной стене ящик должен быть приставлен вплотную, а к неприятельскому судну поведен в брандер и зажжен у корабельного борта. Когда подожгли (привезенные) ящики, приставив их к остаткам старого вала Schanter-Nie, то они пробили вал на половину его толщи, при(чем) взрыв был так силен, что в самом Петербурге, за 5 верст от места опыта, задрожали окна: подо мной же и другими стоявшими тут зрителями, как от землетрясения, заколебалась земля, а (на Неве) потрескался лед, так что, когда мы возвращались домой, он во многих местах не мог нас держать, между тем как (из Петербурга) мы ехали по нему (в безопасности). Из (Ниешанца) отправились в царский дом. Пробыв там часа два, я откланялся (царю) и в тот же вечер пустился в путь в Новгород, где (должен был) найти моих людей и вещи, которые были мною туда направлены. Проследовав ночью через Дудергоф, находящийся в 30 верстах от Петербурга, я продолжал ехать до утра. (Ночью) началась оттепель.

17-го. В 10 часов утра прибыл в Вопшу (?Wotser), в 60 верстах от Петербурга. Все дома, попадавшиеся мне на пути, построены из бревен, как в Норвегии; вместо окон в них пробиты лишь небольшие четырехугольные отверстия, (снабженные) наружными ставнями. У крестьян вовсе не видно свечей; вместо них зажигают сухие еловые щепки, локтя в два длиной, называемые лучинами. Так как в здешних крестьянских избах всегда тепло, то дети месяцев шести и старше ползают в них по полу почти голые. Когда я входил в избу, в печи разводили жаркий огонь; (но), за отсутствием (здесь) дымовых труб, комната тотчас наполнялась дымом, и если я хотел предохранить от него глаза и горло, то должен был, по примеру мужиков, сидеть на полу.

Я должен был всюду подолгу останавливаться, чтобы кормить лошадей, так как дорогой мне их не меняли, и я до (самого) Новгорода ехал на тех, что мне дали в Петербурге.

Ко мне в качестве стражи приставлены были капрал и пять солдат, все русские (родом).

Вечером прибыл я в Большево (?Bolscko), в 80 верстах от Петербурга.

Ингерманландия, через которую я до сих пор ехал, вследствие войны повергнута в крайнюю бедность и (испытывает) недостаток в зерне и хлебе. Бедняки сушат в печи отруби, которые в Дании даются (только) лошадям; потом, мелко истолокши, мелют их на ручной мельнице и из получаемой таким путем ужасной муки пекут хлеб, (замешивая тесто) на теплой воде.

(На стоянках) везшие меня мужики ложились на печь, чтоб открыть себе поры, а затем снова шли на холод; солдаты (же) ходили кругом двора и караулили дом.

(Из Большева), сделав 37 верст, я приехал в Зверинское[132], в 70 верстах от Новгорода. Там есть русский монастырь. Сильно таяло, дорога была тяжела, а лошади плохи.

В Дании, для того чтоб лошади стояли смирно, возницы свистят; в России (же), наоборот, лошади приучены так, что при свисте мчатся во весь опор.

18-го. Выехал я из Зверинского в 9 час. утра. (Продолжало) таять, шел сильный дождь, так что сани мои волочились по голой земле. К 4 ч. пополудни, (сделав) 30 верст, я прибыл в Поляны, в 45 верстах от Новгорода. Приехал в монастырь Вяжищи, в 35 верстах от Полян и в десяти от Новгорода.

19-го. Выехал из Вяжищ в 10 часов; (приехав) в Новгород, я сначала остановился у своего знакомого подполковника Манштейна, (но) потом мне отвели квартиру в доме купца Михаила Ивановича Zarticho. Калмык по происхождению, (он) был некогда продан одному (русскому?) купцу, по смерти которого женился на его дочери и таким образом стал собственником всего имущества своего (бывшего) хозяина. Как только я пришел к нему, он поднес мне огромный (каравай) ржаного хлеба, тарелку варенья, жбан меду и (жбан) пива. Хотя (на новой квартире) мне было очень тесно, зато (в ней) было тепло и сухо.

Царь, приветствуемый пальбой из орудий, приехал (в Новгород) в 9 часов вечера, пробыл (там) всего несколько часов (и) отправился далее на Москву. Любопытно, что, путешествуя по России, царь, ввиду малочисленности своей свиты, ездит не в качестве царя, а в качестве генерал-лейтенанта и на этот конец берет у князя Меншикова (особую) подорожную. Так как по всей России приказания князя исполняются наравне с царским, то (с этой подорожной) царь едет день и ночь без малейшей задержки.

Дорогой из Петербурга в Новгород я сделал наблюдение, что дома по всей Ингерманландии весьма грязны, плохи и (построены) в один ярус, но (что) за русской границей они сейчас же становятся чище, красивее и вырастают в два яруса, (из которых) верхний служит для жилых помещений, а нижний для кладовых (и) погребов, где народ хранит съестные припасы, напитки и другие хозяйственные принадлежности.

20-го. Прождал в Новгороде моих людей и вещи, которые (должны) были (прибыть) из Нарвы. Ездил верхом осматривать город. Состоит (он) из множества плохо построенных и беспорядочно разбросанных деревянных домишек, подобных крестьянским домам в Норвегии. Такие дома продаются за два, за три, (самое) большее за четыре рубля каждый. Город полон церквей и монастырей. Лучшим украшением церквей служат (их) высокие купола, вроде тех, что в архитектуре зовутся des domes. (Они окружены) многими маленькими вышками. Колокольни стоят в небольшом расстоянии от церквей; (на) самих же церквах русские никогда колоколов не вешают. Недавно в Новгороде был большой пожар, причем часть (его) церквей сгорела, а часть попорчена огнем. Куполы или domes выведены дранью и покрыты свинцом; иные позолочены, иные украшены изящной старинной живописью. Внутри города есть крепость вроде Ивангородской, со стенами и башнями. Кругом города также есть вал, но он разрушен, и через него почти всюду можно переехать в повозке. Улицы мощены бревнами вместо камня.

21 декабря в 6 ч. утра, после затруднительного путешествия и больших опасностей, мои люди и вещи в сохранности прибыли в Новгород. (По дороге) лед (на реках), а также болота, нигде нас не держали, и людям моим во многих местах приходилось переводить лошадей (в поводу) и (затем) самим перетаскивать через лед сани. Во (всем) виноват был нарвский комендант: пока были хорошая погода, мороз и санный путь, он моих людей задерживал, а доставил им лошадей лишь через 8 дней после назначенного (для отъезда) срока, как раз в то время, когда начало таять. И вот им пришлось ехать 182 версты из Нарвы в Новгород в санях, не меняя лошадей, по беспутице (:ибо, как сказано выше, наступила сильная, необычная в это время года оттепель:). Как убедил меня дальнейший опыт, все русские (имеют те же особенности), что и нарвский комендант. Если им и велено сделать что-нибудь для того или другого лица, они все же не исполняли приказания, до тех пор пока их не вынудят к тому угрозами или не купят свое право за деньги. Крайне невежливый (ко мне) во все время моего пребывания в Нарве, комендант Зотов (после моего отъезда) кончил невежливостью и относительно моих людей, которые (впоследствии) рассказали мне, что (с ними) случилось следующее. Когда я только высадился в Нарве, мне на несколько дней одолжили из царского буфета некоторые хозяйственные принадлежности, для пользования ими (впредь) до получения с судна собственных вещей; все эти (принадлежности), как только я получил мои (вещи), я приказал отдать царскому дворецкому и затем целых десять недель оставался в городе без того, чтобы ко мне были предъявлены какие-либо (на этот счет) требования. Когда же люди мои собрались уезжать, комендант выдумал, что недостает одного медного подсвечника, который (будто бы) возвращен не был. Хотя то было несправедливо, тем не менее люди мои предложили заплатить за (подсвечник); стоил он самое большое две датские марки. Но комендант не хотел денег, а (требовал) непременно самый подсвечник (и) угрожал, что (иначе) не отпустит моих людей и вещи. Поняв, однако, несостоятельность подобной (придирки), он измыслил новую (и объявил) моим людям, что намерен задержать их за то, что я без позволения принял к себе (в услужение) одного нарвского жителя, а именно Христиана Эйзентраута, (которого я взял) в качестве дворецкого и толмача, так как он знал по-русски. На самом же деле человека этого, как хорошо было известно коменданту, я принял с разрешения царя; а потому комендант, видя, что и этот (мнимый повод) не годится, придумал новую неприятность. Когда людям моим была доставлена (лишь) половина (того числа) лошадей, которое нужно было для дороги, он стал грозить им, что, если они немедленно не пустятся в путь на доставленных лошадях, он велит увести лошадей. Однако люди мои не обращали внимания на его выдумки и сварливость и продолжали настаивать на (том, на что имели) право, пока наконец, после долгого шума и препирательства с ним, не получили достаточного количества лошадей.

Осмотрел в Новгороде церковь Марии или Богородицы. Это весьма роскошный храм, сплошь украшенный живописью и позолотой, с большими люстрами. Так как я вошел туда во время вечернего богослужения, то протопоп, выйдя из своего (клироса), хотел было выгнать меня вон вместе с моей свитой, но под конец мой толмач поговорил с ним так крупно, что тот струсил и успокоился. (Вообще), когда имеешь дело с русскими, лучше всего говорить с ними грубо и круто, — тогда они уступают; в противном же случае, (то есть) если хочешь постоянно обращаться с ними ласково, нет возможности с ними сговориться.

23-го. Пока чинились сани, везшие моих людей и вещи, я послал сказать новгородскому митрополиту или архиерею, через пристава, назначенного ко мне в Нарве и до сих пор при мне состоявшего, что собираюсь посетить его в крепости на его подворье. Получив ответ, что мне будут рады, я поехал (к нему).

Жил он на большом красивом кирпичном подворье, комнаты которого были выведены сводом и темны, как тюрьма; как у дома, так и в переходах меня встречало множество монахов, находящихся у него в услужении. (К нему самому) меня допустили не тотчас, дабы он имел время надеть свои епископские одежды и украшения. Когда я наконец вошел, то застал его в полном епископском облачении; подле него стоял епископский посох; в руке он (держал) четки вроде (тех, по каким читают) «Отче наш», а на большой серебряной, позолоченной цепи, (надетой) вокруг шеи, спускаясь низко (на грудь), висел поверх одежды образ в серебряной оправе, за стеклом. Архиерей преподал мне благословение, осенил меня крестным знамением и сказал, что Бог наградит меня за то, что я был так добр и навестил его. Так как сам он никакого языка, кроме русского, не понимал, то я наконец спросил, не имеет ли у них (кого-нибудь), кто бы говорил по-латыни. Тогда ко мне вызвали монаха, соборного священника, объясняющегося по-латыни весьма плохо, однако понимающего все, (что ему на этом языке говорят), и вдобавок знающего немного по-немецки, по-гречески и по-еврейски. Я попросил архиерея быть настолько добрым назначить мне кого-либо в проводники и велеть показать мне (местные) церкви и (их) украшения, а также распорядиться, чтобы кто-нибудь сопровождал меня в знаменитый монастырь Святого Антония, расположенный под самым Новгородом. (В ответ) на это архиерей тут же велел упомянутому монаху идти со мной и показать мне все, что я пожелаю. Простившись тотчас же с архиереем, я взял с собой монаха и ушел.

Митрополита этого или архиерея звали Иовом[133]. (Это был) высокий старик с седой бородой и расплющенным носом; у него был сильный насморк.

Монах повел меня в собор. У (этого храма) наружные двери были медные, сверху установленные литыми медными же фигурами. (Самый) храм украшен живописью, позолотой и (отличается) большим великолепием (как) снаружи, (так) и внутри. В нем висело семь больших серебряных позолоченных лампад чеканной работы; в окружности всякая из них равняется верхней части датской меры[134].

Мне показали тело святого Никиты, который, как говорят, (вот уже) 450 лет сохраняется после смерти нетленным. По имени этого святого и церковь называется Никитской (Niceta-Kirke). (Показали мне) и другого угодника, (святого) Ивана, тоже лежавшего в великолепной (раке). (Иван) этот был (некогда) архиереем в Новгороде. Как уверяют, (мощи) его уже 600 лет (сохраняются) нетленными. Лицо его было закрыто черным вышитым платком.

Оттуда я отправился в монастырь Святого Антония, построенный (этим) святым, который после разделения церквей в двое суток приплыл через море из Рима в Новгород на камне вроде мельничного жернова[135]. Когда я вступил в монастырь, (мой) монах тотчас ушел внутрь доложить обо мне епископу, настоятелю монастыря. (Епископ) немедленно вышел ко мне навстречу в клобуке с длинным (покровом), в своих епископских украшениях и с посохом в руке; осенив меня крестным знамением, он повел меня в церковь. Прежде всего он показал мне вышеупомянутый камень, на котором, как веруют (русские), святой Антоний приплыл сюда из Рима; камень этот круглый, полутора локтя в поперечнике, с одной стороны плоский, как мельничный жернов, с другой заостренный. (Он) вставлен в стену церкви от входных дверей справа, если ходишь в церковь. На (нем) святой Антоний будто привез с собой из Рима одиннадцать образов и немало других церковных украшений. Мне показывали большую вырванную им из земли охапку тростника: очутившись у новгородского берега, он схватился за нее руками, чтобы не уплыть обратно в реку (:risum teneatis, fmici!:). Архиерей показал мне также (мощи) святого Антония. Перед тем как приступить к медному гробу, в котором (они) лежали, (и) поднять его крышку, (настоятель) много раз им поклонился. Он было поторговался со мной, чтобы и я (им) поклонился и перекрестился (перед ними), но сопровождавший меня монах сказал ему, чтобы он (открыл) мне (мощи), не требуя от меня (ни) поклона перед ними, ни иных знаков почтения. Впрочем, лица святого для меня не открыли, зато показали множество ношенных им одеяний, как то шапку (sic) и ризы, из коих одна была вся вышита и сплошь усажена кругом настоящим жемчугом. Мой пристав, сопровождавший меня при (этом осмотре), (подражал) местным монахам, (как) обезьяна, лишь только он замечал, что они поцелуют ноги (у святого) на образе, (приложатся к) мощам или повергнутся ниц, то и сам делал то же. Следует заметить, что у (святых на) образах и у мощей русские, дабы выказать (им) большее почитание, целуют преимущество ноги и руки (и лишь в) редких (случаях) лицо.

Под конец мне показали погреб, где святой Антоний обыкновенно сидел и молился в уединении. Это была небольшая темная яма, в которой два человека еле могли бы повернуться. В церкви перед одним образом святого Антония было навешано много крестов и русских денег: старинных копеек и новых гривен. На гробе святого висела кружка для сбора в пользу священников и монахов.

Архиерей, которого зовут Иоилем, пригласил меня к себе и угостил чаркой водки, хлебом и вареньем. Он подарил (и мне также) доску, на которой написан святой Антоний, плывущий по реке на жернове, с монастырем в руке, каковой он дарит Божьей Матери, сидящей в облаках с Младенцем Иисусом на коленях. Кроме того, (настоятель) поднес мне необычной величины каравай ржаного хлеба и послал ко мне на дом полбочки дорого пива. Все это я принял с признательностью, обещав отблагодарить (епископа), и действительно послал ему несколько дукатов; я также купил у него за полтора рубля писанное по-русски житие святого Антония, в (котором) собраны все (распространенные) у (русских) басни о его жизни, чудесах и чудесном путешествии из Рима в Новгород.

Мой проводник-монах не был так тверд в своей вере, как другие, и кланялся (меньше прочих); говорил также, что презирает кумиры и образа и молится лишь единому Богу, Творцу неба и земли и т. д. Если б я дал себе труд, то, без сомнения, убедил бы его поесть со мной мясного. Несмотря на то что дело происходило в средине поста[136], он напился у меня совершенно пьяным. Я дал ему подарок и отпустил его (на все четыре стороны).

24-го. В тот день стало сильно морозить, вследствие чего установился отличный санный путь. Вечером (sic) в три часа пристав и часть моих людей поехали вперед с моими вещами. (Сам) я выехал из Новгорода в 6 ч. Нагнав свой (обоз), я приказал пересчитать сани, чтобы не растерять их дорогой, причем во всем саней и болоков, или маленьких крытых возков на полозьях, оказалось 37 штук. Упряжных лошадей у меня было 92, а стражи 20 солдат.

Сделав 20 верст, я прибыл в тот же вечер в 9 ч., в Бронницу. Тут был первый ям; так называется место, где меняешь лошадей. (В Броннице) я из своего кармана заплатил прогоны, составляющие полторы копейки с лошади и каждых 10 верст, (а затем) должен был платить их (по всей) дороге до Москвы; взимаются они таким образом со всех путешественников в пользу ямщиков, то есть проводников. Лица же, которым предоставлены даровой проезд от царя, получают прогоны из приказа или канцелярии. Равным образом и мне эти израсходованные дорогой деньги были впоследствии возмещены в Москве приказом.

Из (Бронницы) я выехал в 11 ч. ночи и, (сделав) 30 верст, прибыл в 3 ч. утра в Зайцево, где до 5 часов кормил лошадей.

25-го. В 10 ч. утра, (сделав) 35 верст, приехал из Крестцы и остановился на царском подворье. Тут был второй ям или (вторая) перемена лошадей. Выехал оттуда в час и, (сделав) 40 верст, прибыл в 6 ч. вечера в Яжелбицы. Дорогой я смотрел на часы и увидел, что делаю 8 верст в 36 минут. Покормив (в Яжелбицах) лошадей, я выехал в 8 ч. и, сделав 23 версты, прибыл в час на третий ям, в Зимогорье, где (опять) остановился на царском подворье. В 3 ч. поехал далее.

По всей России, на ямах и между ямами, где по дальности расстояния приходится кормить лошадей, царь выстроил для себя особые дома. (В каждом) он содержит дворецкого, обязанного смотреть (за порядком) в доме, а также иметь в погребе пиво и небольшое количество съестных припасов, чтобы царю, во время быстрых переездов его по (России), (предпринимаемых) для неожиданной (ревизии) губернаторов и комендантов, было что есть и что пить и где приютиться.

26-го. (Сделав) 37 верст, прибыл в 9 ч. в Березай, покормил там лошадей и в 10 часов снова пустился в путь. В час приехал на 4-й ям, (в) Хотилов — в 25 верстах (от Березая). Снова остановился в царском доме. Из (Хотилова выехал) в 4 часа и, (сделав) 25 верст, прибыл в 8 ч. вечера на царское подворье в Вышний Волочек, где был пятый ям.

(Вышний Волочек) расположен на Мете (Amster). На (реке этой) у самого города стоят восемь флейтов[137] вместимостью каждый в 150 ластов[138]. Построены (они) в Казани. По словам лейтенанта, который их ведет, они находятся в пути 2 % года и должны идти в Петербург. (В Вышнем Волочке) они уже стоят давно из-за порогов, через которые могут пройти только при сильном половодье весной, вследствие чего должны ждать. Как мне сообщали, выше по течению стоят еще пять (флейтов), которые находятся на пути 3 % года; заведует ими один командор.

Из (Вышнего Волочка) выехал в 9 часов и, (сделав) 35 верст, прибыл в час в Выдропус, где не мог остановиться в царском доме, ибо за день до того он сгорел. Отправился оттуда далее в 3 ч. утра.

27-го. (Сделав) 35 верст, прибыл в 8 часов утра в город Торжок, где был 6-й ям. В дороге солдаты и пристав были для меня крайне полезны и (даже) необходимы: (они) собирали лошадей, смотрели за (нашими) санями и вещами, так что моим людям не надо было заботиться ни о чем: дорогой (последние) спали себе в (своих) закрытых санях, устроенных на этот предмет [то есть для спанья] на русский (лад). Солдаты им прислуживали так же, как и мне.

Торжок — небольшая плохенькая крепость, окруженная слабой стеной, но имеет многочисленные и обширные посады. Город прислал мне в подарок через одного старшину ведро водки, ведро пива и несколько пшеничных хлебов. Что такое ведро, я (уже) объяснил выше, при (описании) русской меры и веса.

Выехал я из (Торжка) в 9 ч. и, (сделав) 34 версты, прибыл в 3 часа пополудни в Медное, (где) меня снова ввели в царский дом. Покормив (лошадей), выехал из (Медного) в 4 часа и, (сделав) 27 верст, прибыл вечером в Тверь.

Тверь — большой город с маленькой крепостью; стоит на Волге. Здесь был 7-й ям. Как только я приехал в Тверь, комендант, Иван Михайлович, прислал за мной свои сани, приглашая к себе (обедать). Он сделал большие приготовления для моего приема, (зажег) много люстр и канделябров с восковыми свечами. Комната была кругом уставлена великолепнейшими образами; перед каждым, согласно русскому обычаю, горела восковая свечка. На вид (комендант) был весьма добродушный и вежливый человек. Жена его тотчас же вышла к нам (в сопровождении) многочисленной женской свиты и, по русскому (обычаю), предложила мне поцеловать меня; затем (как) мне, (так) и бывшим со мной (лицам) сама поднесла водки, после (чего) меня усадили за стол, за которым подавалось много рыбных блюд. По русскому обычаю, о котором сказано выше, всякое (здоровье) пили иным напитком и в другого рода сосудах для питья. Во время обеда, по распоряжению коменданта, (в горницу) вошло 16 (скоморохов), которых, по его словам, у него имеется 60 человек. Они принялись дудеть, свистать, петь и куковать, каждый на свой лад, (представляя) разнообразное (пение) лесных птиц. Свистали они так громко, что стена отражала звук, и, хотя (все эти люди) стояли против меня, (мне) казалось, что они одновременно находятся и спереди и сзади. Они сделали себе также кастаньеты из деревянных ложек, с погремушками на концах, и щелкали ими, играли на волынках и скрипках, плясали, забавно по-шутовски ломались, сгибались и бегали взад и вперед на карачках, (причем) свистели. (Все) это представляло весьма своеобразное и веселое зрелище. (Став) в круг, они взлезали также друг к другу на плечи и с различными шутовскими повадками вырастали в башню. Между тем, по моему приказанию, часть моих людей поехала вперед с вещами, (но) меня (комендант) задержал до И часов ночи, (и то) я насилу от него вырвался.

Из Твери я выехал в полночь.

28-го, (проехав) 32 версты, прибыл в 7 часов утра в Goretzin (Торицы? Городня?); затем, (сделав еще) 30 верст, достиг в полдень Завидова, а в 5 часов вечера, (сделав) 28 верст, приехал в Клин. Здесь был 8-й ям. Таким образом, (я) сделал 90 верст в 14 часов, причем еще три часа кормил лошадей. Из (Клина) я тронулся в 6 ч. вечера и, (сделав) 45 верст, прибыл в полночь в Чашниково; оттуда поехал в 2 часа далее и наконец, сделав 37 верст, прибыл на (следующее) утро в Москву.

29-го, к половине 9-го утра. Тут для меня уже было приготовлено помещение в одном из домов Немецкой слободы. (Слободой) называется всякое предместье. В доме этом на часах стояло шесть человек (солдат), и вообще сделаны были всякие нужные мелкие приготовления. Это было небольшое кирпичное подворье, с комнатами выведенными сводом, (с) железными дверьми и железными решетками у всех окон. Печи в доме были не железные, а кафельные, муравленные, большие, высокие, от пола до потолка, иные круглые, как башни, другие четырехугольные.

В это мое путешествие из Петербурга в Москву я сделал следующие наблюдения. О собственных домах царя, построенных по его приказу у ямов и между ямами, где приходится кормить, я уже говорил. Меня постоянно помещали в эти дома; там же, где их не было, пристав, всегда ехавший с несколькими солдатами впереди, занимал силой дом, который ему больше нравился, приводил его к моему приезду в порядок, топил, выгонял из него (хозяев) и вполне завладевал всем, что там было; ибо здесь нет гостиниц, в которых можно бы за (известную) плату кормить лошадей или останавливаться. В случае поломки саней или (порчи) сбруи солдаты силой отымали у крестьян все, что было нужно, так что мне ни о чем не приходилось заботиться. В России крестьяне повсюду так привыкли к подобным (порядкам) и так боятся солдат, что охотно, без прекословий, готовы отдать добровольно все, лишь бы избежать их побоев и неблагодарности.

В санях, несмотря ни на какой холод и мороз, мне лежалось так хорошо и тепло, что, когда по моему приказанию их закрывали со всех сторон, я скорее мог бы пожаловаться на жару, чем на холод. У каждого из моих людей были тоже свои отдельные сани, снабженные как следует покрывалами и полстями, так что нельзя было путешествовать удобнее. Все же, перед тем как пускаться в долгий путь, следует обзавестись своими, хорошими, новыми санями; ибо те, которые попадаются в дороге и которые выбираешь наспех, не так хороши и удобны, как заказываемые в больших городах, где [к тому же] их можно достать (и) готовыми, на (всякий) вкус.

Привожу расписание ямов или перемен лошадей от Петербурга до Москвы, с обозначением и числа верст от одного яма до другого:

По прибытии в Москву я немедленно отправился в новую лютеранскую немецкую церковь, где застал посланника Грунта, а из церкви поехал к нему обедать. Пополудни я через секретаря миссии Фалька известил о своем приезде князя Меншикова, великого канцлера Головкина, вице-канцлера Шафирова, английского посланника[139] и голландского резидента[140].

30-го. Хотел с утра явиться к князю Меншикову, но не застал его дома, вследствие чего поехал в Немецкую слободу, где еще находился царь со всем своим (штатом); ибо ни сам он, ни же кто бы то ни было из его свиты в (самую) Москву не вступали, в ожидании предстоявшего торжественного въезда (в столицу) по случаю великой и счастливой победы, одержанной царем над шведами под Полтавой. Тут [то есть дорогой в Немецкую слободу] я всюду видел воздвигаемые триумфальные ворота и застал царя и князя Меншикова стоящими на площади, на которой находились шведские знамена, штандарты, барабаны, литавры, пушки и другие военные принадлежности, взятые у шведов в сентябре 1708 г. в битве против генерала Лёвенгаупта[141] и в июне 1709 г. под Полтавой. (Все это) царь показал мне сам и велел призвать нескольких шведских офицеров, чтобы расположить и расставить знамена и штандарты по порядку и старшинству полков, которым они принадлежали.

Великий канцлер Головкин и английский посланник, в ответ (на мое извещение), прислали поздравить меня с приездом.

В тот день я обедал у царя.

Таким-то образом, благодарение Господу Богу, благополучно и счастливо завершился (старый) год.

1-го. Так как в начале настоящей войны, когда шведам случалось брать в плен русских, отнимать у них знамена, штандарты, литавры и пр. или одерживать над ними верх в какой-нибудь маленькой стычке, они всякий раз спешили торжественно нести трофеи и (вести) пленных в Стокгольм, то этим шведы подали его царскому величеству повод действовать так же и относительно их самих. До моего приезда в Россию царь уже (праздновал таким образом) взятие Нарвы, Шлиссельбурга и Дерпта. На (нынешний) же день был назначен въезд по случаю дальнейших побед, дарованных ему Богом, и таким (образом) год начался для меня отрадным зрелищем: я видел, как в Москву вели в триумфе тех шведских генералов и офицеров, (несли те) знамена и штандарты, бо́льшая часть которых в 1700 г. была в Зеландии при Хумлебеке[142]. Ибо все изменилось[143] с 8 июля 1709 г., (с того дня), как под Полтавой его величество царь разбил наголову всю армию короля Шведского, (причем) сам король, раненный, едва спасся от плена и бежал в Турцию.

Для (нынешнего) торжественного въезда шведские офицеры, знамена, штандарты и пушки были разделены на две части: на тех, что достались русским в сражении под Полтавой, и на тех, что взяты царем 9 октября 1708 г. в битве со шведским генералом Лёвенгауптом под Лесной, в Литве.

Предоставляя историкам (описание самих) этих сражений и побед, которыми Господь Бог благословил царя, (передам) здесь только о состоявшемся по их случаю триумфальном въезде, насколько сумею припомнить (всю его) пышность, многочисленные подробности и порядок.

Когда все было готово для въезда, с городских стен и валов выпалили изо всех орудий, в церквах затрезвонили во все колокола, и (шествие тронулось в следующем порядке). Впереди выступали:

1) Несколько трубачей и литаврщиков в красивом убранстве, с их музыкальными инструментами и литаврами.

2) За ними следовали командир Семеновской гвардии, генерал-лейтенант князь Михаил Михайлович Голицын[144], (и) вел одну часть этого (полка), посаженную на коней, хотя самый (полк) был исключительно пехотный. Заводных лошадей генерала Голицына, покрытых великолепными попонами, вели впереди. Далее следовала:

3) Полевая артиллерия, отнятая у шведов в битве с генералом Лёвенгауптом.

4) Все знамена и штандарты, взятые в той же битве.

5) Плененные тогда же обер- и унтер-офицеры.

6) (Этот отдел шествия) замыкала (остальная?) часть Семеновской гвардии.

7) Потом, в санях, на северных оленях и с самоедом на (запятках), ехал француз Wimeni; за ним следовало 19 самоедских саней, запряженных парой лошадей или тремя северными оленями. На каждых санях лежало по одному самоеду (:это название особого народа:). Они были с ног до головы облечены в шкуры северных оленей, мехом наружу; у каждого к поясу был прикреплен меховой купол. Это низкорослый, коротконогий народ с большими головами и широкими лицами. Нетрудно заключить, какое производил впечатление и какой хохот возбуждал их поезд. Смехотворное зрелище это было вставлено сюда царем по его обычной склонности к шуткам: ибо он одарен таким широким умом, как ни важны и ни серьезны дела, которыми он (в данную минуту) занят, он никогда не столько всецело ими не поглощен, чтобы среди них ему не приходили (в голову) разные забавные шутки и затеи. (Но) без сомнения, шведам было весьма больно, что в столь серьезную трагедию (введена) была такая смешная комедия.

Чтоб (можно было) яснее понять значение вышеописанного (поезда), скажу здесь же, кто был француз Вимени. Принадлежал он к хорошему французскому роду, (но) в отечестве своим испытал много превратностей и долгое время содержался в заключении в Бастилии, что (отразилось) на нем (периодическим) умопомешательством. Однако, будучи человеком обширных познаний и немало путешествовавшим, он порой разговаривал так разумно, что речи его, (в которых сказывалась) тонкая его наблюдательность, по занимательности не уступали беседе самого умного человека. Царь встретил его у короля Польского. (Вимени) понравился ему своими идеями то сумасбродными, то благоразумными, ввиду чего король уступил его царю. После этого царь тотчас же поставил Вимени царем над (особым) народом в России — самоедами, и вместо маршалов, камергеров, камер-юнкеров и других служителей назначил к нему придворный штат из самоедов же. Эта-то свита и (сопровождала) его на торжественном въезде.

Далее следовали:

8) Часть Преображенской гвардии ^представляющей самую почетную царскую охрану:). (Часть эта) была верхом, хотя собственно (Преображенский) полк пехотный.

9) Затем все то, что было взято в битве под Полтавой, в таком порядке: унтер-офицеры, прапорщики, поручики, капитан-поручики, капитаны и ротмистры.

10) Все артиллерийские офицеры и прислуга.

11) Взятая в (этом) сражении шведская артиллерия в количестве 80 с лишком железных и металлических пушек и мортир.

12) 9 пар (?) медных и 1 пара (?) серебряных литавр ^последние, говорят, взяты шведами у нас за много лет тому назад в одной битве, происходившей (в Дании):), и около 300 знамен и штандартов.

13) (шведские) майоры, генерал-адъютанты, подполковники и полковники.

14) Королевско-шведские придворные и маршал[145] и при них носилки, на которых в (Полтавском) бою носили короля Шведского (:раненного за несколько дней перед тем в ногу:) до той минуты, пока он не был вынужден променять их на коня (и) пуститься в бегство.

15) Шведская канцелярия.

16) Один за другим все генералы[146], взятые в плен (под Полтавой); (из них) последним шел шведский генерал-фельдмаршал Реншильд (Реншёльд)[147].

17) Вслед за ним, заключая (шествие шведов), шел тайный советник и главнейший (из советников) короля Шведского, граф Пипер, носящий звание первого походного министра[148].

18) Сам царь на красивом гнедом[149] коне, бывшем под ним в Полтавском бою. Справа от него ехал верхом генерал-фельдмаршал князь Александр Данилович Меншиков, слева — генерал-майор и подполковник Преображенский гвардии, кавалер ордена Святого Андрея, князь Долгорукий [150].

19) (Остальная?) часть Преображенской гвардии и в заключение с лишком 60 отбитых шведских обозных повозок.

(Весь) поезд прошел под семью триумфальными воротами, по-арочно для этого воздвигнутыми в разных местах. Пышность и величие их невозможно ни описать, ни припомнить (в подробностях). Их покрывало множество красивых emblemata или аллегорий и своеобразных карикатур, намалеванных к осмеянию шведов. Ворота эти стоили больших денег; но (сам) царь ничего на них не израсходовал, так как приказал некоторым богатым боярам, чтобы они возвели их на свой счет. Самые большие из ворот со всеми их аллегориями воспроизведены и описаны в печати; как полагают, в скором времени будет равным образом издано (и описание всех) остальных[151]. На воротах играла прекрасная духовная музыка и (раздавалось) стройное пение. Молодежь, толпами встречавшая царя на всех улицах и (во всех) переулках, бросала к его (ногам) ветки и венки. Стечение народа, (особенно) черни, было ужасное: (все хотели) видеть царя и великую пышность поезда. Чуть не через дом из дверей выходили разные бояре и купцы и подносили царю напитки. Таким образом, (царь и его свита) изобильно ели и пили на всех улицах и (во всех) переулках. По всему городу возле дверей домов были поставлены сосны и (развешаны) венки из сосновых веток. У знатных бояр и купцов ворота были расписаны красивыми аллегориями и малеваниями разнообразного содержания, по большей части направленными к осмеянию шведов. Так, рисунки эти изображали: орла, который молниею свергает льва с горы, льва в темнице, Геркулеса в львиной шкуре, убивающего льва, и т. и. Словом, pictores arque poetae соединили все свое искусство, чтобы покрыть шведов позором.

Чтобы смотреть на торжественный въезд, мне и датскому посланнику Грунту, которого я приехал заместить, отвели по нашей просьбе (особый) дом. Когда царь проезжал мимо, я сошел вниз поздравить его и, подобно всем другим, поднес ему стакан вина, провозгласив его здоровье. (Вино) он от меня принял, обнял меня весьма дружески и со знаками милостивого (внимания), и в конце концов поцеловал. (Как) царь, так и все окружающие его (лица) были порядком пьяны.

Затем, когда я и посланник Грунт поехали к одним из триумфальных ворот, чтобы (на) более близком расстоянии увидать всю пышность поезда, посланник Грунт заметил в густой толпе народа царского государственного великого канцлера, графа Гаврилу Ивановича Головкина, и при этом случае я в первый раз был ему представлен Грунтом. За все время моего пребывания здесь я, несмотря на частые требования, еще не имел с ним свидания вследствие множества всяких дел, которым он ежедневно был занят и завален. (Канцлер) был совершенно пьян. Он обнял меня и поцеловал, (проявляя) знаками и приемами величайшую вежливость и дружеское (расположение). (Но) так как он не знал иного языка, кроме русского, то все эти проявления вежливости выражались без речей, исключительно знаками. Он взял меня за руку, подвел к своей карете, поставленной на русский манер на полозья, (усадил) в нее (и) повез с собой. В карете между нами произошел многообразный (обмен) учтивостями и (заверениями) в дружбе, (проявлявшимися, впрочем), как с моей, так и с его стороны в (одних) жестах и минах, ибо (на словах) ни он, ни я друг друга не понимали. Мы проехали таким образом порядочный путь, как вдруг мимо нас во весь опор проскакал царь. Лицо его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо. Он делал различные страшные гримасы и движения головой, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями.

Тут оба мы вышли из кареты (и) увидали, (как царь), подъехав к одному простому солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его обнаженным мечом (и) осыпать ударами, быть может за то, что тот шел не так, как хотел (царь). Затем царь остановил свою лошадь, но все (продолжал делать) описанные страшные гримасы, вертел головой, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. Все окружавшие его в ту минуту важнейшие сановники были испуганы этим, и никто не смел к нему подойти, так как (все) видели, что царь сердит и чем-то раздосадован. Наконец к нему подъехал (верхом) его повар Иоганн фон Фельтен и заговорил с ним. Как мне после передавали, вспышка и гнев царя имели причиной то обстоятельство, что в это самое время его любовница или maitresse Екатерина Алексеевна рожала и была так плоха, что опасались за (благополучный) исход родов и за ее жизнь[152].

После сего (случая) канцлер простился со мной легким кивком, приветливым жестом и немногими словами, (причем) по-прежнему ни он, ни я не поняли друг друга, — сел в свою карету и оставил меня одного среди (улицы), позабыв, что увез меня от моей повозки и ото всех моих людей.

(День) клонился к вечеру; я был один в чуждой, незнакомой (толпе) и, не понимая местного языка, не знал, что предпринять; до моего дома оставалось добрых полмили, и я, вероятно, погиб бы среди этого множества людей, почти поголовно пьяных, или был бы ограблен и убит уличными разбойниками, которыми повсюду кишит город, если б на меня случайно, в то время как я стоял один (среди улицы), не наткнулся мой дворецкий и толмач Христиан Эйзентраут. Он нанял для меня простого санного извозчика, (из тех), что за копейку — за две развозят по разным концам города седоков, куда кому требуется, и я поехал домой, (вознося) благодарение Богу за таковое избавление (от грозившей мне опасности).

Описанные выше страшные движения и жесты царя доктора зовут конвульсиями. Они случаются с ним часто, преимущественно когда он сердит, (когда) получил дурные вести, вообще когда чем-нибудь недоволен или (погружен) в глубокую задумчивость. Нередко подобные подергивания в мускулах рук находят на него за столом, когда он ест, и если при этом он держит в руках вилку и ножик, то тычет ими по направлению к своему лицу, вселяя в присутствующих страх, как бы он не порезал или не поколол себе лица. Говорят, что судороги эти происходят у него от яда, который он будто бы проглотил когда-то; однако вернее и справедливее предположить, что причиной (их является) болезнь и острота крови (и что) эти ужасные на вид движения — топанье, дрыганье и кивание — (вызываются известным) припадком сродни (апоплексическому) удару.

Вечером по всему городу у домов знатных лиц были зажжены иллюминации, (изображавшие) разного рода аллегории. Потом они зажигались в течение всей зимы, пока вечера были долгие, — [и] горели чуть не ночи напролет.

Упомянув о царской любовнице Екатерине Алексеевне, я не могу пройти молчанием историю ее удивительного возвеличения, тем более что впоследствии она стала законной супругой царя и царицей.

Родилась она от родителей весьма низкого состояния[153], в Лифляндии, в маленьком городке Мариенбурге, милях в шести от Пскова, служила в Дерите горничной у (местного) суперинтендента Глюка и, во (время своего) нахождения у него, была помолвлена со шведским капралом Мейером (Mejer)[154]. Свадьба их совершилась 14 июля 1704 г., как раз в тот день, как Дерпт достался в руки царю. Когда русские вступали в город (и) несчастные жители бежали от них в страхе и ужасе, (Екатерина) в полном подвенечном уборе попалась (на глаза) одному русскому солдату. Увидав, что она хороша, и сообразив, что он может ее продать (:ибо в России продавать людей вещь обыкновенная:), солдат силой увел ее с собой в лагерь, однако, продержав ее там несколько часов, он стал бояться, как бы не попасть в ответ: ибо, хотя в армии увод силой жителей дело обычное, тем не менее он воспрещается под страхом смертной казни. Поэтому, чтоб избежать зависти, а также угодить своему капитану и со временем быть произведен в унтер-офицеры, солдат подарил ему (девушку). Капитан принял ее с большой благодарностью, но (в свою очередь) захотел воспользоваться ее красотой, (чтобы) попасть в милость и стать угодным при дворе, и привел ее к царю, как к любителю женщин, в надежде стяжать этим подарком его милость и быть произведенным в высший (чин). Царю девушка понравилась с первого (взгляда), и через несколько дней стало известно, что она сделалась его любовницей. Впрочем, (сначала) он не уделял ей особого внимания (и) лишь потом, когда родила ему сына, Царь стал все более к ней привязываться. Хотя младенец и умер[155], тем не менее (Екатерина) продолжала пользоваться большим уважением и (быть) в чести (у царя). Позднее ее перекрестили, и она приняла русскую веру[156]. Первоначально она принадлежала в лютеранскому (исповеданию), но, будучи почти ребенком и потому мало знакомая с христианской верой и со своим исповеданием, она переменила веру без особых колебаний. Впоследствии у нее родились от царя две дочери; обе они и теперь живы[157]. В свое время в своем месте будет подробно сказано, как (Екатерина) стала царицею. (Настоящего) ее мужа, с которым она была обвенчана, звали, как сказано, Мейером. С тех пор, (продолжая) состоять на шведской службе, он был произведен в поручики, а потом его, вероятно, подвинули еще выше, так как он все время находился при шведских войсках в Финляндии.

Этот рассказ о (Екатерине) передавали мне в Нарве тамошние жители, хорошо ее знавшие и знакомые со всеми подробностями (ее истории).

4-го. Английский посланник Витворт первый посетил меня, как последнего прибывшего.

5-го. По юлианскому календарю, или по старому стилю, (до сих пор) еще употребительному в России, здесь (в этот день) праздновалось Рождество. В этот (же) день окончился русский шестинедельный пост, о котором сообщалось мне.

В этот день я в первый раз увидал Mademoiselle Монс[158], дочь одного немца — виноторговца, которую несколько лет тому назад царь содержал в качестве своей maitresse, дарил ей различные подарки большой ценности, алмазы, дома, поместья. Но когда посланник прусского двора Кейзерлинг стал добиваться ее милостей, получил от нее обещание дружбы и она помолвилась с ним, царь покинул ее и взял назад свои подарки. Если б я мог занести сюда (все) рассказанные мне подробности (истории) любви (Кейзерлинга и Melle Монс), то вышел бы целый роман.

6-го. Так как пленных (шведских) офицеров и простых (солдат) было такое великое множество [159], что всех их нельзя было вести зараз на торжественном (въезде) 1 января, то несколько тысяч (их) были проведены городом через триумфальные ворота сегодня. На этой церемонии я не присутствовал, не был извещен о ней.

7-го. Городом через триумфальные ворота были проведены остальные шведские пленные в количестве 4000 простых (солдат) и 300 офицеров.

Царь, (находившийся) в одном доме возле (известных) триумфальных ворот, послал за мной. При этом случае царь самолично представил меня своей сестре, царевне Наталии[160]. У него есть также две единокровных сестры[161], но так как он не особенно их ценит, то их редко видишь в его обществе. Царь равным образом представил меня обеим вдовствующим царицам, которых здесь все зовут императрицами (Keiserinder). (Из них) одна была супругой его старшего брата, Феодора Алексеевича, царствовавшего до него. Она не имеет детей. Эта царица приходится сестрой генерал-адмиралу Апраксину[162]. Другая была замужем за вторым братом царя, Иваном Алексеевичем[163], и имеет трех находящихся еще в живых незамужних дочерей (Princesser)[164]; (царевнам) этим меня тоже представили, и я имел честь поцеловать у них руку. Любопытно, что молодые царевны при встрече с кем-нибудь тотчас же протягивают руку, (подымая ее) высоко вверх, (с тем) чтоб к ним подошли и поцеловали ее. В общем они очень вежливы и благовоспитанны, собой ни хороши, ни дурны, говорят немного по-французски, по-немецки и по-итальянски.

(Тут же) князь Меншиков представил меня своей княгине[165], приказав поцеловать ее, по русскому обычаю, в губы, ибо в России есть такой обычай, что, когда кто-нибудь хочет оказать гостю или чужому честь, он приказывает своей жене поцеловать его в губы, о чем, впрочем, было (уже) сказано выше. Крайнего удивления достойно, что перед своим уходом князь Меншиков[166] поцеловал всех принцев и цариц в губы и что молодые царевны устремились к нему первые, стараясь наперегонки поцеловать у него на прощание руку, (которую) он им и предоставил. (Вот) до чего возросло высокомерие этого человека, с тех пор как, (поднявшись) с самых низких ступеней, он стал в России значительнейшим человеком после царя!

Не могу кстати не сказать (несколько) слов о восхождении и счастье (Меншикова). Родился он в Москве от весьма незначительных родителей. Будучи подростком лет 16, он, подобно многим другим московским простолюдинам, ходил по улицам и продавал так называемые пироги. Это особого рода (пироги) из муки, печенные (на) сале и начиненные рыбой, луком и т. п.; продают их по копейке или по денежке, то есть по полкопейке. Случайно узнав этого малого, царь взял его к себе в денщики, то есть лакеи, потом, (оценив) его особенную преданность, пыл и расторопность, стал (постепенно) назначать его на высшие должности в армии, пока наконец теперь не сделал его фельдмаршалом. Кроме того, царь (пожаловал) его сначала бароном, потом графом, наконец, сделал князем Ингерманландским. Вслед за этим и Римская империя возвела его в имперские князья, без сомнения для того, чтоб заручиться расположением сановника, пользующегося таким великим (значением) у царя. В сущности, Меншиков самый надменный человек, какого только можно себе представить; содержит он многочисленный двор, обдает несметными богатством и большими широко раскинутыми поместьями, не считая княжества Ингерманландского, презирает всех и пользуется величайшим расположением своего государя. (Уровень) ума его весьма посредственный и, (во всяком случае, не соответствующий) тем многочисленным важным должностям, которые ему доверены. Между прочим, (он) состоит также гофмейстером царевича, который в бытность мою в России путешествовал за границей (и) находился в Саксонии. Князь Меншиков говорит порядочно по-немецки, так что понимать его легко, и сам он понимает, что ему говорят, но ни по-каковски ни буквы не умеет ни прочесть, ни написать, — (может) разве (подписать) свое имя, которого, впрочем, никто не в состоянии разобрать, если наперед не знает, (что это такое). В таком великом муже и полководце, каким он почитается, подобная (безграмотность) особенно удивительна.

8-го. Был у канцлера Головкина, но не застал его дома: он находился в свите царя и (вместе с ним) «славил». «Славить» русское слово. Означает оно хвалить. Чтоб объяснить его значение обстоятельнее, я должен сообщить следующее.

Обыкновенно, от Рождества и до Крещения[167], царь со знатнейшими своими сановниками, офицерами, боярами, дьяками[168], шутами, конюхами и слугами разъезжает по Москве и «славит» у важнейших лиц, то есть поет различные песни, сначала духовные, а потом шутовские и застольные. Огромным роем налетает (компания) в несколько сот человек в дома купцов, князей и других важных лиц, где по-скотски обжирается и через меру пьет, причем многие допиваются до болезней и даже до смерти. В нынешнем году (царь и его свита) славили между прочим и у князя Меншикова, где по всем помещениям (расставлены) были открытые бочки с пивом и водкой, так что всякий мог пить, сколько ему угодно. Никто себя и не заставил просить: все напились как свиньи. (Предвидя) это, князь, по весьма распространенному на русских пирах обычаю, велел устлать полы во всех горницах и залах толстым (слоем) сена, дабы по уходе пьяных гостей можно было с большим удобством убрать их нечистоты, блевотину и мочу. В каждом (доме), где (собрание) «славит», царь и важнейшие лица его свиты получают подарки. Во все время, пока длится «слава», в той части города, которая находится поблизости от (домов), где предполагается славить, для славящих, как для целых рот пехоты, отводятся квартиры, дабы каждое утро все они находились под рукой для новых (подвигов). Когда они выславят один край города, квартиры их переносятся в другой, в котором они намерены продолжать славить. Пока продолжается «слава», сколько ни хлопочи, никак не добьешься свидания ни с царем, ни с кем-либо из (его) сановников. Они не любят, чтоб к ним в это время приходили иностранцы и были (свидетелями) подобного их (времяпрепровождения). Как мне говорили, «слава» ведет свое начало от обычая древнегреческой церкви собираться вместе на Рождество и, отдаваясь веселью, петь «слава в вышних Богу», в воспоминание того, как рождению Христа радовались пастухи в поле. Обычай этот перешел в русскую и другие греческие церкви, (но) впоследствии выродился, подобно большей части Божественных обычаев и обрядов, в суетное и кощунственное пение, вперемешку, духовных и застольных песен, в кутеж, пьянство и (всякие) оргии.

В этот же день я отдал первый визит английскому посланнику, и (он) в своем доме уступил мне старшее место, так же как (сделал я) относительно его, когда он был у меня. (Посланник) предложил мне пообедать с ним, каковое (приглашение) я принял. После полудня, как я был у него, его посетил государственный вице-канцлер Шафиров, и так как между этим последним и мною возобновились пререкания, возникшие (еще утром), то я расскажу (о них) здесь обстоятельно.

Незадолго до моего приезда в Москву я написал Шафирову письмо и послал его к посланнику Грунту для доставления по назначению. На адрес этого письма я дал Шафирову титул excellence, так как знал, что после Полтавской битвы он из статс-секретарей (пожалован) в вице-канцлеры, и так как полагал, что упомянутый почетный титул надлежит ему (по праву). По приезде в Москву я, (однако), узнал от посланника Грунта, что письма моего он Шафирову не передал, частью оттого, что я должен был скоро приехать, частью же и главным образом потому, что я дал государственному вице-канцлеру означенный титул (excellence), который, по словам (Грунта), подобал бы ему лишь в том случае, если бы царь сверх того произвел его и в тайные советники; (но) в этом (Грунт) сомневался, ибо ни он, ни прочие находящиеся здесь посланники ни о чем подобном извещены не были. При этом Грунт посоветовал мне не давать Шафирову титула (превосходительства), не убедившись наперед в том, что остальные посланники будут делать то же самое, ибо если приучить его к ему (титул), то (впоследствии) будет нелегко отменить (заведенный порядок). И вот, не застав дома, по случаю «славы», ни Шафирова, ни канцлера, я написал (первому из них) письмо, на адресе которого, следуя таковому совету моего предместника, не поставил титула excellence. Когда (в тот день утром) мой дворецкий и толмач Эйзентраут принес ему это письмо, Шафиров напустился на него и заносчивым (тоном) сказал, что в этот раз он письмо примет, но что на будущее время (отказывается принимать) от меня (пакеты), если на них не будет значиться титул excellence, по его словам принадлежащий ему по праву. У английского посланника я завел с Шафировым разговор по спорному вопросу, выразил, до (какой степени) мне неприятно, что между нами возникло подобное недоразумение, и заявил готовность положить этому конец на следующих двух основаниях: я обещал Шафирову, что не премину давать ему титул, которого он требует, если только он представит мне доказательство, что царь произвел его в тайные советники, или же если общается мне, что с нынешнего дня не станет больше принимать от прочих иностранных посланников писем без титула excellence на адресе. Но ни на то ни на другое склонить его не удалось. Так мы и расстались, ничего не решив (дела). (Шафирова) в его упорстве очень поддерживал царский посланник при императорском дворе Урбихз[169], находившийся в то время в Москве. Некогда он состоял на датской службе, (но) теперь был до того озлоблен против Дании, что пользовался всяким (удобным) случаем, чтобы вредить ее интересам и выгодам.

Однако, по прошествии нескольких дней, спорный вопрос (о титуле) разрешился сам собой[170] — тем, что Шафиров заявил английскому посланнику, посланнику Грунту, прусскому посланнику Кейзерлингу и другим иностранным министрам о своем производстве в тайные советники. Таким образом, он поневоле подчинился (нашему требованию), ибо мы общим советом решили и постановили — до получения от него подобного соглашения мы стали давать ему оспариваемый титул. Впоследствии, во всю бытность мою в Москве, между мною и Шафировым постоянно существовали добрые дружеские отношения.

10-го. В этот день мне в первый раз пришлось писать отсюда по почте. По этому случаю я осведомился о размере платы, взимаемой за письма, и почт-директор monsieur Фаденбрехт, заведующей почтовой частью, доходы с коей поступают к вице-канцлеру Шафирову, сообщил мне, что отправляемые из Москвы письма оплачиваются: в Гамбург 40 копейками за золотник, в Кёнигсберг и в Бреславль 33 копейками за золотник, в Вильну 10 копейками, в Мемель 15 копейками и т. и. Из Москвы я направлял свои письма в Кёнигсберг, и таким образом всякий русский лот, который гораздо легче датского, стоил мне 99 копеек, то есть 7 или 8 датских скиллингов, так что (вообще) в течение года моя переписка обходилась мне в довольно крупную сумму, — (тем более) что по причине беспорядков и неисправности почты предписания посылались мне in duplo, и (сам) я должен был тоже посылать все свои письма в дупликатах; вдобавок я переписывался со всеми королевско-датскими посланниками за границей; писем по собственным моим делам уже не считаю.

Так как при здешней обычной деревянной (стройке) домов и при неосторожности простолюдинов всегда следует опасаться пожаров, с другой же стороны, (приходится) остерегаться воров и разбойников, вламывающихся ночью в жилье, чтобы грабить и воровать, то всякий, кому позволяют средства, содержит (особого) человека для ночного двора и охраны двора от воров и огня. По прошествии каждого часа (сторож) этот должен производить тревогу стуком в ворота и затем (указывать) медленными ударами, сколько пробило часов, дабы живущие в доме слышали, что он не спит, и знали, который час, а воры опасались бы пускаться на разбой и кражи, слыша, что во дворе бодрствуют люди.

12-го. По русскому стилю был Новый год. С утра царь прислал мне сказать, чтобы я, по принятому (обычаю), пришел к нему или в собор, или же к тому месту, где стоял фейерверк, который предполагалось сжечь вечером. Я отправился к нему в (собор), главную (здешнюю) церковь. Она весьма красива и пышна. В ней висит восемь больших круглых серебряных паникадил, выбивной, чеканной работы, с восковыми свечами. По середине церкви спускается большая серебряная люстра, локтей 14 вышиной; высокие ветви ее расположены семью венцами; нижние имеют в длину локтя три, а нижний круг, в которому они прикреплены, равен в обхвате большой винной бочке. Службу совершал митрополит Рязанский, он же и вице-патриарх[171] (:ибо, по смерти последнего патриарха[172], царь не захотел утверждать нового, ввиду великой власти и (многочисленных) сторонников, которых имеют в России патриархии:). (Митрополит) служил по-русски; приемы его напоминали приемы наших священников. Любопытно, что царь стоял посреди церкви вместе с прочей паствой; и хотя обыкновенно он носит собственные волосы, однако в тот раз имел на (голове) старый парик, так как в церкви, когда ему холодно голове, он надевает парик одного из своих слуг, стоящих поблизости; по миновании же в нем надобности отдает ему кому-нибудь по соседству[173]. На (царе) был орден Святого Андрея, надеваемый им лишь в редких случаях. Он громко пел наизусть, так же уверенно, как священники, монахи и псаломщики, (имевшие) перед собой книги; ибо все часы и обедню (царь) знает как «Отче наш».

По окончании службы царь поехал со всем своим придворным штатом к тому месту, где вечером должен был быть сожжен фейерверк. Там для него и для его двора была приготовлена большая зала, во всю длину которой по сторонам стояло два накрытых для (пира) стола. (В зале) возвышались также два больших поставца с серебряными позолоченными кубками и чашами; на каждом (было) по 26 серебряных позолоченных блюд, украшенных искусной резьбой на старинный лад; не говорю (уже) о серебре на столах и о больших серебряных подсвечниках выбивной работы.

Сняв с себя орден, царь сел за стол. Тотчас после него сели прочие, где попало, без чинов, (в том числе) и офицеры его гвардии до поручиков включительно. Как Преображенская гвардия, так и Семеновская стояли в ружье наружи. За одним этим столом сидело 182 человека. Мы просидели за столом целый день, (сев за него) в 10 часов утра и (поднявшись лишь) два часа спустя после наступления темноты. Царь два раза вставал из-за стола и подолгу отсутствовал. Пили разные чаши, причем стреляли из орудий, поставленных для этой цели перед домом. Забавно было видеть, как один русский толстяк ездил взад и вперед по зале на маленькой лошади и как раз возле царя стрелял из пистолета, (чтобы) при чашах (подавать) сигнал к пушечной пальбе. По зале лошадку толстяка водил под уздцы калмык. Пол (залы) на русский лад был устлан сеном по колена.

Тут царь показывал мне меч, (весь) с клинком и рукоятью, сработанный в России, из русского железа и русским мастером. (Меч этот) царь носил при бедре. Он рассказывал мне, что накануне с одного удара разрубил им пополам барана, поперек спины.

Митрополит или вице-патриарх со множеством архиереев, архимандритов, профессоров и попов сидел за особым столом по левую сторону (от царя?). Так как все они были монахи, (а монахи) никогда не едят мяса, то им подавалась исключительно рыба.

В 10 часов (вечера) зажгли в высшей степени красивый и затейливый фейерверк. Замечательнее всего была в нем (следующая аллегория): на двух особых столбах сияло по короне; между ними (двигался) горящий лев; (сначала) лев коснулся одного столба, и он опрокинулся, затем перешел к другому столбу и покачнул его, так что (и) этот (столб) как будто готов был упасть. Тогда из горящего орла, который словно парил в воздухе, вылетела ракета, попала во льва и зажгла его, (после чего) он весь разлетелся на куски и исчез; между тем наклоненный львом столб с короной поднялся и снова стал (отвесно). Мысль эта была заимствована царем из (рисунка) одной серебряной медали, выбитой по распоряжению шведского короля[174]. (Царь) показывал ее мне; размером (она равняется монете) в две датские марки; на ней представлен лев (и два увенчанных короною столба); один из них лев схватил лапой и переломил пополам, причем корона с него упала; второй (столб он) схватил другой лапой и сильно наклонил. Шведы хотели этим выразить, что король Шведский отнял у короля Польского корону, а царя поставил в безвыходное положение.

Граф Пипер и прочие шведские генералы были приглашены смотреть на фейерверк, и для этого им отвели (особую) залу, где они стояли и на все смотрели.

В фейерверке замечались красивые голубые и зеленые огни, изобретенные (самим) царем, а равно многочисленные огненные шары и огненные дожди, превращавшие ночь в ясный день, так что и на далеком расстоянии можно было отчетливо видеть и узнавать всех проходящих.

На этом пиру царскую любовницу Екатерину Алексеевну и остальных женщин угощали в особой зале, так что в этот раз они, против обыкновения, не были вместе с мужчинами.

16-го. Между Рождеством и Крещением[175] русские не соблюдают обычных недельных постных или рыбных дней, как уже указано, приходящихся в обыкновенное время на среды и пятницы. В нынешнем же году (самое) Крещение пришлось на пятницу, то есть на постный день, а так как Крещение празднуется у них свято и потому поститься в этот день нельзя, то, они постились накануне, в четверг.

17-го. По русскому стилю было, как сказано, Крещение. В этот (день) патриарх ежегодно совершает большое водосвятие. Теперь оно отслужено было митрополитом Рязанским, который, в качестве вицепатриарха, исправляет его должность.

Чтобы видеть (церемонию), я поехал в Посольский приказ, где (должен был) дожидаться ее начала. (Посольский приказ) — это канцелярия, заведующая иностранными делами. Пол в приказе, сени и ведущая наверх лестница выложены были литыми чугунными плитами величиной и толщиной с готландские каменные плиты. На лестнице, поверх этих чугунных плит, положены еще железные прутья, чтобы зимой, когда по плитам ходить скользко, нога встречала более верную опору. Расстояние (между прутьями) равняется их толщине.

Так как прошло много времени, прежде чем духовенство приготовилось к водосвятию, и (мне) стало скучно, то в ожидании я пошел в главную церковь, находящуюся возле самого приказа. Там я видел тела трех покойников. Как мне сообщали, (лица эти) в свое время были митрополитами или архиепископами Московскими. Всякий подходил к телам и, крестясь, кланялся перед их гробами, а иные давали денег человеку, стоявшему у гроба; тот подымал его крышку, и заплатившие целовали в знак благоговения одежды покойника. Остальным, кто не платил, предоставлялось целовать только крышку гроба. В четвертом углу церкви находится небольшая темная четырехугольная закрытая часовня с горящими свечами и лампадами. Там стоял маленький мальчик и читал вслух из (какой-то) книги для всех тех, кто туда входил, чтобы поцеловать распятие, под которым, как говорят, хранится кусок ризы Господней. Много людей стояло снаружи около этого угла, и они, обратившись к нему лицом, крестились и кланялись.

Торжество (водосвятия) началось в полдень. (Открылось оно) так. Впереди шли два псаломщика, каждый с (хоругвием), подобно штандарту; за ними около 200 других диаков или псаломщиков; далее 227 попов или священников; все (они были) в облачениях; за ними следовали еще два диакона или псаломщика, каждый со стеклянными распятием, и между этими двумя распятиями (третий) псаломщик нес образ Божьей Матери, перед которым человек нес на шесте фонарь с зажженной свечой; потом (шли) другие (духовные лица) с большими церковными книгами, окованными позолоченной медью; затем шел вице-патриарх, державший перед собой, на высоте лица, серебряное позолоченное распятие в пол-локтя длиной; за ним следовали 9 епископов в епископских облачениях и митрах; (последние), приблизительно в ¼ локтя вышиной, из позолоченного серебра или меди, с выбивными изображениями, усажены жемчугом и разными камнями, а внизу опушены горностаем. Все шествие с обеих сторон (охранялось) солдатами с мечами наголо. (Солдаты) прочищали ему дорогу сквозь сплошную толпу. В таком порядке духовенство (вышло) из главной церкви (и) спустилось на Москву-реку, протекающую сейчас за Посольским приказом. От этой реки получил свое название и город. На ней, на льду, была устроена решетчатая изгородь, (образующая) четырехугольник локтей на десять (в ту и другую сторону); (загородь устроена была с тем), чтобы никто не упал в воду, так как прорубленная во льду прорубь занимала все (внутреннее) ее пространство. Кругом всюду были постланы персидские ковры и красное сукно; особенно (отличалось убранство) с той стороны, где находилась дверь, ведущая к воде. Кругом этой загороди была другая, большая загородь, равным образом из решетки, занимавшая квадратную площадь шагов в 90; на всем этом (пространстве) лед был покрыт помостом из досок. У проруби, против дверей (внутренней) загороди, ведущих к воде, стоял митрополит или вице-патриарх; прочее духовенство расположилось по правую и по левую руку от него, кругом внутренней решетки. Облачение вице-патриарха почти не отличалось от (облачения) других епископов; только на плечах его лежала белая лента, шириной в полторы четверти (локтя); концы ее спускались один спереди, а другой сзади. Вот выступил диакон или псаломщик, почитал над водой из книги, затем, взяв кадило, последовательно покадил им воде, всем принесенным образам, церковными книгам, распятиям, а под конец вице-патриарху, епископам и всему священству. Потом несколько маленьких детей в стихарях пропели какую-то (песнь), по окончании которой вице-патриарх обеими руками благословил стоявший за наружной решеткой народ. (При благословении он) соединял большой палец с безымянным, а прочие держал поднятыми кверху. Далее (митрополит) взял кадило, покадил воде, образам, книгам, духовенству, народу и, наконец, мне, ибо по моей просьбе и согласно приказанию царя я был впущен за решетку вместе со священниками. За сим два диакона пли псаломщика поднесли митрополиту самую большую и великолепную из церковных книг, напечатанную in folio на александрийской бумаге, и держали перед ним открытой, пока он читал из нее третью главу Евангелия от Матфея о крещении Христа. Тон и манера (его чтения) были те самые, какими наши священники служат перед алтарем обедню. (За митрополитом) диакон или псаломщик снова прочел что-то довольно длинное, причем духовенство по обыкновению пело ему в лад. После этого вице-патриарх, (сопровождаемый) по сторонам двумя диаконами, подошел к (той) загороди, где была вода. Там один человек, посредством небольшого решета, прикрепленного к длинному шесту, постоянно мешал воду, чтоб она не замерзала. В воде, у края, стояла большая дощатая посудина, вроде тех, в которых мочится зерно, обращаемое в солод. Посудина эта, четырехугольная, продолговатая, плотно законопаченная и засмоленная, напоминала собой маленькую ладью. Вода не могла в нее проникнуть, и, стоя в этой лодочке, можно было удобно черпать освященную воду, не рискуя упасть в полынью. Лодочка была вся обложена коврами. В нее спустился вице-патриарх, долго почитал из книги, которую держали перед ним диаконы, подул между прочим три раза крестообразно на воду, три раза крестообразно провел по ней пальцами, наконец взял распятие и троекратно медленно погрузил его в воду, причем после всякого раза капли с него заставлял стекать на (предназначенное) к тому серебряное блюдо, стоявшее у него под рукой. (Вода), накапанная таким образом, считается наисвятейшей. Тем и заключилось водосвятие.

После того вице-патриарху подали несколько больших серебряных кувшинов, которые он первыми сам должен был наполнить новоосвященной водой для царского двора. Прежде чем зачерпнуть кувшином, он всякий раз крестообразно проводил им по воде. Между тем все устремились к проруби, чтобы набрать оттуда воды в кружки и кувшины, подвешенные к полотенцам. (А) епископы и прочие духовные лица трижды окунули пальцы в наисвятейшую воду, сбежавшую с распятия, и промыли себе ее глаза. Духовенство запасалось тут святой водой в таком количестве, чтобы ее, по их расчету, достало на весь год. Как только вице-патриарх отошел от (проруби), к ней подбежал мальчик-подросток в одной рубашке, бросился в воду и тотчас же выплыл. Некоторые прорубили себе проруби ниже течения и там купались в утекающей святой воде.

(С Москвы-реки) вице-патриарх и прочее духовенство прежним порядком пошли обратно в церковь, из которой вышли.

21-го. Был я у князя Меншикова. Живет он в Немецкой слободе, то есть пригороде, на большом, великолепном подворье. Все у него было пышнее, чем у других русских сановников и бояр, а кушанье приготовлено лучше. Гости сидели за прекрасным серебряным столом. Тем не менее старинные русские обычаи проглядывали во многом.

25-го. После многократных (с моей стороны) настояний и долгой проволочки великий канцлер граф Гаврила Иванович Головкин и государственный вице-канцлер Петр Павлович Шафиров прислали ко мне на дом сказать, что они в первый раз соберутся у меня в моем доме для тайных переговоров по делам моего короля. Но так как русские всегда заботятся о поддержании своего достоинства и чести, то (Головкин и Шафиров) велели мне в то же время сказать, что, в сущности, как им хорошо известно, первая тайная конференция должна бы произойти в доме великого канцлера, но что, несмотря (на это), во избежание промедлений, они придут ко мне сами.

Великий канцлер Головкин, высокий, худой, тем не менее видный старик, никакого языка, кроме русского, не знает и умом весьма недалек. Царь произвел его в графы, (а) затем римский император — в графы Римской империи. Как все русские, он весьма дорожит своей честью и достоинством[176]. (Вообще) между прежними русскими и нынешними только та разница, что нынешние твердо знают, какая честь им надлежит (и какую) должны им оказывать (другие); между тем сами они, под предлогом недоразумения (или того), что они не знали, не были предупреждены (и проч.), забывают воздавать подобающее другим. Примером этому (может служить) следующий случай. Несколько дней спустя я препроводил к великому канцлеру памятную записку, в заголовке которой написал одно лишь «hochwohlge-bohrner»; ввиду этого он велел мне передать, что не будет принимать от меня писем, если я не буду давать ему титула: «hochgebohrner Hr. Graf», каковой на самом деле подобает одним имперским князьям[177].

Государственный вице-канцлер Шафиров, мужчина толстый (и) низкого роста, предки его были евреями, но отец его и (сам) он перекрещены. Действительно, (как) он, (так) и его дети очень похожи на жидов. Некоторые уверяют даже, что втайне он остался евреем. А впрочем, он крайне надут и чванен, подобно всем остальным (русским). В делах царь часто им пользуется. Вообще же (Шафиров) человек умный; по-немецки говорит как на родном языке; в переговорах с ним легко приходишь к соглашению, да и в иностранной политике он довольно сведущ.

27-го. Я был на свадьбе, на которую царь велел позвать меня накануне. Происходила она следующим образом. Маршалом на нее царь назначил генерал-майора Долгорукова. В руке (Долгоруков) держал длинный маршальский жезл, обтянутый красным сукном и (украшенный) бантом из белых лент; на рукаве у него была белая повязка. При нем постоянно находились четыре шафера с красными бантами и один форшнейдер с белой повязкой на рукаве.

В России невесту ведут в церковь ее отец и брат, если они живы и присутствуют (на свадьбе); если же их нет, то они замещаются двумя другими (лицами). (:Жениха тоже должны вести в церковь его отец и брат, если они живы.:) Ввиду этого обычая царь, дабы почтить жениха и невесту, сам заменил невесте отца, а мне приказал заменить ей на время брата, что было сочтено за великую для меня честь. Невеста, сопровождаемая двумя офицерами, пошла в церковь пешком; (церковь) находилась возле самого (ее) дома. Царь и я, вместо отца и брата, встретили ее на паперти и повели в церковь, на (то) место, где (ее должны были) венчать. Стала она там по левую руку от жениха, как при венчании в Дании. Тут вышел священник, покадил всем образам, бракосочетающимся и народу и затем дал в руки жениху и невесте по восковой свече, которую они приняли, поцеловав у него руку. Совершая (службу), священник тоже держал в руке свечу. На полу, между ним и венчающимися, лежал кусок белой камки. Пока священник читал над ними, диакон или псаломщик в промежутках (его чтения) пел по обыкновению «Господи помилуй», то есть Kyrie elejson. Далее священник спросил венчающихся, желают ли они иметь друг друга (мужем и женой). Они отвечали утвердительно, после чего обменялись кольцами, как то делается в Дании на свадьбах в высшем кругу. Тотчас вслед за этим принесли два венца: один из них священник надел на голову жениху, другой должен был надеть на невесту, если б она была девушкой, но так как она была вдова, то венца ей не надели. Потом (венчающиеся) дали друг другу руки, а священник отвернулся от них, но затем тотчас выступил с маленькой рюмкой красного вина и выпил за здоровье жениха и невесты. Рюмку (эту) принял от него жених и три раза выпил за здоровье невесты; она всякий раз отвечала ему (тем же); оставшееся в рюмке (вино) выпил жених. Затем священник осенил молодых крестным знамением и поднес им распятие, которое оба они поцеловали. Этим и заключилось венчание. Совершалось оно без малейшего благоговения и с таким суетными приемами, что, (казалось), дело происходит (не в храме): кругом все шумели, болтали, смеялись, даже бранились между собой.

Когда мы вернулись из церкви в дом, то за (один) стол посадили: молодых под балдахином, форшнейдера рядом с новобрачной и затем всех женщин вообще, — (а) за другой, напротив: невестина отца и брата, то есть заменявших ей их царя и меня, тоже под балдахином, и по обе стороны от нас невестиных друзей.

Вдовствующая царица с их придворным штатом кушали в отдельной комнате.

За (обедом) маршал начал с чаши молодых, потом предложил здоровье ближних друзей невесты. В качестве таковых, пока последняя чаша обходила всех кругом, царь и я должны были стоять, а в заключение благодарить (присутствующих). Потом пили чашу маршала, за ней чашу шаферов и самой последней чашу форшнейдера. Далее (чаши пились) как попало.

После стола танцевали преимущественно польские танцы; (танцевали), как у нас, сперва медленно, затем немного веселее и, наконец, (пускались) вприскачку. (Выходили) не иначе как по три пары раз. Танцующая пара начинала с того, что кланялась молодым, всем поезжанам[178], взаимно друг другу, затем шла на нижний конец комнаты, кланялась там женщинам, потом опять возвращалась назад, повторяла поклоны и приветы молодым, и проч., и тогда уже начинался стройный танец. Первым танцевали маршал с молодой и два других друга жениха, так что маршал открывал танцы. За ним (танцевали) царь и я, как (посаженые) отец и брат молодой.

30-го. Меня посетил генерал-лейтенант Алларт[179], кавалер ордена Святого Андрея. (Он) считается одним из лучших царских генералов и в битве под Полтавой (сражался) доблестно, так что стяжал себе известность. Родом он пруссак и, по-видимому, человек умный и честный.

После полудня царь ел у посланника Грунта, где присутствовал и я. Тут случилось любопытное (приключение), которое я не хочу пройти (молчанием). У царя есть повар, Иоганн фон Фельтен[180], уроженец графства Дельменгорст. Так как он весьма щекотлив и (притом) не любит шведов, то царь постоянно преследует его [щекочет?] и дразнит, называя шведом, хотя в сущности весьма к нему милостив и внимателен. Так было и здесь: царь начал его дразнить [щекотать?], браня шведом; но Фельтен убежал (от него) под мою защиту, прося ходатайствовать у царя, чтоб он перестал его дразнить. Но царь зажал мне рот, потребовав, чтоб я за него не просил, так как Фельтен будто бы швед. Когда же повар закричал, что нет, что он родился в Дельменгорсте, то царь возразил: «Ты швед, потому что родился в Бремене, в Вердене». Этим он, без сомнения, намекал на посланника Грунта, который действительно оттуда родом.

31-го. Так как царь самоедов, француз Вимени, о котором пространно говорилось под первыми записями января, опившись во время «славы», скончался, то царь, с особой заботливостью относящийся к своим придворным (:а Вимени считался одним из них:) и всегда, если он (только) не в отсутствии, провожающий до могилы прах последнего из своих слуг, приказал устроить ему замечательнейшие похороны, какие (вряд ли) были виданы ранее. (Сам) царь, князь (Меншиков), генерал-адмирал Апраксин, его брат казанский генерал-губернатор[181], великий канцлер и вице-канцлер, (московский) комендант и много других важных лиц, одетые поверх платья в черные плащи, провожали покойного, сидя на описанных под первым января самоедских санях, запряженных северными оленями и с самоедом на запятках. Сани (эти) сбиты из двух длинных кусков дерева и нескольких поперечных поверх (их) перекладин, на которых лежит доска, слегка устланная сеном. На царе, как и на всех других (провожавших), поверх его коричневой повседневной одежды был черный плащ, а всегдашняя его шапка повязана была черным флёром. В таком порядке покойника отвезли [отнесли] в католическую церковь, ибо он был католиком. Там отпевал его и служил над ним один иезуит. (Католическая церковь) весьма красивая, каменная, (находится) в Немецкой слободе. Трудно описать, до чего смешон был этот похоронный поезд (как) на пути (в церковь), (так) и (по дороге) обратно.

После полудня царь вместе с великим канцлером и вице-канцлером пришел ко мне в дом для тайных переговоров и по окончании (конференции) пробыл у меня до 8 часов вечера[182].

2-го. После долгого промедления и проволочек посланника Грунта повезли наконец на прощальную аудиенцию. За ним присланы были от царя два крытых экипажа, оба шестериком. Один, старый, принадлежал царю; другой, поновее, князю Меншикову. В 10 ч. (к Грунту) явился пристав, некий подполковник Преображенского полка, и сказал ему, что прислан за ним от царя. У себя в доме посланник предоставил ему (место по правую) руку, в повозке же Грунту (правое) место уступил пристав. В закрытой повозке князя сидели королевско-датский комиссар Бутенант-Розенбуш и секретарь королевской миссии г-н Schowboe. В таком (порядке) поехали во дворец. При следовании посланника туда и обратно Семеновский полк, растянувшийся по дороге, насколько (у него) хватало (людей), стоял в ружье с распущенными знаменами, и где проезжал посланник, там били в барабаны.

Любопытно, что, когда (Грунт) ехал (во дворец), царь, (руководствуясь одним) старинным русским (обычаем), несколько раз посылал сказать (везшим его людям), чтоб они останавливались, а затем (приказывал им) ехать скорее. (Делал он это), чтобы показать свое могущество и власть; ибо следует заметить, что (как) он, (так) и (вообще) все русские не отрекаются ни от одного из (тех) старых русских обычаев, которые могут служить им к возвеличению, и в настоящее время только и делают, что изучают чужие (обычаи), пригодные для такого поддержания и умножения их достоинства и чести.

В зале аудиенций пол и стены были сплошно устланы и увешаны персидскими коврами. В верхнем конце ее, справа, стоял стол, покрытый вышитым ковром; (под столом) был навес; слева от стола стояло кресло, сплошь усаженное тысячами восточных алмазов и разноцветных камней. Кресло это изготовлено в 1636 г. для Алексея Михайловича, отца (ныне царствующего) царя, о чем гласит латинская надпись, вышитая на спинке. Все кресло оковано золотом, в которое (и) вставлены камни. По правую сторону от стола, опираясь на него, стоял царь с непокрытой головой. К столу (вели) три ступени.

У дверей залы посланника встретил камергер и подвел к этим ступеням. Тут ему объявили, что ввиду прибытия другого посланника, который его заместит, (и) согласно требованию его государя, царь отпускает его. Затем Грунт сказал царю речь, причем, как было условлено ранее, не перечислил полностью его титула. (Было) также (решено), что на аудиенции посланник не будет обязан снять шпагу, каковое (обязательство) было, однако, установлено договором, заключенным между царем и блаженной памяти королем Датским Христианом V. Речь свою посланник произнес по-немецки, слово в слово по (тексту), переданному им за два дня перед тем на письме: ибо в России, прежде чем допустить посланника на аудиенцию, требуют от него списка с его торжественной речи, что в сущности, незаконно и в других (государствах) необычно. Делают это (русские) с тем, чтобы заранее узнать, не заключает ли в себе (речь) чего-нибудь неприятного. Во время (чтения речи) царь все стоял у стола. Когда Грунт кончил, великий канцлер граф Головкин передал ему царскую отпускную грамоту к королю, запечатанную большой российской печатью и завернутую в кусок красной тафты, после чего (посланник) был допущен к царской руке. (Царь) просил (Грунта) кланяться его величеству королю Датскому. Королевско-датский комиссар Розенбуш и состоявший при посланнике секретарь королевской миссии Schowboe, который тогда равным образом уезжал, тоже поцеловали у царя руку. Затем Грунт вышел задом из залы, сел в свою повозку и прежним порядком был отвезен домой.

Царь приказал угостить посланника в его доме (обедом). (За столом) по русскому обыкновению подавались сначала соленые яства, затем жаркое и потом супы. (Все подавалось) на серебряных блюдах стариной работы. Перед посланником положили два больших ножа с золотыми рукоятками и большую золотую ложку; перед остальными же гостями (лежали) обыкновенные серебряные ложки. За здоровье за столом пились из больших серебряных позолоченных кубков (в следующем порядке): чаша короля Датского, чаша царя, чаша королевы Датской, чаша датского наследного принца, чаша царевича Московского, чаша датского королевского дома и чаша русского царского дома: таким образом датский двор всегда предпосылался русскому.

Перед отъездом Грунта царь сделал ему честь — пожаловал ему свой portrait или изображение, украшенное алмазами. Впрочем, (алмазы), ввиду их плохого (качества) и изъянов, не (представляли) большой ценности. Русские приняли за обыкновение, перед отбытием иностранных послов от (царского) двора на родину, взамен известной суммы денег, которая (в этом случае) дается им при других европейских дворах, дарить их соболями, чем соблюдается экономия: ибо соболи, ежегодно поступающие в царский приказ из Сибири, достаются царю даром. Равным образом и Грунт, вместо (денежного) подарка, надлежавшего ему по праву, как посланнику, получил 100 пар соболей; впрочем, опасаясь, что он не выручит их стоимости, Грунт устроился так, что русские приняли соболя обратно и взамен уплатили ему 1000 рублей.

5-го. Царь катался по Немецкой слободе. Он велел привязать друг к другу 50 с лишком незапряженных саней и лишь в передние, в которых сидел сам, (приказал) запречь десять лошадей; в остальных (санях разместились) важнейшие русские сановники. Забавно бы видеть, как, огибая угловые дома, (сани) раскатывались, и то тот, то другой (седок) опрокидывался. Едва успеют подобрать упавших, как у следующего углового дома опять вывалятся (человек) десять, двенадцать, а то и больше. Царь любит устраивать подобного рода комедии — даже, как сказано выше, и тогда, когда занять самыми важными делами, которыми между тем ведает один, ибо как на суше, так и на море должен сам все делать и всем распоряжаться, притом (решать) и текущие государственные вопросы. Что же касается его невежественных, грубых подданных, то от них (царь) имеет мало помощи, зато лично одарен столь совершенным и высоким умом и знаниями, что один может управлять всем.

10-го. Получив разные поручения от короля, я отправился рано утром (к царю) в слободу, называемую Преображенской. (Расположена она) верстах в двух от Немецкой слободы. Царь живет там в небольшом неказистом, плохом подворье, построенном исключительно из леса и напоминающем священнический двор в Норвегии. Ворота (подворья) всегда заперты, и к ним приставлена стража, так что никто туда попасть не может; (посетителю) трудно даже добиться, чтоб (о нем) доложили. Сюда царь удаляется с двумя-тремя приближенными, не столько для занятий, сколько во избежание всяких посещений.

После долгого промедления меня наконец впустили, и я доложил царю о своем деле. Он велел, чтобы я в тот же день повидался с его министрами и переговорил с ними. Вследствие такового (приказания) из Преображенского я поехал к великому канцлеру графу Головкину и имел с ним и с вице-канцлером Шафировым разговор по королевским делам. Как при этом, так и при других свиданиях великий канцлер в своем доме всегда уступал мне (место по правую) руку. В конце концов решили, что на следующее утро мне будет дана царем не торжественная, а частная аудиенция. При этом я попросил, чтобы для сопровождения меня на аудиенцию прислали за мной по меньшей мере камергера, но (на это) не согласились и (назначили ко мне) только секретаря. Затем я отправился домой. Несмотря на все старания и просьбы, торжественной аудиенции с обычным церемониалом я добиться не мог. Предлогом к отказу (русские) выставляли то, что верительная моя грамота к царю была запечатана не большой королевской канцелярской печатью, а лишь кабинетной, подобно (простым) письмам, ибо она была писана и помечена во время путешествия короля по Италии, и что на адресе царский титул приведен не полностью. Я заручился, однако, от великого канцлера письменным удостоверением в том, что настоящая частная аудиенция не помешает мне в свое время требовать аудиенции торжественной. Привел я при этом следующие мотивы: предлог, на основании которого (русские) отказали мне в торжественной аудиенции, по самому существу не имеет значения, ибо подобного рода грамотам собственноручная подпись короля придает более весу, чем печать или титул, выставленный на адресе. Но (в настоящую минуту) мне приходилось мириться (с предложением русских), так как обстоятельства не позволяли (мне) входить (с ними) в особые пререкания ни по этому, ни по многим другим (вопросам).

11-го. Уведомившись рано утром, что для сопровождения меня на аудиенцию великий канцлер Головкин прислал ко мне лишь секретаря, я, ввиду отсутствия в данном случае всякой торжественности, предпочел отправиться на аудиенцию один, почему и велел сказать секретарю, что я еще не готов, (что) прошу его ехать вперед, а (что) сам поеду через час[183]. Затем секретарь уехал. Спустя некоторое время отправился (и) я в Преображенскую слободу, или предместье, где находился царь в своем убогом упомянутом и описанном выше доме. У дверей, лишь только я прибыл, встретил меня секретарь и повел на так называемый головкинский двор, (находящийся) шагах в ста от царского домика. Когда граф Головкин прислал мне сказать, что пора (на аудиенцию), я поехал на царское подворье (в экипаже), а секретарь предшествовал мне (пешком). Как я вошел в комнату, смежную с царской, граф Головкин вышел (ко мне), встретил и ввел к царю. Не будучи еще готов, царь стоял полуодетый, в ночном колпаке; ибо о церемониях он не заботится и не придает им никакого значения или по меньшей мере делает вид, что не обращает на них внимания. Вообще, в числе его придворных нет ни маршала, ни церемониймейстера, ни камер-юнкеров, и аудиенция моя скорее походила на (простое) посещение, нежели на аудиенцию. Царь сразу, безо всякого (обмена) предварительными комплиментами, начал говорить о важных предметах и с участием вице-канцлера стал обсуждать государственные дела. При этом, не соблюдая никакого порядка, мы то прохаживались взад и вперед по комнате, то стояли (на месте), то садились[184].

Предместье, где находится царский дом, в котором (царь дал) мне аудиенцию, называется Преображенской слободой, ибо (состоит) оно из бараков и домов Преображенского полка, главной царской гвардии. (Когда полк) в Москве, (в Преображенской слободе) живут (его офицеры и солдаты); когда (он) в походе, там остаются их жены и дети. Среди этих-то бараков, на маленьком холме, стоит деревянный царский домик; вокруг него расставлено небольшое количество металлических пушек.

Накануне капитан царского флота, норвежец Бессель[185], пригласил меня на свою свадьбу; но в самый день свадьбы царь с утра послал сказать всем званым, (в том числе) и мне, что произойдет она в доме князя Меншикова и что мы имеем честь явиться туда. Жених и невеста, ввиду (предстоявших) им (новых) приготовлений по этому случаю, пришли в немалое замешательство. Маршалом на свадьбе был сам царь, а я, по русскому обычаю, (посаженым) отцом жениха. Царь охотно (соглашается) бывать маршалом на свадьбах, чтоб не быть вынужденным подолгу сидеть на одном месте: вообще продолжительное занятие одним и тем же делом (повергает) его в (состояние) внутреннего беспокойства. В качестве маршала царь, с маршальским жезлом в руке, лично явился за женихом и невестой (и повел их) венчаться.

На свадьбе было весело; танцевали (все) вперемежку, господа и дамы, девки и слуги. Царь, как (уже) много раз (бывало) на подобных собраниях, неоднократно являл мне знаки великой и особой своей милости. Вечером он сам сопровождал молодых домой. По пути, на улицах, пили и весело плясали под (звуки) музыки.

15-го. Пополудни великий канцлер Головкин прислал секретаря Остермана[186] звать меня от имени царя на предстоявшее торжество (по случаю) аудиенции, даваемой на следующий день английскому посланнику Витворту, которого королева Английская[187] (только что) назначила послом. (Приглашенные имели возможность) выслушать извинение, которое Витворт должен был публично принести на этой аудиенции от имени ее величества, по поводу насилия, учиненного, по мнению царя, над царским послом Матвеевым[188], задержанным при отъезде из Лондона за долги.

16-го. Английского посла возили на вышесказанную извинительную аудиенцию к царю. В свите (посла) было шесть пажей верхом, (а) перед экипажем, запряженным шестью лошадьми, шло 12 лакеев. Кучер и форейтор были в красной одежде, обшитой золотыми шнурами. (Витворта) сопровождало множество английских купцов. За ним был послан так называемый камергер — Салтыков, брат одной из вдовствующих цариц[189]. По воле царя я тоже присутствовал (на этой аудиенции). Царь стоял в той же зале, где принимал (и) посланника Грунта, аудиенция которого описана выше, под 2 февраля.

Посол, как приехал, подошел прямо к царю. Царь с непокрытой головой, не имея при себе ни шляпы, ни другого чего, чем (бы он мог) покрыть голову, стоял между столом и тремя ступенями, ведшими к трону, под самым балдахином, причем опять-таки соблюдал свое величие, ибо не оставлял для посла места около себя под балдахином и стоял один под передним его краем. Речь свою посол произнес по-английски, (стоя тоже) с непокрытой головой. Вслед за ним, по предварительному соглашению между царем и (послом), английский секретарь Вейсброд[190], стоявший внизу означенных трех ступеней, прочел тут же самую речь по-немецки, а секретарь Остерман, непосредственно вслед за этим, по-русски. Царь сам отвечал послу — по-русски, а вице-канцлер Шафиров (перевел) ему царский ответ по-немецки.

С обстоятельствами этой аудиенции можно подробнее ознакомиться из приводимого ниже сообщения, напечатанного впоследствии на разных языках. (Приводим) немецкий текст:

«По предварительном на этот счет соглашении, чрезвычайный посол, комиссар и уполномоченный ее великобританского величества, г. Карл Витворт, имевший дать от имени ее королевского величества сатисфакцию за афронт, причиненный в Лондоне царскому послу, был допущен 16 февраля к его царскому величеству; на торжественную аудиенцию, при следующих обстоятельствах:

1) За послом, с каретами его царского величества, был послан кравчий Василий Федорович Салтыков и с ним, вместо церемониймейстера, стольник Афанасий Михайлович Дмитриев. С этими же лицами, во внимание к тому, что названный посол не имел торжественного въезда в Москву, прислано было также, для секретаря миссии и для посольской свиты, двадцать карет, принадлежащих знатнейшим российским боярам.

2) В Кремле, во время аудиенции, оба гвардейских полка, при звуках музыки, отдавая честь послу, стояли в ружье и с распущенными знаменами.

3) Как только посол, прибыв ко дворцу, вышел у ступенек крыльца из кареты, его встретил камергер г. Нарышкин.

4) Наверху послу было сделана вторая встреча; встречал окольничий князь Щербатов.

5) В сенях же, перед залой аудиенций, посла встретил г. тайный советник Мусин-Пушкин.

Его царское величество стоял с непокрытой головой под балдахином, возле стола, сбоку которого помещалось царское кресло. Г. посол вступил в залу аудиенций тоже с непокрытой головой и, сделав его царскому величеству три обычные поклона, взошел (на возвышение). Тут он сказал его царскому величеству речь на английском языке, каковая вслед за ним была прочитана сначала английским секретарем миссии по-немецки, дабы ее могли понять все присутствующие посланники чужеземных монархов, а потом царским секретарем по-русски, для (разумения) русских (сановников). Речь была следующего содержания:

„Пресветлейший и великодержавнейший царь (Keiser)! К крайнему моему сожалению, мне предстоит говорить вашему царскому величеству об оскорблении, недавно нанесенном вашему послу в Великобритании; но мне было бы несравненно неприятнее, если б я не получил от моей всемилостивейшей государыни нарочитого приказания и полномочия заявить, с какой заботливостью ее великобританское королевское величество стремится дать вашему царскому величеству полное по этому делу удовлетворение, которое к тому же с одной стороны отражало бы справедливость и великодушие, присущие королеве, а с другой — служило бы торжественным свидетельством той неизменной дружбы, каковую она постоянно питала и всегда намерена питать к вашему царскому величеству. Лишь только первая весть об том злополучном оскорблении достигла двора, виновникам сего (оскорбления) пришлось испытать всю тяжесть королевской немилости, ибо их тотчас же схватили, привели в совет перед ее королевское величество, ввергли в темницу и преследовали по всей строгости наших законов; но так как (приложение в данном случае) сих последних казалось недостаточным, то означенные преступники, по единогласному решению всей нации (в лице ее представителей) в парламенте, признаны были „бесчестными“ и, кроме того, нация обнародовала особый акт, заявляющий о ее негодовании по поводу случившегося и постановляющий надлежащие меры в предупреждение, на будущее время, подобного рода оскорблений. Наконец лица эти, как отнюдь не достойные снисхождения и покровительства, исключены из (манифеста) о всеобщем прощении, всемилостивейше дарованном королевой ее подданным (:даже тем из них, которые самым грубым образом посягнули на ее священную особу:), и вследствие этого, поныне, на страх другим, пребывают в великой опале у ее королевского величества. Дабы таковое правосудие королевы и проявление ее дружбы разгласилось далеко по свету и выразилось бы в более определенной форме, ее королевскому величеству угодно было, почтив меня высоким званием ее чрезвычайного посла, комиссара и уполномоченного, приказать, чтоб я, представляя ее королевскую особу, как бы сама она здесь присутствовала, прежде всего засвидетельствовал искреннюю досаду и негодование королевы по поводу непростительного поступка, совершенного в отношении иностранного посла, которого притом ее королевское величество весьма уважала; далее, чтоб я извинился по поводу неудовлетворительности нашей прежней государственной конституции, неприложимой к такому необычному нарушению международных прав, (виновники) коего должны бы, согласно справедливому требованию вашего царского величества, подвергнуться строжайшему наказанию, и, наконец, чтоб я самым нелицемерным образом заверил (ваше царское величество) в истинном стремлении королевы поддерживать старую дружбу и доброе согласие, столь долго процветавшие между обоими государствами, — стремлении, о котором ваше царское величество можете между прочим заключить из его письма, имеющего служить постоянным напоминанием великого расположения и уважения ее королевского величества к вашему царскому величеству. Не сомневаясь в чувствах вашего царского величества, я должен, от имени ее королевского величества, убедительно просить ваше царское величество — великодушно, благосклонно и с обычным братским расположением принять (настоящее объяснение) и не поставить ее королевскому величеству и британскому народу в вину его злополучного деяния, совершенного отвратительными, недостойными людьми, а предать это полному забвению и снова почтить британскую нацию вашей высокой благосклонностью. Что меня касается, то я буду считать себя несказанного счастливым, если сумею каким бы то ни было образом способствовать таковому решению этого важного вопроса, столь выгодному для обоих государств и столь необходимому для равновесия (Zustand) Европы. Высокие благодеяния и знаки милости, многократно оказанные мне вашим царским величеством в прежнем моем звании и постоянно вспоминаемые мной с глубочайшей признательностью, подают мне надежду, что в моем новом положении, при дальнейшем пребывании здесь, мне будет благосклонно открыть доступ к вашему царскому величеству всякий раз, как я должен буду, по приказанию моей милостивейшей королевы, входить в сношение со двором вашего царского величества. В заключение прошу у вашего царского величества позволения поручить присутствующих здесь британских подданных высокому покровительству вашему для охраны их свободной торговли — во внимание к тому, что предки их, ценой больших затрат и многих жизней человеческих, первые открыли путь (в Россию) через Архангельск“.

Вслед за этим посол передал его царскому величеству письмо ее британского королевского величества. Потом его царское величество ответил послу:

„По существу надлежало бы, чтобы, согласно нашему требованию, ее королевское величество дала бы нам полное удовлетворение, наистройжайше наказав преступников, как делается (в подобных случаях) на всем свете. Впрочем, так как ее королевское величество приносит через вас, своего чрезвычайного посла, извинение в том, что она не могла так поступить по причине неудовлетворительности ее прежних законов, и что на будущее время она обнародовала по этому предмету новое положение, единогласно утвержденное парламентом, то мы принимаем это за знак ее к нам любви (affection), считаем себя удовлетворенными и прикажем нашим министрам привести с вами настоящее дело к полному окончанию“.

Затем посол был отпущен и с соблюдением прежнего церемониала доставлен к себе домой. Г-ну Салтыкову царь приказал угощать посла в продолжение трех дней.

На вышеописанную торжественную аудиенцию были званы важнейшие особы местного общества и все состоящие при царском дворе иностранные министры.

Далее, 9-го (20-го) того же месяца, в доме его сиятельного высокопревосходительства государственного канцлера графа Головкина, между послом и министрами его царского величества состоялась конференция, на которой, к удовольствию обеих высоких заинтересованных держав, настоящее досадное дело приведено к полному окончанию, возникшее между этими державами недоразумение устранено и прежняя дружба и доброе согласие восстановлены».

К (изложенному) следует еще присовокупить, что условия, при которых должна была произойти аудиенция, наперед обсуждались между (русскими приказными и) английским послом. (Посол) требовал — и совершенно основательно, — чтоб ему предоставлено было говорить (речь) с покрытой головой, в чем ему, (однако), отказали под (тем) предлогом, что со своей стороны царь будет слушать его с непокрытой головой и заверит его, что впредь (порядок этот) будет равным образом соблюдаться и в отношении послов прочих государей. Вследствие чего как царь, так и посол присутствовали на аудиенции с непокрытой головой. Посол должен был (уступить в этом вопросе), ибо, зная о желании королевы как можно скорее прекратить несогласие, возникшее между ней и царем, он хотел воспользоваться временем, пока царь, со дня на день собиравшийся ехать в Петербург, находился еще в Москве. На самом же деле, судя по книге Уикефорта[191] о посольствах и по (его) описанию подобного рода церемоний, (Витворт) имел право говорить в шляпе, ибо на таких аудиенциях посол представляет высокую (особу) и величество своего государя, (следовательно), само собой может надеть шляпу даже в том случае, если бы государь, дающий ему аудиенцию, и пожелал стоять с непокрытой головой. Впрочем, я заметил, что на аудиенции посол имел при себе шпагу.

Когда я, (находясь) вместе со многими другими (приглашенными) в зале, смежной с залой, где должна была произойти аудиенция английского посла, еще ожидал его прибытия, (каковое) замедлялось разъездами взад и вперед посыльных — как было при поездке (на аудиенцию) посланника Грунта, о чем сказано при ее описании, — государственный вице-канцлер Петр Павлович Шафиров показал нам копию с вышеприведенной речи (Витворта), который должен был сообщить ее (русскому правительству), в силу местного обычая, значение коего (тоже) объяснено при (описании) аудиенции Грунта. (При этом) Шафиров привлек мое внимание на то, что в своей речи английский посол всюду дает царю титул императорского (keizerlige) величества, и хотя и сам (без него) сразу же это заметил, тем не менее (вице-канцлер) беспрестанно повторял это — разумеется, с целью намекнуть, что и другие коронованные особы должны бы давать царю тот же (титул)[192].

(Итак), вследствие счастья и успехов, выпавших в настоящей войне на долю (России), высокомерие (русских) возросло до такой степени, что они стремятся переделать слово «царь» в «Keiser» или «Caesar», хотя на самом деле эти (понятия) совершенно различны, что я нахожу нелишним выяснить здесь обстоятельнее.

Прежде всего следует заметить, что общепринятое правописание слова «царь» — czar — неправильно и что, заменяя в этом слове русские буквы ц, а, р, ь латинскими, надо бы писать: tsar. Предположение, что «царь» (czar) есть сокращенное от «цесарь» и означает Keiser, так как звание это после падения Римской империи осталось исключительно за (государями) Германии. Что слово «царь» значит не более как «король», а (отнюдь) не (значит) «император» — можно подтвердить следующими доводами:

1) У русских, в славянской Библии, переводной с греческого, все короли, как Саул, Соломон и проч., называются царями; само собою разумеется, что они не могли быть императорами (Keiser) — титул, о котором в ветхозаветные (времена) не имели понятия.

2) В славянском лексиконе московского издания, называемом Slavonico-Latino-Graecum, слово «царь» переводится словами гех и basileus, (слово) «царица» — (словом) regina, (слово) «царевич» — (словом) regis filius, а (слово) «царство» — (словом) regnum — государство. Слово «царство», взамен слова regnum, встречается также в славянском переводе Нового Завета, во втором стихе молитвы «Отче наш». Все (перечисленные) слова, происходя от слова «царь» (в значении) «король», всегда заключают в себе понятие, (связываемое) с этим последним (словом).

3) Praefectus Academiae Kiowiensis Феофан Прокопович[193], весьма начитанный и красноречивый человек, в своей поздравительной речи царю, произнесенной публично, от лица всей академии, по прибытии царя (в Киев) после Полтавской битвы, часто повторяет слово «царь». Но так как речь эта была сказана по-славянски (она у меня хранится), то царь приказал Прокоповичу перевести ее по-латыни, и в этом-то переводе слово «царь», встречающееся в речи чуть не через строку, всякий раз передано словом гех — «король». Если же в (латинском) переводе (Прокопович) порой и употребляет слово imperator, то лишь в смысле «государя» (вообще), а не в смысле Keiser.

4) Царь в своем титуле зовется царем Казанским, царем Астраханским, царем Сибирским, (а равно) и (царем) некоторых других небольших государств. Но само собой разумеется, что эти малые государства не могли быть империями; иначе пришлось бы утверждать нелепость — что и повелевавшие ими мелкие правители, прежде чем подпасть под русское владычество, были со своей стороны императорами. (На самом деле), по завоевании этих незначительных государств, русские великие князья получили титул царя[194], а неразумные льстецы, по незнанию языка и поддаваясь в отношении слова «царь» самообману, вздумали переделать этот титул в титул «императора» (Keiser). (Следует иметь в виду, что) в древние времена, на (пространстве), занимаемом нынешней Россией, находилось много мелких царств [королевств] и княжеств, впоследствии соединенных Владимиром под одну (державу), как (соединена была) Испания Фердинандом Католиком.

(Правда), для выражения понятия «еп Konge» на русском языке существует и другое слово — именно «король»’, (однако) обстоятельство это никак не может служить опровержением (указанных выше доводов), потому что на славянском языке (жоторый для русского, польского, богемского, венгерского (sic) и малороссийского (cosa-quiske) является таким же (коренным) языком, каков латинский в отношении языков итальянского, французского, испанского, португальского и lingva franca:) слово («царь»), как уже нами доказано, значит (Konge); в данном же случае, (конечно), необходимо сообразоваться с коренным языком (славянским), а не с русским, представляющим лишь (один из) его диалектов. Что же касается (самого) слова «король», то оно (по происхождению) польское, (и) его не найдешь ни в одном русском лексиконе. Образовалось (оно) из польского krul, по тому же закону, по какому на русском языке (образуются) все слова, заимствуемые из других наречий, будь то наречие славянское, польское или немецкое. (Если) на языке, из которого заимствуются эти слова, они односложны и начинаются (буквами) muta cum liqvida — по школьному выражению, как, например, glad, grad, pram и т. д., то, при переходе их в русский язык между согласными вставляется по «о»; таким образом, вместо glad русские говорят голод, вместо grad — город, вместо pram — паром и вместо krul — король. (Последнее слово), подобно многим другим, вкралось в русский язык из польского. Причиной (подобных заимствований) являются войны, которые уже в течение нескольких веков ведутся между Россией и Польшей.

Однако, несмотря (на все это), как в России, так и за границей находятся люди, которые (искали) — и в особенности теперь, после Полтавской победы, ищут — способ именоваться царскому двору императорским титулом, убеждая в то же время царя добиться от всех коронованных особ Европы (признания за ним) этого титула. (Собственно говоря), царю (жоторый, (судя) по наружным (проявлениям), (и) не требует такого возвеличения:), при истинном превосходстве и большой храбрости, коими он мог бы (сравниться) с кем угодно, (не к чему бы к этому прибегать), (тем не менее) он не без тайного удовольствия внимает этому титулу. Со своей стороны, царские министры, желая косвенно показать, что царство их государя — империя, и (рассчитывая через то) пользоваться лично большим почетом и значением, добились у царя титулов имперского великого канцлера и имперского вице-канцлера. Более других стремится приравняться к императорским министрам государственный вице-канцлер Шафиров, к чему побуждает его царский посланник Урбих, некоторое время состоявший при императорском дворе, до того служивший в Дании. Смеху достойно, что государственный вице-канцлер Шафиров требует равенства с римским имперским вице-канцлером, тогда как, в сущности, он не более как дьяк (Cancelier), которых в Москве у царя более сорока. Римский же вице-канцлер действительно управляет в Вене всеми делами Римской империи и является викарием курфюрста Майнцкого, истинного канцлера Римской империи.

17-го. Царь, само(лично) прибыв ко мне на дом в сопровождении московского коменданта князя Гагарина[195], сообщил (мне), что по известиям, которые привез ему из Турции гонец, мир, заключенный между ним и турецким императором[196], продолжен еще на 20 лет, сверх (срока), определенного трактатом. В жестах, минах и словах царя выражалась сердечная (его) радость и удовольствие по поводу (этого события). По всему городу во всех церквах тотчас затрезвонили в колокола, с вала (раздалась) пальба из орудий, и во всех церквах стали петь Те Deum laudamus, то есть «тебя Бога хвалим». Ибо в России в обычае оповещать подобные важные происшествия колокольным звоном и пушечной пальбой. Трезвон во все колокола производит ужасный шум и гул во всем городе; ибо церквей в Москве множество, и при каждой церкви много колоколов. Хотя в этот раз трезвон и пальба, для выражения радости ввиду отдаления опасной войны, которой угрожали турки, и вызывались чувством неподдельного удовольствия и признательности к Богу, ниспославшему русским такое великое благополучие, тем не менее в данном случае (они поступили) опрометчиво: ибо показали этим вдруг, как они боятся войны и какую (цену) придают миру, вследствие чего турки стали (в самом деле) их презирать.

В тот же день я узнал о смерти князя Луки Долгорукова, сын коего и поныне состоит царским послом в Дании[197]. (Умер он) при следующих обстоятельствах. Накануне вечером он был в Преображенской слободе, (в гостях) у царя, и там ему предложили выпить большой кубок вина. Но, будучи трезвым (от природы) и имея более 70 лет от роду, к тому же женившись всего за 4 дня до того, князь решился вылить часть (кубка), чтоб не быть вынужденным выпить его (весь). Узнав о том, царь велел ему выпить стакан водки размером, как уверяют, в полтора эля[198]. Лишь только (Долгоруков) выпил (этот стакан), ноги у него подкосились, он лишился чувств и в обмороке был вынесен в другую комнату, там он через час и скончался. Говорят, смерть (его) весьма опечалила царя: но ввиду полученной на следующий день упомянутой радостной вести о продлении мира с Турцией горе было изобильно залито добрым венгерским вином.

20-го. Статский советник посланник Грунт, которого я здесь заместил, выехал из Москвы. (Как сам) он (с) женой, (так и) люди его, (а равно) и вещи направились на Киев, (чтобы следовать) далее через Польшу.

21-го. (Желая) поселиться на том подворье, в котором жил посланник Грунт и которое всегда предоставлялось для резиденции датским посланникам, я говорил (по сему предмету) с великим канцлером Головкиным и немедленно получил его согласие. Означенное подворье, сплошь деревянное, называется Бахарахтовым[199]; стоит оно особняком в уединенным месте, сейчас за Немецкой слободой или предместьем, на небольшом холме, на самом берегу реки Яузы. При нем большой фруктовый сад со множеством плодовых деревьев, луг, дающий сорок возов сена в год, маленькая березовая роща и разные пруды и садки со всякого рода рыбой. (Подворье) представляет еще то великое преимущество, что по своему уединенному загородному положению не подвергается опасности от пожаров, каковые часто случаются в Москве и истребляют целые улицы, предместья, а нередко и полгорода.

В Москве есть другое, большое, кирпичное подворье, называемое Посольским, в котором в прежнее время останавливались все посланники и послы, но где теперь, вследствие неудобства, темноты и разных других помех, никто из иностранных (представителей) больше не живет. Впрочем, датские посланники пользуются в нем несколькими комнатами, куда складывают большую и ценнейшую часть своего имущества, (на сохранение) от воров и пожаров. Я тоже пользовался этими комнатами, сберегая в них часть моего добра.

22-го. Бывший английский посланник, (ныне) посол, Monsieur Витворт, через секретаря английской миссии Monsieur Вейсбродта известил меня о своем прибытии в Москву в качестве посла. (Собственно), во время своего назначения из посланников в послы он из Москвы не отлучался, но все же (ввиду нового своего звания) считал себя последним прибывшим и потому имеющим право на первый визит (со стороны других представителей), что было вполне основательно.

Об этом (назначении Витворта) послом я слышал уже давно, прежде чем выехал из Нарвы, и, за отсутствием в моей инструкции каких-либо на сей счет указаний, запросил письменно свое (правительство), как мне себя держать относительно (его), то есть следует ли мне уступать ему (место по правую) руку у него в доме? Ответа на это я не получил. Но когда Витворт был еще посланником, то мы, будучи между собой в дружеских отношениях, наперед сговорились, каким образом нам свидеться, дабы спор о (правой) руке и старшем месте, при первом (моем) посещении (его) в его доме, не помешал нашему свиданию. С этой целью Витворт показал мне в своей инструкции, подписанной самой английской королевой, касающийся сего вопроса пункт, где говорилось, что (ее величество) предписывала ему, так же как и прочим своим посланникам, никогда не требовать, чтобы посол той или другой коронованной особы уступал им в своем доме (правую) руку и старшее место, так как со своей стороны (королева) не желает, чтобы который-либо из ее послов уступал у себя в доме (правую) руку и старшее место посланнику или ministre du [de] second ordre другой коронованной особы. Тогда я (сказал) Витворту, что письменно обращусь к нему по этому предмету, и попросил его, чтоб он в своем ответе привел означенный пункт инструкции, заверив меня вместе с тем, что, в случае если я в его доме уступлю ему, как послу, (правую) руку и старшее место, то английские посланники будут повсюду отказывать (ту же честь) датским послам. Таковой обмен писем действительно между нами произошел, и (в конце концов) было решено, что при первом моем визите я уступаю ему в его доме (правую) руку и старшее место.

23-го. Прусский посланник Кейзерлинг, ездивший к своему двору, вернулся (в Москву), о чем (он) известил меня через посланного. Со своей стороны я немедленно послал его поздравить.

В тот же день я был зван на свадьбу казанского и астраханского генерал-губернатора, Петра Матвеевича Апраксина. Адресованное мне приглашение, свидетельствуя о русской надменности, перечисляло все его титулы. Апраксин этот приходится братом генерал-адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину, который недавно назначен азовским губернатором, — ибо в ту зиму вся Россия разделена была на восемь губерний.

От приглашения я отказался, так как лежал не совсем здоровый в постели.

Наступал русский Великий пост, и все, как важные, так и простолюдины, спешили со свадьбами, потому что (в течение самого поста) нельзя венчаться. (В России постом) даже половое общение между мужем и женой не дозволено.

24-го. Настала первая неделя поста, называемая по-русски Масленицей. (На этой неделе) русские могут есть молоко, масло, сыр, рыбу и т. и., но отнюдь не мясо и не свинину.

В этот день я переселился на Бахарахтово подворье, где до меня жил посланник Грунт (и) которое описано выше.

27-го. Был в зверинце, находящемся недалеко за городом. Большая известность, которой он пользуется за границей, на самом деле не совсем заслужена: в нем (показывают) только живых льва и львицу, леопарда, двух почти (совершенно) черных росомах, желто-коричневого соболя и несколько чернобурых лисиц.

28-го. Присутствовал на свадьбе у одного купца, на которой сам царь опять был маршалом. За свадебным (пиром) пришла весть о том, что генерал-майор Ностиц[200] взял приступом Эльбинг. В тот день царь был весьма весел и несколько раз оказывал мне особенное внимание, так, между прочим, взявши одну из трех царевен, приходящихся ему племянницами, чтобы танцевать с ней польский, он приказал князю Меншикову танцевать со второй (царевной), а мне с третьей. Царь желает, чтобы танцевали не иначе, как по три или по пяти пар зараз; если же танцуют в две или в четыре пары, он говорит, что это по-шведски, и те, кто провинились в этом, должны выпивать в наказание большие стаканы вина. Так как незадолго перед тем на одной тайной конференции я получил на свои предложения не столь удовлетворительный ответ, какого желал и ожидал[201], то подобное внимание, оказываемое мне (царем), должно было служить мне за это возмещением. Ибо если в России довольствоваться ответами in terminis generalibus, то почестей и вежливостей, да и, пожалуй, денег на придачу, не оберешься. Если же, согласно присяге и долгу в отношении своего государя и короля, энергично настаивать, то все изменяется: (кругом) видишь недовольные лица и подвергаешься различным мелким неприятностям, с чем тот, кто хочет верно служить своему господину, должен наперед примириться.

На этом свадебном (пиру) царь выпил за процветание обоих флотов (русского и датского), причем только мне и князю Меншикову, занимающему во флоте должность капитан-командора, позволил благодарить его за таковой (тост).

Так как царь почти всегда путешествует с весьма малочисленной свитой, то он обыкновенно тщательно ото всех скрывает время своего отъезда, с одной стороны, для того, чтобы уберечься от злоумышленников, с другой — чтоб нежданно являться (на место, куда едет), и проверять, все ли там сделано согласно его велениям. Таким же образом поступил он и теперь, перед отъездом своим в Петербург. Однако, как ни соблюдалась тайна, все же можно было заподозрить, что он уедет в тот самый вечер. Правда, министры, которых я расспрашивал насчет этого, уверяли, будто они ничего не знают; (но), в сущности, это была ложь, потому что позднее, уходя со свадьбы, царь говорил присутствующим: «прости, прости», как бы указывая тем, что со всеми расстается. (Затем он) тотчас же сел в сани и поехал прямо в Петербург, без министров и свиты, в сопровождении всего двух-трех слуг. (Выбыл он) из Москвы в полночь.

1-го. Описывая под вчерашним числом (свадебный) пир, (я) забыл рассказать о двух обстоятельствах, которые, по-моему, следует отметить.

Среди пира царь послал за фельдмаршалом Рейншильдом. Когда тот, явившись, стал очень чваниться подобной царской к нему милостью и я вступил с ним по этому поводу в разговор, царь подошел к нему, будто сейчас только вздумал с ним поговорить, прикинулся весьма любезным (и) как бы в полудремоте спросил его, по какой причине он и (прочие) шведы, спустя три дня после битвы под Фрауштатом, хладнокровно умертвили 600 русских пленных, когда они уже были посажены в тюрьму[202]. В свое оправдание Рейншильд отвечал, что тотчас после битвы он должен был, по приказанию своего государя и короля, отправиться за 12 миль от (Фрауштата) и лишь по возвращении узнал об этих убийствах, которых(-де) отнюдь не оправдывает. (Но) царь (продолжал) спрашивать его далее, отчего же в таком случае, вернувшись, он не наказал (виновных) или по крайней мере выказал отвращения к такому позорному и среди христиан необычному, неслыханному делу. Так как на это Рейншильд ничего не сумел ответить, что царь отошел от него прочь, как человек, который остается при своем мнении, — оставил его одного посреди комнаты и потом не сказал ему более ни слова. Крайне этим озадаченный[203], Рейншильд не знал, что ему делать — ждать или уходить, наконец счел за лучшее удалиться. Вот как царь умеет притворяться! И нет никакой возможности догадаться, действует ли он преднамеренно или нет; но, конечно, вернее предположить, что государь такого ума, (как он), говорит подобные вещи неспроста, а не иначе как нарочно.

В тот же вечер, перед (самым) своим отъездом (в Петербург), (царь) послал за (одним) японским штурманом, которого хотел мне показать. (Штурман этот пришел) со своим кораблем из Японии в Азовское море (и там), на (русском) берегу, потерпел крушение.

2-го. Последний день Масленицы. Масленица служит подготовительно неделей к следующему (за ней) Великому посту. Посредством тщательных расспросов мне удалось собрать сведения об всех особенностях этого поста. (Сведения эти) нижеследующие.

Начинается пост с воскресенья, называемого в Дании Fastelavns Sondag. Неделю, известную у нас под именем Fastelavns uuge, русские, как сказано, называют Масленицей и в течение (этой недели) едят яйца, масло, сыр, молоко, а также рыбу, но ни мяса, ни свинины (не употребляют). По-русски это зовется лихоядением, то есть лакомлением. Всю (Масленицу) русские пьют, катаются и разъезжают человек по десяти, по двенадцати в одних санях, мужчины и женщины вперемешку, гонят (лошадей), гикают, кричат, орут, шумят, поют песни, (и все это) среди улицы, так что ввиду разбойников и пьяных опасно выйти за ворота. На (Масленице) русские ездят (также) к своим друзьям и знакомым и грустно прощаются с ними, словно перед смертью; впрочем, многие, по причине строгого поста и воздержания, на самом деле подвергают свою жизнь опасности; иные же (прощаются) ввиду прекращения на все время поста всяких удовольствий и сношений, что представляет немалое огорчение для людей, столь преданных пьянству; как (русские) прощаются друг с другом со стенанием и плачем, так что вчуже жалко на них смотреть.

Следующая за тем неделя — первая неделя поста — называется сухоядением’, в (течение) ее употребляется лишь сухая, холодная и невареная пища, как то хлеб и лук, (а) крепкие напитки возбраняются, за исключением одного только кваса. Квас — это жидкое, невкусное сусло. Первый день (поста) некоторые русские называют: рот выполоскать. В следующие за тем четыре недели поста, до Вербного воскресенья, русские едят рыбу и всякого рода вареную пищу, кроме (кушаний) из молока, масла, яйца и мяса, и яства свои приправляют растительными маслами вместо коровьего. На Вербной неделе, то есть на Страстной (sic), опять, как и на первой неделе, сухоядение’, едят одну сухую, холодную и невареную пищу.

Монахами пост и воздержание соблюдаются в (Великий) пост гораздо строже. Так как мясо возбраняется им и в (скоромные) дни, то в течение всего поста они не смеют вкушать и рыбы; иначе пост (этот) не отличался бы для них от их (всегдашнего) поста. Но в (эти) дни они, (собственно), должны соблюдать воздержание строже, чем миряне; поэтому-то пост их строже, (именно) в том, что им, как сказано, воспрещается даже есть рыбу, и в обе недели сухоядения они не могут употреблять в пищу ничего согретого на огне и едят только хлеб, лук, коренья, грибы и прочие дикорастущие земные произведения. В течение четырех (sic) средних недель поста, когда (остальным) русским разрешается рыба, монахи должны довольствоваться отварным на воде горохом, кашей, (сваренной) на воде (же), размазней, кислой капустой и отварными грибами. Однако на Благовещение, всегда приходящееся Великим постом, а также в Вербное воскресенье рыба разрешается и монахам.

Пост этот русские повсюду соблюдают весьма строго и неуклонно; исключение (составляют) лишь немногие из них, поумневшие в нынешнее царствование настолько, что они следуют в этом (отношении) обычаям иностранцев и не считают грехом есть что случится. Таковы (сам) царь, князь Меншиков, адмиралтейц-советник Кикин и некоторые царские придворные.

Тут кстати заметить, что, вменяя себе в долг совести, предпочтительно перед исполнением прочих заповедей Господних, строго соблюдать (Великий) пост, русские к концу его имеют такой плохой вид, что похожи на (людей) полумертвых, и так тощают и слабеют, что один (непостившийся) человек легко побьет четверых (постившихся). Оно и неудивительно, если (принять во внимание, что) русские столь долгое время поддерживают жизнь пищей, едва пригодной для прокормления собаки.

В пятницу, на пятый день второй недели поста, всякий русский должен пойти в церковь и сделать 500 земных поклонов.

3-го. Я сделал первый визит английскому послу и, по состоявшемуся между нами предварительному соглашению, уступил ему в его доме (правую) руку и старшее место. В этот же день я посетил и прусского посланника Monsieur Кейзерлинга, ибо он прибыл в Москву последним.

8-го. Осмотрел Московскую царскую аптеку, о которой много слышал прежде. Она поистине может считаться одной из лучших (аптек в мире), как в смысле обширности комнаты, так и (в отношении) разнообразия снадобий, царствующего в ней порядка и изящества кувшинов (для лекарств). На (кувшинах этих) изображен царский герб; развешаны они по ящикам, и повсюду на железных дощечках написан красками царский герб. Сделано распоряжение, чтобы (теперешние) кувшины были со временем (заменены) фарфоровыми, равным образом с царским гербом. В аптеке служат превосходные провизоры и помощники (провизоров) — все иностранцы. Старшим надсмотрщиком состоит английский доктор Арескин[204]. При аптеке имеется большая (библиотека), в которой собраны лучшие, на всевозможных языках, сочинения по медицине или искусству лечить. Хотя содержание аптеки стоит больших денег, тем не менее она не обходится царю в убыток и даже приносит прибыль, ибо все походные и судовые аптеки армии и флота снабжаются медикаментами из (царской), в возмещение чего у военных и моряков, (состоящих) на службе у царя, как у старших, так и у младших — до простых солдат (включительно), — производится ежегодный вычет (из жалованья в размере) известной доли процента; сумма этого (вычета) превышает расходы (по аптеке).

В этот же день я осмотрел и Московскую типографию, где видел новые русские буквы. Сам царь заменил часть старых букв (новыми), более удобными; теперь последние введены в употребление, и ими уже напечатано — и в настоящее время еще печатается — много разных книг. Эта замена старых букв новыми и различие (между ними) указаны ниже, в том месте, где приводится русская азбука.

9-го. Несмотря на то что в течение целой недели я каждый день требовал подвод, чтоб следовать за царем в Петербург, и что приказ ежедневно (подтверждал свое) обещание доставить мне (лошадей), меня только водили за нос (и все) задерживали.

В Москве две лютеранские немецкие церкви. Одна называется Старой, другая Новой. (Обе) каменные, хорошей постройки, (но) подобно всем местным зданиям, как деревянным, так и кирпичным, крыты тёсом, — ибо черепицу здесь еще обжигать не умеют; впрочем, по свидетельству иностранных купцов, причиной тому является отчасти непригодность для этого дела подмосковной глины. Обе церкви построены много лет назад, во времена прежних царей. (Снабжены) они большими каменными печами, которые обыкновенно топятся с таким (расчетом), чтобы к началу службы в церкви было тепло. Таким (образом), даже в самую суровую зиму, (присутствуя) на богослужении, не испытываешь холода.

Между попечителями Новой церкви и ее священником, магистром Рольфом — красивым, начитанным, богобоязненным человеком и хорошим проповедником — возникло следующего рода недоразумение. Каждая из означенных лютеранских церквей имеет по два священника. В так называемой Новой церкви священниками были упомянутый магистр Рольф и некто Шарфшмидт[205]. Последний в силу утвердительной грамоты, данной ему общиной и попечителями, обязывался, по зову небольшой лютеранской паствы, находящейся в Казани и Астрахани, ездить в эти города для крещения детей, (совершения) браков и других треб. (Между тем), как человек добросовестный и бескорыстный, он хотел (только) служить пастве Божией (:ибо он имел (достаток) и жил главным образом на собственные свои средства:). (Но) когда астраханские лютеране действительно пригласили его к себе и он попросил у здешних старшин и попечителей разрешения ехать, то последние, по своеволию, отказали ему в этом. (:Церковные попечители и старшины эти суть важнейшие лица общины: будучи людьми со средствами и (к тому же) по большей части легкомысленными и неразумными, они вследствие своего богатства так спесивы и упрямы, что не поддаются никаким убеждениям (и делают) только то, что сами хотят:.) После долгих и напрасных ходатайств Шарфмидт, (получив разрешения), само(вольно) простился с проповедной кафедры со своими прихожанами, сказал им, что совесть, долг и утвердительная грамота обязывают его (совершить) это путешествие, (что) едет он за 400 миль не из личного удовольствия, что материальная польза от поездки — всякий поймет это — не покроет и половины (его) расходов и проч. Затем он в самом деле тотчас пустился в путь, обещав вернуться в возможно непродолжительный (срок). По его отъезде старшины и попечители вообразили и стали открыто говорить, что он бежал от своей паствы и тем нарушил свои священнические обязанности. В то время дело ограничилось лишь этим, (но позднее), когда после Полтавской битвы в Москву прибыло несколько пленных шведских священников, старшины и попечители общим (советом) избрали одного из них, некоего Штаффенберга[206], на место отрешенного г. Шарфшмидта. (Штаффенберг этот) человек беспокойный и строптивый; из других общин его уже не раз изгоняли за дурное поведение. Явившись перед общиной, он первым делом представил старшинам и попечителям, что следует праздновать дни (святого) апостола, как (то делается) в Швеции. (На церковном совете) вопрос был решен утвердительно, несмотря на разногласие в среде самих старшин и попечителей и на совершенное устранение из этого совета другого священника, магистра Рольфа. Сегодня, в воскресенье, новый священник Штаффенберг должен был с проповедальной кафедры объявить во всеобщее сведение паствы о таком решении совета.

Узнав об этом, прусский посланник Кейзерлинг тотчас же, с утра, послал просить меня зайти к нему по дороге в церковь. Когда я пришел, он сообщил мне (следующее).

Однажды он и прежний королевско-датский посланник Гейнс[207]были посредниками между священником Новой церкви и ее приходом и подписали их обоюдное соглашение. (В силу этого соглашения) священник магистр Рольф должен был пользоваться голосом во всех церковных советах по делам общины. (Между тем) теперь старшины и попечители лишили его голоса, устранив из последнего совета, на котором решено праздновать дни (святого) апостола, и даже не пригласив его (на этот совет). Потому-то (прусский посланник полагал, что) мне и ему следует (общими силами) постараться предупредить пререкания и раздоры, могущие возникнуть от подобного беспорядка и недоразумения.

Не имея достаточно оснований, чтобы устраниться от этого (шага), я согласился (на предложение Кейзерлинга), и он сейчас же позвал к себе на дом всех церковных попечителей и старшин; но пришел только ювелир Клерхе, один из важнейших попечителей, человек непомерно богатый. Ввиду крайней важности вопроса и разногласия между самими старшинами мы потребовали, чтоб он велел отложить объявление решения совета — что, конечно, не представило б никакого periculi in mora — по меньшей мере на неделю, дабы (мы) в это время могли вмешаться в дело (как посредники), а (старшины и священники) могли бы прийти к (общему) соглашению относительно того, (подтвердить ли решение) или оставить (все) по-старому. (Но) Клерхе был так упрям, что, несмотря на самые веские доводы, не поддался на наши убеждения. (Он) отвечал, что царь, (еще) до назначения какого бы то ни было священника, разрешил общине построить церковь; что, следовательно, (община) может делать что хочет и что считает полезным, не (испрашивая) согласия священника; что вообще она не нуждается в заботах посторонних лиц о ее делах; что сама она довольно (многочисленна), чтоб самой отвечать за то, что делает, и т. п.

На этом мы расстались и пошли в церковь. Там новый священник (Штаффенберг) объявил с проповедной кафедры, что старшины и попечители пришли к соглашению и признали полезным празднование Апостольских дней и что впредь община имеет с этим сообразоваться. Другой священник, магистр Рольф, раздраженный сделанной относительно его несправедливостью, впал со своей стороны в ту ошибку, что в тот же день, во время вечернего богослужения, огласил с проповедной кафедры, что объявленное утром его сослужителем (решение совета) об Апостольских днях лишено всякого значения, так как при постановлении его совет был не в полном составе, да и среди (присутствующих) не было единогласия, — и что на будущее время паства должна с этим сообразоваться. Эта искра раздора между наставниками и членами общины, казалось, готова была тотчас разрасти в пожар. Впоследствии (раздор этот) на самом деле причинил немало несчастий и горя многих из прихожан, о чем (я, впрочем), скажу в своем месте.

10-го. В России право держать кабаки с продажей пива, вина, водки, меда и других крепких напитков имеют лишь лица, уполномоченные на то царем. Содержатели кабаков принимают товар от царя или от лица, откупившего у него кабаки, и отдают в этом товаре отчет (царю или откупщику), как у нас в (Дании) трактирные служители своим хозяевам. Нынче положение это подтверждено новыми, более строгими правилами, в силу которых (между прочим) откупщиков кабаков будет ежегодно платить царю лишних 60 000 рублей против прежней цены.

Сегодня обнародован также приказ, чтобы на будущее время в Кремле — известной части города, окруженный особой стеной и заключающей в себе все приказы, — дома строились исключительно из камня или кирпича, а не из леса, как то было до сих пор.

Так как подвод я все еще не получал, то послал одного из своих людей к вице-канцлеру Шафирову с вежливой просьбой оказать мне содействие в доставлении подвод, (но), к крайней досаде, только лишний раз убедился (в том), в чем уже часто убеждался ранее — (а именно) как мало в России вежливых (людей): даже такие важные лица, как Шафиров, именующий себя имперским вице-канцлером, являются (здесь) особами настолько грубыми, что, (например), Шафиров не посоветовался сказать моему человеку то, чего ему и мне лично не следовало бы говорить [и отчего, при моем человеке, он должен был воздержаться, хотя бы(?)] во избежание сплетен среди прислуги. Сказал (он ему), что если я не могу подождать, (то, значит), я слишком нетерпелив; что мне следовало бы знать, что он (Шафиров) не мой холоп (и) не обязан по первому моему требованию хлопотать о доставке мне подвод, и проч. В ответе на мою вежливую просьбу о (надлежащих) с его стороны приказаниях кому следует ничего невежливее нельзя было (придумать), тем более что долг королевской службы обязывает меня постоянно и непрерывно находиться при царе; между тем он уже некоторое время отсутствовал, — а по договору русские должны были снабжать меня (лошадьми).

11-го. Наконец, благодаря князю Меншикову, сделаны были распоряжения относительно моего путешествия (в Петербург), и вице-канцлеру Шафирову отдано приказание о лошадях, которые (затем) и (были) приведены (ко мне) вечером, впрочем так поздно, что (в этот день) я уже не мог пуститься в путь.

12-го. Прождал я здесь и этот день, так как узнал, что выданная мне из приказа подорожная для получения подвод на всех ямах действительна только в Твери, а что (для дальнейшего путешествия необходимы) другие подорожные — от князя Меншикова. (Сперва) подорожные, выдаваемые приказом, были действительны по всей стране, куда бы ни ехать; но теперь, с учреждением в России губерний, (дело изменилось). Московская губерния кончается, (например), Тверью, а там начинается (губерния, подведомственная) князю Меншикову, и (вот), чтобы не застрять на полдороге, я должен был остаться еще на один день, чтоб добыть подорожную от него. Получил я ее так поздно, что и сегодня вечером не мог выехать.

13-го. Пустился в путь из Москвы в Петербург и, (сделав) 40 верст, приехал в 6 часов вечера в Чашниково (Kaniscoff?).

14-го. (Сделав) 45 верст, прибыл в 6 часов утра в Клин, где был первый ям, или перемена лошадей. (Затем), сделав (еще) 53 версты, достиг в 5 часов пополудни Городни, где кормил лошадей, — а в полночь приехал на второй ям, в Тверь, в 35 верстах (от Городни).

15-го. (Сделав) 30 верст, (достиг) в 9 часов утра Медного; (выехал) оттуда в 11 и в 3 часа пополудни прибыл в третий ям, в Торжок, в 30 верстах (от Медного). Из (Торжка выехал) в 5 часов и, (сделав) еще 38 верст, достиг в полночь Выдропуска.

16-го. В 9 часов утра прибыл на четвертый ям, в Вышний Волочек, в 35 верстах (от Выдропуска). Тут осмотрел (те) семь флейтов, стоящих на Мете, о которых упомянуто под 26 декабря 1709 г. Суда эти построены из дуба, с виду красивы и изящны, но (сидят) неглубоко и груза (подымают) весьма мало. В 5 часов пополудни прибыл на пятый ям, Хотиловский, в 35 верстах (от Вышнего Волочка); в тот же вечер (сделал) еще 35 верст и в 10 часов (достиг) Едрова.

17-го. В 7 часов утра приехал на шестой ям, Зимогорсокий, в 27 верстах (от Едрова). (Затем, сделав) 22 версты, (прибыл) в полдень в село Яжелбицы, а вечером в 7 часов — на седьмой ям, в Крестцы, в 40 верстах (от Яжелбиц).

18-го. (Сделав) 25 верст, приехал в 6 часов утра в Подлитовье, (затем) в полдень — на восьмой ям, в Бронницу, в 35 верстах (от Подлитовья). Далее, (сделав) 20 верст, (прибыл) в 2 часа пополудни в Новгород.

Дорогой я смерил версту и убедился, что она равняется 3414 датским футам, так что в датской миле, считая (эту последнюю) в 24 000 футов, (заключается) 7⅛ версты.

В Новгороде меня впустили на царское подворье. Это мрачный кирпичный домик без всякой внушительности и пышности.

(Последнее время), по причине сильной оттепели, я ехал больше по воде, чем по снегу, и потому, чтобы выбраться из Новгорода до наступления (совершенной) беспутицы, поспешил заручиться там подводами и тотчас послал (за ними) к местному коменданту. Но так как ему не было (никакого) дела до важности и спешности моего путешествия, то подвод он мне сегодня не доставил, чем и задержал меня.

19-го. В час пополудни, после продолжительной беготни и розысков, подводы были (наконец) приведены. (Но) некоторые лошади оказались так плохи, что не могли пройти (и одной) мили; между тем я должен был ехать на них без перемены до самого Петербурга, (то есть) около 40 миль. Ввиду этого (я воспользовался тем, что) на подворье, где я стоял со своими санями, прибыли другие подводы, и обменял четыре своих плохих лошади на четырех ихних, получше. (Обстоятельство) это вызвало такое волнение в населении, что к 4 часам пополудни — времени моего выезда — сбежалась большая толпа народа, (а) стража у городских ворот задержала передние, самые тяжелые (мои) сани и не выпускала их из города. Узнав о том и предугадывая, что особой поддержки со стороны коменданта мне не встретить, (я предоставил) моим людям силой пробиться за город сквозь стражу[208].

(Сделав) 10 верст, приехал в 8 часов вечера в Вяжищи и, прокормив там до 10 часов лошадей, отправился ночью далее.

20-го. Утром прибыл в Любуницы, в 20 верстах (от Вяжищ). (Из Любуниц) выехал в 7 часов (и, сделав) 20 верст, достиг в 2 часа Тесова. В 5 часов вечера (пустился в путь) далее (и, проехав) 22 версты, прибыл в полночь в Зверин[209].

21-го. Выехал из Зверина в 5 часов утра и в 3 часа пополудни, (сделав) 30 верст, достиг Орлина[210]; оттуда выбыл в 5 часов и, (сделав) еще 10 верст, приехал к 7 часам в Большево (? — Poslaw).

22-го. В 8 часов утра, (сделав) 20 верст, достиг Лядина (? — Leb). (Выехал) оттуда в час и, (сделав) 15 верст, прибыл в 6 часов в Пудост, откуда отправился далее в 10 часов.

23-го. Проехав 15 верст, достиг в 3 часа утра Дудергофа.

Наступившая оттепель так испортила дорогу и лошади были так изморены, что чуть не каждые две мили приходилось их кормить и (давать им) отдыхать, ввиду чего от (самого) Новгорода и досюда ехать было утомительно и тяжело. Но теперь снова начало морозить, и лошадям стало несколько легче везти.

Обыкновенно в России в течение зимы морозы не прекращаются, перемены (погоды) бывают редко, и нынешняя оттепель представляла исключение. Впрочем, длилась она всего дней семь, по прошествии которых, как сказано, снова наступил сильный мороз.

Из Дудергофа я выехал в 5 часов и, (сделав) 17 верст, прибыл в 9 часов утра в Красный Кабак. Тут находилась стража, отряженная из Петербурга для наблюдения и поимки дезертиров и (тех) крестьян с упряжными лошадьми, которые бежали (с работ).

В Петербург, (отстоящий от Красного Кабака) в 10 верстах, прибыл я в полдень, — тотчас же явился к царю и беседовал с ним. Квартиру мне отвели у (командующего) галерами шаутбенахта графа Jean de Bouzy. Квартира эта была плоха, так как все мои люди должны были помещаться в одной комнате; многие же из них (sic) были расселены по разным частям города, где я вынужден был нанимать им на собственные средства квартиры; ибо для помещения меня ни малейших приготовлений сделано не было. Вообще, русские не считают себя обязанными заботиться о том, как устроить на квартире иностранного посланника, и находят достаточным отвести ему дом, а довольно ли он велик для него и для его людей и как посланник в нем поместится — об этом предоставляют заботиться ему самому. (Таким образом), они менее предупредительны в отношении (чужеземных) посланников, чем мы. (Так, например) царский посол в Дании не только выбирает себе дом по вкусу, но и сам выходит с домохозяином в соглашение относительно наемной платы, которая у нас вообще сравнительно высока[211], тогда как в Петербурге и других (городах) России (помещение посланников) решительно ничего не стоит царю, ибо он только приказывает отвести такому-то (представителю) тот или другой дом, и приказание это исполняется без дальнейших рассуждений.

По приезде своем я узнал, что часть находящихся здесь русских полков несколько дней тому назад отбыла за 5 миль от Петербурга на острове Ритусар[212], где царь намерен произвести (этим полкам) смотр, перед уходом их в Финляндию, под Выборг. Предводительствует ими генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, которого сопровождают (в поход) петербургский комендант генерал-майор Брюс и немец генерал-майор Birkholtz[213].

Недавно, в бытность свою в Москве, царь возвел (Ф. М. Апраксина) в графское достоинство и (назначил) азовским генерал-губернатором. В то же время вся Россия была разделена на восемь губерний[214], причем князь Меншиков назначен генерал-губернатором в Ингерманландию, Салтыков[215] в Смоленск, Тихон Никитич[216] в Москву, Голицын[217] в Архангельск, Петр Матвеевич Апраксин в Казань и Астрахань, Гагарин в Сибирь, генерал-адмирал, как (уже) сказано, в Азов (и, наконец), Голицын [218] в Киев.

27-го. Царь вернулся с острова Ритусара, где производил смотр вышеупомянутым полкам, общей численностью в 13 000 человек, при 24 пушках и 4 мортирах. (Полки) эти, в самый ужасный мороз, какие бывают (только) в русские зимы, перешли (на Ритусар) прямо через лед, с орудиями и со всем (обозом). Всякая другая европейская армия, наверное, погибла бы при подобном (переходе). Но где предводителем является (само) Счастье, (там) все удается. И то сказать, русские так выносливы, что с ними можно совершить то, что для (солдат) всех прочих (наций) казалось бы невыполнимым.

28-го — день рождения наследника царевича (всея) России. По заведенному порядку, день этот царь отпраздновал в петербургском кружале пиром, на котором было от двухсот до трехсот человек, дудевших, свистевших, свиристевших, певших, кричавших, куривших и дымивших в присутствии царя. (Кушанья) подавались исключительно рыбные. Хоть и незваный, я все-таки явился (в кружало), чтоб потолковать с царем о различных предметах, о которых должен был с ним говорить, ибо в России пиры и обеды самые удобные случаи для улаживания дел: тут, за стаканом вина, обсуждаются и решаются все вопросы.

Праздник в тот день прекратился рано, так как царь, по его словам, чувствовал себя нехорошо.

Задавшись мыслью пройти все ступени военной и морской службы и (дослужившись) до (звания) шаутбенахта во флотском ариергарде, царь в нынешнем году ходатайствовал о предоставлении ему командования над бригантинами и малыми судами. (Но) так как царь, во всем подчиняясь старшим офицерам, являлся даже ежедневно за приказаниями и за паролем к вице-адмиралу Корнелиусу Крейцу, ведавшему всеми распоряжениями по флоту в предстоявшем походе под Выборг, (главным) начальником какового (похода) был генерал-адмирал, то (просьба царя) не могла быть удовлетворена до получения вице-адмиралом соизволения на нее от генерал-адмирала. (Соизволение это) наконец пришло. (Вот его) содержание: «По получении сего господин вице-адмирал имеет предоставить командование малыми бригантинами и (малыми) судами ариер-адмиралу дворянину Михайлову (chevallier de Michaelow). Этим именем, принадлежащим деду царя, называется (его величество).

29-го. Я крестил сына у морского капитана Сиверса[219]. Царь[220] держал ребенка над купелью. На крестинах, родинах, свадьбах, похоронах и т. п. царь охотно бывает у своих офицеров, какое бы незначительное (положение ни занимал тот), кто его зовет, и это чрезвычайно удобно для иностранных посланников, (ибо) им никогда не выдается более удобного случая говорить с царем, как на подобных пирах у офицеров и у купцов, где они порой решают дела так же успешно, как на особо (назначенной) тайной конференции. (При дворе же), в противоположность (обычаю, принятому в) других странах, не назначено определенного времени для переговоров с царем. Его даже трудно захватить дома. Когда он хочет быть один, все скрывают, что он у себя, и нередко возвращаешься (из дворца), не сделав дела. Впрочем, иной раз и то случается, что встретишь кого-либо из царских денщиков или слуг, дружбой которых успел заручиться ранее (совместным) пьянством и небольшими подарками, и (денщик этот) без доклада ведет (вас) прямо к царю и впускает к нему. Но если только дорожит он жизнью, то не осмелится сделать это в дни, когда знает, что царь хочет быть один. Однако подобная необходимость видеться с царем в гостях, на пирах и проч, дорого обходится здоровью (посланников), так как на этих собраниях (их) принуждают пить во что бы то ни стало.

В этот день царь сам водил меня смотреть крепость и флот. Флот стоит между крепостью Петербургом и кронверком, заложенным напротив, на другом острове. Для большей ясности (в описании местности) нахожу нелишним дать следующие указания.

В семи милях от Санкт-Петербурга находится Ладога, большое пресноводное озеро, простирающееся в длину на 300 верст. Из Ладоги вытекает большая, широкая, глубокая и быстрая река, называемая Невой. На озере, на островке, у самого истока реки, стоит превосходная крепость, называвшаяся прежде Нотенбургом. Крепость эту царь взял у шведов 12 октября St: [ili] V: [eteris] 1702 г. и (пере) именовал в Шлиссельбург. (Нева) имеет много больших и быстрых порогов. Она служит границей между Финляндией и Ингерманландией. Несколько лет назад на финском (ее) берегу, в шести милях от Шлиссельбурга, стоял шанец и город Ниеншанц, получивший свое имя от реки. (Фортом) этим царь овладел 14 мая стар. ст. 1703 г. и (затем) срыл его. В расстоянии приблизительно одной мили от (Ниеншанца) река Нева образует посреди (своего) течения 70 островов, на которых, за время шведского владения, (никто) не строился и не селился, и на всех этих островах растет (только) лес и кустарник. На одном из них, (находящемся) посреди реки, царь, в том же 1703 г., заложил сильную, почти неприступную крепость, названную Санкт-Петербургом, при сооружении (которой) от работ, холода и голода погибло, как говорят, 60 000 человек. Как (уже) сказано, за (Петербургской) крепостью, на другом островке, воздвигнут для обороны реки превосходный кронверк. В непосредственной близости от последнего лежит еще остров, на котором находятся лавки русских купцов и дома важнейших русских вельмож. Против крепости, еще на (особом) острове под ингерманландским (берегом), расположены дома и жилища царя и всех морских офицеров. Тут же построена адмиралтейская верфь, подробно мной описанная под 14 декабря 1709 г. Оттуда река течет далее на протяжении пяти миль и затем, у острова Ритусари, впадает в Финский залив. Против (Ритусара), ближе чем на расстоянии пушечного выстрела, (стоит) замок Кроншлот, построенный среди зимы, на взморье, на глубине девяти футов. Говорят, при сооружении его погибло от холода, холода, морозов и (изнурительной) работы более 40 000 крестьян. С описанием острова Ритусара и Кроншлота и с их положением можно обстоятельнее ознакомиться из карты, гравированной, по распоряжению вице-адмирала Корнелиуса Крейца, Генрихом Донкером, в Голландии, и изображающей атаку (Кроншлота), произведенную в 1705 г. шведами под предводительством адмирала Анкаршерна. На карте этой указана, между прочим, и военная хитрость, к которой прибег тогда вице-адмирал Крейц, чтобы испугать (и) остановить шведский флот. Так как русский флот, состоявший в то время лишь из нескольких небольших, легких фрегатов и шняв да из незначительного числа галер, не был в силах противостоять шведскому, то вице-адмирал Крейц приказал побросать ночью в море и поставить на якоря, поперек фарватера, известное количество (свай, наподобие) палисада. Шведы, имевшие 12 линейных кораблей, не считая фрегатов, хотели пробиться силой между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то, побросавши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в морское дно, и опасаясь, что, наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну. (И флот) поворотил назад, хотя на самом деле (шведы) могли беспрепятственно и без малейшего для себя вреда пройти через (них) на любой лодке. Полагая, следовательно, что атака с моря невозможна, (неприятель) высадился на остров Ритусар, примерно в числе 500 человек. Но русские так искусно распорядились (своей) артиллерией и людьми и сразу так хорошо встретили шведов, которым (сначала) предоставили было спокойно высадиться, что почти все они остались на месте или были взяты в плен; лишь весьма немногим удалось спастись в лодки и шлюпки и вернуться на суда, которые затем немедленно ушли оттуда на парусах.

Таким образом, с самого основания Петербурга царь при помощи (своего) небольшого флота и небольшого Кроншлотского замка (с успехом) оборонял от шведов доступ к (городу) с моря, а в то же время их самих вынуждал содержать в Финском заливе большую эскадру, обходившуюся им весьма дорого. И пока шведы плавали в море, русские преспокойно стояли в гавани, весело (проводя время) за ежедневными пирами и попойками и защищаясь от неприятеля без особого труда и расходов.

30-го. Мало того, что царь любит, чтобы его постоянно звали в гости, (порой) он неожиданно является и сам, без приглашения, для каковых случаев надо всегда иметь в запасе известное (количество) продовольствия и крепких напитков. Сегодня царь явился таким образом без зова ко мне и был весьма весел.

Будучи приглашен к кому-либо или проходя по собственному (побуждению), царь обыкновенно сидит до позднего вечера; тут-то (и) представляется отличный случай болтать с ним о (чем угодно). Не следует, однако, забывать его людей: (их должно) хорошенько накормить и напоить, потому что (царь), когда уходит, сам спрашивает их, давали ли им чего-нибудь. Если они изрядно пьяны, то все в порядке. (Царь) любит также, чтоб при подобных случаях делали его слугам подарки: ибо, получая небольшое жалованье, находящиеся при нем (лица) вынуждены жить от такого рода подачек».

1-е. Некоторые из приговоренных к (работам на) галерах преступников, которых в Петербурге насчитывается от 1500 до 2000 и коими заведует (командующий) галерами шаутбенахт, весьма искусно подделали из свинца печать упомянутого шаутбенахта и (подписали) под его руку (причем, в качестве образчика, воспользовались печатью и подписью), находившимися под вывешенным в тюрьме регламентом для заключенных. Затем они изготовили себе несколько фальшивых паспортов, чтоб (с ними) бежать. Но (дело) открылось, и артисты эти были частью повешены, частью (наказаны) кнутом. (:Кнут есть особенный бич, сделанный из пергамента и сваренный в молоке. Он до того тверд и востр, что им (можно) рубить, как мечом. Иным осужденным на кнут скручивают назад (руки) и за руки (же), вывихивая их, вздергивают на особого рода виселицу, какие в старину употреблялись и у нас; затем (уже) секут. Это называется «висячим кнутом». При совершении казни палач подбегает к (осужденному) двумя-тремя прыжками и бьет его по спине, каждым ударом рассекая ему тело до костей. Некоторые русские палачи так ловко владеют кнутом, что могут с трех ударов убить человека до смерти. Вообще же после 50 ударов редко кто остается жив:). Главным зачинщикам (этого дела) сломали руки и ноги и положили живыми на колеса — зрелище возмутительное и ужасное! Ибо в летнее время люди (подвергающиеся этой казни) иногда в продолжение четырехпяти дней лежат живые и могут говорить друг с другом. Впрочем, зимой в сильную стужу — как было и в настоящем случае — мороз прекращает их жизнь в более короткий срок.

4-го. Из армии, (стоящей) под Выборгом, пришло известие, что русские овладели посадом Sichenheim и, пока что, уже заняли там позицию. Посад защищало 2000 человек шведов; они были оттеснены в город Выборг, и, таким образом, в настоящее время (численность) гарнизона (в самой крепости) возросла до 5000 человек. Незадолго до (взятия Сихенгейма) шведский генерал Любекер ушел с двумя полками в Швецию.

В этот же день прибыл в Петербург королевско-польский посланник фон Фицтум[221]. Его поместили в одном из лучших домов города; царскому повару немедленно отдан приказ ежедневно готовить для него на 12 человек за счет царя; на них на всех доставлялось (также) из царского погреба венгерское вино и всякие (другие) напитки, так что (посланнику) ни о чем не приходилось заботиться. Подобное гостеприимство (царь) оказывал (Фицтуму), зная, что в Саксонии путешествующему за границей русскому царевичу всячески старались угодить и предоставили (во всех) почти (отношениях) даровое содержание. Царь еще оттого так честил означенного посланника Фицтума, что знавал его в Польше и что король Польский весьма любил и уважал его. С другой стороны, Фицтум посредством подарков проложил себе широкий путь к (благоволению) здешних министров, (а) вице-канцлеру Шафирову привез в дар большой, необыкновенного богатства, украшенный алмазами портрет польского короля. Как только он приехал, я вместе с ним отправился к царю, (которому) он без всякого предварительного доклада и (безо всякой) торжественности передал верительную свою грамоту за кабинетной печатью короля Польского, а затем не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции.

В этот же день прибыл из Москвы великий канцлер Головкин.

6-го. Узнав о приходе (под Петербургом) Преображенского полка, царь приказал ему остановиться за городом и там ожидать прибытия его (величества). Затем, (выехав к нему) сам, в качестве великого командира, с обнаженной шпагой в руке, повел его пешком через весь Петербург. При каждой роте находилось известное число так называемых стрельцов, вооруженных мушкетонами. (Мушкетоны) эти стреляют крупной картечью, снаряды (Skraasakke) которой изготовляются наподобие пушечных, заключающих чугунную картечь. Когда (полк), переходя по льду через реку, подошел к крепости, он построился и салютовал ей тремя ружейными залпами. С вала отвечали тремя выстрелами. Насколько мне известно, в других (странах) подобного (обмена) салютами не бывает.

7-го. Я сделал визит великому канцлеру графу Головкину, а вечером того же (дня) прибыл из Москвы и вице-канцлер барон Шафиров. В этот же день приехал из Дании гонец, гоф-фурьер его королевского величества, Иосиф Кардинал[222], в сопровождении француза Техильяка[223], состоявшего подполковником датской службы. Гонец этот привез от моего всемилостивейшего государя и короля орден Слона для князя Меншикова[224]. (Но) князь был в отлучке по царским делам, его ожидали обратно через несколько недель, (а потому) до его возвращения в Петербург, (я) сохранил орден у себя.

На следующий день приехали сюда обе вдовствующие царицы и три молодые царевны, о которых говорилось выше.

11-го. Пришла весть о несчастной (для нас) битве под Гельсингборгом, в Шонии[225]. Потеряв много людей и артиллерии, датчане были разбиты шведами (и обращены) в бегство. (Сведения) эти настолько меня опечалили, что я не захотел выходить из дому, ввиду чего царь, (сопутствуемый) великим канцлером и вице-канцлером, лично посетил меня и хотя, как то ясно сказывалось в его словах, жестах и приемах, сам принимал это (дело) близко к сердцу, тем не менее утешал меня, как умел, (увещевал) не падать духом из-за одной какой-нибудь неудачи и заверял, что ни за что не оставит моего всемилостивейшего государя и наследственного короля, — напротив, постарается всеми силами способствовать возмещению ему этой потери[226].

12-го. Мы получили известие, что после бедственной битвы под Гельсингборгом остаткам нашей армии в Шонии посчастливилось благополучно перебраться на Зеландию.

Один мой русский знакомый потерял жену и в знак печали отпустил себе бороду. По этому поводу кстати будет заметить, что вообще, когда кто-либо попадает в немилость к царю или теряет близкого дорогого родственника, он в знак горести отпускает бороду, а также перестает заботиться о своем наряде и ничего на себе не меняет.

16-го. Я имел свидание с министрами по поводу одного дела, которое представил им от имени моего государя и короля[227]. (Министры) в тот же день дали (свое) согласие и покончили (дело), но письменного подтверждения и обещания я никак не мог от них добиться; ибо вообще от русских весьма трудно (выманить) какое-либо письменное обязательство относительно договоренного. (Не выдают они его), чтобы всегда иметь лазейку и отговорку на случай перемены (первоначального) своего решения.

18-го. Гонец гоф-фурьер Иосиф Кардинал выехал обратно в Данию, увозя с собой разные письма и сообщения на имя его величества, моего всемилостивейшего наследственного государя и короля.

20-го. По случаю Светлого Христова Воскресения, которым закончился русский Великий пост, русские встали в час или в два пополуночи, чтобы поесть мяса, употребление которого во все время поста было им возбранено. В этот день многие пожирают мясо с такой алчностью, что умирают от удушья, что бывает нередко; занемогают и другими болезнями. Потом, в 3 ч. утра, русские пошли к заутрене. День начался усиленной пальбой с вала изо всех орудий, трезвоном во все колокола и общей радостью, довольством и ликованием. В (Светлое Христово Воскресение) при встречах друг с другом все без различия пола целуются и обмениваются крашеными яйцами. При этом один, передавая другому яйцо, говорит «Христос воскресе» и целует его, после чего другой, со своей стороны, дает первому яйцо и тоже целует его, говоря «воистину воскресе». Я обменялся таким приветствием с царем: когда явился к нему утром поздравить его с праздником, он выразил (желание), чтоб я с ним похристосовался по-русски, причем сам он произнес приведенные слова и поменялся (со мной) яйцом. Вдовствующим царицам и каждой из царевен я также поднес по яйцу, поцеловал у них (при этом) руку. В свою очередь и они, сказав («Христос воскресе»), дали мне по яйцу. Обычай этот русские (переняли) от древнегреческой церкви, к (грекам) же он перешел от первых христиан, которые выражали тем (свою) радость по случаю Воскресения Христова и говорили друг другу («Христос воскресе») в воспоминание того, как мироносицы возвестили об этом событии апостолам, а апостолы ученикам. Но обычай этот, как и все подобные древнехристианские обычаи, (первоначально) установленный из благочестия, выродился в разврат. (Теперь в России) в день (Пасхи) всякий простолюдин на первом, если не на втором или не на третьем взводе. В течение всего дня русские пьют, обжираются и с криками «Христос воскресе» бегают и ездят по улицам. Вообще невозможно описать тот разгул, шум, пьянство и распутство, среди которых протекает день. Трезвого человека не встретишь.

В 10 часов я сопровождал царя в собор на торжественную литургию. Там я обратил внимание на то, что четыре попа, то есть священника, (повернувшись лицом) один на восток, другой на запад, третий на север, четвертый на юг, прочли Евангелие о воскресении Христа ото всех евангелистов, в знамение того, что Евангелие это должно проповедоваться всему миру, на все четыре стороны света. (Как) в течение самой обедни, (так) и по окончании ее сделано было несколько пушечных выстрелов. Когда служба кончилась, царь пошел в дом петербургского обер-коменданта Брюса и там пожаловал польского посланника фон Фицтума кавалером ордена Святого Андрея — (милость), которую обещал ему давно, (когда еще был) в Польше. При этом особой торжественной (церемонии) не было. Царь попросил только Фицтума стать на колени, навесил на него орден и (затем), подняв его, поцеловал.

21-го. На праздник Пасхи русские священники в сопровождении своих дьячков, поздравляя по случаю Воскресения Христова, ходят с церковным крестом из дома в дома и поют «Христос воскресе». Один из них пришел и ко мне с пением. Когда он пропел («Христос воскресе»), я, следуя здешнему обыкновению, поднес ему чарку водки; но, прежде чем принять ее, он (непременно) хотел снять с себя (епитрахиль), которую священники надевают в церкви, служа обедню; когда же отложил в сторону распятие и (епитрахиль), то с радостью (выпил) чарку и принял от меня небольшую наводку (sic), а там опять надел (епитрахиль), захватил крест и пошел себе попрошайничать дальше.

На послеполуденное (время) я позвал к себе в гости царя и всю его свиту. Но так как на Святой приглашают его все, что до прихода ко мне он уже побывал в гостях у многих (лиц) и был почти (совершенно) пьян. Тут я убедился, что с ним весьма опасно бывать вместе и беседовать, когда он выпивши; ибо в таких случаях, если у него что на сердце, он высказывается весь с великой горечью. Пример этому я увидал на польском посланнике Фицтуме, которому он (еще) накануне пожаловал орден (Святого Андрея): когда разговор зашел о мире, заключенном в Саксонии между королем Августом и королем Шведским[228], царь выразил Фицтуму, как он недоволен поведением и (направленными) против него речами сасконцев, (которые-)де, ввиду (общности) религии в Саксонии (и Швеции), слишком постарались угодить шведам.

22-го. Я был в лютеранской церкви в крепости Санкт-Петербург. (Службу отправляет) там немецкий лютеранский священник mag Moller[229].

23-го. Хотя среда у русских день постный, однако сегодня, несмотря (на среду), они не постились, ибо в течение всей святой пост у русских отменяется и можно есть что угодно.

24-го. Нева вскрылась с такой силой, что в течение одного утра фарватер совершено очистился от льда.

Русские с замечательным бесстрашием и безрассудной смелостью переходят (Неву) в то время, как лед уже взламывается; они видят это, знают, что лед уносится в одно мгновение, (и все же идут), пока только он держится. Самая стража, расставляемая по реке для предупреждения несчастий, не может устеречь (смельчаков). (Сегодня) из-за подобной отважности женщина с ребенком на руках и четверо других людей были унесены на оторвавшейся льдине; потом их, впрочем, спасли.

По словам моряков, (служащих) в царском флоте, Нева ежегодно вскрывается около этого дня.

Когда еще, вследствие сильного ледохода, не представлялось почти возможности плыть по реке, царь рискованно перешел через нее первый на своем голландском буере, как всегда это делает, если при вскрытии (Невы) находится в Петербурге. Царь и назад прошел благополучно. Судном управлял он сам, делая все (необходимые) распоряжения.

25-го. Утром, (пользуясь) хорошим ветром, царь катался на своем буере, и так как после полудня, вернувшись (с прогулки), он остался на судне, чтобы с большим удобством предаться там веселию, то я съездил к нему на буер. Тут (царь) тотчас же заставил меня выпить, (приветствуя меня с) благополучным прибытием, четыре больших пивных стакана (разных) крепких горячительных вин, от каковых я не мог отмолиться ни просьбами, ни хныканьем, ни сетованиями, ибо на царя находит иногда такой стих, что он принуждает людей пить через край и во что бы то ни стало[230]. Хоть я и чувствовал, что (вино) не пойдет мне впрок, однако и в этот раз, как почти всегда, должен был подчиниться. (Впрочем), если, живя в России, избегать (собраний), где таким образом пьют, то нельзя привести к окончанию ни одного важного дела; ибо, как уже сказано, все серьезнейшие вопросы решаются за попойками.

28-го. Девять фрегатов, назначенные предстоящим летом к морскому плаванию, выйдя из гавани, расположенной между крепостью и Кронверком, встали на якорь, ниже по течению, на реке (Неве). Главное начальствование над ними предоставлено было вице-адмиралу Корнелиусу Крейцу. (Суда эти) на фор-стеньге несли трехполосный бело-голубо-красный вымпел. Гюйс у них был красный с голубым андреевским крестом из угла в угол; на кресте этом, отороченном белой каймой, пересекается по вертикальной и горизонтальной линиям другой, узкий, белый крест. (Крест) таким образом выходит двойной, (состоящий) из голубого по диагоналям и белого накрест. Флаг был голубой (и имел) наверху у флагштока [в крыже] белое четырехугольное поле с голубым андреевским крестом.

29-го. Из (гавани) Кронверка вышли также шнявы типа шведских бригантин и, предводимые своим шаутбенахтом, царем, расположились в порядке на реке. Их вымпел, (поднятый) на фор-стеньге, и гюйс — такие же, как на фрегатах; флаг (же) — красный, с белым четырехугольным полем у флагштока и с голубым андреевским крестом (в этом поле).

За последнее время (русские) ежедневно посылали на взморье — посмотреть, не вскрылся ли лед, и жили в постоянном страхе, (как бы не начался) ледоход из Ладожского озера; ибо (обыкновенно) дней через 10 или 12 до вскрытия Невы под Петербургом и освобождения ее от льда, вскрывается (в свою очередь) пресноводное Ладожское озеро, лед (которого), спускаясь в большом количестве по реке, снова затирает (Неву) и (ее) устья (к) взморью, причем стоящие на ней (суда) подвергаются величайшей опасности. Нередко, когда (ладожский) лед уже унесло в море, ветер пригоняет его обратно в гавань, и (тогда) судоходство снова прекращается до тех пор, пока лед наконец с течением времени не растает и не исчезнет.

30-го. Вышел [из гавани] шаутбенахт граф Jean de Bouzy со своими пятью 32-весельными галерами. Флюгарки и флаги на них двухкосичные, подобные датским. (Флюгарки) небольшие, короткие, красного (цвета). (Флаги тоже) красные, (но) с белым полем, и на нем голубой андреевский крест.

Хотя, как видно из вышеприведенной росписи судов, царский флот еще не велик и не представляет даже доброй эскадры, тем не менее (царь), в подражание англичанам, разделил его на три отряда: на corps de bataille, авангард и ариергард. (Первым) командует генерал-адмирал, когда он сам находится в плавании на (флоте), (вторым) — вице-адмирал Корнелиус Крейц, (третьим) — шаутбенахт царь. (Corps de bataille) имеет белый флаг с маленьким голубым андреевским крестом наверху у флагштока, (авангард) — голубой флаг, подобный описанному под (28 апреля), (ариергард) — красный флаг с голубым андреевским крестом, (тоже) подобный описанному выше. Гюйсы и вымпела у всех трех эскадр одинаковые. К тому же описанный выше царский гюйс, красный с двойным крестом, очень похож на английский, называемый Jacqu[231].

(Как известно), англичане считают себя (хозяевами) четырех морей, quatuor marium. Чтоб походить на них и в этом, царь (завел) себе большой желтый русский штандарт, который при всяком торжестве развевается над Петербургской крепостью. На (штандарте) изображены царский черного (цвета) герб и четыре моря, по одному на каждом углу, в знак того, что (царь) владыка четырех морей: maris Albi, или Белого моря, что у Архангельска, Maris Caspii, или Персидского моря, что у Астрахани, maris Nigri, и[наче?] Ponti Euxini, то есть Черного моря, соединенного с Paludi mootis, у истока которого стоит Азов, (и, наконец), maris Baltici, или Балтийского моря, (что) возле Петербурга.

В этот день я поднялся на веслах вверх по (Неве), чтоб осмотреть место, где некогда стояла крепость и город Ниеншанц. Город этот находился в одной миле от (теперешнего) Петербурга. По одну его сторону протекает река Нева, по другую, отделяя его от Финляндии, — небольшая речка Охта, орошающая тот край. Город и укрепление стояли друг возле друга; но (в настоящее время) оба разорены до основания. В некотором расстоянии от города, ближе к Ладоге, стоит шанец, возведенный русскими в течение осады. К шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза.

Возвращаясь на веслах из (Ниен)шанца в Петербург, я узнал, что царь находится на своей передовой шняве «Лизета», и взошел к нему на судно. (В тот день) царь обходил на своем буере корабли и лично делал распоряжения относительно всяких упущений.

1-го. Все прочие обыкновенные суда: флейты, галиоты, ладьи (Skuder) и так называемые карбасы, назначенные к отправлению под Выборг с провиантом, орудиями и боевыми припасами, несут трехполосные бело-голубо-красные флаги и (красные) флюгарки. На реку вышло также множество голландских бригантин с красными двухкосичными флюгарками. Вообще всех больших и малых парусных судов насчитывалось 270.

2-го. Вице-адмирал угощал на своем корабле царя. Пригласил он и меня. (На судне) шла сильная попойка, (и пились) многие (заздравные) чаши, из коих одни приветствовались 7, другие 5 пушечными выстрелами, а иногда, по знаку вице-адмирала, палили со всех судов, имеющих орудия.

Царь не желает пользоваться (титулом) величества, когда находится на судне, и (требует, чтобы в это время его называли) просто шаутбенахтом. Всякого, ошибившегося в этом, (он) немедленно заставляет выпить в наказание большой стакан крепкого вина. Привыкши постоянно величать царя надлежащим титулом, я и другие лица часто обмолвливались, (за что) сверх многих круговых чаш должны были выпивать еще и штрафные. При царе находились также люди, которые понуждали гостей пить в промежутках между заздравными (чашами).

Тут, (между прочим, со мной) приключился (следующий случай). Царский ключник (Kellermeister) поднес мне большой стакан вина; не зная, как от него отвязаться, я (воспользовался тем, что ключник) стар, неловок, толст, притом обут лишь в туфли, и, чтобы уйти от него, вздумал убежать на переднюю (часть) судна, (затем) взбежал на фокванты, где и уселся на месте скрепления их с путельсвантами. (Но) когда ключник доложил об этом царю, (его величество) полез за мной сам на фокванты, держа в зубах тот стакан (от которого я только что спасся), уселся рядом со мной, и там, где я рассчитывал найти полную безопасность, мне пришлось выпить не только стакан, принесенный (самим царем), но еще и четыре других стакана. После этого я так захмелел, что мог спуститься вниз лишь с великой опасностью.

Посылали на взморье взглянуть, не сошел ли с отмелей лед; оказалось, что свободного прохода (для судов) ожидать нельзя. Глубина на этих отмелях всего 10, самое большее 11 футов, и фрегатам, несмотря на их небольшое углубление, приходилось почти совсем разоружаться и разгружаться. Далее, за банками, глубина более чем достаточна для (плавания) самых больших кораблей.

3-го. (Гонец) привез ратификацию договора, которым продолжен прежний мир с турками. Гонец этот ехал через Бендеры, где, по его словам, видел самого короля Шведского и разговаривал с ним; (короля) он встречал раньше, в Саксонии, (так что) знал его хорошо.

4-го. В полдень вице-адмирал сел на судно и тотчас поднял свой флаг. Весь флот немедленно (ответил) приветствием, и с каждого (судна сделано) по семи выстрелов, на которые (вице-адмиральский корабль) отвечал пятью. Лишь только корабль поставил паруса и тронулся с места, крепость отсалютовала ему пятью выстрелами. То же сделала и адмиралтейская верфь, когда он проходил мимо нее. (Как той, так и другой) он отвечал пятью же выстрелами. Ибо было наперед условлено, что крепость будет первая, на английский (манер), салютовать (вице-адмиральскому кораблю), когда он пойдет под парусами, а не он ей первый. За (вице-адмиралом) поставили паруса и прочие суда. Каждое салютовало крепости, а затем адмиралтейской верфи пятью выстрелами, на которые получало от них в ответ по три. (Салюты следовали) один за другим, так что ужасная, не поддающаяся описанию пальба не прекращалась.

Трудно себе представить, какая масса пороху выстреливается за пирами, увеселениями, при получении радостных вестей, на торжествах и при салютах, подобных (нынешнему), ибо в России порохом дорожат (столько же), сколько песком, и вряд ли найдешь в Европе государство, где бы его изготовляли в таком количестве и где бы по качеству и силе о мог сравниться (со здешним).

[5-го?]. Я вместе с посланником Фицтумом ходил в русскую церковь (собор) поздравлять царя с радостным известием о подтверждении турками мирного договора, и тут снова сделал наблюдение, что мужчины (в церкви) стоят внизу, а женщины наверху, на хорах. Ни игры на органе, ни другой (музыки) в русских церквах не бывает. Царь стоял среди многочисленных певчих и пел с ними, точно сам был одним из церковнослужителей[232]. (Певчие) пели очень хорошо во всех голосах. По окончании обедни диакон вынес тарелку с белым хлебом вроде печения (и стал) предлагать его выходящим: всякий брал себе сам по кусочку.

После полудня, я и посланник Фицтум ходили на поклон к вдовствующей царице. При этом случае (как сама) она, (так) и царевны, ее дочери, заставили нас выпить столько больших чар вина, что мы напились пьяны менее чем в полчаса времени. Отпустили они нас лишь тогда, когда убедились, что мы совершенно готовы. Тут я еще раз заметил то, что мне часто и прежде приходилось наблюдать, но в чем я до сих пор не отдавал себе ясного отчета, — (а именно), что в обществе русских женщин, благодаря их усердному канючению и просьбам, в самый короткий срок выпиваешь более, чем в обществе самих завзятых пьяниц. (Происходит это) от того, что вообще убеждениям женщин поддаешься легче, нежели (убеждениям) мужчин.

6-го. Узнав, что галеры пускаются в путь, я съездил на ту, которой командует шаутбенахт, граф Jean de Bouzi, хозяин занимаемого мной дома. Он (только) недавно вступил в командование этими судами. На передней части его галеры, по сторонам, развевалось два флага, подобные описанным ранее гюйсам прочих судов. Вёсел на галере было по 28 с каждого борта; на каждом весле сидело пять-шесть закованных каторжников. Когда я сходил с судна, то, по приказанию шаутбенахта, один из квартирмейстеров, у которого на плечах, на серебряной цепочке, висел серебряный свисток, три раза просвистел (в него), и при всяком разе каторжники с галеры приветствовали меня тихим, глухим бормотанием, звучавшим особенно странно и противно.

Когда (de Bouzi) поднял свой флаг, ему салютовали суда всего флота, каждое 5 выстрелами. Отвечал он тем же числом.

Узнав, что царь или, как он приказывает себя называть, дворянин Михайлов, собирается уходить со своим отрядом, я отправился к нему на судно проститься с ним и застал (у него) его наложницу Екатерину Алексеевну, о которой уже сказано выше. Первым пустился в путь шаутбенахт, командующий галерами. Крепость салютовала ему 5 выстрелами, и он отвечал тоже 5 (выстрелами). За ней салютовала ему таким же образом верфь, которой он (также) отвечал. Прочие галеры, когда он мимо них проходил, приветствовали его описанными выше троекратным бормотанием. Когда царь поднял свой флаг, все (суда) царского отряда салютовали ему так же, как остальные (суда). При флаге царь сохранил вымпел. Как только он тронулся с места, сначала крепость, потом верфь салютовали ему пятью выстрелами, на которые он отвечал пятью же. Прочие шнявы (первые) салютовали крепости и верфи, (делая) по пяти выстрелов, а (крепость), равно и верфь, отвечали тремя. (За шнявами) следовало многое множество малых бригантин, наполненных (войском). Каждая имела по четыре малых металлических орудия. Салютовали они крепости и верфи тремя выстрелами, а те отвечали одним.

8-го. Мне и польскому посланнику Фицтуму назначили галиот «Александр», который, в числе 16 других транспортов, был отнят у шведов на нарвском рейде. Сев (на этот галиот) и (сделав) вместе со всем флотом весьма трудный переход через мелководнейшую часть взморья, мы, в 2 часа пополудни, (одновременно) с прочими (судами), бросили якорь в двух милях от Петербурга. Дальше курс идет между вестом и нордом. Немедленно по отдаче якоря я и посланник Фицтум отправились прежде всего на шняву «Лизета», чтобы посетить царя на его судне, но там не застали его и (лишь) после долгих розысков, (объехав многие) суда, нашли его на корабле «Донкрат». Вечером вернулись на («Александр»). Вследствие плохих качеств (этого) судна мы во всех отношениях испытывали на нем большие неудобства. В худших условиях мне никогда не случалось бывать (на море), даже в те дни, когда я еще плавал в качестве простого матроса.

9-го. Царь позвал меня в гости на «Лизету». После полудня на царскую (шняву) прибыли царевны, племянницы царя по брату. (Его величество) день пролавировал в Кроншлот, чтобы посмотреть, не очистилось ли (взморье) ото льда, но убедился, что лед еще крепко держится, ввиду чего он вернулся ко флоту и, встав на свое место на якорь, отправился на судно к вице-адмиралу донести ему об этом, ибо в делах служебных (его величество) выказывает (старшим) такое же послушание и покорность, как самый младший из его служащих.

Царевны и их мать шли с остальными судами до Кроншлота. Им был определен маленький галиот или буер. Достаточно вспомнить отвращение, которое вообще испытывает женский пол к морю, чтобы судить об удовольствии, с каким они совершали (это путешествие). (Тем не менее) царь почти всегда берет их с собой в плавание, и предпочтительно в свежую погоду; запирает их наглухо в каюту, пока их хорошенько не укачает и, salvo honore, не вырвет; тут только он (доволен), так как в этом находит первое свое удовольствие и развлечение. (Вообще) царь нарочно выискивает людей, не переносящих моря, берет их с собой в свежую погоду и все лавирует с ними против ветра.

10-го. В час пополудни ветер повернул на ост, и весь флот поставил паруса. Пройдя через плавучий лед, покрывающий фарватер на всем его (протяжении), мы часов в 5 встали на якорь под Кроншлотом. Замок этот сооружен 6 лет тому назад в самую суровую зимнюю (пору). Построен (он) кольцеобразно на сваях, вбивавшихся (в морское дно) сквозь лед. На работах погибло множество людей, говорят, более 40 000 человек. Все (укрепление) деревянное; воздвигнуто (оно) на оконечности рифа, тянущегося от ингерманландского берега, и стоит в таком близком расстоянии от острова Ритусара, что никакое судно не может пройти (между замком и островом), не подвергшись обстреливанию с обеих сторон: из Кроншлота и с островных батарей. (Замок заложен) на глубине 17 футов. Между (ними) и Ингерманландией, а также между Ритусаром и финляндским берегом глубоко сидящие суда проходить к Петербургу не могут. Ритусар имеет в длину верст пять. Кроме дома в Петербурге, всякий морской офицер имеет еще дом на (Ритусаре), так как здешний флот плаваний не совершает, а стоит в гавани, и (моряки) ежедневно съезжают на остров в свои помещения. В море, мили за 4–5 от (гавани), высылается только еженедельно два крейсера, чтобы следить за неприятелем. В случае его появления они возвращаются под прикрытие кроншлотских укреплений и сообщают необходимые сведения (остальному флоту). Замок первый салютует флагманам, они отвечают ему, затем прочие суда салютуют замку, и он, в свою очередь, отвечает им.

Вечером я ездил (на «Лизету») поздравлять царя или шаутбенахта дворянина Михайлова с благополучным приходом (в Кроншлот). Затем вместе с (его величеством) отправился осматривать (этот) замок. Царь постоянно содержит в нем не менее 600, а временами и 1200 человек гарнизона. Орудия в укреплениях расположены один над другим, в три яруса, подобно корабельным батареям. Здесь имеется множество каменных погребов для продовольствия и для пороха. (Погреба эти) находятся на шесть с лишком локтей ниже поверхности воды.

Пальбе (под Кроншлотом) конца не было, так как все суда, до малейшей бригантины включительно, салютовали крепости, а она (со своей стороны) отвечала им.

Вечером того же (дня) были высланы в море, в крейсерство, два фрегата.

11-го. В 8 ч. утра дул восточный ветер. Многочисленным упомянутым выше малым судам, везшим частью войска, частью продовольствие, а равно и пяти галерам, приказано тронуться в путь. Около полудня, при хорошей, тихой погоде (и) восточном ветре, когда эти (суда) почти ушли из виду, поднял паруса и остальной флот. После полудня восточный ветер сменился западным, (и флот) принялся лавировать. В то время малые суда и галеры были так далеко впереди, что их едва можно было различить. Сам царь находился мили за две — за три под ветром. Тут к нему подошли обе шнявы (фрегата?), высланные (10 мая) на крейсерство, и донесли, что, прокрейсировав до самого Биорке, острова на финском берегу в 12 милях от Кроншлота, они на своем пути (ни одного) неприятельского (судна) не встретили. Далее мы лавировали взад и вперед среди множества льдин, которых нанесло обратно с моря западных ветром. (Льдины эти) были довольны толсты. То здесь, то там сталкивались суда, причем одна шнява дала течь и должна была идти назад в Кроншлот. Впрочем, погода была почти тихая, при легком бризе. Ночью вице-адмирал сделал флоту сигнал встать на якорь, и, вследствие штиля и (плавучего) льда, (суда) простояли в течение 4 или 5 склянок.

12-го. В 3 часа утра поднялся марсельный бриз WSW, и гонимый из (открытого) моря лед начал нас затирать; лишившись при этом якоря, вице-адмирал вынужден был поставить паруса и снова лавировать; хотя ветер дул удобный, тем не менее бо́льшая часть фрегатов должна была взять рифы, а некоторые убрать и фор-марсель. В 4 ч. пополудни весь флот встал на якорь. Тут я отправился на судно к царю. Он рассказывал, что побывал у самого острова Биорке и что между этим островом и материком лед еще не вскрылся. Царь сам сходил с корабля с некоторыми другими (лицами), стоял и пил на льду, каковой был так плотен, что (царь) не мог его пробить железным ломом, даже острым концом его.

Ночью не одно судно от (напора) льда потеряло якорь.

13-го. До полудня при западном ветре лавировали. (В полдень) снова встали на якорь — под островом Soeskar, в двух милях от берега. Тут ко флоту присоединилась шнява Mon Соенг, везущая министров и канцелярию. После полудня (ветер) почти совсем стих. Я отправился на судно к царю или дворянину Михайлову, где произошла здоровая выпивка; всякий раз, как посещаешь (царя), (выпивки эти) представляют неизбежное бедствие. К вечеру ветер (перешел на) восточный, и мы (опять) вступили под паруса; в это время все суда, как большие, так и малые, находились вместе с нами. К ночи, по причине (плавучего) льда, (флот) встал на якорь; (но) лед гнало от берега с такой силой, что (суда) одно за другим должны были сниматься с якоря, (однако), поставив паруса, они не могли идти себе прямо своим курсом, а вынуждены были, как при плавании у (берегов) Гренландии, останавливаться то перед одной, то перед другой льдиной.

14-го. Утром лавировали при западном ветре. В 10 ч. встали на якорь. Царь или шаутбенахт дворянин Михайлов на своей шняве «Лизета» пошел обратно в Петербург. Плавучий лед (встречался еще всюду).

Ночь простояли на якоре под ингерманландским берегом. Я послал на берег шлюпку купить рыбы; (шлюпка) вернулась с форелями и окунями. Ничего другого здесь достать нельзя, так как страна разорена войной. Вместо зерна народ размалывает в муку (особого рода) болотные коренья и из этой (муки) печет (себе) хлеб. Самый распространенный товар — люди, ибо от голода жители охотно продают и самих себя, и своих детей.

Ночь простояли на якоре.

15-го. В течение всего дня был мертвый штиль, вследствие чего простояли весь день на якоре. Галеры и бригантины, находясь милях в трех от (прочего) флота, делали выстрелами какие-то сигналы, а мы вообразили, что это шведы, и таким образом, как уже не раз (случалось), испугались своей тени.

16-го. В 9 часов утра, снявшись при восточном ветре (с якоря), направились всем флотом на север, к Карельскому берегу. По всему (пути) встречали с обеих сторон много больших толстых льдин. Когда туман рассеялся, мы увидели, что галеры, бригантины, карбасы и другие малые суда затерты льдом и что вместе с ним ветер, (перешедший) на норд-ост, уносит их в море (все) дальше от карельского берега; казалось, (дело принимает) плохой (оборот).

Вечером царь, снова вернувшийся ко флоту, отдал кораблю «Донкрат» приказ идти на фордевинд, в (плавучий) лед, и ломать его, стягивая маленькую пушку на бугшприт и затем роняя ее на льдины. Большая и лучшая часть царской гвардии, Преображенского и Семеновского полков, с лишком 5 тысяч человек, а равно и все продовольствие, назначенное для армии, стоящей под Выборгом, находились на судах, затертых льдом; как сказано выше, число всех (этих) судов достигало 270.

17-го. (Дул) довольно свежий норд-ост. Галеры и малые суда все еще были в виду, но так далеко от нас, что вследствие разъединявшего их от нас льда и значительной (силы) ветра, (против которого) им нельзя было выгребать, они не могли с нами соединиться. По всем соображениям человеческого разума следовало заключить, что лед и ветер занесут их на лифляндский берег, что (там) они (неминуемо) станут добычей шведов, еще владеющих (той местностью), и что ничто не может ни спасти, ни выручить их. Однако (на всякий случай) к ним отрядили два фрегата для (конвоирования) их и для оказания им помощи.

Вечером (мы) снялись с якоря и подошли ближе к Биорке. Ночью ветер сильно засвежел.

18-го. Дул свежий ONO. За ночь, вследствие сильного ветра, наши малые суда и галеры унесло из виду. Снявшись с якоря, мы (подались) к северу и стали между островом Биорке и материком. Сильный ветер отнимал у нас (последнюю надежду) на обретение уплывших судов с войском и продовольствием. Мы подвинулись еще немного на передних парусах и стали под самым Биорке.

19-го. Непогода, казалось, стихала; ветер (перешел на) OSO. Царь, поставив паруса, отделился от вице-адмирала, (причем), как шаутбенахт, салютовал ему. К вечеру в тихую (погоду) пришли на расстоянии двух миль от Выборга. Генерал-адмирал Апраксин прибыл из лагеря на судно к царю, где, по русскому (обыкновению), снова произошла сильная попойка.

20-го. Штиль с туманом. Против всякого ожидания, все наши галеры и малые суда вернулись (к нам) в сохранности: потонуло только четыре карбаса, с которых, впрочем, (успели) спасти людей и большую часть груза.

Мы подошли к Выборгу на расстоянии одной мили. Царю салютовали из двух укреплений, которые генерал-адмирал заложил с обеих сторон у входа в гавань, для обороны ее и с целью мешать шведам.

Еще в тот же вечер я побывал с царем на берегу и вечером (же) вернулся на судно.

21-го. Почти весь день провел на судне (у царя). Там, в гостях у него, был весь генералитет: генерал-адмирал Апраксин, Петербургский комендант генерал-адмирал Брюс, подполковник Преображенского полка генерал-майор von Kircken[233] и генерал-майор Birkholtz; в этом собрании находился и я. Такой великой и здоровой попойки и пьянства, как здесь, еще не бывало. Когда я отказывался (пить), ко (мне) подходил сам царь, ласкал и целовал меня, одной рукой обхватывал мне голову, другой держал у (моего) рта стакан и так упрашивал, (столько произносил) ласковых слов, что я наконец выпивал (вино). Я пытался убраться тайком незамеченным, дважды был уже в своей шлюпке, но, прежде чем успевал отвалить, в нее спускался сам царь и приводил меня назад. Потом он приказал вахте при трапе (следить), чтоб без (особого) его разрешения ни одна лодка не покидала (судна). Этим отнималась у меня последняя возможность бегства. (Продолжая) таким образом пить без остановки, я напился через край, так что наконец должен был выйти из каюты на палубу, ибо желудок (мой) не мог вмещать всего (того), чем был переполнен. Тут, когда меня, salvo honore, рвало, ко мне подошли два лица, которых в ту минуту, вследствие опьянения, я не был в состоянии признать, да и до сегодняшнего дня наверное назвать не могу; догадываюсь (только), что это были датские морские офицеры[234], находившиеся на царской службе, ибо я хорошо помню, что они обращались ко мне по-датски. Лица эти заявили, что царь велел им привести меня к нему; (но) я извинился и отвечал (им), что, (видя) мое положение, они сами сумеют объяснить царю причину моего неприхода. На этот раз они оставили меня, но (вскоре) пришли снова с тем же (требованием). Ответ мой (был) прежний. Я усердно убеждал и просил их принять во внимание, в каком я виде, и дать мне немного оправиться, (заверяя), что (на это) потребуется самый короткий срок и что затем (я) с удовольствием явлюсь (к царю). Но теперь, быть может из опасания, как бы не прогневить царя, вернувшись к нему с новым отказом, они (решили привести меня силой). Сначала взялись они за меня осторожно и (принялись) оттаскивать от корабельного релинга, на который я опирался; я же, крепко за него ухватившись, продолжал ласково увещевать их. (Но) тут они крепко меня схватили; я (же), сопротивляясь, для большего устоя уцепился за одну из бизань-гитовых. Между тем в помощь к первым (двум офицерам) подоспело еще несколько (человек), и, как они начали дергать меня довольно грубо, я (под влиянием) хмеля и озлобления, выпустил (из рук) веревку, (за которую держался), и выхватил (из ножен) шпагу. Я никого не рубил, не колол ею, не ранил кого-нибудь (и только) хотел их напугать. (Действительно), все меня оставили, и я остановился, (прислонившись) спиной к борту. В это время ко (мне) подошел царь, не в меру пьяный, как и я, и в грубых выражениях (пригрозил) пожаловаться на меня моему всемилостивейшему королю (за то), что я в его присутствии обнажил шпагу. В сердцах, пьяный, я со своей стороны ответил ему тоже не особенно мягко, — (что) имею гораздо более оснований сетовать на тех, которые таким образом хотят действовать относительно меня насилием. Затем царь велел мне отдать ему мою шпагу. Тут я, однако, настолько опомнился, что (исполнил его приказание), протянув ему (оную) эфесом (вперед). (Царь) гневно взял ее и убежал с ней в каюту. Вскоре он распорядился, чтобы вахта отпустила меня (на «Александр»), куда я и вернулся. Вечером посланник Фицтум, приехав на судно, привез мне обратно мою шпагу. Ко времени (его возвращения) я (успел) немного выспаться и тут подробно переговорил с ним по этому делу. Я сказал, что хотя, ввиду такого обращения со мной, я имел бы (полное) основание отстраниться от царского двора впредь до получения от моего всемилостивейшего государя и короля приказания (в ответ) на мой отчет (о настоящем вопросе), тем не менее, (считая) непозволительным, по обстоятельствам времени, затевать раздор, я, конечно, предпочитаю принять вину на себя, вследствие чего прошу его съездить на следующий день на судно к царю и, извинившись (за меня) в случившемся, ходатайствовать, чтобы (его величество) предал все (дело) забвению, как во внимание к тому, что я дважды пытался съехать с («Лизеты»), но, как известно самому царю, не получил разрешения, и что если б меня отпустили, всего этого не случилось бы, так и ввиду того, что сказанные мной ему слова могли бы зачесться за те резкие речи, с которыми (сам) он ко мне обратился.

22-го. Как было между нами условлено с вечера, посланник Фицтум отправился рано утром к царю (и) извинился за меня в приведенном выше смысле. С ответом он прибыл назад тотчас же. Царь сказал ему, что (вчера) и сам был пьян, а потому ничего не помнит и о случившемся знает только от других; (что) если он меня чем обидел, то просит у меня прощения, со своей стороны от (всего) сердца отпускает мне все, что было мною и сказано и сделано, и (приглашает) немедленно к нему приехать, чтобы с ним помириться. За сим я поспешил к царю вместе с посланником Фицтумом. Когда я попросил его величество простить меня за вчерашнее, он обнял меня и поцеловал.

«Камрат, сказал он (:царь почти всегда называет меня камратом:), от (всего) сердца прощаю вам то, в чем вы, быть может, передо мной виноваты, но и вы должны простить меня, если я в чем-либо провинился перед вами, и более про то не вспоминать». (Обращался он ко мне) совсем к равному.

И таким образом этот неприятный инцидент был вполне улажен, а затем мы сызнова принялись весело пить[235]. Более подробный (отчет) об этом деле я не замедлил сообщить в тот же день, шифром, тайному советнику Сехестеду — не затем, чтобы жаловаться, ибо вопрос, как сказано, был исчерпан; но множество посторонних (лиц) были свидетелями (вчерашнего происшествия), и оно через них, несомненно, огласилось бы; (а потому), не признавая за собой вины во (всей этой) истории, (я опасался) подать своим молчанием повод к предположению, что я хочу ее скрыть, ввиду будто бы моей виновности.

Позднее я узнал, почему царь не хочет принимать от меня никаких отговорок, когда таким образом (принуждает меня) пить. Никто, из личного расчета, не искал поселить неприязнь между мной и царем и (вызвать его) немилость (ко мне), дабы тем помешать исполнению дел, (возложенных на меня) королем. (Для этого лицо сие) уверило царя, что, собственно, я могу пить, только не хочу и что нередко притворяюсь пьяным, чтоб меня больше не поили и чтоб мне удобнее было подслушивать других. На одном собрании царь подошел ко мне и поднес большой стакан вина, очень прося его выпить. Я был (уже) сильно пьян и, ссылаясь на (это обстоятельство), стал отмаливаться. (Но) царь сказал, что это чаша моего короля, и прибавил, что я не верный слуга (ему), если ее не выпью. Вследствие (таковых слов) я, несмотря на весь свой хмель, принял стакан и выпил его. На основании этого царь утвердился в своем мнении (обо мне) и тут же сказал сидевшим возле него (лицам) — бывший в их числе один мой приятель впоследствии передал мне это, — что когда (провозглашается) здоровье моего короля или когда мне самому хочется пить, то я пить могу, когда же он, царь, меня об этом просит, я отказываюсь. С тех пор он так и остался при этом убеждении, что на самом деле я выносливее, чем хочу это показать.

После полудня я съехал на берег. Генерал-майор Birkholtz водил меня по траншеям; некоторые (из них) подходят (к городу) так близко, что обе стороны могут обмениваться ружейными выстрелами. С моря Выборг укреплен как нельзя хуже, и для меня решительно непонятно, почему в зимнее время, когда гавань покрывал лед, русские не взяли его с этой стороны приступом; ибо после прибытия генерал-адмирала зима держалась еще недель шесть. По-видимому, этим путем можно было овладеть городом без особого труда и потерь, тогда как, по общему свидетельству, (за время осады у русских) умершими и ранеными (выбыло из строя) 1500 человек.

Я посетил лазаретный барак, где видел много жертв войны; иные (из этих) несчастных лишились рук, (иные) ног, а (иные) получили другого рода страшные раны. Русские офицеры рассказывали мне, что в ночь накануне залпом картечью из четырех городских орудий, за один раз убито и ранено 30 русских рабочих.

23-го. Я был в гостях у генерал-адмирала; там кушал и царь, а после полудня я сопровождал его по траншее. Для большей безопасности царь, под предлогом доставления писем (местным) купцам, послал на это время в Выборг барабанщика, (в сущности) переодетого офицера Преображенского полка. Перестрелка с обеих сторон прекратилась, и, как всегда бывает (в подобных случаях), осажденные и осаждающие стали ходить вольно, не укрываясь. Приостановка военных действий длилась всю вторую половину дня. Пока длилось (это) перемирие, на большой городской башне, называемой Herman, стоял один человек; но, когда я приставил к глазу длинную подзорную трубу, чтоб получше его рассмотреть, он стремительно бросился вниз, вообразив, что я прицелился в него из ружья.

24-го. В (Выборг) снова послан барабанщик, чтобы царю можно было в безопасности осмотреть и исследовать крепость со стороны суши, как он осмотрел ее (вчера) со стороны моря. Так как сам он собирался возвратиться в Петербург, чтобы воспользоваться весенней порой для своего лечения, то он (наперед) обсудил с генерал-адмиралом, где возвести батареи для обстрела города. Царь оставил под (Выборгом) восемьдесят орудий для брешных (батарей) — из них меньшее было 18-фунтового (калибра), — 50 больших мортир и 300 ручных со всеми принадлежностями.

25-го. После полудня царь снялся с якоря, ни одним словом не предупредив ни меня, ни посланника Фицтума о своем уходе, так что мы едва успели забрать с берега палатку и другие свои (вещи). Царь почти всегда уезжает таким образом (неожиданно), и путешествия его скрываются даже от посланников тех коронованных особ, с которыми он находился в тесном союзе. Без сомнения, причину этого (надо) отчасти (искать) в духе страшного недоверия, которым охвачены русские.

У выхода в открытое море, (которого мы) достигли в тот же день, две царские галеры и много других царских судов забирали множество лежавших на берегу досок и бревен. Нынешней весной за ними должны были прийти голландские и английские суда, с которыми до настоящего времени Выборг вел значительную торговлю дегтем и лесом.

Ночью, вследствие штиля и противного ветра, мы бросили якорь между Биорке и материком.

27-го. Снялись рано утром при NNO. Курс был OtS. Вечером прибыли в Кроншлот. По приходе туда я и посланник Фицтум посетили вице-адмирала Крейца на (его) судне. При нашем отъезде он салютовал нам семью выстрелами.

28-го. Дошли на парусах до Санкт-Петербурга и, съехав на берег около полудня, тотчас же отправились на дом к царю, чтобы поздравить его по случаю благополучного возвращения с этого похода. (Затем) обедали у него. Напитками обносила четырехлетняя девочка, сидевшая на руках у няньки. То была незаконная дочь царя от любовницы его Екатерины Алексеевны[236].

Если принять в соображение: 1) что царский флот пустился в плавание в такую пору года, когда весь фарватер еще покрыт (плавучим) льдом; 2) что во всем флоте не было человека, который (был бы знаком) с фарватером, между тем как сей последний представляет большие опасности для плавания, вследствие множества скал и подводных камней; 3) что все (суда) построены из ели и что большая их часть непригодна для морского плавания; 4) что управление карбасами (было поручено простым) крестьянам и солдатам, едва умевшим грести одним веслом, — то остается крайне изумляться смелости русских, хотя в конце концов она и (привела их) к столь счастливым последствиям, несмотря на то что часто во время плавания казалось, что все [малые суда] уносятся льдом и (должны) погибнуть.

Русские карбасы суть особого рода суда, скрепленные ивняком и законопаченные древесным мхом, поверх коего положены рейки; ни одного железного гвоздя в них нет, а между тем они(-то) и везли все (предназначенные под Выборг) пушки и мортиры с их принадлежностями и всю муку, хлеб и крупу для армии.

Впрочем, (русским) поневоле пришлось решиться на (морской поход), так как в этом краю, повсюду опустошенном, нельзя было достать лошадей, а потому сухим путем невозможно было подвезти осаждающим ни пушек с (боевыми) припасами, ни продовольствия. Если б перевоз этих (предметов) не удался, то нет сомнения, что голод вынудил бы армию отступить от (Выборга), побросав все, и все-таки, прежде чем достичь Петербурга, до которого сухим путем считается 30 миль, бо́льшая часть (людей) погибла бы голодной смертью. Итак, по (воле) Провидения, этот поход увенчался двойным (успехом). Ибо, если тому (или другому) государю суждено стать великим, Господь Бог благоприятствует ему во всем, как бы ни было предпринято самое дело. По поводу этого похода можно весьма кстати привести слова Курция: Temeritas in gloriam cessit[237], а также в данном случае, как и во многих других, повторить царю то, что Цицерон сказал Юлию Цезарю: ut multum virtuti, plurimum tamen felicitati debes[238]. В настоящем плавании особенному счастью (царя) следовало (приписать) и то обстоятельство, что (русский флот не повстречался со шведами, так как) спустя два дня по возвращении его в гавань появилась в Финском заливе шведская эскадра из 8 линейных кораблей, а если б всего два (шведских) 50-пушечных корабля напали врасплох на многочисленный русский флот, то без труда (частью) разогнали бы его, а (частью) потопили бы выстрелами.

Потом царь никуда не показывался, так как начал упомянутое выше весеннее лечение. (Ища) спокойствия и тишины, он удалился в дом, построенный в его новоразбитом саду, где стоят с лишком 30 больших, мраморных статуй художественной работы, в том числе бюсты покойного короля Польского Собесского и его жены[239]. Статуи эти вывезены из садов польских магнатов. Вообще большая и изящнейшая часть предметов роскоши, находящаяся у важных петербургских вельмож, вывезена из Польши.

В Петербурге все было дорого, а съестных припасов (порой) и вовсе нельзя было достать, ибо весь край с обеих сторон, как Ингерманландия, так и Карелия, откуда припасы эти подвозятся, был вконец опустошен русскими и казаками. Большого труда и издержек стоило мне добывать необходимое на каждый день продовольствие.

3-го. Получил верные сведения, что шведский военный флот в Финском (заливе) состоит из 19 парусных судов, на которых находятся один адмирал, один вице-адмирал и один шаутбенахт. Флот (этот) стоит на якоре недалеко от Биорке.

7-го. Я выехал рано (утром) верхом к Красному Кабаку навстречу к князю Меншикову, ожидавшемуся в этот день (из Москвы). Сам царь выехал к нему за три версты от города, несмотря на то что недавно хворал и теперь еще не совсем оправился. Замечательно, что князь даже не слез с лошади, чтобы выказать своему государю почтение и встретить его, а продолжал сидеть верхом до тех пор, пока царь (первый) к нему не подошел и не поцеловал его.

Множество русских офицеров и (других) служащих (тоже) выехало верхом навстречу князю; все целовали у него руку, ибо в то время он был полубогом и вся Россия должна была на него молиться. При его приближении к городу, ему салютовали с вала 55 выстрелами. С дороги он вместе с царем отправился прямо к себе обедать.

8-го. По условию, состоявшемуся между мной и князем Меншиковым, он должен был носить присланный ему моим всемилостивейшим государем и королем орден Слона — через плечо, поверх кафтана, (отдавая ему) преимущество перед всеми прочими (своими) орденами, а орден Святого Андрея снял совсем. Для большей верности он выдал мне по этому (предмету) письменное обязательство[240].

Но прежде чем (мы) пришли к такому соглашению, князь предлагал разные неудобоисполнимые и странные вещи: то хотел носить орден своего государя, то есть орден Святого Андрея, чрез плечо, а орден Слона на ленте (же), (но) в петлицах кафтана, то желал надевать попеременно один из этих орденов под кафтаном, на жилете, а другой поверх кафтана, меняя через день (их положение). Оба эти предложения были, (однако), мной отвергнуты, после чего мы (и) пришли к сказанному соглашению.

(Сегодня), как и в другие праздники, на всех башнях и шпицах крепости подняты были флаги и вымпела, словно на кораблях; на валу тоже (развевался) описанный выше русский желтый (штандарт).

По всей России, на торжествах и во время обедни, в колокола только трезвонят, а (обыкновенным образом) никогда не звонят.

9-го (здесь) празднуют лишь первый день Троицы, и (нынче), (несмотря на) Духов день, русские производят крепостные работы у Петербурга.

Согласно письменному приказанию его королевского величества, я предоставил подполковнику Thehillac’y, прибывшему из Дании вместе с гоф-фурьером Кардиналом, вручить князю Меншикову (знаки) ордена Слона. Затем, по выдаче мне известного обязательства, князь надел их тут же, в моем присутствии, предварительно сняв с себя орден Святого Андрея, пожалованный ему царем, (пристегнул) к левой (стороне) груди звезду и навесил через левое плечо ленту, (так что) Слон (пришелся) у него на правом боку. (При этом) князь попросил меня принести от его имени моему всемилостивейшему государю (выражение) почтительнейшей благодарности и заверил его (величество), что за такую милость он (князь Меншиков) сочтет своим долгом служить ему во всем до конца жизни[241].

10-го. По случаю своих именин [дня рождения] царь задал в петербургском кружале пир, на который позвал между прочим меня и польского посланника Фицтума. На Неве «Лизета», та шнява, которой командует сам царь, была расцвечена по всем мачтам, реям и такелажу различными флагами, вымпелами и гюйсами. Выше всех, на грот-мачте, (развевался) русский желтый штандарт. Всех флагов на «Лизете», насчитывалось до 40, а вымпелов приблизительно 160.

На пиру этом я заметил, что князь (Меншиков), который тоже там присутствовал, вопреки выданному им обязательству снял с себя орден Слона и опять надел орден Святого Андрея, носимый через правое плечо. Не ограничившись этим одним разом, (князь) впоследствии принял за постоянное правило носить (датский и русский) ордена поочередно, через день, оставляя дома тот из них, которого в данную минуту не надевал. Он полагал, что таким образом выполняет свое письменное обязательство. Что касается польского и прусского орденов, Белого и Черного орла, то их он носил постоянно в петлицах своего кафтана, как при ордене Святого Андрея, так и (при ордене) Слона, и (только) два последние никогда не надевал одновременно. Я испытывал крайнюю досаду, видя такое попеременное ношение князем названных орденов и ту равность, которую он между ними устанавливал. Но я ничего другого не мог (сделать), как только донести об этом (своему) двору, ибо для интересов королевской службы было крайне невыгодно поссориться с человеком, который, пользуясь столь великой милостью у царя, мог причинить большой вред. Итак, я должен был смотреть на это сквозь пальцы; впрочем, обязательство я с него взял, а это была единственная вещь, которую я обязан был сделать до передачи ему ордена.

За (обедом) этим царь попросил меня поблагодарить от его имени моего всемилостивейшего государя и короля за милость, оказанную ему слуге пожалованием ему ордена[242].

Опишу здесь кстати царский орден Святого Андрея. Носится он на голубой ленте, шириной в ладонь, через правое плечо, и (представляет) черного эмалированного орла с распущенными крыльями и тремя коронами над (головами), (то есть) русский герб. На груди у орла белое эмалевое (изображение) Святого Андрея, распятого на кресте. При (ленте), на правой (стороне) груди, носится звезда с красным полем, белым посреди его андреевским крестом и круговой надписью: «За веру и верность».

(Сам) царь, для сбережения ленты, надевает (Святого Андрея) только на большие торжества. Нередко и русские вельможи, пожалованные этим орденом, не надевают его, а носят вместо него, в петлице кафтана, на голубой ленте, маленькую голубую эмалированную золотую пластинку с эмалевым (же) изображением благого андреевского креста. Вообще замечается большая разница между принадлежащими различным лицам лентами, звездами и орлами (Святого Андрея), ибо покамест, ввиду недавнего учреждения ордена, никаких твердых правил насчет его (знаков еще) не установлено.

Царь (учредил орден), чтоб сравняться в этом отношении с другими европейскими государями. Выдумал (он) его в 1698 г.

Орден, основанный польским королем лет шесть тому назад, (тоже) различается в своих знаках. (Король) пожаловал его князю Меншикову, великому канцлеру и вице-канцлеру. Меншиков и Головкин носят его вокруг шеи, на груди, на красной ленте. Это, (собственно), красный эмалированный крест. (У того, который принадлежит Меншикову), концы соединены между собой четырьмя маленькими полосками, усаженными алмазами, (а) посредине, на эмалированном красном кругу, изображен белый орел с распущенными крыльями. Головкинский крест широк; концы его, немного зарезанные внутрь, углом, образуют восемь одинаково длинных шпильков, заканчивающихся каждый алмазом. Весь (крест) покрыт сплошь красной эмалью. Посередине большой белый эмалированный орел с распущенными крыльями, а на груди (его), в красном кругу, белый эмалированный крест.

На пиру в кружале провозглашались разные чаши. Первую поднял сам царь, посвятив ее «Божьей милости».

После того как мы пообедали с царем в кружале, весь двор перебрался в дом князя (Меншикова), куда явилась также любовница царя, Екатерина Алексеевна, (а равно) и принцессы с их свитой. Тут снова весело кутили, пили и танцевали. С царем князь обращался крайне вольно. Царь к нему так сильно привязан, что сам (про него) говорит: «Без меня князь может делать что ему угодно; я же без князя никогда ничего не сделаю и не решу». Сверх многочисленных имений в (самой) России, царь пожаловал (Меншикову) и герцогство Ингерманландское, на именины князь подарил царю 100 000 рублей деньгами и, кроме того, 28 восьмифунтовых металлических орудий, отлитых по его (Меншикова) распоряжению в Нарве. С другой стороны, тайный советник Мусин-Пушкин[243] подарил царю 20 000 рублей. (Этот Мусин-Пушкин) единственный из здешних придворных, получивший образование и умеющий, хотя и неважно, говорить по-латыни.

11-го. Я был зван кушать к князю Меншикову. Там мы получили из-под Выборга весть, что (сооружение) батарей (вокруг города) окончено и что на следующее утро (осаждающие) примутся бомбардировать (крепость) и разрушать (ее) стены.

Накануне царь пожаловал вице-канцлера Шафирова в бароны.

12-го. От герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского[244] прибыло три посланца: его гофмаршал monsieur Renne[245], его надворный советник monsieur Louw[246] и камер-юнкер monsieur Rathlow. (При них) есть секретарь. Целью (настоящего посольства) было заключение договора о браке между герцогом и второй царской племянницей, принцессой Анной, которой герцог сделал предложение.

13-го. Сказанных трех курляндских посланцев водили к царю, (которому они), чрез посредство начальника адмиралтейства Кикина, предъявили порученное им дело. Толмачом (при переговорах) между ними был один из царских слуг.

16-го. У меня были курляндские посланцы и (таким образом) первые посетили меня. Хотя они и старались выдать себя за посланников, в расчете получить от меня и других (представителей) первый визит, но неудачно, (так как честь) эта им не полагалась.

В этот же день из-под Выборга получено известие, что (русские) с первого же дня, как принялись обстреливать город, открыли в его валу такую широкую брешь, что в нее мог бы пройти батальон в боевом порядке. (Лицам), заведующим осадой, (успех) этот достался легко, так как перед своим отъездом из-под (Выборга) царь, осмотрев в два приема, во время приостановок военных действий, все в траншеях, (каждого) научил, как (ему) взяться за дело, — генерал-(адмирала), инженеров и артиллерийских офицеров: ибо он весьма прозорлив, отлично все знает и имеет (верный) взгляд (на все). Нет сомнения, что без его указаний все было бы сделано навыворот. Вообще, всякая (мера), военная или гражданская, должны быть обсуждены царем. Он и сам это видит и прекрасно сознает. Нередко, когда в доверительных беседах между мной и ним речь заходила о счастье и подвигах великих государей, (царь) отдавал справедливость многим правителям и государям, в особенности королю Французскому[247], (говоря, что они) заслуживают величайшей славы и что ввиду их великих деяний отнять ее у них нельзя, но, (прибавлял он), бо́льшая часть (этих государей), в том числе и француский король, (обязаны) своими успехами многим разумным и смышленым людям, (состоявшим) у них на службе. (Советами таких людей) они могли пользоваться во всех, даже в наиважнейших (государственных) вопросах; между тем как он (царь), с (самого) вступления своего на престол, в важных делах почти что не имеет помощников, (вследствие чего) поневоле заведует всем сам. (Ему-де приходится) обращать скотов в людей (:скотами царь называет природных своих подданных:) и предводительствовать ими (в войне) с одним из могущественнейших, мудрейших и воинственнейших народов в мире. В сущности, это справедливо, и остается только удивляться, с одной стороны, уму этого человека, правящего всем (самолично), с другой — природным его силам, (благодаря которым) он без утомления выносит все заботы и труды, (выпадающие на его долю).

17-го. Я был приглашен на погребение (одного из членов семьи?) царского камердинера, капитана гвардии Павла Ивановича Ягужинского[248]. Родился он в Москве от простолюдинов-немцев. Милость к нему царя так велика, что сам князь Меншиков от души ненавидит его за это; но положение (Ягужинского), (в смысле) милости к нему царя, уже настолько утвердилось, что, по-видимому, со временем последнему, быть может, удастся лишить Меншикова царской любви и милости, тем более что у князя и без того немало врагов. Родители Ягужинского были лютеране, сам же он принял русскую веру, думая угодить этим царю. Но за (перемену веры) царь не стал к нему милостивее, хотя впоследствии был рад этому (обстоятельству).

В России всем присутствующим на похоронах домашние раздают по куску черного крепа для повязки на шляпу. Всем нам, мне и даже царю, (предложили его) и тут. Царь повязал им свою черную шапку, в которой (почти) всегда ходит (:шляпу он надевает редко:). Как только царь и вельможи[249], участвовавшие в погребении, вошли в комнату, (где стояло) тело, с гроба сняли крышку, и сначала царь, а потом князь Меншиков приблизились к покойнику и поцеловали его в лоб. Далее примеру их последовал я, а за мной все остальные. Подобным (лобзанием) живые прощаются с умершим, выражая ему свою дружбу и любовь.

В этот день я отдал визит курляндским посланцам.

18-го. Ввиду того, что штурм Выборга назначен на (завтра), царь на (сегодня) объявил пост. (Воздержание) соблюдалось строго, никто ничего не ел, в церквах и дома день и ночь непрерывно молились, взывая к Богу и прося его благословения на (победу).

21-го. Вместе с прочими иностранными министрами я был приглашен на (церемонию) помолвки и обмена колец между герцогом Курляндским (в лице его посланцев) и царской племянницей царевной Анной. Брачный договор заключал в себе между прочим[250] следующие (условия). В приданое (за невестой) герцог от царя получает 200 000 р., причем 50 000 подлежат уплате по утверждении герцогом договора, 50 000 по бракосочетании, а остальные 100 000 (со временем), когда царь наберет эту сумму. Со своей стороны герцог обязывается ежегодно выдавать (своей жене) 10 000 ригсдалеров specie на туалет, игру и мелкие расходы. В случае если она умрет бездетной (и прежде герцога), приданое перейдет в его собственность; если же герцог умрет прежде нее, она имеет получать в своей резиденции ежегодно по 100 000 ригсдалеров specie.

(Церемония) помолвки герцога Курляндского с царевной произошла (так). Один штаб-офицер привел присланных для этого дела герцоговых посланцев в дом князя Меншикова; тут князь принял их, разменялся с ними заключенным между сторонами соглашением и затем перевел на ту сторону реки, в царский сад, где их ждала принцесса Анна (:Иоанновна:). (Царевна) стояла между своей матерью и царем. После первых приветствий гофмаршал герцога, обратившись к царице, попросил от (имени) своего господина руки ее дочери и, получив утвердительный ответ, тотчас (же) передал (невесте) портрет герцога, украшенный драгоценными камнями, а равно и кольцо. Царь снял с пальца царевны другое кольцо и вручил его (г-ну Renne) для передачи герцогу. Затем гофмаршалу и надворному советнику царь подарил по 2000 рублей, камер-юнкеру 600 рублей и секретарю 300 рублей; вдобавок обещал подарить гофмаршалу, немедленно по возвращении из Выборга, свой портрет, украшенный алмазами. После этого г-н Louw безотлагательно отбыл в Курляндию, чтобы дать своему господину отчет (о результатах посольства). (Уезжая, он) обещал, что в самый непродолжительный срок привезет герцога к его невесте. Подарки царь раздал курляндцам с радостным (сердцем), так как условия свадебного договора были весьма выгодны для царевны и, напротив, не особенно-то прибыльны для герцога: да и те немногие обязательства, (которые были) относительно его (приняты), в конце концов остались неисполненными, о чем подробнее будет сказано в своем месте. Впрочем, герцог подтвердил (договор), в надежде (заручиться) посредством этого брака (содействием царя и) с его помощью вернуть себе (Курляндию), из которой уже много лет как вытеснен королем Шведским.

Еще в тот же вечер, вскоре после (означенной помолвки), царь отправился в Выборг, ввиду получения им известия, что (местный) комендант, полковник Stiernstraal[251], сдал город (русской) армии. (Царь) выехал без министров, без князя Меншикова в сопровождении только двух слуг.

22-го. Я был зван крестить у лейтенанта царского флота, норвежца Бука[252]. Дитя было мальчиком, и потому, в качестве самого важного из крестных отцов, над (купелью) держал его я. Сообщаю об этом, чтобы кстати заметить, что (в России), при лютеранском крещении, мальчика держит важнейший из крестных отцов, девочку же важнейшая из крестных матерей. То же самое наблюдается и (у православных). (У последних) восприемники считаются (состоящими) в близком родстве [как между собой, так и] с теми лицами, которых они крестили, так что (кум) не может жениться на (куме).

23-го. Мой секретарь, Расмус Эребо, был знаком с архимандритом Феофилактом Лопатинским[253], заведующим Большой Московской патриаршей школой или гимназией (:Лопатинский был вызван царем по одному делу; это человек высокообразованный, родился он и учился в Польше, в Лемберге:). Случилось (так), что названный мой секретарь отправился с ним утром в церковь к ранней обедне. Тут он видел, как причащали четырех грудных детей. Таинство совершалось с великим благоговением в том (смысле), что священник и все присутствующие часто падали ниц. Священник вынес большую серебряную позолоченную чашу, вроде тех, что употребляются в наших церквах; в чаше лежала серебряная ложечка, какими обыкновенно размешивают сахар в вине; этой ложечкой он положил каждому ребенку в рот понемногу вина и размоченного в вине хлеба.

За обедней произошло столкновение между простолюдинами и царским духовником, архимандритом Феодосием Яновским[254], пользующимся большим расположением царя. Он тоже присутствовал при богослужении. Мой секретарь был знаком и с ним. Прихожане послали сказать Яновскому, что в церкви находится еретик, что он во время обедни сидит и тем выказывает презрение к их святыни (:они разумели моего секретаря, который за обедней действительно сел на скамью:); вследствие этого они просили (архимандрита) в качестве духовного лица взять на себя труд поговорить на этот счет с (означенным еретиком) и изгнать его из церкви. Но (Яновский), ввиду знакомства своего с (Эребо), отказался это исполнить. (/Последствием этого, как он сам потом признавался:), было то, что паства осуждала его и самого его называла еретиком, (говоря, что) терпимость к таким людям, а тем более сношение и дружба (с ними несовместимы) с его священным (саном). О, sancta simplicitas!

24-го. Прибыл фельдмаршал-лейтенант Гольтц[255], командовавший особым отрядом царских войск в Польше. Этот человек уже пожилой, весьма опытный, умный и (пользующийся) доброй славой. Он немедленно дал мне знать о своем приезде. Привезли его из Польши в Москву, а оттуда в Петербург, под стражей. (Однако) историю его приключений не мешает рассказать подробнее.

После великого Полтавского боя генерал-фельдмаршал Гольтц принял начальствование над небольшой армией в Польше. В это время из Кендер король Шведский послал к (своему) правительству уполномоченного, секретаря Клинкенштрёма[256], с тайными письмами, (в которых) предписывалось верить ему во всем, как самому королю, и исполнить то, что он передаст. (Но Клинкенштрём) был перехвачен поляками[257], приведен в Саксонию к королю Августу, допрошен и затем, по просьбе царя, выдан (ему) королем Августом, с тем чтобы царь (мог) подвергнуть его дальнейшему допросу в Москве. (После этого Клинкенштрём) был препровожден под караулом к генералу Гольтцу для немедленной отсылки, под бдительным надзором, в Москву. (Но) генерал-фельдмаршал Гольтц замедлил его отправлением, так как ожидал дополнительных приказаний от царя, которому сообщил (об его поимке), а тем временем (хотел) допросить его сам. Будучи заклятым врагом Гольтца, князь Меншиков воспользовался этим случаем, чтоб обвинить его пред царем в (умышленной) невысылке Клинкенштрёма и, как это ни ужасно, достиг того, что (Гольтца) немедленно отставили от командования армией, взяли под стражу — (задержал его) корнет с восемью человеками солдат — и под таким караулом отправили в Москву. Покидая армию, фельдмаршал по долгу (службы) передал пленного шведского (секретаря) русскому генералу Янусу[258], старшему после него в армии по команде (лицу). Когда Гольтц приехал в Москву, царь уже отбыл в Петербург, вследствие чего и Гольтцу приказано было следовать туда же. Но в Петербурге не нашли, в чем его обвинить; однако за срам, которому он подвергся, не дали никакого удовлетворения. (Когда) князь Меншиков, сыгравший с ним эту штуку, увидел, что относительно его ошибся, то велел сказать (Гольтцу), что под арестом он не состоит и что призвали его лишь затем, чтобы попросить у него отчета по командованию (армией) в Польше. Но Гольтц этим не удовлетворился и в конце концов настоял на передаче (своего дела) в военный суд. Там обвинения, (предъявленные против Гольтца), оказались ложными и лишенными всякого основания. Главное из них заключалось (в том), будто он намеренно упустил сказанного шведского секретаря Клинкенштрёма, тогда как на самом деле сей (последний) убежал от генерала Януса через шесть месяцев по отъезде (фельдмаршала) из армии. Словом, все обвинения были так легковесны и неосновательны, что по ним нельзя было бы задержать и простого унтер-офицера. Увидав, что (этим путем) с Гольтцем не сладишь, князь (Меншиков решил добиться) добровольного выхода его в отставку, с тем чтобы удержать не доплаченное ему (жалованье) в размере с лишком 40 000 рублей, и стал убеждать (бывшего фельдмаршала) подать царю прошение с ходатайством о помиловании его в том, в чем он (Гольтц) мог бы оказаться виноватым. Князь (Меншиков) уверял (его) при этом, что помилование он получит. Но Гольтц, считая себя правым, не желал подавать повод к (ложным заключениям о) своей виновности. К тому же (он) опасался западни: (если б он подал) прошение, то (такого рода) «собственное его сознание» (могло бы) послужить (предлогом) к его обвинению. (Ввиду этого) он отложил дело в долгий ящик, (в надежде), (что) тем временем все само собой уладится; (но) наконец заметил, что в отношении его — как и в отношении всех других иностранных офицеров, от которых хотят избавиться, — пускают в ход (особые) приемы: (а именно обыкновенно), когда хотят заставить (какого-нибудь иностранного офицера) выйти в отставку, против него возбуждают преследование (и стараются) найти такие (обвинения), по которым он лишался бы прав на свое заслуженное жалованье, а потом до тех пор водят его (и не дают) отставки, пока он не разорится вконец. Узнав, с другой стороны, что вследствие объявления Турцией войны царь уезжает из Петербурга, (Гольтц кончил) — таки (тем, что) подал ему сказанную челобитную о помиловании его (Гольтца) в том, в чем он мог бы оказаться виновным. На (прошение) это царь отвечал, что ввиду собственного признания Гольца в своей вине он (Гольтц) лишается недоданного ему жалованья, должен, кроме того, заплатить в военный суд 8000 рублей (судебных пошлин) и, (наконец), отставку свою получит (лишь в том случае), если сможет в присутствии царя доказать генералу Янусу, что передал ему (Клинкенштрёма), (во всяком случае), должен прежде сопутствовать царю в Польшу, к (русской) армии. Тут Гольтцу стало ясно, что он (попал впросак), и, опасаясь, как бы в будущем не постигло его что-либо еще худшее, он по пути в Польшу воспользовался случаем и бежал в Данциг. Царь и князь (Меншиков), весьма довольные тем, что он (этим как бы) принял вину на себя и недополучил своего жалованья, более его не преследовали.

Если обо (всем) этом говорится здесь (в одном месте), то, (конечно), не потому, чтобы оно случилось в (один) день, а затем (лишь), чтоб все обстоятельства (приведенного) дела были сгруппированы в одном месте.

26-го. Гонец привез от царя радостную весть о капитуляции Выборга, (не сопровождаемую), впрочем, никакими подробностями. (Весть) эту царь приказал сообщить между прочим и посланникам союзных с ним (государей). Затем из крепости тотчас сделано было три выстрела, сзывавшие (народ) в (собор) к обедне для (вознесения) Богу благодарений по случаю успеха царского оружия. Когда обедня отошла, в крепости и на верфи стали стрелять изо всех орудий. Великий (канцлер) и вице-канцлер получили от царя приказание немедленно ехать к нему в Выборг, ввиду чего и я собрался с ними в путь туда же.

27-го. В 3 часа пополудни я выехал в Выборг. (Крепость эта) сдалась царю 25 июня. Я был с великим (канцлером) и вице-канцлером. Ехали мы весьма медленно; по дороге домов не попадалось, и (во время остановок) мы должны были постоянно оставаться под открытым небом.

28-го. Около полудня доехали до города Сестрорецка. Сто лет тому назад здесь была русская граница. Для безопасности пути через каждые 20 верст было поставлено по сотне драгун и казаков, а местами и больше. Дорога, вследствие непрерывных дождей, была ужасная, и (потому), чтобы поспеть к царю в Выборг в воскресенье — (день, на который) назначены были благодарственный молебен и пальба по случаю этой победы и взятия (города), — великий (канцлер), вице-канцлер и я, бросив багаж, поехали на почтовых.

29-го. Слава Богу, прибыли в Выборг счастливо, благополучно и как раз вовремя, когда в городе и в лагере победа торжествовалась пальбой изо всех орудий: войска стреляли также из ручного оружия.

Генерал-адмирал Апраксин задал на Сихенгейме пир (:Сихенгейм — остров, на котором расположен Выборгский посад:). При осаде Апраксин был главнокомандующим; сегодня царь пожаловал его кавалером ордена Святого Андрея. Генерал-майор Брюс и Биркхольц получили по царскому портрету, украшенному драгоценными камнями. Старик Мусин-Пушкин, царский тайный советник (по ведомству) внутренних дел, (которого) царь очень любит, сделан графом. (На пиру у Апраксина) пили много, а хозяин, будучи сам большой охотник выпить, приложил все старание, чтобы не отстать от своих гостей[259]. Я тоже напился свыше меры. Несколько раз пытался я скрыться незамеченным, но страже было приказано следить за тем, чтоб я не ушел. Наконец, удалившись на гауптвахту, я лег там на солдатскую лавку, чтобы выспаться; но вскоре туда пришел сам царь и (после) долгих ласковых увещеваний привел меня обратно. Вечером я отправился назад в город, в свое помещение, отведенное мне у некоего аптекаря Алфузиуса, именующего себя доктором.

Один из царских шутов дал обет — до тех пор не брить себе голову и бороду, пока Выборг не будет взят. Так как он присутствовал (на пиру у Апраксина), то, чтобы пожаловать ему на водку, царь сам, первый, припечатал к его бороде, сургучом, дукат, (привешенный) на нитку. (После этого), чтоб угодить царю, каждый из гостей схватился за кошелек и своей печатью припечатал к бороде (шута) кто три, кто четыре, кто пять, кто шесть золотых. Под конец в бороде у него было столько денег, что они своей тяжестью причиняли ему сильную боль, так что он вынужден был подвязать себе бороду тряпкой.

30-го. Царь, оставшийся на ночь в лагере вместе с князем (Меншиковым), в этот день не показывался.

Я обошел город (и) осмотрел его. Разорение, которому он подвергся от пожаров, ядер и бомб, не поддается описанию; бо́льшая часть его домов разрушена до основания; прочие же так повреждены, что стали почти необитаемы. При капитуляции в (Выборском) гарнизоне насчитывалось 1800 здоровых и приблизительно 400 больных и раненых (людей).

1-го. После полудня часть (войска) двинулась (из-под Выборга): одни полки пошли под Кексгольм, другие обратно в Санкт-Петербург. В числе (последних) была и царская гвардия, Преображенский полк. (Будучи) полковником этого (полка), царь сам повел его через город. По русскому обыкновению, преображенцам, на их пути, выносили водку и другие напитки. Любопытен разговор, происшедший между царем, мной и польским и прусским посланниками у дверей дома генерал-майора Долгорукова, где полк тоже остановился, чтобы пить. Царь рассказал, что он и названный Долгорукий, женившись в один и тот же день, подверглись одной участи: каждый обрел негодную жену (Skarnsqvinde). Затем царь шутливым тоном прибавил, что, оценив все благочестие своей супруги и желая облегчить ей возможность вести честную жизнь, он постриг ее в монахини[260]. Говорил он это смеясь. Царь на самом деле заключил свою жену в монастырь, так как она присоединилась к партии (лиц), противодействовавших тем реформам, которые он стремился ввести для развития своего народа и для собственной славы, (как то): перемене платья, (насаждению) иностранных обычаев и прав и проч. Заметив это, царь, который и без того не особенно любил ее и женился на ней, когда он был еще совсем молод, против склонности своего сердца и лишь в угоду своей матери, дал ей понять, что самое для нее лучшее это идти в монастырь. Она согласилась, из опасения, как бы с ней не приключилось чего худшего, по истинным (ее) заслугам. И таким образом царь получил полный развод: ибо (в России) как муж, так и жена, если хотят вести богобоязненную, тихую жизнь, могут по желанию идти в монастырь; (но) через это брак их расторгается окончательно, причем сторона, оставшаяся (в мире), может вступить в новый брак, как (бы в качестве) вдовца или вдовы, а (сторона), ушедшая от мира, обязана всю остальную жизнь хранить безбрачие и (пребывать в) иночестве.

За городом царь испытывал особого рода мушкетоны, им самим выдуманные. Они снабжены камерой и стреляют картечным зарядом в 32 маленькие пульки. (Мушкетонов) этих при каждой роте (царской) гвардии имеется 8–10 штук.

Выведши полк и вернувшись из-за города, царь поднимался на самый верх укрепленной башни, называемой Herman. Орудия на этой (башне) расположены в пять ярусов, друг на другом; стреляли они (в осаждающих) поверх посада Сихенгейма и причиняли им большой урон. Большое количество бутылок вина, водки и пива сопровождало (царя на башню). На каждой из пяти (ярусных) площадок было выпито (их) по многу, по всего более на верхней, и большинство (компании) почти ничего не помнило. Князь Шаховский, тот, что носил орден Иуды, (добровольно) принимал пощечины за червонцы, кто больше даст. Попойка на («Германе») продолжалась чуть не всю вторую половину дня, и лишь немногие спустились вниз не совершенно пьяными.

3-го. Рано утром великий (канцлер) и вице-канцлер, не предуведомив меня, поехали обратно в Санкт-Петербург. Такие неожиданные отъезды здесь в обычае. Не будучи предупреждаемы заранее, иностранные посланники (бывают то и дело) поставлены в невозможность (своевременно) приготовиться (к путешествию). О подобных (вещах) русский двор мало заботится; всякий думает лишь о себе. В этом отношении не делается почти никакого различия между иностранными министрами и другими (лицами).

Поехал я вместе с прусским посланником Кейзерлингом. Дорога была весьма плохая. Тотчас по выезде из города я (нагнал) 400 шведских солдат, поступивших на царскую службу (и) уходящих в Петербург. По капитуляции шведскому коменданту в (Выборге), полковнику Stiernstraale, с 2400 человек гарнизона, был предоставлен свободный выход из города с (сохранением) огнестрельного и холодного оружия. (Но теперь) царь приказал генерал-адмиралу Апраксину и бригадиру Чернышеву[261], назначенному от царя выборгским комендантом, передать после отъезда царя (полковнику Стиернстроле), что (его величество) не намерен исполнять этого условия и удерживает в качестве военнопленных его (самого) и гарнизон впредь до возвращения Швецией (русских) генералов, вероломно схваченных под Нарвой и уведенных в Стокгольм, а также шнявы «Сокол», взятой в 1709 г. шведским флотом как приз, вопреки военным правилам, (несмотря на поднятый ею) белый флаг. Горожанам, напротив, велено было объявить, чтобы они оставались при своих домах и имуществах и присягнули царю, что они и исполнили. Русские офицеры и солдаты уводили в (плен) всех женщин и детей, попадавшихся им на городских улицах. Дорогой я встретил между прочим одного русского майора, который (имел при себе) девять взятых таким образом женщин. Царь тоже получил свою часть, в подарок (от других лиц). Иные пользовались своими пленными (в качестве) прислуги в доме, другие отсылали их в свои дома и имения в(глубь) России, третьи сохраняли при (себе). Когда я вернулся в Петербург, женщин и детей продавалось повсюду сколько угодно задешево, преимущественно казаками.

4-го. Продолжал путешествие. Дорогой я видел явление весьма необычайное, особенно по времени года: выпал такой град, что (покрыл) белым (слоем) всю почву. Градины были по большей части с голубиное яйцо, иные же совершенно такой же величины, как куриное. Они колотили и стучали в повозку, точно порядочных (размеров) камни.

По пути я встретил 2000 крестьян, шедших из Петербурга в Выборг для восстановления (его) стен, разрушенных выстрелами.

6-го. Слава Богу, в 8 часов утра благополучно и счастливо прибыл в Петербург.

7-го. В (Петербургской) крепости видел 59 знамен и штандартов, взятых (у шведов) в Выборге. (Они были) водружены в два ряда возле (собора).

В этот же день приехал из Выборга генерал-адмирал Феодор Матвеевич Апраксин. Город салютовал ему 25 выстрелами, а адмиралтейская верфь — 31.

8-го. Сюда прибыл императорский посланник, генерал-фельдцейхмейстер граф фон Вильчек[262], и через своего шталмейстера уведомил (меня) о своем приезде.

(Сегодня) торжествовалась годовщина победы, одержанной в 1709 г. над королем Шведским под Полтавой. Для этого празднества сделаны были большие приготовления. Царь сам вышел к Преображенскому полку, построившемуся за крепостью Санкт-Петербургом, и, сделав различные распоряжения относительно того, как (Преображенский) и Семеновский полки должны расположиться кругом на площади, пошел в собор; (там) стал по обыкновению среди певчих, (в хоре которых) звучно и отчетливо пел; сам вышел с Библией в руках и, стоя в царских вратах, довольно громким голосом прочел перед всей паствой главу из послания Павла к римлянам, после чего (снова) присоединился к певчим, которые пели, сойдясь вместе посреди (храма). Когда обедня кончилась, царь со всей свитой вышел (на площадь) к названным полкам, расположенным кругом. Там поставлена была красная скамейка [обтянутый красным сукном амвон?] и несколько аналоев с образами, книгами и свечами. На (амвон) взошел архимандрит Феофилакт Лопатинский, (ректор) патриаршей школы в Москве, и под открытым небом, пред всем народом, произнес проповедь, заключавшуюся (молебном). Затем (раздался) сигнальный выстрел, и открылась круговая пальба с крепостного вала, из верфи и с четырех фрегатов, нарочно для этого случая расставленных накануне по (Неве). Преображенский полк, которому сам царь подавал знак к стрельбе, заключил (салют) залпом. Повсюду выстрелы произведены были в три приема. Поздоровавшись сначала с окружающими его (лицами), потом с (полками), царь спросил чару водки и выпил ее за здоровье солдат. Посреди круга воздвигнута была пирамида, на которой висело 59 взятых в Выборге знамен и штандартов.

С площади я и (все) прочие последовали за царем в кружало, где он (в тот день) задавал пир. Там, по обыкновению, (шла) веселая попойка и стреляли (из пушек).

По случаю торжественного дня царь катался на своем кипарисовом буере, построенном в Индии и приведенном оттуда (в Петербург). Царевнам он предоставил на утеху шлюпку, все двенадцать гребцов которой были одеты в кафтаны, капюшоны и штаны из алого бархата; на груди (каждого) висело по серебряной бляхе, в тарелку, с выпуклым изображением русского герба, (то есть) парящего орла, (увенчанного) тремя венцами.

У царя в Петербурге имеется множество английских шлюпок. Он распределил их между (иностранными) министрами и другими местными важными особами. (Одна досталась) и мне. Быстрота, с какой русские выучиваются всякому (делу), не поддается описанию. Посаженные в шлюпку солдаты, по прошествии восьми дней, гребут одним веслом так же искусно, как лучшие гребцы.

Вечером, на воде, на двух связанных плотах, был сожжен небольшой, (но) красивый фейерверк.

(В кружале) мы оставались до 2 ч. утра; до того расставленные по всем углам караулы не позволяли нам выйти за дверь. В этот день на царе была та (самая) шляпа, которую он носил в Полтавском бою; вдоль (ее) полей черкнула пуля. Захвати эта пуля хотя бы всего на один палец в сторону, и царь был бы убит; из этого видно, что (самому) Богу угодно было сохранить его жизнь.

9-го. Императорский посланник граф фон Вильчек имел частную аудиенцию у царя, (на которую) возил его секретарь Шафиров[263], брат вице-канцлера, так же как и меня в Москве (должен был) вести (на аудиенцию) секретарь Курбатов[264].

10-го. По русскому (календарю) то был День Петра и Павла. День этот праздновался с таким же торжеством, как годовщина Полтавской битвы. Я вместе с прочими иностранными министрами был зван откушать к князю Меншикову, который в этот день задавал пир. На князе в тот день был небольшой парик, сделанный, по его словам, из волос самого царя, который время от времени стриг их и дарил ему. Князь подарил царю 200 боцманов, которых собрал в одной своей губернии. Все (эти боцманы) были благородного звания и владели крестьянами: (у иного было) 30, (у иного) 40, (у иного) целых 200 душ. (У Меншикова) много ели, (много) пили и (много) стреляли; и разгула, и шума было здесь столько же, сколько на любом крестьянском пиру. Среди обеда внесли цельного жареного быка; жарили его в течение двух дней. Попойку и кутеж мы выносили до 4 ч. утра.

11-го. Я посетил императорского посланника (Вильчека) на его дому (и) первый (сделал ему визит); он все время предоставлял мне старшее место. Дом его отвели до того неудобный, малый и плохо обставленный, что он выразил (было) готовность поселиться в собственных палатках, (но) подобное заявление было весьма дурно принято приказом. Заметив это и опасаясь немилости двора, (Вильчек поневоле) примирился (с обстоятельствами) и на собственный счет сделал в доме много переделок, так что по крайней мере (перестало) течь; но в других отношениях, например в смысле (помещения) свиты и прочего, было (по-прежнему) крайне плохо.

В этот день у князя Меншикова было большое собрание, (состоявшее) как из мужчин, так и из женщин. Тут все (присутствующие), без различия пола и состояния, вынуждены были прыгнуть в канал, вырытый князем на его счет у его дома, и простоять там два часа кряду, выпивая (заздравные) чаши. Одни только царевны были пощажены. Что до меня, то я от этого мужицкого праздника устранился.

Императорский посланник отдал мне визит (и) в моем доме пользовался старшим местом, точно так же, как я пользовался им у него.

14-го. Из Ладожского озера благополучно и счастливо прибыл (второй) 50-пушечный корабль. (Первый) пришел в мое отсутствие, когда я находился в Выборге. По размерам оба судна одинаковы: построены (они) из ели, но остов у них почти весь дубовый. Первое названо «Выборгом», ибо пришло в Петербург тотчас по взятии (этой крепости); второй «Ригой», так как Рига сдалась тотчас после (прибытия сюда этого судна).

16-го. Вечером за мной прислал царь. (Он) сообщил мне, что по последним известиям, (полученным с) гонцами, Рига готова сдаться, выговорив себе известные условия, и что для (переговоров) из города выслано два полковника, два (представителя) от дворянства и три от городского сословия.

17-го. (Желая) стяжать дружбу вице-канцлера Шафирова и заручиться его (покровительством) для моих дел со двором, я предложил взять к себе в дом его сына (с тем, чтобы) мой личный секретарь Расмус Эребо давал ему уроки. (Маленький Шафиров) переселился ко мне в тот же день и затем прожил у меня шесть месяцев. Обстоятельство это, действительно, оказало мне большую пользу по моим делам: с того времени вице-канцлер постоянно оказывал мне содействие во всем, в чем мог.

Выше упоминалось о слухах касательно того, что вице-канцлер Шафиров втайне (остается) жидом. В моем мнении (слухи эти) подтвердились (тем), что, как мне много раз случалось замечать, у меня за столом сын Шафирова не прикасался к свинине, а однажды, на мой вопрос, почему он ее не ест, отвечал, что ее не едят ни родители его, ни братья, ни сестры, ибо считают это грехом.

19-го. Получена радостная весть, что Рига сдалась на известных условиях царю. Из Петербургской крепости тотчас же произведен 21 выстрел, чтобы (созвать народ) в собор для (вознесения) Богу благодарений по случаю этого счастливого приобретения и победы, одержанной царем над врагом. В полдень царь пошел на своем буере к стоящему под Кроншлотом флоту, чтобы по обыкновению самому сообщить там радостную новость о взятии Риги. По этому (поводу) веселая попойка и выстрелы на флоте (продолжались) за полночь.

Обыкновенно, когда (при дворе) получается какая-нибудь добрая весть (или) в высшей степени приятная новость, царь, желая первым распространить ее, никого не выпускает из своего дома до тех пор, пока сам не сообщит ее тому, для кого она, по его мнению, особенно дорога и важна.

20-го. Ночью царь, на своей лейб-шняве «Лизета», вернулся в Петербург и проспал (на судне) до И ч. утра. (Около одиннадцати) с («Лизеты») сделан был сигнал, чтобы (в крепости) подняли праздничный штандарт и начали благодарственное служение. После обедни (был) отслужен молебен; потом три раза (кряду) произведены выстрелы изо (всех) орудий на крепостном валу.

В этот день была свадьба некоего князя Черкасского[265]. Он был так болен и слаб, что без посторонней помощи не мог стоять на ногах, и во время венчания два (человека) должны были его поддерживать, так что можно было скорее подумать, что он не женится, а умирает. Ввиду (общей) радости по случаю взятия Риги царь непременно хотел, чтобы свадьба (Черкасского) состоялась именно (нынче), а потому приказал поднять его из постели и привести в церковь для венчания.

Меня уверяли, будто бы царь и другие лица никогда не берут к себе в духовники монахов, (а избирают для этого) исключительно священников — (людей) женатых и (имеющих) детей. Причиной этому служит то, что русские, прежде чем получить разрешение от грехов, должны непременно во всех сих (грехах) исповедоваться и что при этом монахи были бы вводимы в соблазн рассказами о всяких беспутствах, однако в монастырях, где такого (соблазна) на исповеди опасаться нельзя, духовником может быть и иеромонах. Впрочем, (в настоящее время) царь, не желая более стеснять себя такими бесполезными правилами, (взял себе) в духовники бывшего игумена Хутина монастыря под Новгородом Феодосия Яновского, о котором упоминалось выше.

В (России) монахи в течение всей жизни не должны вкушать, ни (даже) отведывать мяса, (исключая те случаи), когда им предлагают его на званом (обеде) у какого-нибудь мирянина. (Тут они) могут его есть или не есть, (смотря по желанию). Однако правом этим монахи пользуются редко, в особенности из опасения ввести кого-нибудь в соблазн; но все же примеры (употребления иноками мяса) случались. Одеваются монахи с ног до головы в черное. На голове они носят (клобук) в виде шляпной тульи, снабженный наушниками; с (клобука) на спину ниспадает покров из черного крепа. Любопытно, что при поклонах монахи клобука не снимают (и обнажают голову) только в церкви, за обедней, во время причащения. В всех у них широкие безрукавные креповые рясы, (образующие) множество складок и спускающиеся до пола.

21-го. Сегодня подполковник Thehillac отправлен с письмами (обратно) в Копенгаген. (Перед отъездом) он получил от князя Меншикова 300 червонцев. Его сопровождает поручик Преображенского полка Пейч (Peitsch).

22-го. Вечером из Лодейного Поля пришел (третий) 50-пушечный корабль, таких же размеров и типа (и построенный из того же) леса, как две первые. (:Лодейное Поле — город на русском берегу Ладожского озера, где строятся разного рода суда:). Царь, с находившимися при нем министрами и генералами, тотчас же отправился на (этот корабль), чтоб на нем повеселиться.

23-го. (Я) видел шведских пленных, пришедших из Выборга. Офицеров повели в Новгород, а солдат отправили на работы на остров Ритусар.

24-го. Видел я, как один корабельный плотник по случаю своих именин подносил хлеб своему начальству и добрым приятелям. Он между прочим явился по местному обычаю и к царю на верфь, где на моих глазах поднес ему большой (каравай). Царь принял (подношение) с поклоном, поблагодарил и поцеловал (племянника), (затем) положил ему на голову поднос (дарницу?), а (поверх его каравай), который и переломил, вместе с подносом, на его голове.

До (начала) осады рижский гарнизон состоял из 25 полков, общей численностью тысяч в шестнадцать; (но) за время осады, вследствие чумы, других болезней и голода, он так растаял, что теперь от него осталось всего 5165 человек. (Из них) здоровых (было) 2229, больных 2936. (Последних) царь велел немедленно отправить в крепость Динамюнде, а прочих, вопреки (капитуляции) по которой (рижскому) гарнизону предоставлялась свобода, задержал под тем же предлогом, что и выборгский гарнизон. Комендантом (Риги) был генерал-майор Штрэмберг[266]. Множество дворян, офицеров, должностных лиц и горожан, всего человек 800, поддались царю (и) присягнули (ему). В числе (их) были генерал-майор Alfendeel[267], 110 лифляндских дворян, один полковник, 5 подполковников, один генерал-адъютант, 19 майоров, один комиссар, 37 капитанов, 14 поручиков, 2 прапорщика, 10 асессоров и 77 старших и младших начальствующих лиц и т. д.

За время осады Риги от чумы и голода погибло более 70 тысяч горожан и тех крестьян, что сбежались в (город) с женами и детьми.

Явившись по одному случаю в (собор) к царю, я сделал наблюдение, что, прикладываясь к образам святых и апостолов, русские целуют их прямо в губы и в лики, тогда как на образах Божьей Матери и Спасителя целуют только руки и ноги.

2-го. Я отправился для препровождения времени в Кроншлот (и) переночевал у капитана Willemoffsky[268], командующего адмиральским кораблем Думкрат [Донкрат]. Когда я прибыл на (это) судно, вице-адмирал, в то время тоже там находившийся, приказал поднять в мою честь все флаги и гюйсы.

3-го. После полудня я выехал верхом, чтоб осмотреть остров Ритусар. Это весьма низменный, сырой, болотистый остров, сплошь поросший кустами; каменистая гряда пересекает его продольно посередине, точно (сама) природа разделила его пополам. В длину (Ритусар) имеет одну милю, а в ширину, там, где он всего шире, ¼ мили. На западной его окраине стоит форт «Александр», четырехбастионный шанец, (вооруженный) сорока пушками и четырьмя мортирами. Комендант его — полковник, под (начальством) которого состоят 1000 человек солдат: последние живут в избах, вне стен шанца, и лишь наряжаются туда в караул. Назначение форта — мешать неприятельским высадкам. В этом смысле несколько лет тому назад он уже сослужил хорошую службу, и шведы, (приходившие в то время) со своим флотом (и) пытавшиеся высадиться на остров, (достигли только того, что) потеряли более 700 человек. На западе, на самой оконечности мыса, заложено другое укрепление, называемое «Мысовым шанцем» (Pynt-Skantzen); (вооружено оно) 14 орудиями. На возвратном пути мне показали большой камень, на котором однажды стоял царь со всем (своим) двором и другими (лицами), в общем числе 190 человек, из чего можно заключить о величии (камня). На вершине его высечен андреевский крест; полагают, что (сделано) это русскими в прежние времена. У камня ежедневно собираются морские офицеры, охотно устраивающие здесь при случае (попойки). (Вообще) он представляет главную достопримечательность Ритусара: кто на него не всходил или не ел на нем, тот как будто и на (самом) острове не был и уподобляется тому, кто, побывав в Риме, не видал бы Папы.

4-го. У Ритусара, с юга, по эту сторону Кроншлота, царь хочет устроить для своего флота гавань. Я осматривал это место; по приказанию царя оно отмечено вехами. Оттуда я поехал к батарее Святого Иоанна (Sanct Jeans batterie), (вооруженной) 26 двадцатичетырехфунтовыми орудиями, отнятыми у шведов. Лишь только я вошел в укрепление, мне салютовали одиннадцатью выстрелами, из коих три были боевые. Недалеко оттуда, на южной (же) стороне, (только) восточнее, находится (другая) батарея, 12-пушечная. Обе батареи расположены так, что всякое (судно), проходящее между Кроншлотом и островом, подвергается их огню.

С (Ритусара) я отбыл на веслах после полудня; вице-адмиральский корабль приветствовал меня 11 выстрелами. В тот же вечер я вернулся в Петербург.

5-го. Из Нарвы получены дурные вести: чума в (этом городе) усилилась, (между тем) от (Петербурга) он отстоит всего на 164 версты.

Царь пошел в Кроншлот на своем буере под парусами. Иной раз он сам-друг или сам-третей плавает таким образом целый день без особой цели, единственно для препровождения времени, чтоб отдохнуть умом. Таков его обычай.

8-го. У меня были в гостях [обедали] все пребывающие здесь иностранные министры.

В 10 ч. вечера, в слободе насупротив, за Невой, произошел пожар; весь базар и суконные лавки, числом с лишком 70, обращены в пепел; на площади не осталось ни одного дома; все, что только могло сгореть, сгорело, вплоть до болота, отделяющего базар от прочих домов (слободы). Великим несчастьем было то, что царь, находившийся в этот день в Кроншлоте, сам (на пожаре) не присутствовал. Мне нередко приходилось видеть, как он первый являлся на пожар, привозя в своих санях маленькую пожарную трубу. Он сам (принимает участие) во всех действиях, прилагая руку (ко всему), и так как относительно всего обладает необыкновенным пониманием, то видит сразу, как надо взяться за дело, отдает сообразные приказания, сам (лезет) в самые опасные места, на (крыши) домов, побуждает как знатных, так и простолюдинов тушить огонь и сам не отступится, пока (пожар) не будет прекращен. Этим (царь) часто предупреждает большие бедствия. Но в его отсутствие (дело происходит совсем иначе). Здешний простой народ равнодушно смотрит на пламя, и ни убеждениями, ни бранью, ни даже деньгами нельзя побудить его принять участие в тушении; он только стережет случай, (как бы что-нибудь) стащить или украсть. (Воровство) случилось и на последнем пожаре: восьмерых солдат и одного крестьянина схватили с поличным. Впоследствии все они приговорены были к повешению. Виселицы, числом четыре, были поставлены по углам выгоревшей площади. (Преступников) привели на место казни, как скотов на бойню; ни священника, ни (иного) духовного (лица) при них не было. Прежде всего без милосердия повесили крестьянина. Перед тем как лезть на лестницу (приставленную к виселице), он обернулся в сторону церкви[269] и трижды перекрестился, сопровождая каждое знамение земным поклоном; потом три раза перекрестился, когда его сбрасывали с лестницы. Замечательно, что, будучи уже сброшен с нее и повиснув (на веревке), он еще раз осенил себя крестом (:ибо здесь (приговоренным) к повешению рук не связывают:). Затем он поднял (было) руку для нового крестного знамения, (но) она, (наконец, бессильно) упала. Далее (восемь осужденных) солдат попарно метали между собой жребий, потом метали его четверо проигравших, и в конце концов из солдат были повешены только двое. Удивительно, что один из них, будучи сброшен с лестницы и уже повиснув (на веревке), перекрестился дважды и поднял было руку в третий раз, но уронил ее.

На упомянутом пожаре сгорело, между прочим, множество бочек водки в стоящем поблизости царском кабаке.

Как сказано, кабаки по всей (России) держит царь и получает с них доход. Впрочем, пользуясь известной частью ото всех царских доходов, князь (Меншиков и в этом случае) имеет преимущества: (ему предоставлено) право держать кабаки по всей Ингерманландии. Он и на самом деле держит кружало в Адмиралтейской слободе (под) Петербургом.

Любопытно, что нет ни одной статьи (народных) доходов, которой царь не монополизировал бы и с которой не получал бы своей доли. Так, между прочим, в Петербурге перевозы между островами, из посада в посад, царь сдал одному проживающему здесь князю, платящему с них пошлины по 400 рублей в год. Каждая рыболовная сеть, которой бедняк снискивает себе пропитание, и та обложена здесь ежегодным сбором за право ловить рыбу.

Полковник царской гвардии генерал-майор von Kikcken передавал мне, что одна часть солдат Преображенского полка получает в месяц жалованья по 30 алтын или 90 копеек, другая (же) — по 60 алтын или по 180 копеек. Первым содержанием пользуются новобранцы: вторым, представляющим двойной оклад, старые солдаты и те из молодых, которые отличаются особенно хорошим поведением в полку. Хлеб (выдается) помимо (жалованья). Женам их, живущим в подмосковной Преображенской слободе, отпускается месячина хлебом или мукой. Такое же (содержание) производится и Семеновскому полку, который во всех отношениях уравнен с Преображенским. И у этого (полка) под Москвой есть своя слобода — Семеновская, где живут жены его (офицеров и солдат). Командует им полковник генерал-поручик Голицын[270].

13-го. Царь приказал привезти на свой корабль трех дезертиров и велел им при себе метать жребий о виселице. Того, кому жребий вынулся, подняли, по приказанию (царя), на веревке к палачу, который в ожидании казни сидел на рее. Удивления достойно, с каким равнодушием относятся (русские) к смерти и как мало боятся ее. После того как (осужденному) прочтут приговор, он перекрестится, скажет «прости» окружающим и без (малейшей) печали, бодро идет на (смерть), точно в ней нет ничего горького. Относительно казни этого преступника следует еще заметить, что, когда ему (уже) был прочитан приговор, царь велел стоявшему возле (его величества) священнику подойти к осужденному, утешить и напутствовать его. Но священник, (будучи), подобно всем почти духовным (лицам) в России, невежествен и глуп, отвечал, что дело свое он уже сделал, выслушал исповедь и покаяние преступника и отпустил ему грехи и что теперь ему больше ничего не остается (ни) говорить, ни делать. (Потом) царь еще раза два обращался к священнику с тем же (приказанием), но когда услышал от него прежний отзыв, то грустный отвернулся и стал горько сетовать на низкий (уместный) уровень священников и (прочего) духовенства в (России), ничего не знающего, не понимающего и даже нередко являющегося более невежественным, чем простолюдины, которых, собственно, должны бы учить и наставлять.

Царь приказал командующему галерами шаутбенахту построить 24 галеры. На каждый (должно было быть) по одному 12-фунтовому и по два 6-фунтовых орудия, а весел по 20 с каждого борта. На (постройку этих судов) хватит тех бревен и досок, которые царь нашел под Выборгом.

15-го. Получено известие о прибытии в Ямбург герцога Курляндского, который едет в (Петербург), чтоб жениться на помолвленной с ним царевне. (В Ямбурге) герцогу пришлось остановиться, чтобы выдержать карантин по ту сторону реки Луги; ибо в Курляндии, откуда он следует, в такой степени свирепствует чума, что в большей части тамошних городов вымерло ⁹/₁₀ населения.

17-го. (Сегодня) у русских большой праздник, так называемый Спасов день. Торжествуется он в память совершавшегося, по их словам, много лет тому назад (чуда) — явления в облаках лика Спасителя.

18-го. Получено радостное известие о сдаче царю крепости Динамюнде, расположенной в двух милях от Риги на устье Двины-реки.

20-го. Выписав себе (за некоторое время перед тем) из Дании, морем, на Архангельск, на значительную сумму, большое количество вина и других припасов, что обошлось мне очень дорого, я послал за ними (в этот город), отстоящий на 200 миль от Санкт-Петербурга, двух своих людей.

Кто, живя в Москве или Петербурге, хочет иметь что-нибудь порядочное по части вин, водок и других припасов, тот непременно должен каждый год выписывать их (из-за границы). В прежние времена (иностранные) посланники в России пользовались тем преимуществом, что такого рода выписываемые ими (товары) ввозились свободно (и) беспошлинно; но теперь жадность русских возросла настолько, что они оспаривают у посланников право на беспошлинный (ввоз и вступают с ними на этот счет) в продолжительные препирательства.

Хотя, после долгих настояний, я и добился того, что архангельскому губернатору было приказано свободно пропустить мои припасы, тем не менее все было вскрыто и пересмотрено, — каковой (образ действия) отнюдь не соответствует льготам и преимуществам, которыми в других городах пользуются (в этом отношении) русские посланники.

23-го. Недавно мной получены были от моего всемилостивейшего государя и короля два приказания, касающиеся известных важных вопросов, о которых мне велено лично переговорить с царем. Ввиду этого я послал секретаря миссии г-на Фалька к великому канцлеру просить о назначении мне царем аудиенции. До сих пор, когда (мне) нужно было (видеть царя), я отыскивал его на пирах и там исполнял свои поручения к нему, так что до настоящего дня я ни разу не просил у него частной аудиенции. Великий канцлер ответил, что царю угодно назначить мне аудиенцию на Адмиралтейской верфи, так как он часа через два туда собирается. Я немедленно туда отправился, рассчитывая дождаться царя в известном доме и предполагая, что он там выслушает мое поручение с глазу на глаз. Увидев, что он подходит на веслах в шлюпке, я из почтения спустился к нему навстречу на берег. Он тотчас же начал говорить со мной о государственных делах, и говорить весьма громко, так что все (присутствующие) могли слышать, о чем идет речь; когда же я (стал) ходатайствовать, чтоб (царь) выслушал меня наедине, без посторонних (свидетелей), он только попросил меня сказать (ему) прямо, (в чем состоит) мое поручение. Я (было стал) отвечать шепотом; но царь, чтоб прервать эту беседу, возражал мне громко и продолжал быстро идти вперед. Этим (он) достиг (чего желал), ибо о порученном мне деле нельзя было говорить открыто (при всех). Тем и окончилась эта испрошенная мной и дарованная (мне) частная аудиенция, от которой царь таким образом отделался, чтобы не слышать того, чего он (слышать) не хотел[271].

Впоследствии, на тайном совещании с (русскими) министрами, я сетовал (на это и представлял им), насколько подобного рода (аудиенции) необычны и бесплодны. Я говорил при этом, что желательно бы (и следовало бы), по примеру других дворов, назначить известные дни в неделе, в которые можно бы наверное (видеться и) говорить с царем. Министры отвечали, что установить этого нельзя.

24-го. После полудня (в Петербург) прибыл герцог Курляндский. Крепость салютовала ему 13 выстрелами. Он отправился прямо к царю, который находился в беседке, в своем саду. Оттуда (герцог) вместе с царем, князем Меншиковым и некоторыми другими министрами вскоре отправился за реку, при салюте в 29 выстрелов, в один дом, где их ждала вдовствующая царица со своими дочерьми-царевнами. Тут (герцог) в первый раз увидал свою будущую супругу.

Герцог (Курляндский) весьма молодой[272], красивый, благовоспитанный и любезный человек. В свите его между прочим состоит один посланник прусского двора (независимо) от пребывающего здесь (постоянно прусского посланника) фон Кейзерлинга, а именно Marschalk фон Биберштейн[273], камергер короля Прусского и кавалер прусского ордена Черного орла.

25-го. Я был позван на похороны одного капитана Преображенского полка. Вдова его, лежа на постели с распущенными волосами, плакала, выла и жалобно стенала. Множество русских священников, облаченных в ризы, совершало (отпевание), причем, как и при других (службах), кадило перед образами, крестилось и кланялось. Когда (отпевание) окончилось, под руку покойного была подложена записка с обозначением его имени, возраста, звания, (дня его) смерти и того, что все грехи ему отпущены данной священнослужителем властью. Такая записка кладется в гроб не в качестве паспорта для пропуска покойного в рай, как ошибочно утверждают в своих описаниях почти все путешественники по России, а для того, чтоб в случае, если откопают какое-либо не истлевшее тело, можно было узнать из (этой записки), что то похоронен христианин и кто он такой. Когда священники кончили свое дело, царь и (другие лица), кто пожелает, прощаясь с покойным, поцеловали его в губы. Вдову подняли ко гробу две женщины; в знак почтения она поклонялась телу, пав перед ним ниц, как перед живым человеком, и стала прощаться с ним, пуская в ход многие жалобные слова и телодвижения, и наконец (тоже) поцеловала его. После этого гроб забили и понесли. Вдова, ведомая двумя женщинами, провожала его до могилы, (причем) много плакала и жалобилась. В погребальном шествии был большой беспорядок. До могилы, более четверти мили, мы шли пешком, нестройно, как попало; царь (был) то впереди, то за (гробом), и всякий, по желанию, то приближался к (телу), то отдалялся от (него), не соблюдая никакого чина.

26-го. В этот день русские празднуют Успение, то есть (годовщину) смерти Божьей Матери, (и вместе с тем) кончается предшествующий двухнедельный пост. По случаю взятия Динамюндской крепости после обедни отслужен молебен и трижды сделано по выстрелу изо всех орудий на валу. Царь пригласил меня и некоторых других иностранных посланников на прогулку вверх по Неве, в Шлиссельбург.

27-го. Я получил сведение, что генерал-адъютант его королевского величества подполковник Мейер[274], посланный ко мне с письмами, а также с иным поручением[275], и везущий с собой золотую цепь и наряд ордена Слона для князя Меншикова, задержан карантином в трех милях по эту сторону Нарвы, в (городке) Вайвары, ввиду того, что он проехал через местности, где свирепствует чума. Задержание его было для меня неприятно, но отвратить оное я не мог. Я послал к (Мейеру) секретаря Фалька, чтоб переговорить с ним и принять от него привезенные письма, наряд и цепь, сам же поехал по (Неве) в Шлиссельбург в свите царя. С ним были герцог Курляндский, вдовствующая царица с царевнами, князь Меншиков, все министры и несколько генералов. Подвигались мы медленно, так как гребцы тянули наши шлюпки бечевой, и в тот вечер проехали всего 20 верст. Пришлось нам заночевать (в таком месте), где ничего не было приготовлено ни для (ужина), ни для ночлега. Кто из предусмотрительности взял с собой палатки и провизию, был сыт (и мог спать); остальные же, ничего с собой не имевшие, голодали и проводили (ночь) под открытым небом или же напрашивались (на ночлег) к другим, ибо лишь немногие приняли меры (в предвидении) такого беспорядка. В тот вечер царя на его буере протащили еще 20 верст вверх (по течению).

28-го. Утром и нас таким же образом дотащили до одного острова на полпути между Петербургом и Шлиссельбургом. Тут были поставлены шатры из галерных парусов; в шатрах этих, за четырьмя столами, князь Меншиков накормил нас всех на свой счет. И здесь, по русскому обычаю, всю ночь шла жестокая попойка.

29-го. По случаю постного дня у русских, шатры разобрали, и ни есть, ни пить нам не пришлось вовсе: насколько мы излишествовали (вчера), настолько (сегодня) терпели недостаток. Ел только тот, кто имел с собой холодные яства; если же у него что-нибудь оставалось, он должен был бросать это животным. Бродили (мы) кругом по полю как заблудившиеся. Никто (из нас) не знал, где царь. Наконец (нам) сказали, что он находится в версте оттуда и осматривает там выдуманное им приспособление для переправы судов через пороги. (Сделанный им в тот день опыт) удался. Небольшой галиот, сидевший в воде от 4 до 5 футов, был посредством этого приспособления переправлен против течения через большой водопад. Приспособление состоит в следующем. Между двумя плотами (утверждено) колесо, подобное мельничному; (концы его) оси, лежащие на этих плотах, захватывают своими зубцами шестерни воротов. Вороты такие же, какими обыкновенно подымают на купеческих судах якорь. Плоты стояли на якорях. К галиоту были прикреплены два каната, один к правому, другой к левому его борту; свободные концы канатов были намотаны на вороты на паромах. Когда мельничное колесо опускали настолько, что оно касалось реки, течение приводило его в круговое движение, а колесо передавало движение воротам, которые, наматывая на себя канаты, притягивали галиот. Однако порой, при усиленном (действии воротов) паромные якоря не держали, колесо опять опускали (в воду). В конце концов удалось-таки переправить галиот. Тем не менее я считаю это изобретение непроизводительным, ибо подобного рода (переправа) судов может то и дело не удаваться оттого, что (плоты) будут тащить (за собой) якоря: да и, кроме того, представляется другое соображение: (спрашивается), как переправить (через водопад) сами плоты? Совершить это придется не иначе, как перетаскиванием канатами; но так можно переправлять (и другие суда), без этого приспособления.

Вечером пустились далее; однако до Шлиссельбурга добраться не могли, так как все время приходилось тянуться на бечеве против течения. (Остановились) в 15 верстах. Ночь вынуждены были пропоститься и промерзнуть.

30-го. Прибыли в Шлиссельбург. Крепость эта стоит на истоке Невы близ Ладожского озера, имеющего 300 верст длины и 300 ширины. (Заложена) она среди воды; вокруг нет ни на палец ровной земли. Стены, вышиной в 30–40 локтей, возведены из твердых скал и исполинских камней. У подножия (стен) много бастионов, (орудия которых) стреляют настильно по воде. Между крепостью и водой нет ни фута земли. Над стенами возвышаются четыре сильно (укрепленные) башни с орудиями, (расположенными) в 3 яруса. Один конец города укреплен особо четырьмя другими башнями, там можно найти верное и крепкое убежище даже после взятия неприятелем (остальной части) города. (Вообще) я считаю эту (крепость) одной из неприступнейших в мире.

Царя по его прибытии сюда приветствовали салютом с вала изо всех орудий, которых здесь всего штук 200.

(В Шлиссельбурге) нас снова угостили пышным (обедом) на счет князя Меншикова, но (зато) помещений никому не отвели, и вечером нам пришлось разбить шатры где попало, по улицам и закоулкам.

31-го. Князь опять накормил (нас). (За столом) произошло (следующее). Старик Зотов, бывший дядька царя, о котором говорилось выше и которого царь и все прочие называют в шутку патриархом и князем-папой, сидел, как и всегда, за высшим концом стола. Среди (обеда Зотов) попросил царя, ввиду всегдашней его милости к нему, не оставить его и вперед своим (жалованьем), подарить ему в Ингерманландии маленькое поместье. Царь изъявил согласие. Но князь Меншиков, (возбужденный) гневом и завистью, резко спросил патриарха, как это ему пришло (в голову) выпрашивать у царя поместья в (герцогстве), которое принадлежит ему (Меншикову). В ответ на это патриарх, рассердившись, сильно выругал князя, (сказав), что он обкрадывает своего господина, как вор, пользуется своей долей во всех его доходах и все же остается обманщиком; что он завидует лицам, которым царь оказывает какую-либо милость, хотя нередко (лица эти) являются более старыми и верными слугами царя, чем он (сам). (Тут Зотов) привел, в частности, много образчиков двоедушия, мошенничества, высокомерия, алчности и других тому подобных пороков (князя). Хотя при этом царь и делал вид, что желает помирить (ссорящихся) и прекратить их перебранку, однако многие были того мнения, что (столкновение) это доставляет ему удовольствие и намеренно вызвано им (самим). Об этом я заключил, между прочим, и из (разговора), происходившего между царем и стариком Зотовым на следующий день, когда мы шли вниз по Неве обратно в Петербург. (Зотов) выразил царю крайние свои опасения относительно того, как бы князь за брань, которой он (Зотов) его осыпал, не навлек на него опалу и немилость его (величества). На это царь сказал: не бойся![276] Несколько дней спустя князь Меншиков явился к царю и, плача, стал жаловаться на патриарха, который-де осрамил его в присутствии многих генералов и министров; (князь) просил царя об удовлетворении и воздаянии за подобный срам и бранные слова. Царь отвечал (было), что не стоит обращать внимание на речи пьяного старика; но князь все продолжал требовать удовлетворения со стороны патриарха. Тогда царь (:которому такие (столкновения) и даже наисерьезнейшие происшествия служат предлогом для шуток:) отправился к (Зотову) с целью его напугать. Нехорошо он сделал, сказал ему царь, что так выругал князя; теперь князь просит над ним суда и наказания, и — (царь) не вправе скрыть этого от (Зотова) — (Меншиков) настаивает-де на том, чтобы его повесили… Старик очень испугался. Тогда царь предложил свое посредничество между ним и Меншиковым и обещал примирить их на следующих основаниях: патриарх напишет к князю письмо, в котором попросит у него прощения и удостоверит, что князь честный, верный и добрый слуга своему государю, а что сам он (Зотов) — мошенник, вор, обманщик и (вообще все то), чем он бранил князя; а затем (Меншиков) даст ему пощечину. (Зотов) охотно (согласился) ее получить, и таким путем дело уладилось. Он и (Меншиков) поцеловались и снова стали добрыми приятелями. Сам я не был (свидетелем) этого примирения, но рассказывал мне о нем человек, в правдивости которого я не сомневаюсь.

В 2 ч. пополудни мы пустились из Шлиссельбурга (в обратный путь); и хотя мы трижды выходили на берег, тем не менее в 8 часов вечера были уже в Санкт-Петербурге: с такой силой и быстротой несло течением наше судно.

1-го. Пришла радостная весь о сдаче Пернова царю. Крепость эта, против которой не было (выслано) ни войска, ни пушек, сдалась генералу Бауеру[277], находившемуся в той местности всего с несколькими полками драгун. Здесь было немедленно сделано 13 выстрелов, и на валу поднят русский желтый штандарт, обыкновенно подымаемый во всех торжественных случаях.

В этот день пребывающий здесь (польский) посланник фон Фицтум передал вице-канцлеру Шафирову орден Белого орла (пожалованный последнему) королем Польским.

2-го. (Сегодня) праздновалась сдача Пернова. С вала трижды выстрелили изо всех орудий.

В тот же день, по случаю рождения сестры царя, принцессы Наталии, я и некоторые другие иностранные посланники были позваны к ней в гости. Там во всем было изобилие, а всего более в крепких напитках.

3-го. Царь отправился в Кроншлот, чтобы в качестве шаутбенахта вступить на свое судно.

В этот же день секретарь миссии г-н Фальк, (ездивший) на свидание с генерал-адъютантом Мейером, вернулся в Петербург. Он рассказывал о невежливости и грубости, которые проявили относительно их (русские): (так) Мейеру и Фальку пришлось разговаривать друг с другом через реку, стоя под проливным дождем на противоположных ее берегах; бывший там мост нарочно разобрали, чтоб они не могли сойтись. Генерал-адъютанту (Мейеру) предоставили жить под открытым небом: ему не отвели ни дома, ни палатки, хотя и обещали во время его задержания поместить его в одном доме в Ямбурге.

Инструкция, данная (Мейеру), предписывала ему лично говорить с князем (Меншиковым) и с царем; потому он не отдал Фальку привезенных предметов, а оставил их при себе с тем, чтобы, по отбытии карантина, привезти в Петербург самому. Немедленно по возвращении г. Фалька я пошел хлопотать о допущении сюда подполковника Мейера. Князь обещал это (устроить) и заявил, (будто) приказал держать Мейера в карантине не так долго, как других. Впоследствии, однако, оказалось, что обещание это исполнено не было.

9-го. К крайнему моему изумлению, генерал-адъютант Мейер не прибыл и (сегодня). Впрочем, я получил от него письмо, написанное спичкой и чернилами из угля (:ибо ни пера, ни чернил ему не дали:); в (письме) он выражал справедливую досаду по поводу своего задержания. Ввиду этого, чтобы повторно просить о дозволении ему приехать в (Петербург), я отправился в 10 ч. в Кроншлот, где находились царь и князь Меншиков. (По приезде) я безотлагательно явился к князю, сказал, что королевского гонца до сих пор задерживают, и опять стал сетовать на недоразумение, кроющееся (в этом деле), (Меншиков) уверял, что (надлежащее) распоряжение им (уже) сделано, и выразил предположение, что Мейер прибудет в Петербург прежде, чем я (успею) туда вернуться; впрочем, изъявил (готовность), на всякий случай и в угоду мне, послать за ним второго гонца, которого и на самом деле отправил тотчас же в моем присутствии.

Затем я поехал обратно (в Петербург). По пути встретился с царем, который для препровождения времени крейсировал на своем буере (в обществе) небольшого числа слуг. Узнав меня издали в подзорную трубу, он сделал мне знак прибыть к нему на судно. Я передал ему о моем деле и (сообщил) о новом распоряжении князя касательно пропуска сюда Мейера. (Царь) был этому рад. Поднесши мне несколько стаканов вина, он отпустил меня, и я достиг Петербурга вечером этого же дня.

11-го. Я, а равно и прочие пребывающие здесь иностранные посланники, были званы в гости к герцогу Курляндскому, у которого были также царица с царевнами и весь двор. Достойно замечания, что хотя (кушанья) были изысканные и приготовлены отлично, но (обед) не понравился русским дамам. Они отведали то от того, тот от другого (блюда), и ни одно не пришлось им по вкусу, так как (кухня) была не русская. (Дамы) ничего не ели и едва прикасались губами к каждому кушанью.

12-го. После продолжительного промедления генерал-адъютант Мейер прибыл (наконец) в Петербург. (Русские) нарочно старались задержать его как можно дольше, ввиду данного ему поручения, которое было неприятно (для царского двора); (касалось оно вопроса) о русских полках, кои, по сообщению царя, давно уже должны были находиться под Данцигом в (распоряжении) короля Датского[278]. Нет сомнения, что (Мейера) продержали бы и дольше, если бы не князь Меншиков, жаждавший (поскорее) получить привезенную тем цепь ордена Слона и ввиду этого прилагавший все старания к скорейшему приезду его (в Петербург).

В тот день, по причине противного шторма, Мейер и я не могли попасть в Кроншлот к царю, и (Мейеру) пришлось переночевать (в Петербурге).

13-го. Рано утром я поехал с генерал-адъютантом Мейером в Кроншлот. Вследствие бури и противного ветра прибыли мы туда лишь весьма поздно вечером, так что в тот (день) говорить с царем (нам) не удалось.

14-го. Утром я представил генерал-адъютанта Мейера (сначала) царю, затем и князю Меншикову. (Князю) он передал наряд, устав и цепь ордена Слона. (Меншиков) тотчас же надел цепь и носил ее весь тот день. (Присылкой) наряда и цепи ему оказана особая милость, которой другие вновь жалуемые кавалеры названного ордена не пользуются, ибо они должны приобретать эти (предметы) на собственный счет.

Обедали мы на 50-пушечном корабле, на который в тот день (в качестве командующего) вступил генерал-адмирал. Корабль этот назван «Ригой». Флот (салютовал) ему всеми орудиями. Потом мы переехали на другой корабль, тоже 50-пушечный, на который (командующим) вступил царь, как шаутбенахт флота, и которому флот тоже (салютовал) всеми орудиями. Назвали его «Выборгом». Затем весь день обильно ели и пили. Кутеж происходил на острове Ритусаре.

Тут произошел любопытный (разговор), который не следует обойти (молчанием). Когда я и генерал-адъютант Мейер стали подробно объясняться с князем Меншиковым по делу о тех 5000 человек, которых царь хотел предоставить в распоряжение моего всемилостивейшего государя и короля, короля Датского, для действий против общего врага, шведов, и просили (князя) распорядиться, через генерал-поручика Ностица, коменданта в Эльбинге, (насчет того), чтобы, ко (времени) приезда туда генерал-адъютанта Мейера, (русские) полки находились в готовности к переправе в Данию, то (Меншиков) сказал, что пусть на этот раз его величество король удовольствуется упомянутыми пятью тысячами человек, но что он, князь, надеется дожить до того дня, когда царь будет иметь возможность послать к (королю) 25 тысяч человек, которыми, для нанесения неприятелю вящего вреда, будет предводительствовать сам он, князь (Меншиков). Зная, как он любит, чтоб его выхваляли и льстили ему, я сказал, что, по моему мнению, личное его нахождение при войске соответствовало бы еще 5000 человек, потому что ввиду его опытности в военном деле и того страха, который (одно его имя) внушает шведам, он может совершить гораздо более, чем кто-либо другой.

— Как? — тотчас же полушутя-полусердито возразил на это князь: я (Юль) полагаю, что он стоит всего 5000 человек? Ему помнится, когда шведы находились еще в Польше, польские генералы нередко писали к нему о том, как они страстно желают его (видеть) у себя, ибо, (по их словам), он один представляет собой более чем 10 000 человек!

Из этого образчика легко заключить об уме и рассудительности (князя Меншикова). Про (князя) можно по справедливости сказать то, что в своей 4-й сатире говорит Ювенал об императоре Домициане: Nihil est quod credere de se non possit, cum laudatur, dis aequa potestas[279].

Пленный шведский генерал Левегаупт, доставленный сюда из Новгорода для обмена на пленного русского генерал-поручика Вейде, не был освобожден. Нахожу (нелишним) сообщить о переговорах по делу об этом размене. В 1700 г., вопреки обещанию, (шведы) задержали в Нарве некоторых царских генералов и увезли их в Стокгольм; в числе их были и генерал Адам Адамович Вейде[280]. Жена его усердно просила князя Меншикова устроить обмен генерал-лейтенанта Левенгаупта на ее мужа. Из дружбы ли к этой женщине — за много лет тому назад князь был помолвлен с ее сестрой, дочерью (одного) московского аптекаря, умершей до выхода своего замуж, — или же, как полагают некоторые, чтоб (угодить) ее взрослой дочери, замечательной красавице, (Меншиков) обещал исходатайствовать у царя (согласие на такой) размен. Шведский сенат, которому было написано об этом, (тоже) согласился. (Сначала) Левенгаупта привезли в Новгород, чтоб иметь его под рукой; (но) когда Вейде прибыл под Биорке, на шведский флот, и через (особого) посланного дал знать о своем приезде, (то) Левенгаупта вернули в Петербург. Здесь, (рассчитывая) на обещанное освобождение, он задешево продал часть своих лошадей и сбрую. (Из Петербурга) его повезли далее на Ритусар для размена. В то же время послали просить адмирала, командующего шведской эскадрой, о доставлении генерала Вейде в Петербург, после чего(-де к шведам) будет послан Левенгаупт; (но) шведский адмирал заявил, что шведский сенат приказал ему произвести размен (пленных) одновременно, т. е. так, чтобы генерал Вейде (на самом деле) выдан был в обмен за генерала Левенгаупта. Когда посланный привез этот ответ и (Меншиков) увидел, что затея его не удалась (:либо имелось в виду хитростью вернуть Вейде и сохранить Левенгаупта:), князь (сначала) попытался убедить графа Пипера, которого тоже привезли в Петербург, дать шведскому адмиралу надлежащие по этому (предмету) приказания; (но Пипер) отклонил такое (требование). Тогда князь попросил (самого) Левенегаупта написать письмо к шведскому адмиралу и (побудить его) прислать Вейде в Петербург, заверив (адмирала), что вслед за тем и царь (со своей стороны) не преминет отослать его, (Левенгаупта, к шведам). (Левенгаупт) действительно написал в этом (смысле) к адмиралу, но вместе с тем, в виде предостережения, (объяснил), что письмо написано (им) по приказанию (русских) и что за исполнение данного ими обещания он не ручается. (Однако) князь вскрыл это письмо и, так как оно не отвечало его планам, не послал его (по назначению); Левенгаупту же предложил написать другое (письмо) без такого рода подробностей; (но) Левенгаупт отвечал, что такого письма он никогда не напишет, хотя бы (вследствие этого) ему пришлось вечно оставаться в плену: ибо, в случае если Вейде отпустят, (а сам) он (Левенгаупт) будет удержан, то он понесет за это ответственность перед сенатом, — и что (вообще), по его мнению, предложение адмирала относительно одновременного размена (вполне) основательно. В конце концов, размена вовсе не последовало. (В сущности, русские) не хотели отпускать Левенгаупта, опытность и военные качества которого могли оценить в битве под Лесной, несмотря на то что он потерпел (в этой битве) поражение[281]. Левенгаупт жаловался царю на то, что, вопреки обещанию, размена не происходит, (но) царь отвечал, что, будучи лишь шаутбенахтом, он в этом не властен, (что вопрос) касается генерал-адмирала, (что) к последнему генерал Левенгаупт не обращался, а потому сам виноват, если не получил свободы. Я испытываю слишком глубокое уважение к (подобному) ответу этого славного и благоразумного государя, чтобы сметь высказать мое о нем суждение и мнение.

16-го. В Ритусарской гавани и в самом (Петербурге) вода прибыла настолько, что на значительную высоту затопила дома; большие суда (свободно) проходили между зданиями и (уплывали) далеко по реке. Подобный подъем воды бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах, которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из берегов.

В этот день я отправился обратно в Петербург под парусами на английском купеческом судне, которое пришло из Лондона (и) для свободного прохода сюда (было снабжено по дороге) шведским паспортом: (собственно) на пути в Петербург, в Карлскроне, шведы задержали его; но судно предъявило английский паспорт и свидетельство от королевы, что оно везет исключительно припасы для царской кухни и стола; (тогда) шведы наконец отпустили его, снабдив (своим) паспортом. На означенном судне (вместе со мной) шел и царь; (он) сам распорядился, когда поднять вымпел, и салютовал (выстрелами) крепости.

17-го. Генерал-адъютант Мейер уехал обратно в Данию в сопровождении г-на Poul’a Wendelboe, генерал(с) — адъютанта при князе Меншикове[282].

21-го. Артиллерийский майор, немец Геннинг, привез радостную весть о сдаче Кексгольма, до каковой осаждающие за (все) время осады не сделали по (городу) ни одного пушечного выстрела и лишь за три дня до его сдачи вооружили свои батареи. В начале осады кексгольмский гарнизон состоял из 400 человек; теперь (же) в нем (насчитывалось) немногим более 200 человек. (Гарнизону) предоставлено было выйти (из города), (но) без знамен и без (барабанного) боя, (хотя и) при барабане, (а затем идти) куда угодно; (знамена) должны были быть переданы русским. В (Петербургской) крепости и на верфи тотчас же трижды выстрелили изо всех орудий и подняли русский желтый штандарт.

Я (обедал) в тот день у герцога Курляндского. Он все еще пребывал в Петербурге со всем своим двором и, ожидая со дня на день окончания своего дела (и) свадьбы, должен был содержать себя (здесь) на свой счет: (герцог) не мог даже ничего получить из той суммы, которую обещали уплатить ему по его приезде в (Петербург).

Царь пошел в Кроншлот, чтобы лично сообщить адмиралу Апраксину о взятии Кексгольма. На флоте (известие это) было встречено выстрелами со всех (судов). Затем до позднего вечера одна за другой (провозглашались) чаши. Один из лучших генералов царской службы, подполковник Преображенского полка, генерал-майор фон Киркен, (родом) пруссак, до того напился на этой попойке, что вечером, съезжая с кораблей на берег, упал с береговой пристани (в воду) и утонул. Такого рода (последствий) от пьянства можно ожидать здесь каждый день.

26-го. Из (русской) армии, (стоящей) под Ригой, получены сведения, что 400 человек русских высадились на Эзель и немедленно овладели крепостью Аренсбургом. (В крепости этой) был гарнизон в 50 человек, на валах 61 орудие и большой запас пороху, гранат и других боевых принадлежностей. В здешней крепости тотчас же сделано 9 выстрелов.

Царь воспользовался занятием Эзеля, чтоб захватить в плен остальную половину бывшего рижского гарнизона. Как сказано, одну половину его царь задержал за вероломный захват шведами царских людей под Нарвой в 1710 г., (другую) же, состоявшую по большей части из больных, отпустил на свободу. Эта-то часть (рижского гарнизона) ожидала на Эзеле кораблей для возвращения в Швецию; но (русские) войска, овладев островом, опять захватили ее в плен и (в этот раз) удержали.

27-го. Вышеупомянутого генерал-майора фон Киркена похоронили в Санкт-Петербургской крепости, на месте, отведенном для погребения офицеров, но не представляющем настоящего кладбища. Сам царь провожал покойного до могилы, ведя за руку его сына. Я и посланник Фицтум вели вдову (Киркена), ибо в России жена обыкновенно провожает (тело) своего мужа до кладбища. Над (могилой) сделано было всего три ружейных залпа. (С похорон) мы сопровождали вдову домой (и зашли) к ней на трапезу, приготовленную для всех (участвовавших) в погребальном поезде.

28-го. По случаю взятия Аренсбурга в (Петербургской) крепости и на верфи трижды выстрелили изо всех орудий и отслужили в (соборе) молебен. Царь отправился в Кроншлот, приказав, чтобы (с ним), на предназначенных для этого судах, следовал (туда) весь двор. Иностранных министров, в том числе и меня, (царь тоже) пригласил сопровождать (его); впрочем предоставив на волю каждого идти (с ним) или оставаться.

30-го. Я отправился в Кроншлот с посланником Фицтумом. На (Ритусаре), по здешнему обыкновению, не было сделано никаких распоряжений об отводе нам помещения, вследствие чего обоим (нам) пришлось остановиться, где случилось. Я попал в дом вроде кабака — без окон, с поломанными дверями и с разверстыми стенами.

1-го. Были мы на судне у адмирала Апраксина, задавшего в тот день пир. Выпивка здесь, как всегда, шла широкая. Герцог Курляндский, все министры, дамское общество и царица с царевнами тоже присутствовали.

2-го. Насколько (вчера на судне) мы пользовались изобилием, настолько (сегодня) на суше терпели недостаток, так что, по пословице, большей частью из нас распоряжался голодный Ганс: ибо на Ритусаре ничего нельзя было купить, постоялых дворов равным образом не имелось, приготовлений же для нас, иностранных министров, ни малейших сделано не было, хотя приглашены мы были в такое место, где невозможно ничего достать.

3-го. Я поехал с герцогом Курляндским на судно к вице-адмиралу, (чтобы) у него поесть; ибо, побуждаемые голодом, все мы бродили кругом и лизоблюдничали у кого случится. Для нас было бы, конечно, полезнее, если бы двор, пригласивший нас, (заранее) предупредил нас, что мы должны взят с собой собственную (провизию).

5-го. Царь объявил с вечера, что намерен произвести небольшие маневры в открытом море. Каждому из нас он предоставил сесть, по желанию, на корабль, которым командует он сам, на генерал-адмиральский (корабль) или на корабль вице-адмирала. Я сел на (этот последний). Вследствие полного штиля нам пришлось верповаться, и в течение вечера мы отошли недалеко от Кроншлота. В тот же вечер на флот прибыл князь Александр Меншиков. (Князь) вступил в качестве капитан-командора на корабль «Думкрат», для командования им.

6-го. Дул свежий бриз. Чтобы выйти в открытое море, где флот должен был расположиться в боевом порядке, (суда) принялись лавировать, но вследствие (противного ветра) не могли выйти на простор, за риф, тянущийся на запад от Ритусара, и вечером должны были встать на якорь милях в трех от Кроншлота.

7-го. Так как ветер все был западный и мы не могли выйти мористее, то решено было вернуться утром в Кроншлот. Вследствие свежего бриза это плавание (наше) длилось (всего) часа полтора. Пока (мы) шли (таким образом) на фордевинд, (с кораблей) самым беспорядочным образом палили из орудий. С иного (судна) произведены были залпы из двух батарей, с иного из трех, четырех или пяти (батарей), порой же делался (и) ружейный залп. Тем и закончились маневры. В течение их я находился на судне у шаутбенахта царя, где, как и на других судах, шла здоровая попойка.

8-го. Было похмелье, то есть день (без попойки) для изгнания хмеля. Похмелье значит недомогание (после пьянства).

9-го. В полдень вдовствующая царица с царевнами пошла обратно в Петербург.

Шаутбенахт царь задал на своем корабле пир; (когда пили) чашу по случаю победы под Лесной в Польше, одержанной русскими над Левенгауптом ровно два года тому назад, (царь) сам обносил стаканами и чарами. Пили ужаснейшим образом по всякому поводу.

На следующее утро я отправился обратно в Петербург.

12-го. Вечером получены сведения, что Ревель сдался царю на (капитуляцию). Хотя было уже 9 часов и царствовала полная темнота, тем не менее в здешней крепости, по заведенному порядку, тотчас же сделано было 17 (пушечных) выстрелов.

13-го. Сюда прибыли из Москвы королевско-шведский тайный советник граф Пиперт, генерал-фельдмаршал Рейншильд и тайный секретарь Цедерьельм[283], взятые в плен под Полтавой, (о чем) сказано выше.

Следует заметить, что в России ко всякому иностранному посланнику назначается небольшой караул, отчасти для почета, отчасти в качестве охраны. Солдаты такого караула никогда не сменяются — (мера) весьма разумная, ибо (благодаря ей) люди (эти) лучше привыкают к своим (обязанностям). Ежедневные смены представляют (в этом случае) вред. Таким образом, в течение всего лета при мне состояли все те же (солдаты). Они были мне весьма полезны и (оказывали мне большие) услуги, ибо ими можно распоряжаться как своей челядью; все, что им ни поручается, они исполняют с большой охотой.

15-го. Ввиду предстоявших морозов, чтоб избежать плавучих льдов, флот снова (собрался) в петербургской гавани (и) стал разоружаться. Кампания нынешнего лета закончилась так счастливо, что о большем успехе и благословении Божьем нельзя было мечтать. (В самом деле), в одно лето царь взял восемь сильнейших крепостей, (а) именно: Эльбинг, Ригу, Динамюнде, Пернов, Аренсбург, Ревель, Выборг и Кексгольм, и благодаря этому стал господином всей Лифляндии, Эстляндии, Карелии и Кексгольма. (Ему) больше ничего не оставалось завоевывать. Успех был тем беспримернее, что при взятии (названных) крепостей было меньше расстреляно пороху, чем в ознаменование радости по случаю всех этих побед и при чашах в их (честь). (Такое счастливое окончание кампании) царь решил отпраздновать трехдневным торжеством. На (празднество) это были позваны как я, так и остальные пребывающие здесь (иностранные) посланники и иностранные господа. Однако (что касается меня, то) я извинился ввиду болезни груди, так как, помимо (болезни), я предчувствовал, что если три дня и три ночи буду кутить и пить, как другие, то могу поплатиться жизнью. Ибо на всех подобных пирах, лишь только соберутся гости, прежде даже чем (они) примутся пить или отведают вина, царь, по (своему) обыкновению, уже велит поставить у дверей двойную стражу, (чтобы) не выпускать никого, не исключая и тех, которые до того пьяны, что их, salvo honore, рвет. Но (при этом) сам царь редко выпивает более одной или, в крайнем (случае), двух бутылок вина, так что на столь многочисленных попойках, я редко видал его совершенно, — что называется, как стелька — пьяным. Между тем (остальных) гостей заставляют напиваться до того, что они ничего не видят и не слышат, и тут царь принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого (на уме). Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю: так как из (их) взаимных укоров ему (открываются) их воровство, мошенничество и хитрости, и он пользуется случаем, чтобы наказывать виновных. Таким образом оправдывается пословица: когда воры бранятся, крестьянин получает обратно (украденный) товар.

Порядок празднества был следующий.

19-го. Прежде (всего) в русских церквах отслужили молебен. Далее, в крепости и в Адмиралтействе произошла круговая пальба, (причем сделано) в три приема по 151 выстрелу. У собора царь поставил своего повара Иоганна фон Фельтена, одетого в черное платье, в широкий плащ и (закрытого) фатой. Так как Фельтен датчанин и великий ненавистник шведов, то царь называет его в шутку шведом и при всех радостных торжествах по случаю побед над шведами заставляет его изображать (шведа). С зачерненным лицом [и], как сказано, (в черном) одеянии, (Фельтен) стоял у дверей (собора) и делал вид, что плачет. Когда входящие или выходящие спрашивали, о чем он так горюет, он отвечал: «Как мне не горевать, когда враг отнял у меня всю Лифляндию, и (я лишился там) последнего своего города!» Над крепостью был поднят желтый русский штандарт. На (Неве) стоял корабль, весь увешанный по реям, мачтам и стеньгам всевозможных цветов флагами, гюйсами и вымпелами. Весь день трезвонили в колокола. У князя (Меншикова) были гости: при каждой чаше производилось по 11 выстрелов из больших пушек, (нарочно) для этого поставленных перед его домом. Вечером повсюду зажжена была иллюминация. Ночью верхнюю часть (собора), возвышающуюся над валом, убрали, где (только) было можно, фонарями; увесили множеством зажженных фонарей и флагшток, на котором каждый день развевается знамя над валом. Большой корабль на (Неве) убрался по реям, стеньгам, мачтам и такелажу грот-мачты множеством горящих шкаликов. В окнах домов выставили аллегорические картины, позади которых (зажгли) большое количество свечей. Многие (дома) были увешаны снаружи сотнями фонарей. Поздно вечером сожжен фейерверк. Веселье и попойка длились до 3 часов утра.

20-го. Открывшееся накануне (празднество) продолжалось. (Город) расцветился множеством флагов и штандартов. Царь со всем двором и знатные иностранцы позваны были на обед к генерал-адмиралу Феодору Матвеевичу Апраксину. Здесь, как накануне (у Меншикова), каждая чаша (приветствовалась) 11 выстрелами из особо назначенных на то орудий. Вечером снова (осветились) те же аллегорические картины, а корабли, дома и башни повсюду (украсились) фонарями. (Однако) в этот (день), вследствие нездоровья царя, веселье окончилось в 9 часов вечера.

21-го. Празднество и кутеж все продолжались. Двор и все общество было звано на (обед) к князю Черкасскому. (Князь этот) в числе других богатых князей, по распоряжению царя, должен жить в Петербурге. Вечером царь ходил из дома в дом к разным лицам и, как при вышеописанной рождественской «славе» в Москве, всюду ели и пили. (Царь) посетил между прочим и меня. (Было) 9 часов. (Он застал) меня в постели, так как, по случаю моей грудной болезни, я лежал уже в течение нескольких дней. При (царе) министров, князей и бояр было более 400 человек. Все были совершенно пьяны, за исключением одного (только) царя. Тут царь вручил мне изготовленную на железном заводе в Олонецке шпагу со стальной рукоятью и эфесом, (которая назначалась) для моего всемилостивейшего государя и короля, чтобы он мог видеть, какая работа уже может производиться русскими мастерами на (русских) железных заводах, тогда как при вступлении царя на престол во всей России не было (ни одного) железного завода и (ни одного) русского оружейника для холодного оружия. (Царь) передал мне и другую шпагу, меньших (размеров), (тоже) со стальной рукоятью, для его королевского высочества, нашего всемилостивейшего наследного принца. (Обе) эти (шпаги) я тогда (же) направил к рижскому губернатору, тайному советнику Левенвольде[284] (с тем), чтобы он препроводил их со шталмейстером посланника Фицтума к (датско-)королевскому посланнику в Саксонии, барону Шаку[285], для (дальнейшей) отсылки в Данию. Но потом (я) узнал, что они никогда не дошли по назначению. Умер ли в пути человек, который их вез, случилась ли пропажа по иной причине — не знаю. (Во всяком случае), ценность этих шпаг настолько незначительна, что об утрате их особенно сокрушаться нечего.

Впоследствии царь говорил мне, что по счету, который вели бывшие с ним слуги, он в тот день выпил 36 стаканов вина. По его (виду) этого, однако, никак нельзя было заметить. (Что касается) генерал-адмирала Апраксина, (то он) хвалился, что в (течение) трех дней (празднества) выпил 180 стаканов вина.

22-го. Царь, (любящий) время от времени пожить вдали от людей, уехал в сопровождении двух или трех денщиков, но куда именно и для чего, о том — ввиду всегдашнего его обыкновения (скрывать цель своих поездок) — ни тогда, ни после никто не узнал.

24-го. Царь вернулся поздно вечером. В его отсутствие я сообщил князю Меншикову и (русским) министрам полученное мной печальное известие (о том), что буря причинила большой вред рангоуту датского флота[286]. Это было пересказано царю (по его возвращении), и, (желая) получить точные обо всем сведения непосредственно от меня, он в темноте, без фонаря, в сопровождении одного только слуги, пришел ко мне вечером; когда же (узнал, что) меня нет дома, (что я) у вице-адмирала Крейца, то и (к нему) побежал пешком, в дождь и темноту, по грязной улице. (Царь) застал меня (у Крейца), и я передал ему все подробности (несчастья), которые он принял горячо к сердцу.

28-го. Князь Меншиков снова задал пир. Приглашены были я, все прочие иностранные посланники и знатные иностранцы. В этот день торжествовалась годовщина победы над шведами, одержанной русскими под Калишем в 1704 г.[287] В тот день было также рождение сына князя Меншикова. При каждой чаше по-прежнему производилось по 11 выстрелов из больших орудий. Пьянство и тут шло чудовищное.

29-го. Царь поехал осматривать крепость Кексгольм; ввиду краткосрочности этого путешествия и недостатка в лошадях он не захотел взять с собой ни одного из министров.

5-го. (До Петербурга) дошел слух, (впоследствии оказавшийся) неверным, будто датский флот одержал новую победу над шведским[288]. Царь, которого я застал у вице-адмирала, был крайне обрадован этому вестью. Тут началась добрая попойка. Желая от нее устраниться, я ускользнул домой, но ко мне явился сам царь, в то время как я (уже) сидел (у себя) раздетый и менее всего его ожидал; мне (поневоле) пришлось следовать за ним, в ночном (туалете) и туфлях, обратно к вице-адмиралу и пить там до поздней ночи.

9-го. Вечером один морской капитан и один капитан Преображенского (полка) приезжали ко мне в открытом экипаже, запряженном 6 лошадьми, с приглашением на бракосочетание герцога Курляндского с племянницей царя, царевной Анной, назначенное во вторник.

10-го. Великий канцлер прислал ко мне одного человека с (неким) капитаном Преображенского полка (просить) выбраться из моего дома, ввиду(-де) того, что в настоящее время в нем хочет жить сам (хозяин), генерал-майор Долгорукий. (Но) я (и то) все лето должен был, для значительного числа моих людей, нанимать в разных частях города на свой счет комнаты. Несмотря (на это), я спросил, где мне отведут другой удобный дом. (Тогда) мне указали на дом всего в четыре комнатки, имевшие лишь один (общий) ход, и с темной кухонькой, где нельзя было готовить, ввиду крайней опасности пожара. Вследствие этого я от (новой квартиры) отказался, (сославшись на то), что с 26 лицами ^находящимися в моем услужении:), я никак не мог бы в нем поместиться. Мне предложили другой дом; (но) здесь вовсе не было кухни, (не было) и комнат для моих людей; (вдобавок дом) еще строился, а потому двери были без замков и ни одно окно не прилажено; в оконных (рамах) (стекло заменяла) слюда. Я в это помещение отказался перебраться на зиму; (но) присланный капитан заявил, что меня переселят силой. Я (же) возразил, что ему придется ответить за свои действия, а я ни добром, ни по принуждению до тех пор никого не впущу в свой дом, пока мне не отведут (другого), более удобного. Ибо (и) теперешнее мое помещение настолько плохо, что (менять его) на худшее я (ни за что) не соглашусь. Затем я велел поставить у моих дверей двойной караул и запереть ворота на запор. Но дело на том и кончилось.

Невозможно описать, как мало заботятся (русские) о (тех) удобствах для иностранных [и датских] посланников, которые они должны бы им предоставлять, как по обязанности, так и ввиду предупредительности, с какой в Дании относятся к (собственным) их посланникам. О чем бы ни случилось просить у (русских) — о помещении ли, дровах, (суточных) и т. д., (посланник) вынужден таскаться к ним и кланяться, как будто состоит в (русском) подданстве, и все-таки ему не удается добиться и половины того, на что он имеет право. Если же всякий раз жаловаться своему государю, то (на такую переписку) потребовалось бы гораздо больше времени, чем на ведение главных дел посланника.

Отсутствие почты через (Россию) представляет в Санкт-Петербурге большое неудобство. Отправлять из Петербурга письма можно только с русским гонцом, (которого) приказ, когда заблагорассудится, посылает в Мемель, ближайший город, откуда идет почта. Нередко, (в тех случаях), когда я больше не мог ждать (:либо когда в течение двух-трех недель не было курьера:), (русские), на мой запрос, нельзя ли мне отправить письма, отвечали, что им (и) самим(-то) писать не о чем, и я (поневоле) должен был удовлетворяться подобным (ответом), временно прекращая обязательную всеподданнейшую переписку с моим государем, пока это соответствовало видам приказа.

11-го. Царь написал собственноручное (письмо) в Москву вицепатриарху, митрополиту Рязанскому, приглашая его приехать в Санкт-Петербург для венчания герцога Курляндского с царевной (Анной). Однако (митрополит от этого) отказался, ссылаясь на свою немощность и (слабое) здоровье, не дозволяющие ему предпринять столь дальнее путешествие[289]. Тогда царь выписал из Москвы другое (духовное лицо), субректора тамошней русской патриаршей школы, Стефана Прибыловича[290], которому по приезде его в (Петербург) было приказано обвенчать герцога Курляндского с царевной. (Прибылович) возразил, что не имеет на это права, что каноны и церковные правила воспрещают такие (браки), и в подтверждение того, что (православные) не должны вступать в супружество с лицами других исповеданий, привел различные тексты (Священного) Писания, между прочим те (места) Ветхого Завета, где Бог воспрещает детям Израиля сочетаться браком с язычниками и хананеянами, а в Новом Завете указал на 2-е (послание) к Кор(инфянам), VI, 14, 15 и 16. И сколь часто царь к нему ни посылал, он остался при (своем) мнении. Чтоб не ссориться в военное время с духовенством, которое в России упрямо и невежественно и, кроме того, легко могло бы увлечь (за собой) куда угодно простонародье, царь [более не настаивал[291] и] приказал совершить венчание своему духовнику, архимандриту Феодосию Яновскому, игумену Хутинскому[292]. При этом царь спросил (Яновского), знает ли он по-латыни (:ибо между царем и герцогом Курляндским было условлено, что брак будет совершен русским священником, но что при венчании обращения к жениху будут произносимы по-латыни:). (Яновский) отвечал, что он по-латыни не понимает, хотя несколько отдельных латинских слов ему и известны.

«Но если ты знаешь хоть что-нибудь, — сказал царь, — то для данного (случая) знаешь довольно: ты будешь их венчать!»

Старика (Яновского) весьма смутило такое приказание уметь (объясняться) на латинском (языке), которому он никогда не учился, (и) он не знает, что делать. (Наконец), воспользовавшись знакомством с моим секретарем Расмусом Эребо, (он) прибег к его (помощи). (Эребо) перевел главные слова венчания со славянского языка на латинский и, написав эти переводы на отдельные лоскутки бумаги, передал их (Яновскому), который положил их в (свой) требник. Сначала (Яновский) научился разбирать (на них) буквы, потом стал бегло читать (слова), пока не выучил (текста) почти наизусть[293].

Все живущие в Петербурге, до флотских лейтенантов включительно, были приглашены с их женами на эту царственную свадьбу. Мужчины собрались к 9 часам утра в доме герцога Курляндского. Согласно русскому обычаю, вице-адмирал Крейц заменял жениху брата. Царь был маршалом и в то же время (посаженым) отцом жениха; (на самом же деле) эту последнюю должность исправлял за царя князь Меншиков, так как в качестве маршала царь мог находиться лишь в одном (определенном) месте. Генерал-адмирал был (посаженым) отцом невесты, великий канцлер Головкин ее (нареченным) братом.

В это утро герцог пожаловал вице-адмиралу курляндский орден, учрежденный in memoriam et gratiam recuperatae Curlandiae. (Орден этот) представляет золотой крест, покрытый белой эмалью: каждый из восьми шпицов (креста) завершается (шариком) с крупную булавочную головку.

ВИ часов прибыл маршал-царь. (Он) держал в руке большой маршальский жезл, с обоих концов окованный на четверть (локтя) серебром и (имеющий) наверху большую розетку из золотых парчовых лент и золотого кружева. Перед царем выступало попарно 12 музыкантов, за ними, (тоже) попарно, следовало 24 шафера: двенадцать капитанов и капитан-лейтенантов морского ведомства и двенадцать капитанов и капитан-лейтенантов Преображенской гвардии. Морские офицеры имели предхождение перед сухопутными. У каждого из шаферов на левой руке, между локтем и плечом, поверх кружевного банта, была прикреплена розетка из золотых парчовых лент. Герцог Курляндский, встретив царя у своего дома, внизу лестницы, сопровождал его наверх, в залу, где собралось все мужское общество. Там на столе были холодные яства, которыми царь и все общество позавтракали. Затем царь, сведя жениха вниз, (посадил его) в свою шлюпку и, предшествуемый (другой, шедшей) на веслах, шлюпкой с трубачами, направился к дому князя Меншикова. За царем следовал длинный 16-весельный шлюп, более чем до половины покрытый красным сукном. Все шестнадцать (его) гребцов были в алом бархатном платье. (У каждого) висела на груди серебряная бляха размером в тарелку, с выбитым на ней русским гербом. В (шлюпе) под балдахином сидела невеста со всеми дамами. В то время как царь находился у герцога, они держались на (веслах) в ожидании жениха. Остальной (свадебный) поезд, размещенный в сорока шлюпках, шел следом за (царевной). Князь Меншиков сам встретил жениха и невесту на пристани. (К дому его) свадьба направилась в таком порядке: впереди шла музыка со всевозможными инструментами; за (нею) шафера; потом жених между своим (посаженым) отцом и (нареченным) братом, (то есть) царем и вице-адмиралом Крейцем; далее невеста в белом бархатном одеянии с пышным венцом из драгоценных камней на непокрытой голове и с подбитой горностаем царской (forstelig) бархатной мантией на плечах, подол которой с боков несли два офицера. Невесту вели генерал-адмирал и великий канцлер Головкин; (первый держал ее) за правую, (второй) за левую руку. За невестой беспорядочной толпой шли дамы. Недалеко (от пристани), вправо от пути, которого держалась свадьба, были расставлены рядами фейерверочные рабочие в разнообразных весьма забавных шутовских нарядах с палками и ракетами в руках. Жених и невеста вместе со всеми поездом вошли в часовню, (находящуюся) во дворе князя Меншикова. Бракосочетающихся маршал-царь поставил для венчания под небо из алого бархата, и царский духовник, игумен, выступив в великолепном облачении, принялся (совершать таинство) венчания по русскому обряду, на славянском языке. (Но), обратившись к герцогу, он произнес следующие слова (по-латыни): «Primum a te, Friderici Wilhelme, Dux Curlandiae celsissime, qvaero, habes’ne voluntatem bonam atque incoactam, frimamque mentem assu-mendi tibi in uxorem hanc regalem Principissan Annam, qvam hie coram te vides?»[294] Герцог отвечал: «ita!»[295] (Тогда Яновский) продолжал: «Secundum a te qvaero, an non desponsatus es alij alicui sponsae?»[296] Герцог ответил: «Non»[297]. Затем (Яновский) предложил такого же рода (вопросы) по-славянски царевне, и (певчие) пропели «Господи помилуй», то есть Кирие элейсон. Далее, взяв два особо на то предназначенных царских венца из алого бархата, игумен надел один (из них) на жениха, со словами: «Coronatur servus Domini Fridericus Wilhelmus, Dux Curlandiae celsissimus, servae Domini Annae, filiae Iohannis Alexiewitz, Regis totius Rossiae, serenissimae in nomine Patris, Filij et Spiritus Sancti»[298], а другой на невесту, сказав соответствующие (слова) по-славянски. Тут царь, подойдя к (венчающимся), заставил их дать друг другу на этом руку. Венец над невестой держал князь Меншиков, а над женихом царь; но так как держать столь продолжительное время руки в воздухе было трудно, то царь поручил это дело квартирмейстеру своей шлюпки, стоявшему у него под рукой, (и) вместе с тем приказал (Яновскому) поскорее кончать. Тогда (Яновский) немедленно благословил жениха словами: «Exale sienti Abraham, benidictus esto sicuti Isaac et multiplicare sicuti Jacob, in nomine Patris, Filij et Spiritus Sancti»[299], (потом) соответствующим (обращением благословил) невесту, и венчание окончилось. Других обычных (венчальных) обрядов соблюдено не было: так, (бракосочетающиеся) не пили за здоровье друг друга, не (обходили) в пляске кругом (аналоя) и не держали в руке свечей. Быть может, царь нарочно это так устроил, чтобы (всеми) этими странными, чуждыми обрядами не слишком досадить герцогу, который (и без того уже) весьма неохотно согласился венчаться по русскому (чину).

Из часовни царь, в качестве маршала, повел молодых в свадебную залу, (где) посадил их (за стол) под балдахин из алого бархата. У них над головами висело два венца из (листьев) букса, украшенные драгоценными камнями. Кругом молодых, за одним столом (с ними), сидели мать (и сестра) новобрачной, то есть царица с царевнами, любовница царя и остальные дамы. В зале стояло еще три стола, не считая упомянутого: один (был занят) женщинами, (прочие) два — мужчинами. (По обязанности) маршала царь сам служил за столом и через (посредство) своих шаферов всем распоряжался. У дома были поставлены пушки, из (которых) при каждой чаше делалось по 13 выстрелов. Ложки на столах были деревянными.

После трапезы царь и шафера протанцевали сначала с молодой, потом с молодым и, наконец, с (посажеными) отцами и (нареченными) братьями жениха и невесты. А затем танцевали как попало, кто хотел. Танцы продолжались до 11 часов ночи.

(В 11) новобрачные ушли спать. (Помещение для них было отведено) в доме князя Меншикова. И мужу, и жене шел 19-й год.

Так как князь Меншиков не совсем хорошо себя чувствовал, то приготовленный на тот вечер фейерверк сожжен не был, ибо здесь все становилось в зависимость от этого владыки мира.

12-го. Все мы снова были приглашены на дом к князю Меншикову; (в этот раз) пир задал он (сам), тогда как накануне (пировали) на счет царя. Сошлись мы в 2 часа пополудни; обедали по (вчерашнему), с (соблюдением) того же порядка, при маршале, шаферах и пр. Выпито было 17 заздравных чаш, (из коих) каждая (приветствовалась) 13 пушечными выстрелами. Чаши (эти) царь наперед записал на (особый) лоскуток (бумаги), как то здесь в обычае на подобных пирах. По окончании (обеда) в (залу) внесли два пирога; один поставили на стол, за которым сидел я, другой — на стол к новобрачным. Когда (пироги) взрезали, то оказалось, что в каждом из них лежит по карлице. (Обе были) затянуты во французское платье и имели самую модную высокую прическу. Та, что (была в пироге) на столе новобрачных, поднялась (на ноги и, стоя) в пироге, сказала по-русски речь в стихах, так же смело, как на сцене самая привычная и лучшая актриса. Затем, вылезши из пирога, она поздоровалась с новобрачными и с прочими (лицами), сидевшими (за их столом). (Другую) карлицу — из пирога на нашем столе — царь сам перенес и поставил на стол к молодым. Тут заиграли менуэты, и (карлицы) весьма изящно протанцевали этот танец на столе перед новобрачными. Каждая из них была ростом по локоть.

После трапезы сожгли фейерверк, установленный на плотах на (Неве). Сперва на двух колоннах (загорелось) два княжеских венца; под одним стояла (буква) F, под другим А, а посредине, между венцами, V. Потом (появились) две пальмы со сплетшимися вершинами: над ними горели слова: «любовь соединяет». Далее показался Купидон в рост человеческий, с крыльями и колчаном на раменах[300]; замахнувшись, он держал над головой большой кузнечный молот (и) сковывал вместе два сердца, лежащие перед ним на наковальне. Сверху горела надпись: «из двух едино сочиняю». Царь, который, будучи капитаном фейерверков, сам устроил этот (фейерверк), (стоя среди общества), объяснял окружающим значение (каждой аллегории), пока она горела. Далее было пущено большое множество ракет, шутих, баллонов и разных водяных швермеров. (Вообще) все (было) великолепно и роскошно.

Затем снова принялись танцевать (и танцевали) вплоть до полуночи.

Стремясь безраздельно обладать сердцем Петра, князь Меншиков досадует и сердится на всякого, кому (его величество) оказывает какую-либо милость. (Вот) почему все его ненавидят, и у него так мало или, (пожалуй, вовсе) нет друзей в России. На упомянутом пиру между ним и генерал-адмиралом за столом, во всеуслышание, в присутствии всех гостей и царя, произошла по этому поводу великая перебранка; пущены были в ход разнообразные ругательства. У русских, на их собраниях, такие перебранки и ругань случаются то и дело. Так как царь сам принуждает (присутствующих) напиваться, то и не обращает на это внимания, предоставляя их собственному течению, и бранящиеся не подвергаются его гневу и немилости. Когда двое (русских) рассердятся (друг на друга), то называют один другого вором и плутом и, (следуя) весьма распространенному здесь обычаю, плюют друг другу в лицо. Но до кулачной расправы и до шпаг их обыкновенно не допускают.

16-го. В гостях у герцога Курляндского был весь двор (и) царь-маршал со своими шаферами. На пир этот были также званы все иностранные посланники и знатные иностранцы.

17-го. Новым предлогом для пьянства послужило (то обстоятельство), что князь Меншиков, по случаю своего рождения, задал праздник для царя, всего его двора и знатных иностранцев. Здесь снова была здоровая выпивка. На пиру этом произошла перебранка между генерал-адмиралом Апраксиным и адмиралтейским советником камергером Кикиным. Генерал-адмирал при царе бросил в Кикина винной бутылкой. (Впрочем), дело на этом окончилось, и никто более о нем не слыхал.

18-го. Царь, один (без свиты), поехал сухим путем в Кроншлот. Никто не мог открыть ни малейшего повода к такому путешествию. Вернулся он, впрочем, в тот же вечер, так как через взморье, (где) лед уже затянул фарватер, (в Кроншлот) не было ни перехода, ни переезда. Между тем под Петербургом (Нева) была еще свободна (ото льда).

19-го. В этот день дул довольно свежий ветер, и царь, как всегда, воспользовался этим случаем, чтоб покататься на своем буере под парусами вверх и вниз по (Неве). (Сегодня) царь встретил на фарватере — и завернул назад — около тридцати шлюпок, которые, вопреки изданному им здесь когда-то положению, шли при благоприятном ветре не под парусами, а на веслах. Лодки, (нарушающие это положение), платят (штраф в размере) 5 рублей с весла. Означенные шлюпки, будучи приведены на веслах обратно (в Петербург), были задержаны, (и с них) за провинность потребовали штраф. На одной из них, шестивесельной, шел вице-канцлер Шафиров; на двух других, десятивесельных, великий канцлер Головкин и его свита. Задержали и мою десятивесельную шлюпку, на которой я послал по делу на тот берег одного из моих людей, и меня просили уплатить 50 р. Однако я не пожелал подвергаться (такого рода) налогу и, отговорившись тем, что самого меня в лодке не было, предоставил властям взыскать штраф с моего квартирмейстера, если он виноват, сам же отвечать за вину другого отказался, — и так-таки ничего не заплатил, несмотря на неоднократные требования.

В этот день в (Петербург) прибыло множество карликов и карлиц, (которых) по приказанию царя собрали со всей России. Их заперли, как скотов, в большую залу на кружале; там они пробыли несколько дней, (страдая) от холода и голода, так как для них ничего не приготовили; питались они только подаянием, которое посылали им из жалости (частные лица). Царь находился (в это время) в отсутствии. По прошествии нескольких дней, вернувшись, он осмотрел (карликов) и сам, по личному усмотрению, распределил их между князем Меншиковым, великим (канцлером), вице-канцлером, генерал-адмиралом и другими князьями и боярами, (причем) одному (назначили их) поменьше, другому побольше, смотря по имущественному состоянию каждого. (Лицам этим) он приказал содержать (карликов) до дня свадьбы карлика и карлицы, которые служили при царском дворе. (Эта свадьба) была решена (самим) царем, против желания (жениха и невесты). Царь приказал (боярам) роскошно нарядить (доставшихся) им карликов, бывших до того в лохмотьях и полуголыми, в галунные платья, золотые кафтаны и т. п. Ибо, следуя своему всегдашнему правилу, царь (из своего кармана) и на (них) не пожелал израсходовать ни копейки. (Лица), которым было поручено их содержание и обмундировка, расшаркались, поклонились (царю и) без малейших возражений взяли (карликов) к себе.

Эту свадьбу карликов я считаю достойной описания. Произошла (она) следующим образом. 23-го царь назначил эту свадьбу на будущий вторник и с приглашением на нее прислал ко мне двух карликов: приезжали (они) на мое подворье в открытом экипаже.

25-го. Все карлики и гости собрались у царского дома рано утром. Князья и бояре разрядили своих карликов (и привезли) их с собой. (На Неве) было приготовлено множество малых и больших шлюпок. (Общество) переехало на них в крепость, где в (соборе) должно было произойти венчание. Против крепости, на пристани, царь сам расставил карликов. Жених шел впереди вместе с царем. За ним выступал один из красивейших карликов, с маленьким маршальским жезлом в руке; далее (следовали) попарно восемь карликов-шаферов; потом (шла) невеста, (а) по сторонам (ее) те два шафера, что ездили приглашать гостей на свадьбу; за (невестой шли) в семи парах карлицы и, наконец, чета за четой, (еще) 35 карликов. Те, которые были старше, некрасивее и рослее, заключали шествие. Таким образом, во всем (карликов и карлиц) я насчитал 62 (души); (впрочем), иные утверждают, (что их было) больше. Все (они) были одеты в прекрасные платья французского (покроя), (но) большая их часть, преимущественно из крестьянского сословия и с мужицкими приемами, не умела себя вести, вследствие чего шествие это и (казалось) особенно смешным. В таком порядке (карлики) вошли в крепость. Там (встретил их) поставленный в ружье полк, с музыкой и распущенными знаменами: часть его стояла у ворот, другая возле (собора). (Жениха и невесту) обвенчали с соблюдением всех обрядов русского венчания; только за здоровье друг друга (из) стакана с вином (они) не пили и вокруг (аналоя) не плясали. (Церемонии) эти приказал опустить царь, так как очень спешил. Во все время, (пока длилось) венчание, (кругом) слышался подавленный смех и хохот, вследствие чего таинство более напоминало балаганную комедию, чем венчание или (вообще) богослужение. Сам священник, вследствие (душившего его) смеха, насилу мог выговаривать слова во время службы.

На мой взгляд, всех этих карликов (по их) типу можно было разделить на три разряда. Одни напоминали двухлетних детей, (были) красивы и (имели) соразмерные члены: к их (числу) принадлежал жених. Других (можно бы сравнить) с четырехлетними детьми. Если не принимать в расчет их голову, по большей части огромную и безобразную, (то и) они сложены хорошо; к числу их принадлежала невеста. (Наконец), третьи похожи лицом на дряхлых стариков и старух, и, если смотреть на (одно туловище), от головы и примерно до пояса, то можно с первого взгляда принять их за обыкновенных стариков нормального роста; но, когда взглянешь на (их) руки и ноги, то видишь, что они так коротки, кривы и косы, что иные (карлики) едва могут ходить.

Из (собора) карлики в том же порядке пошли обратно к своим лодкам, (разместились) в маленькие шлюпки, гости (сели) в свои лодки, и (весь поезд) спустился к дому князя Меншикова, где должен был иметь место свадебный (пир). Там, в большой зале, было накрыто шесть маленьких овальных столов, с миниатюрными тарелками, ложками, ножами и прочими принадлежностями стола; все (было) маленькое и миниатюрное. (Столы) были расставлены овалом. Жених и невеста сидели друг против друга: (она) за верхним, (он) за нижним столом в (той же) зале. (Как) над ней, (так) и над ним было по алому небу, с которого спускалось по зеленому венку. Однако за этими шестью столами все (карлики) поместиться не могли, а потому был накрыт еще один маленький, круглый стол, за который посадили самых старых и безобразных. За столом, в сидячем положении, эти последние представлялись людьми, вполне развитыми (физически), тогда как (стоя) самый рослый из них оказывался не выше шестилетнего ребенка, хотя на самом деле всякий был старше 20 лет. Кругом залы, вдоль стен, стояли (четыре) стола; за ними, спиной к стене и лицом к карликам, сидели гости. (Край) столов, обращенный к середине залы, оставили свободным, чтобы всем было видно карликов, сидевших посреди (залы) за упомянутыми маленькими столами. За верхним из (тех) столов, (что стояли) вдоль стен, помещались женщины; за тремя остальными — мужчины. Карлики сидели на маленьких деревянных скамейках о трех ножках, с днищем в большую тарелку. Вечером, когда (в залу) внесены были свечи, на столы перед карликами поставили маленькие свечечки в позолоченных точеных деревянных подсвечниках. Позднее, перед началом танцев, семь столов, за которыми (обедали) карлики, были вынесены, а скамейки, на коих они сидели, были приставлены к (большим) столам. Пока одни карлики танцевали, другие сидели на (скамейках). Приглашенные на эту комедию остались на своих (прежних) местах, за которыми обедали, и (теперь принялись) смотреть. Тут, собственно, и началась настоящая потеха: (карлики, даже те), которые не только не могли танцевать, но и едва могли ходить, все же должны были танцевать во что бы то ни стало: они то и дело падали и, так как по большей части были пьяны, то, (упав), сами уже не могли встать и, в напрасных усилиях подняться, долго ползали по полу, (пока наконец) их не поднимали другие карлики. Так как часть карликов напилась, то происходило и много других смехотворных приключений: (так, например), танцуя, они давали карлицам пощечины, если те танцевали не по их вкусу, хватали друг друга за (волосы), бранились и ругались (и т. и.), так что трудно описать смех и шум, (происходивший на этой свадьбе). (Будучи) собственным карликом царя, новобрачный был обучен различным искусствам и сам изготовил для этого дня маленький фейерверк; но в тот вечер умер единственный сын князя Меншикова, поэтому праздник окончился рано, и фейерверк сожжен не был. Карлик этот находился при царе в бою под Полтавой и вообще участвовал с ним в важнейших походах и битвах, ввиду чего царь очень его любил.

Обыкновенно под Петербургом Нева покрывается льдом к 25–26 ноября. В нынешнем году 26 (ноября) ледоход из Ладожского озера был так силен, что только с опасностью жизни можно было переезжать в крепость на веслах.

2-го. В Петербург приехал собственник занимаемого мной дома подполковник Преображенского полка генерал-майор князь Долгорукий. Так как он сам очень хотел жить в своем доме, то пришел переговорить со мной на этот счет. (Но) на вопрос, не соглашусь ли я уступить ему (свое помещение), я отвечал ему, что в данном случае могу подчиниться только приказу, (ибо) он отвел мне дом, и что, кому бы последний ни принадлежал, я не уступлю его прежде, чем мне не отведут другого удобного дома. (Я выразил), впрочем, сожаление по поводу отсутствия в этом отношении приказа, (что) лишает (князя Долгорукого) возможности жить в его доме. (Долгорукий) нашел, что я рассуждаю правильно. Он прибавил, что его смущает (другое) обстоятельство: князь Меншиков, к которому он явился (по этому делу), посоветовал ему продать свой дом царю за цену, заплаченную самим (Долгоруким), а именно за 1400 ригсдалеров, с тем чтобы дом был обращен под всегдашнее жилье датских посланников. Но когда (Долгорукий), по настоянию Меншикова, явился к царю с предложением продать дом, если он может угодить этим (его величеству), царь доверительно шепнул ему: «Не продай»[301]. Таким образом, (Долгорукий), с одной стороны, не мог получить (за свой дом) деньги, с другой — лишен был возможности в нем жить. Конечно, со стороны (Долгорукого) было крайне неосторожно рассказывать мне об этом, ибо он тем обнаруживал, что государь его настолько скуп, что решился помешать покупке дома, дабы под благовидным предлогом сохранить столь незначительную сумму денег, (за каковую) датские посланники могли бы, (однако), иметь постоянное более или менее удобное помещение. Это было (проявлением) великой скупости, особенно если принять во внимание, что за дом для царского министра в Дании король ежегодно уплачивает 1000 ригсдалеров кронами.

4-го. Именины князя Меншикова были отпразднованы пиром и непомерным пьянством. Зван был туда весь двор и все карлики, в том числе новобрачные. За (обедом) сидели в (прежнем) порядке, как на свадьбе карликов 25 ноября.

В этот вечер, вследствие моего отказа пить, между мной и царем произошло почти такое же столкновение, как отмеченное выше под 21 мая. Нынешнее столкновение обстоятельнее и подробнее записано в книгу моих писем, которая сдана в королевскую канцелярию[302].

11-го. День святого Андрея и Андреевский орденский праздник. Торжествовался он пальбой изо всех орудий в крепости и на Адмиралтейской верфи. Я поздравил с этим праздником царя. (Кавалеры) ордена (Святого Андрея), а именно царь, князь Меншиков, генерал-адмирал Апраксин, посланник Фицтум и великий канцлер, поочередно собирались друг у друга, чтоб есть и пить. У царя (собрались) у последнего. Я же, (выпив) у князя Меншикова и у великого канцлера столько, что большего, казалось, (вместить) не мог, вернулся в 10 ч. вечера домой, чтобы выспаться. Однако в час пополуночи царь, заметив мое отсутствие, снарядил за мной двух (посланцев) с приказанием не отходить от меня (ни на шаг) до тех пор, пока я (за ними) не последую. К тому времени я уже несколько выспался, поэтому (мог) встать и пойти за (ними). Один из посланцев был царский майор Преображенского полка Павел Ягужинский. Как я ни клялся и ни уверял его, что, одевшись, отправлюсь (к царю), (как ни просил его) идти вперед, он все же не посмел меня покинуть и ждал, пока я не оделся, чтоб идти со мной вместе.

Для (иностранного посланника) в России (такого рода) попойки представляют великое бедствие: если (он) в них участвует, то губит свое здоровье; если же устраняется, то становится неугодным царю, не говоря уже о том, что (подобное его отсутствие) вредно (отзывается) на (вопросах) служебных, — (на) делах его короля, часть коих приходится вершить на таких собраниях. А спастись от (необходимости) пить (на здешних пирах) невозможно. Нет таких уловок, которых я не придумывал бы, чтобы избавиться от (насильственного) спаивания. Однажды я имел (даже) доверительный (по этому предмету) разговор с царским духовником[303], (которому) обещал уплатить 500 specie-ригсдалеров на постройку монастыря или для другой богоугодной цели, по собственному его усмотрению, в случае если ему удастся убедить царя не заставлять меня пить; но я думаю, что он никогда не посмел предложить этого царю. Как-то раз беседа между мной и царем коснулась Библии. Царь с большой похвалой отзывался о великом персидском царе Артаксерксе. Тут, к слову, я сказал (его величеству), что (сам) он своим могуществом, мудростью, счастьем, (короче) всем, подобен царю Агасферу[304], за исключением лишь того, что при дворе последнего, на пирах царицы Астинь гостей не принуждали пить больше, чем они сами желали, и предоставляли каждому делать, что он хочет[305]. Если б царь завел такой же порядок (в России), прибавил я в заключение, то все стали бы (звать) его русским Агасфером. Но царь ничего на это не отвечал, только милостиво засмеялся и, взяв меня за голову, поцеловал. Нередко (заступалась) за меня и любовница царя, Екатерина Алексеевна, прося, чтоб меня пощадили; но все было напрасно. Случилась однажды (такого рода сцена). Я ходатайствовал перед царем, чтоб он (вообще) не принуждал меня пить, ибо, как он сам видит, пить много я не могу; (ссылался я) и на то, что мое поведение во хмелю внушает опасение, как бы я когда-нибудь не попал в беду или по меньшей мере не навлек на себя царскую немилость. (Но) царь возразил (на это), что никогда не вспоминает о (действиях), совершаемых (людьми) в пьяном виде, и что если я о нем (другого) мнения, то, (стало быть), плохо его знаю. Тогда я попросил, чтоб (царь) хотя бы назначил мне выпивать по моим силам одну меру, (общую) для всех собраний, с тем, чтоб потом меня оставляли в покое. Казалось, царь (готов был) на это согласиться; (он) спросил, сколько же я в состоянии выпить и (какую меру) желал бы (назначить)? «Литр венгерского вина», — отвечал я. Но (царь) потребовал, чтоб я выпивал два (литра); один за его (здоровье), другой за (здоровье) его жены, как он называл стоявшую тут же Екатерину Алексеевну. Тогда я попросил, чтоб (мне) было определено полтора литра, (цельный) за (здоровье) царя и пол(-литра) за его любовницу. Последняя говорила, что этого довольно, и заступалась за меня перед царем, но он настаивал на своих условиях, (то есть) на двух литрах. Ввиду этого я в шутку упал на колени, (продолжая) просить (его) сбавить на полтора литра. Но и царь тоже сейчас же упал на колени, говоря, что он так же хорошо и (так же) долго может простоять таким образом, как и я. После того ни один из нас не захотел встать первым и, стоя (друг перед другом) на коленях, мы выпили по шести или по семи больших стаканов вина; затем я поднялся на ноги полупьяный. Окончательного же решения на (мою) просьбу так и не последовало.

16-го. (Какой-то) простолюдин, расхаживая по улицам со свечой, громко сзывал «желающих праздновать Николин день», приходившийся на следующее число. (Свеча его) в верхнем (конце) была толщиной в датскую алтарную, а в нижнем с большую (комнатную) свечу. Многие подходили к простолюдину и налепляли на края свечи кто полушку, кто денежку, кто копейку. Таким способом (человек этот) собрал много денег. На следующий день свеча эта должна была гореть в (соборе) во время обедни.

17-го. (Сегодня) русские праздновали Николин день. Базарные лавки были заперты, так что ничего нельзя было купить.

Привозимые из Сибири и поступающие (в царскую казну) собольи и другие меха представляют не последний из царских доходов. (Мехами этими) ведает в Москве особый приказ — Сибирский. (Всякий) соболь, на внутренней стороне, посредине, клеймится царским гербом, представляющим орла с распущенными крыльями, увенчанного тремя коронами. (Клеймо налагается) черной краской. На обоих краях (шкурки) пишется по-русски, (когда и где) застрелен соболь, число, год и место; пишется это на самом краешке, чтоб никто не мог урезать шкурки — себе на пользу, а ей на порчу.

В числе разного рода неудобств здешней (жизни) следует в особенности отметить трудность добывания съестных припасов. Здесь на все большая дороговизна, так как, вследствие плохих распоряжений, кругом Петербурга страна разорена, (и) в ней ничего нельзя достать. Четверть ржи стоит 6 ригдалеров или 4 рубля; ячменный солод (идет) в ту же (цену); овес (продается) по 3 ригсдалера за четверть и т. и., (еловом, дорого) все, что нужно для домашнего обихода, — но хуже (всего) то, что порой (иных припасов) вовсе нет в продаже; особенный недостаток испытывался здесь в сене, овсе и дровах.

Хотя дрова и свечи обязан был доставлять мне приказ, тем не менее на самом деле покупал их я, причем вынужден был не только платить за них (из своего кармана), но и содержать для (их закупки) особого человека.

(В Петербурге) часто нельзя было достать ни вина, ни водки. О красных товарах и говорить нечего; в этом отношении ничего порядочного найти было нельзя.

Так как здесь говорится о дровах, то я кстати нахожу нужным сообщить следующее. В силу договора (русские) обязаны были отпускать мне дрова и свечи на дом и (лично) заботиться об этих (предметах) я бы, собственно, не должен. (:Такой (порядок) наблюдается и в Дании относительно русского посланника.:) Но лишь только я приехал в Москву, (русские приказные), (взамен) дров и свечей (натурой), предложили выдавать мне ежегодно, по соглашению, (известную сумму) наличными деньгами на покупку означенных припасов, (которую) я должен был (производить) сам. На (предложение) это я, (однако), отвечал, что желаю придерживаться (прямого смысла) договора. После того приказ (действительно) доставил мне дров на несколько дней, (но) впоследствии я ежедневно посылал просить о (дровах), причем мне отвечали (одними) обещаниями, которые никогда не исполнялись, и в конце концов, чтоб не замерзнуть, я вынужден был сам покупать (топливо). Правда, мне возместили этот расход, но (лишь) после больших хлопот (с моей стороны). Вообще, всего приходилось добиваться с упорством и (претерпевая разные) неприятности. Да и чего (доброго) ждать от людей, у которых обратилось в поговорку, что действуют они, сообразуясь только с собственной своей пользой и выгодами, и не хотят обращать внимания на то, хорошо или дурно о них отзываются? Слова эти я не раз выслушивал на конференциях в ответ на мои заявления касательно оценки известных (их) действий чужеземными государями и властителями, незаконность каковых (действий) они сами отрицать не могли и оправдывали только вышеприведенным (своим правилом).

21-го. Ночью в Петербурге было повсюду такое наводнение, что многие должны были выбраться из своих жилищ. Вода залила все погреба, причем пиво и всякие другие запасы подверглись порче. В этом смысле пострадал и я. Строевой лес и лодки подмывало (вплотную) к домам (и) носило по улицам, так что всякие (сообщения) прекратились. Здесь уместно сказать, что три года тому назад царь обнародовал постановление, под страхом смертной казни воспрещающее присваивать (чужой) лес или другое (добро), (уплывшее) при подобных наводнениях, которые случаются (в Петербурге) почти ежегодно. (Добро), очутившееся, когда спадет вода, на чужой земле, должно быть возвращено настоящему собственнику.

22-го. Так как царь в течение некоторого времени, против своего обыкновения, безвыездно сидел дома, чтобы лечиться, и я (вследствие этого) долго его не видел, то я стал искать случая повидаться с ним. (Стоило это мне) немалых хлопот; впрочем, при содействии одного из царских денщиков, я таки достиг (цели) и застал (царя) дома — неодетым, в кожаном, как у ремесленника, (фартуке), сидящим за токарным станком. (Царь) часто развлекается (точением) и, путешествуя, возит станок за собой. В (этом) мастерстве он не уступит искуснейшему токарю и даже достиг того, что умеет вытачивать портреты и фигуры. (При моем посещении) он временами вставал из-за станка, прогуливался взад и вперед по (комнате), подшучивал над стоявшими кругом (лицами) и пил (с ними), а также (порой) разговаривал то с тем, то с другим, (между прочим) и о самых важных делах, о каковых удобнее всего разговаривать (с царем именно) при подобных случаях. Когда (же) царь снова садился за станок, то принимался работать с таким усердием и вниманием, что не слышал, что ему говорят, и не отвечал, а с большим упорством продолжал свое дело, точно работал за деньги и этим трудом снискивал себе пропитание. В таких случаях все стоят кругом него и смотрят, (как он работает). (Всякий) остается у него сколько хочет и уходит, когда кому вздумается, не прощаясь[306].

Любопытно отметить следующее. По высочайшему приказанию его королевского величества я должен был заключить со здешним двором договор по одному предмету[307] и иметь на то особое полномочие за собственноручной (подписью) короля. Но (прислали) мне это полномочие зашифрованным, чтобы в случае, если б оно было перехвачено дорогой, его не могли прочесть. Ввиду этого царские тайные советники и министры требовали, чтобы на его обороте я привел его содержание расшифрованным, засвидетельствовал при том, что эти писанные на обороте слова соответствуют зашифрованному (тексту). (Однако) я не согласился, на том основании, что, если б сообщил разнообразное содержание хотя бы (этого одного) документа, (русским) нетрудно было бы открыть остальной (ключ шифра). (Министры) возражали, что особенной беды в этом не было бы, так как между королем и царем не должно существовать никаких тайн. Но я не поддался на такой неосновательный довод и предложил представить им ту же засвидетельствованную моей надписью копию с королевского полномочия, (только написанную) на особом листе бумаги; со своей стороны и они могли бы дать мне список с (соответствующего) царского полномочия им, (засвидетельствованный) их подписью. Предложение это было принято (русскими). Когда этот спорный (вопрос) был (таким образом) разрешен, возникло новое (недоразумение). Я доказывал, что, так как в одном экземпляре (договора) королевское имя предпослано царскому, а в другом царское королевскому, то в первом мое имя должно предшествовать имени царских министров, а (во втором) vice versa. (Министры) упорствовали, ссылаясь на то, что один из (них) граф и великий имперский канцлер, другой барон и имперский вице-канцлер, а что я всего-навсего морской командор. Я же утверждал, что, несмотря на различие наших заслуг, мы в деле заключения настоящего союза равны, ибо в одинаковой степени являемся plenipotentiariis, или уполномоченными наших государей. В конце концов они уступили, и требование мое было исполнено. При подписании (договора) поднялся (еще один), третий спор: русские потребовали, чтоб (на обоих списках) я подписался ниже их; я же (опять-таки) стал доказывать, что на том экземпляре, где король назван прежде царя, подпись моя должна предшествовать ихней, а (на другом) — vice versa, то есть наоборот. На это они ни за что не хотели согласиться; со своей стороны, и я не хотел уступить в (требовании), которое само по себе было справедливо, тем более что не сомневался, что с их стороны дело из-за этого не расстроится и что то была лишь попытка возвеличить свою честь. В заключение (министры) придумали следующую уловку: (на обоих экземплярах) великий канцлер подписался и приложил свою печать на последнем месте; выше его подписался и приложил печать вице-канцлер, а на первом месте — я. Через это (русские) как бы хотели намекнуть, что последнее (место) они считают первым (и обратно). Против этого я не возражал. Конечно, с жидовской или еврейской точки зрения, (имена) их (действительно) занимают первое место, но по всеобщим европейским христианским правилам, наблюдаемым при подписании трактатов, в обоих списках на первом месте стоит мое (имя), (а потому) я легко удовлетворился таким (решением вопроса), им же предоставил утешать себя (мыслью) о воображаемой победе на жидовский манер.

24-го. Я послал (по почте) целую кипу писем, содержавших с обложками[308] ЗРД листа. Почтовый расход вышел порядочный. Производил я такие расходы на свой (счет), они мне не возмещались.

Любопытно, что иностранным посланникам при русском дворе редко удается добиться письменного ответа (на их предложения), (хотя) в серьезных делах (такой именно ответ) и представляет особенную важность. Происходит это главным образом оттого, что (русские) боятся связывать себя письменными (обещаниями), ибо (при одних словесных ответах), за отсутствием документальных доказательств, они могут поступать (как им вздумается), согласно или вопреки (обещанному). Посланник короля Польского Фицтум, получив на конференции от царских министров по одному делу устный ответ, (никак) не мог добиться, чтоб тот же (ответ) был дан ему письменно. Ввиду (несогласия министров) он потребовал от них (удостоверения) за их подписью (в том), что они отказали ему в письменном ответе, а равно подтверждения точности посылаемого (Фицтумом) своему государю отчета о (переговорах с ними) и об их устном ответе. Такое свидетельство, согласно его желанию, и было ему выдано. Сообщаемые (подробности) передавал мне сам Фицтум. Я ничего ему не возразил, но про себя решил, что (в данном случае) обе стороны поступили весьма опрометчиво. (Ошибка) Фицтума (заключалась в том), что он, так сказать, взял от чужих министров верительную грамоту к собственному своему государю, как будто не пользовался у него доверием и без (их) свидетельства. Что касается царских министров, то и они равным образом проявили крайнюю неосторожность. (В самом деле), в донесении, к которому было приложено их удостоверение, (Фицтум) мог написать своему государю такие вещи, коих (русские) никогда не обещали, (а между тем) впоследствии, ввиду этого собственноручного (удостоверения), они оказались бы обязанными (их исполнить). (Таким образом), документ этот представлял гораздо более, чем дословный, засвидетельствованный их подписью (протокол) устно договоренного (между министрами и посланником).

Замечательно, что русский, как для самого себя, так и по найму, для другого, не брезгует сдирать шкуру с павшей скотины, сволакивает ее со (двора) и чистит печные трубы. (Относится он к этим занятиям) так, как ко всякой другой обычной работе по хозяйству[309].

Ниже приводятся славянская и русская (азбуки), как та, что употреблялась прежде, в старой печати, так и изобретенная царем и употребляемая в новой[310]. Кроме того, указаны всевозможные очертания букв, употребляемые в искусстве рукописания. Вдобавок против каждой буквы обозначено ее название, звук и числовое значение, ибо вместо цифр русские употребляют буквы[311].

Относительно счета у русских надо отметить (следующее): ввиду того что счисление буквами, как можно видеть (из приведенной) выше (таблицы), доходит только до 900-х, (для обозначения тысяч) под (известной) буквой пишется или печатается знак /; (тогда) буква означает столько тысяч, сколько без знака она означает единиц; например, д значит один, Д значит тысяча, к значит два, но с упомянутым знаком внизу означает две тысячи Д и т. д.

Таким образом, в прежние времена счисление в России производилось буквами, как некогда у римлян и у греков, но нынешний царь, изменивший за время своего царствования все к лучшему, ввел также в употребление в своем государстве принятое у прочих народов счисление цифрами. Кроме того, как уже сказано, вместо старых печатных букв он придумал новые, бо́льшая часть которых похожа на латинские и голландские. Этими (новыми) буквами, которые красивее прежних и легче выучиваются и запоминаются приезжающими в его государство иностранцами, ежедневно печатаются и уже напечатаны многие книги. Я купил несколько таких (книг); они и до сих пор находятся у меня.

За (1710) год я больше ничего не имею против. Остается только возблагодарить всеблагого Бога за Его милосердие и за благополучное и счастливое завершение этого года, (обратиться к Нему) с горячей молитвой об избавлении на будущее время от всяких несчастий, в ряду которых чрезмерное пьянство занимает не последнее место.

4-го. От царского посла в Турции, (в качестве) первой новогодней новости, получена недобрая весть, что турецкий султан велел проповедовать войну против России. (Весть эта) вызвала здесь большое огорчение. Царь тотчас же сделал нужные распоряжения и приказал генералам и офицерам армии и флота быть готовыми к походу против турок. Вследствие означенной вести, русские так пали духом, что ходят как расслабленные, как, (впрочем), с ними бывает после долгого поста, (а) в это время (то есть) 5-го — (день) этот по русскому стилю приходится на Рождество — кончился шестинедельный пост. (Рождество) торжествовалось поднятием желтого штандарта, пальбой из орудий с вала и (обычной) русской «славой» из дома в дом, о которой я говорил (в дневнике) за прошлый год. (Теперь) она являлась для (русских) необходимостью — чтобы заглушить в них чувство огорчения, (вызванное) только что полученным известием о нарушении мира.

8-го. Нева покрылась толстым слоем ладожского льда. Такая поздняя остановка реки представляет случай весьма редкий и исключительный, которого здесь не запомнят: обыкновенно (Нева останавливается) 25 или 26 ноября.

9-го. Мороз был так силен и за одну (эту) ночь (так сковал реку), что сегодня как я, так и другие (лица), уже ездили через нее в санях, на лошадях. В этот день мне нужно было съездить на тот берег по одному важному делу.

10-го. Люди мои, которых, как сказано выше, я посылал в Архангельск за выписанными мной из Копенгагена припасами, вернулись (в Петербург). В пути от Архангельска до Лодейного Поля они подвергались разным опасностям. Затем, несмотря на законные подорожные и указы о предоставлении им повсюду даровых подвод, (в Лодейном Поле) их под мое добро им не дали, потому что местному коменданту запрещено было давать лошадей кому бы то ни было. Таким образом русские, по-видимому, более не оказывают иностранным посланникам прежнего внимания. Вследствие такого (промедления), когда я привез часть этих припасов на собственных, отсюда высланных лошадях, (оказалось, что) большая их часть была повреждена морозом. Следовательно, не стоило (тратить) деньги и труд на то, чтобы что-нибудь выписывать, (и это) тем более, что (иностранный посланник) в России никогда не знает, пробудет ли он на одном месте хотя бы только шесть месяцев подряд. Так и в настоящем случае: едва успел я получить припасы для моего хозяйства, как должен был ехать из Петербурга в Москву. Путешествие моих людей в Архангельск и обратно и (перевозка) клади обошлись мне в 200 с лишком ригсдалеров specie.

12-го. В этот день русские, придерживаясь старого, так называемого юлианского стиля, празднуют Новый год. Все министры были званы на обед к князю Меншикову. В числе других (гостей) присутствовали также шведы: граф Пипер, генерал Рейншильдт, генерал Левенгаупт и секретарь Цедерьельм. Граф Пипер, несмотря на все несчастья, постигшие его (самого), так и его государя, хвастал и говорил так необдуманно, что нетрудно был заключить, что он особенным умом не отличается. (Что касается) Рейншильда и Левенгаупта, (то) из их разговора, напротив, можно было заметить, что, не поступаясь должным уважением к своему государю и королю, они все же лучше умели сообразоваться с обстоятельствами.

В полдень, по окончании служения, с (крепостного) вала и на Адмиралтейской верфи выпалили изо всех орудий, (а) вечером, как раз против окон герцога Курляндского, был сожжен фейерверк.

13-го. Герцог Курляндский покинул (Петербург). Вследствие недостатка в лошадях он вынужден был оставить (здесь) более половины своих людей и вещей, за коими имел в виду выслать впоследствии тех самых лошадей, на которых выехал. Герцог пустился в путь больной. Причинами (его нездоровья) были чрезмерное питье и разные испытанные им в Петербурге неприятности. Так, например, князь Меншиков постоянно местничался с ним и вообще, при всяком (случае), делал ему обиды, какие только мог измыслить. Перед отъездом из Петербурга из обещанных по свадебному договору 100 000 рублей герцог получил всего 50 тысяч, (да и то лишь) после долгой беготни, канючанья и (раздачи) многочисленных подарков. На этих (50 тысячах) герцогу пришлось помириться.

14-го. Батальон Преображенского полка, живший здесь на зимних квартирах, ушел в Москву.

18-го. Выше было сказано, что я получил из Архангельска известное количество припасов для моего хозяйства. Но так как мне предстояло ехать в Москву и я знал, что вино и другие припасы, если б я взял их с собой, подверглись бы дорогой порче вследствие сильного мороза, то я пригласил к себе кушать царя со всем его двором, министрами, генералами, адмиралами, офицерами, а также всех находящихся здесь иностранных посланников, во всем более ста человек. На этом пиру (гостями) и их слугами — последних здесь приходится угощать и спаивать так же, как и их господ, — было выпито 100 литров secq (испанского?), 100 литров шампанского, 100 литров бургонского, 100 бутылок английского пива и (сверх того) целая бочка французского вина Croix du Mont, — так что пир этот стоил мне более 500 ригсдалеров.

26-го. Получена печальная весть (о смерти) герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского. Умер (он) в Дудергофе, в 30 верстах от (Петербурга). В тот же день вдова его, герцогиня, вернулась со своей свитой в (Петербург). Тело (покойного), брошенное на две доски, оставалось в Дудергофе до тех пор, пока не представилась возможность отвезти его в Курляндию.

В этот день меня посетил упоминаемый выше духовник царя. Смерть герцога послужила (нам) поводом к разговору о (состоянии) человеческой души после смерти. Царский духовник объяснил мне, что по верованиям (как) его (самого), (так) и всех (православных) душа человека, по выходе из тела, в течение сорока суток носится кругом его останков, прежде чем лететь на небо или в преисподнюю; о чистилище (русские) не упоминают — они в него не верят. На таковое пребывание (души возле тела) духовник указывает как на причину того, что панихиды по умершим служатся в самый день его смерти, затем на 3-й, на 9-й, на 20-й и на 40-й день. Впоследствии (заупокойные службы совершаются) ежегодно в годовщину смерти покойного, до тех пор пока остается кто-либо, желающий расходоваться на милостыни, молитвы, обедни и тризны. Русские говорят, что душа человека, в сущности, летит на небо, но по дороге встречает разные великие и тяжкие грехи, которые совершил этот человек: убийство, воровство, прелюбодеяние, разбой и т. и. (Грехи) эти мешают полету души на небо, (но) молитвы живущих, по верованию (русских), устраняют их, разве только умерший такой безбожник, что повинен в семи подобных грехах и душа его остановлена на (своем) пути семь раз. На (судьбу) такой (души) заупокойные обедни не имеют ни малейшего действия.

27-го. В Петербург прибыл генерал Вейде. (Он) был обменен на генерала Штрэмберга, рижского коменданта и губернатора лифляндского. (Обмен) этот является обстоятельством довольно странным. По сдаче Риги Штрэмбергу, в силу выговоренных им условий, должна была быть предоставлена свобода, и (русские) не могли взять его в плен. Сенат же в Стокгольме, согласившись обменять генерала Вейде на пленного Штрэмберга, тем самым как бы признал правильным задержание царем, вопреки капитуляции, рижского и выборгского гарнизонов. Обмен устроил князь Меншиков, исполняя обещание, данное генеральше Вейде, освободить ее мужа из плена, ибо, как уже сказано выше, первоначальные попытки (обмена генерала Вейде) на генерала Левенгаупта не удались.

28-го. Я выехал в Москву[312]. (Здешние) морские офицеры посланы вперед в Воронеж. (В Петербурге) для охраны гавани оставлены из них лишь немногие.

29-го. (Я отправил) вперед себя, по дороге в Москву, значительную часть моих людей и вещей.

В этот день жена князя Меншикова разрешилась от бремени молодым принцем[313]. Я поздравлял (по этому случаю) князя. Застал (я) его за столом в многочисленном обществе грубоватых (gemeene) русских, уже порядочно нагрузившихся. При этом поздравлении князь объявил мне, что хотя будет крестить сына (не откладывая), тем не менее впоследствии попросит моего всемилостивейшего государя, короля Датского, царя, короля Прусского и (короля) Польского быть (считаться?) крестными отцами ребенка. (Князь) показал как мне, так и другим стоявшим кругом его (лицам), между прочим и своим генерал-адъютантам, проект письма его к королю Датскому, составленный по его приказанию. (Генерал-адъютанты) смеялись над ним в глаза, льстя ему несообразными, чрезмерно (преувеличенными) похвалами; (но) князь не замечал (ничего), и этим-то впоследствии (особенно) тешились его генерал-адъютанты, (продолжая) насмехаться над ним (и) за глаза.

Я собирался уехать в Москву (нынче); но князь Меншиков сказал мне, что, (несмотря) на выданную мне подорожную, прежде отъезда любовницы царя, Екатерины Алексеевны, и царицы с царевнами, лошадей я не получу. Я (поневоле) должен был удовлетвориться таким заявлением и остаться в (Петербурге) еще на несколько дней.

30-го. Царский духовник передавал мне, что за (Невой), на гауптвахте, (в присутствии) 20 человек солдат, заплакал образ Божьей Матери, Которая (будто бы) сказала (при этом), что в Ее честь за крепостью должна быть построена церковь. Об этом чуде доложили царю (:ибо русские по меньше мере так же суеверны, как паписты:), (и царь), желая (сам) это видеть, тотчас же поехал за (Неву), чтоб посмотреть образ: у глаз (Божьей Матери действительно) оказалось несколько полосок, как бы от стекавшей вниз влаги. Поверил ли он этому вымышленному плачу, не знаю; во всяком случае, ни положительного, ни отрицательного мнения своего (по настоящему делу) он не выразил. И вот слух этот, как ложь, сочиненная евреями о том, будто бы тело Иисуса было украдено Его учениками, продолжает и доныне составлять между русскими предмет всеобщих разговоров.

В тот же день царь рассказал мне (о следующем случае, произошедшем) несколько лет тому назад в Москве. По его распоряжению казнили некоторых бунтовщиков. (В России) осужденные идут на казнь не связанные; им даже не завязывают глаз; они сами бросаются наземь перед палачом, растягивают руки и вытягивают ноги и кладут голову на (плаху). Один из бунтовщиков лег плашмя на землю, протянув руки вдоль (тела); (затем) ему отсекли топором голову. (Тут) царь увидел, как обезглавленный труп приподнялся на руках и на коленях и простоял в таком положении целую минуту, после чего снова повалился наземь. (Рассказ этот) заслуживает веры, так как слышал я его из собственных уст царя, (а) царь не склонен к вымыслам. (В заключение) царь, который весьма здраво обо всем судит, выразил мысль, что, несомненно, у этого преступника жилы были (сравнительно) тонкие — обстоятельство, замедлившее истечение крови и через это на более долгое время сохранившее в теле жизненные силы. Подобные же (случаи), (происходящие) от той же причины, наблюдаются и на птицах, в особенности на курах, которые, будучи обезглавлены, иной раз долго еще бегают по земле.

1-го. Крестили сына (у) князя Меншикова и назвали его Сампсоном. Крещен он per aspersionem, то есть через окропление, а не общепринятым в России способом, per immersionem, то есть через погружение. Все же (ребенка) принесли крестить голым. Тотчас после крещения, со стен крепости и на Адмиралтейской верфи открылась круговая пушечная пальба. По приказанию короля Прусского прусский посланник Кейзерлинг, который вместе с другими иностранными посланниками присутствовал на (крестинах), а (затем) в тот же вечер уехал к себе на родину, в Пруссию, возложил на новорожденного принца орден Великодушия (Genereusite), представляющий маленький голубой эмалированный крест. Все мы обедали (у князя Меншикова).

В тот же вечер, в 7 часов, я выехал из Петербурга и прибыл ночью в Дудергоф.

(Большого) труда стоит (иностранным) посланникам (в России) добиться того, что им следует по праву. Однако порой получаешь требуемое, пуская в ход, для побуждения (русских), бранные слова. Пришлось (браниться) и теперь, когда я хлопотал о лошадях для предстоящего путешествия. Безвозмездно (приказ) соглашался дать мне только 24 лошади, за прочие же, нужные под мои вещи, представлял мне платить из собственного кармана, а требовалось их сверх (тех 24) еще 50. Наконец, после долгих споров, приказ согласился на то, чтобы я нанял лошадей, привезших из Москвы (в Петербург) зерно и муку, с тем чтобы по приезде моем в Москву расход этот был мне возмещен (правительством). Нанял я этих лошадей по 4½ рубля за пару и отправил на них вперед, в Москву, свои вещи и большую часть людей, а затем сам последовал за ними на почтовых.

2-го. Ехал я через Ингерманландию прежней, описанной выше дорогой. За (Ингерманландской) границей, в (самой) России, дома, помещение, пища, напитки и все прочее становятся лучше. Те 24 почтовые лошади, на которых я ехал, заменялись свежими через каждые 25–30 верст. Сопровождали меня пристав и 12 морских солдат (mariner); распределены они были между мной и моими людьми, ехавшими впереди. Хотя, в сущности, я могу обойтись и без них, тем не менее попросил о назначении (этого конвоя), чтоб русские не отвыкали от старых порядков по части (меры для) охраны (иностранных) посланников.

3-го. В 9 часов вечера я прибыл в Новгород. Там меня впустили в царский дом. Так как в день моего выезда из Петербурга один из сопровождающих меня в путешествии людей сломал себе ногу, то из-за него я остался на ночь в Новгороде. Опасаясь, как бы путешествие и сильные морозы не повредили ему, я хотел было оставить его здесь; но во всем городе не оказалось ни одного фельдшера, а потому я поневоле увез его с собой, несмотря на его болезненное состояние. Отмечаю это для будущих (путешественников) по России: пускай они берут с собой повсюду людей всяких профессий, которые могли бы им понадобиться, — иначе они почувствуют себя здесь вполне связанными.

4-го. В полдень выехал из Новгорода. Всюду на дороге попадались царские подворья; останавливался я в них на время перепряжек, а затем ехал далее.

6-го. Ночью между Торжком и Тверью три раза менял лошадей в лесу; ибо в (тех) трех деревнях, [где находятся ямы?], еще не прекратилась чума, и (деревни эти) оцеплены.

7-го. В 8 часов приехал в Тверь. Местный комендант позвал меня к себе кушать. У него я (видел) то же представление, что и в прошлом году, во время путешествия моего из Нарвы в Москву. Вечером, близ Клина, я нагнал своих людей, отправленных вперед (из Петербурга) с вещами.

8-го. В 9 ч. счастливо и благополучно приехал в Москву.

9-го. Приехали мои люди и вещи, сделавшие на тех же лошадях, без перемен, 130 миль от Петербурга до Москвы за 13 дней.

В Москве происходят ужасные разбои и грабежи. Между прочим, случилось следующее. Вечером, один из секретарей царской Немецкой канцелярии [Посольского приказа], г. Остерман, прибежал к моим воротам без шапки и стал в них стучаться. (В это время) я преспокойно сидел себе дома. (Оказывается), невдалеке от моего подворья на него и на морского капитана барона Фридриха Вильгельма фон Виллемовского, а равно на находившихся при них двух морских солдат напали так называемые разбойники. (Остерман) сказал, что оставил (Виллемовского) и солдат, окруженных разбойниками. (Тогда), по моему приказанию, все мои люди, схватив оружие, (бросились) спасать (Виллемовского). Нашли они его полумертвым и раздетым. Солдаты (были) до такой степени изранены и избиты, что не могли стоять (на ногах). Полумертвых этих людей принесли ко мне на подворье, где мой камердинер, фельдшер по ремеслу, сделал им перевязку. По осмотре (Виллемовского обнаружилось, что) он получил восемь смертельных ран в голову. После того как ему сделали перевязку, он все время находился в забытьи и молчал.

Разбойники представляют в Москве истинное бедствие. Выйти вечером на улицу — значит подвергнуть свою жизнь опасности. Зимой без уличных убийств и грабежей не проходит ни одной ночи. Утром на улицах находят трупы ограбленных. Возле (самого) моего подворья и в (ближайших) его окрестностях за время трехмесячного пребывания моего в Москве убито 16 человек, несмотря на то что я часто высылал стражу, чтоб подстеречь этих злодеев.

На другой день сам царь, прибыв ко мне на дом, посетил умирающего Виллемовского, которому в то время было весьма плохо. Перенести его не представлялось возможности ввиду его состояния, и спустя три дня он наконец умер на моем подворье. Похоронили его через несколько дней. На погребение были званы царь, иностранные посланники и все находящиеся здесь морские офицеры. По принятому в России обычаю, всем розданы были золотые кольца, стоимостью каждое в 3 рубля. На (кольцах этих, украшенных) черным бантиком, вырезано имя, день рождения и день смерти покойного. (:В России участвующим на похоронах раздаются или такие кольца, или серебряные ложки.:) (На похоронах) была (тризна) и веселая попойка. За (гробом) мы шли пешком через весь город. Так как хоронили морского офицера, то царь занимал место по (своему чину) шаутбенахта. Шел (он) слева от генерал-адмирала, тогда как вице-адмирал Крейц шел справа. Этим царь лишний раз показал, как строго он придерживается, в качестве шаутбенахта, своего ранга. Над могилой (Виллемовского) рота гренадер сделала три залпа.

15-го. Польский посол Волович[314], (он же) коронный маршал Литовский, въехал в Москву. (Порядок въезда был) следующий. Впереди шло 500 (солдат) Преображенской гвардии. За ними (ехало) 16 (поставленных) на полозья царских карет с дрянными сбруями и с оконницами из слюды. Потом (ехало) верхом 30 человек польских дворян, находящихся при после. За ними, в царской карете, следовал (сам) посол, а за (послом) пять посольских повозок и пять заводных лошадей. Поезд замыкало полсотни драбантов, называющихся лейб-вахтой посла.

16-го. (Вновь) прибывший польский посол сообщил мне о своем приезде, (но) не через своего секретаря, а через (лицо), именующее себя посольским praecusso’ом и явившееся ко мне с одним (польским) капитаном; оба объяснялись (со мной) по-латыни, ибо никакого языка, кроме польского и латинского, не знали. Я в тот же день послал поздравить (Воловича) с приездом, (но) вместо секретаря миссии отправил к нему частного своего секретаря, Расмуса Эребо. (Частный мой секретарь) застал посла за столом, ибо в этот день — как второй по его приезде — царь посылал его угощать. Посол, сначала (выпил и) предложил моему секретарю выпить бокал венгерского вина за здоровье короля Датского, потом за мое здоровье, а затем (выпил с ним) еще несколько (чаш), так что (Эребо) вернулся домой порядочно подвыпившим.

17-го. Царские министры не сомневались, что для них поручение, (данное) польскому послу, (далеко) не столь приятного свойства, как прошлогоднее посольство английского посла Витворта, принесшего, как описано выше, от имени королевы Английской торжественное извинение по поводу насилия и бесчестия, которым подвергся царский посол в Лондоне. Поэтому, на аудиенцию (Воловича), в (противоположность) аудиенции английского посла, (русские) никого из пребывающих здесь иностранных посланников не позвали. Впрочем, зная о предстоящем торжественном приеме польского посла и угадывая нежелание (министров) видеть на нем иностранных представителей, я послал осведомиться у вице-канцлера барона Шафирова, дозволено ли будет присутствовать на аудиенции (посторонним). (Шафиров) отвечал, что кто хочет, тот может прийти беспрепятственно. (Сначала) царские министры требовали от (польского) посла, чтобы он, по примеру английского и других бывших до него послов, сообщил им список своей речи (до аудиенции); но (Волович) воспротивился этому, и (русским) поневоле пришлось отступиться, предоставив ему говорить речь без (предварительной) передачи ее на письме. Посла повезли (во дворец) в собственной карете царя, (но) за (послом) ехало все пять карет, тогда как английского посла при следовании (на аудиенцию) сопровождало 16 карет. Перед поездкой на теперешнюю аудиенцию произошел великий спор. (Русские) требовали, чтоб назначенный к (Воловичу) приставом губернатор казанский Петр Матвеевич Апраксин сидел в карете с ним рядом, (но) посол ни за что не хотел этого допустить, ввиду чего (место Апраксина) к нему назначили наконец в приставы другого боярина, положением и службой пониже. Этот (боярин) сидел в повозке против (Воловича). Между тем, когда английский посол (ехал) на аудиенцию, (русские) настояли, чтобы пристав сидел с ним рядом.

Вдоль пути, выстроившись перед Кремлем, стояли с распущенными знаменами четыре батальона: два Преображенской гвардии и два гарнизона. (Посла) встретили: внизу дворцового (крыльца) один преображенский капитан, наверху лестницы некий камергер, (наконец) у дверей приемной залы тайный советник Мусин-Пушкин, который и подвел его к трону. За (Воловичем) следовал его брат, секретарь посольства, он же коронный референдариус литовский, высоко неся его верительную грамоту, (завернутую) в белый вышитый шелковый платок. Троекратно поклонившись царю, посол остановился у ступеней, (ведущих к престолу); ибо (на возвышении, где) против середины стола стояло (тронное) кресло, царь (стоял) так близко к краю лестницы, что места для посла не было. Между тем английский посол держал свою речь на (тронном) возвышении.

Сначала (Волович) вынул из-за пазухи (лист) бумаги и прочел по нем весь царский титул, а затем произнес на польском языке пространную речь (следующего) в общих чертах содержания. Его царское величество видел, с какой неуклонностью польская Речь Посполитая поддерживала с ним союз: от прохода (через страну) и от зимнего квартирования многочисленных войск вся (Польша) подверглась разорению и пожарам; в былое время хлеба и других товаров у ней было столько, что она могла снабжать ими большую часть Европы, теперь же едва может пропитать собственное население. Несмотря на все это, преданная огню и (мечу) многочисленных врагов, обращенная почти в сплошное пепелище, (Польша) тем не менее во всем верна союзу, заключенному с его царским величеством. Вследствие этого (она) ожидает, что и со своей стороны царь будет с таким же прямодушием исполнять относительно Речи Посполитой (условия) союза, и, так как в настоящее время вся Лифляндия и Эстляндия достались в руки царю, то не изволит ли он, согласно договору, уступить эти страны польской Речи Посполитой.

Кончив речь, посол поцеловал у царя руку; то же (сделали) секретарь посольства и прочие знатные лица (посольской) свиты. (В свое время), несмотря на требование (русских), английский посол (руки у царя) не (поцеловал), (считая) это несовместимым со своим высоким званием. В течение всей речи (польского посла) как (сам) он, так и царь, стояли с непокрытой головой. (В заключение) царь спросил посла, как поживает король Польский, на что тот отвечал: «Хорошо». Тем и окончилась торжественная (аудиенция), и посол (со своей свитой) в прежнем порядке отправился обратно (на свое подворье), (где) и (нынче), на третий день, угощали на царский счет.

19-го. Я посетил вновь прибывшего польского посла. Стража его, приблизительно человек в 50, стала передо мной в ружье и опустила свои развернутые знамена. Сам он вышел ко мне навстречу, и, если б я еще немного помедлил то он встретил бы меня у моего экипажа. Но к дверям занимаемого подворья вела высокая, в два (колена), лестница, и он (успел) спуститься только с верхнего колена, в то время как я (уже) поднялся на нижнее, (так что) мы сошлись посредине, между обоими (коленами) лестницы. Тут он предоставил мне идти справа и повел меня наверх в передний покой (сени?), где он обыкновенно принимает; ибо (в зале), где находилось возвышение или dais и где он, (в сущности), должен был меня принять, служилась в то время месса — (обстоятельство), показавшееся мне довольно странным, тем более что прибыл я аккуратно, в тот час, который он сам мне для этого посещения назначил. Видя, однако, что я имею говорить с ним о чем-то особенном, он провел меня через залу, где шло служение, в кабинет. При этом я все время удерживал за собой правую руку; но сесть меня (посол) не пригласил — быть может, лишь случайно, без умысла, или по польскому обычаю. В то время как я находился у него, (посол) рассказывал мне, что (русские) министры предъявили к нему требование, чтоб он ничего не говорил на торжественной аудиенции о возвращении (Польше) Лифляндии (:о чем я говорил ранее, при описании его аудиенции:), ибо царь не хочет, чтоб (вопроса) этого касались в присутствии стольких иностранных министров. Но (Волович) не дал им (относительно) этого (никакого) обещания и, как сказано выше, (на аудиенции) пространно высказался по (означенному делу), исполнив (таким образом) первоначальное) свое намерение. Он рассказал мне также многое о дурном поведении русской армии в Польше: как в последнюю войну русские вымогли у Великой Польши 100 миллионов польских злотых (:польский злотый равняется приблизительно датской марке:), столько же у Малой Польши и 200 миллионов у Литвы, как (поляки) могут то доказать счетами и расписками. Деньги, золото, серебро, драгоценные камни, домашняя утварь, лошади и другое (добро), насильно отнятое и пограбленное русскими у несчастных жителей, в этот расчет не входят. (Русские) держат в заключении польских дворян, вытеснили польские полки из (их) зимних квартир, (чтоб) самим завладеть этими (квартирами), требуют с палатинатов, опустошенных чумой, убийствами и пожарами, тех же податей и налогов, как с (палатинатов) еще населенных; (при производстве) этих поборов заставляют тех, у кого еще что-нибудь осталось, платить (как) за себя, (так) и за разоренных и неимущих, и т. и., — словом, всюду действуют жестоко. (Волович) сообщил мне также, что он просил у здешних министров о назначении тайного собрания (и что) они предложили было (сойтись) в доме великого канцлера Головкина; но (что) он (посол) отказался, (утверждая), и не без основания, что (конференции) должны происходить во дворце. Под конец (русские) согласились с его (требованием).

Засим я простился с Воловичем. Он проводил меня из (дому), предоставляя мне все время идти по правую руку; проводил он меня с (верхнего колена) лестницы; тут я сам попросил его дальше меня не провожать, иначе он спустился бы со мной до (самого) моего экипажа. Провожали меня до повозки брат его, состоящий при нем в качестве секретаря миссии, и Огинский, сын известного польского князя[315]. (Сам) посол все (продолжал) стоять, но, предупрежденный моими людьми, что он все еще стоит на лестнице, чтобы проститься со мной, я потребовал, ввиду медленности, с какой люди мои взбирались на лошадей, чтоб он далее себя не утруждал, после чего он (и на самом деле) вернулся (в дом).

22-го. Польский посол прислал предупредить, что он меня посетит, и действительно прибыл (ко мне) в И часов. Впереди (посла) ехало верхом 16 польских дворян и несколько стремянных; в первой карете сидел его брат, секретарь миссии, во второй он сам. Я встретил его у низа лестницы и, предоставив ему, как надлежало, старшее место, повел наверх, в горницу. Я не переставал разговаривать с ним, не предлагая ему, (однако), стула, чтоб соблюсти обоюдное равенство, так как и мне у него, как сказано ранее, не было предложено (сесть); впрочем, по-видимому, он не обратил на это внимания. При его уходе я проводил его до низа лестницы, после чего он уехал.

Царь по-прежнему жил в своем домике в Преображенской слободе, о котором сказано выше. К нему никого не допускают, да и сам он так устраивается, что никто не может застать его. Таким образом, никому не удается с ним говорить; (если же и удается, то) разве случайно, когда он присутствует на похоронах, свадьбах, родинах или на ином подобного рода угощении. Да и нет определенного места и времени для разговора с ним, (и) если не встретишься с ним при упомянутых оказиях, то к нему (самому) напрасно наведываться.

24-го. Я вместе с имперским посланником Вильчеком посетил польскую посольшу. Принимала она стоя; она стояла, и все мы (тоже) стояли, (причем) пили по-польски круговую. Муж ее сам обносил вином, а затем, когда мы уезжали, проводил нас до наших экипажей.

26-го. Великий канцлер Головкин был у меня на дому и обсуждал (со мной) различные вопросы, давно уже поставленные мной на очередь.

(В Москву) приехал имперский резидент Плейер[316] и тотчас же известил меня о своем прибытии.

28-го. Я побывал в Московской крепости, Кремле, и осмотрел тамошние достопримечательности. (Начал) с большого колокола, висящего на ужасно высокой колокольне, называемой Иваном Великим, в честь Ивана Васильевича, построившего ее за много лет тому назад, когда он царствовал в России. (Большой) колокол имеет в поперечнике 9 локтей, окружность (его) била равняется З½ локтя. Колокол стоит на (нижнем) своде. Несколько лет тому назад кругом колокольни был пожар, и от жары большие четырехгранные железные брусья, на которых висел колокол, так накалились, что, несмотря на свою толщину в Р/₂ четверти локтя, подались и выгнулись, вследствие чего колокол (и) опустился на свод. И хотя (первоначально) висел он всего в полутора локтях от свода и, следовательно, пришлось ему опуститься лишь немного, он все же (при падении) треснул, так что (теперь) стал совершенно негодным к употреблению.

(На колокольне) висит еще один очень большой колокол, хотя и меньше описанного. В диаметре он имеет 6 % локтя; обхват его била в 2½ локтя. Сверх того, на той же колокольне висит до 40 больших и малых колоколов. Когда их пускают в дело, они производят оглушающий гул и звон.

(По-нашему) в колокола в России нигде и никогда не звонят, а только трезвонят.

6-го. Я присутствовал на похоронах одного купца, на которые был приглашен и царь. Так как (покойный) пользовался царским расположением, (был) сильным питухом и (отличался) значительной тучностью, то он всегда участвовал в качестве маршала в «славе» и на (других) попойках.

7-го. Вследствие моей просьбы и с разрешения царя (:без дозволения и распоряжения (которого) в Москве ничего нельзя осматривать:), великий канцлер Головкин велел показать мне дворцовый собор и по-гребальницу прежних царей. Об этих храмах надо отметить следующее. Московский дворцовый собор называется собором Успения Марии Богородицы. Имеет он пять больших позолоченных глав, называемых в архитектуре domes. Внутри храм поддержан четырьмя круглыми расписными колоннами. Посредине висит большая серебряная трехвенечная люстра; нижняя ее шишка в обхвате гораздо толще большой бочки (pack-tonde). Мне говорили, сколько весит эта люстра на русский вес, и, по сделанному мной расчету, в ней оказалось 130 датских лисфунтов. Впереди этой люстры висит (другая) небольшая изящная золотая люстра, с шишкой немногим крупнее человеческой головы. (Иконостас), отделяющий алтарь от (остальной части) собора и подымающийся во всю его вышину, (покрыт) живописью и уставлен множеством образов. Относительно этих образов следует заметить, что, как на старинных католических образах, большое число которых еще уцелело в (наших) церквах, вокруг головы Спасителя, апостолов и других святых нарисован желтый обручик, изображающий блеск и сияние, исходившие от их (лиц), — так по всей России вместо этого желтого обручика обыкновенно к образам, кругом головы святых, приделан такой же величины венчик из меди, серебра или золота. (Венчик этот) служит украшением, наподобие католического малевания. В (Успенском соборе) венчики на иконах золотые, усаженные множеством (драгоценных) камней и жемчугов. Тут кстати заметить, что в России нигде не встречается резных образов, а есть только гладкие, писаные. Справа от (царских) врат стоит кивот, вышиной локтя в три, окованный серебром чеканной работы; в (кивоте) хранится образ Божьей Матери, писанный, как утверждают русские, самим евангелистом Лукой. Образ этот усажен несколькими тысячами крупных и мелких драгоценных камней и жемчужин. Подарен он в собор Морозовым[317], шурином покойного царя Алексея Михайловича. Возле левой входной двери стоит крытый стул, привезенный сюда из Константинополя еще в то время, когда (столица эта) находилась под владычеством христиан. Несколько (далее от входа) стоит другой крытый (же) стул, (служивший сиденьем) для патриарха. Справа от алтаря, в небольшой часовне, куда входишь через маленькую боковую дверь, в медной (раке) покоятся (мощи) святого Петра[318], митрополита Московского, сотворившего, как рассказывают, много чудес. Возле раки, в серебряном ковчеге, показывают золотой крест, усаженный множеством драгоценных камней. (Крест этот) будто бы сделан по заказу императора Константина Великого в подобие того креста, который явился ему в небесах. (Мне) говорили, что в нынешнюю войну со шведами распятие это, в числе других вещей, было взято неприятелем, но впоследствии (русские) за 50 ригсдалеров выкупили его обратно у одного шведского солдата.

(Мне) вынесли также голову Иоанна Златоуста[319] в серебряном ларе, кусочек ризы Господней — с виду лоскуток коричневого полотна — в большом золотом кивоте, усаженном золотом и (драгоценными) камнями, а равно правую руку апостола Андрея, обхваченную серебряным обручем, в том будто бы месте, где она была привязана ко кресту. Ссохшиеся пальцы (этой руки) съежились и скрючились, ввиду чего утверждалось, будто они находятся в том самом положении, в каком (святой Андрей) крестился ими, когда шел на казнь. Еще показывали: голову патриарха Константинопольского Григория Benedicti[320], в серебряном ковчеге; палец Василия Великого, как свидетельствуют русские, первого по времени чудотворца; далее, кусок кости Иоанна Крестителя, нижнюю челюсть Владимира, первого русского христианского царя: он ввел христианство в (России), — несколько костей Алексея митрополита[321], кость святого Сергия[322], погребенного в Троицком монастыре, в 30 верстах от Москвы, кость греческого мученика Евфимия[323] и, наконец, образ Божьей Матери, украшенный серебром, золотом и драгоценными камнями.

(Из бокового помещения) меня провели в другой угол собора, на правой же стороне, (туда), где лежало цельное, неистлевшее (тело) митрополита Московского Петра-Ионы (sic)[324], почитаемого (русскими) за святого. Между этим и противоположным углом, с левой стороны на полу, стоит несколько гробниц патриархов, обтянутых черным сукном и обнесенных железной решеткой. В левом углу, в отдельной небольшой каплице, хранится кусочек ризы Господней, (которому) поклоняются русские. Слева, у первой колонны, стоит икона Божьей Матери, как говорят привезенная из Греции и явившая много чудес. Она украшена множеством (драгоценных) камней и жемчугов. В левом углу, если выходить из алтаря, покоится тело русского митрополита Филиппа[325], тоже почитаемого (русскими) за святого.

В заключение (проводник), показывавший мне все это, ввел меня в [одну] комнату, рядом с алтарем, где я увидал разные великолепные (церковные) книги, кругом окованные золотом и усаженные множеством драгоценных камней. Одна из них особенно великолепна: уверяют, что она стоила 60 000 рублей; (это) весьма правдоподобно. Длина ее — локоть с четвертью, ширина — ¾ локтя: вся (она) окована золотом и усажена множеством крупных камней; листы — из пергамента; поля (с боков), наверху и внизу покрыты великолепными рисунками и (расписаны) травами; буквы очень крупной и красивой печати.

Относительно русских церковных книг следует заметить, что одна сторона их переплета всегда гораздо красивее и богаче другой, а потому когда книгу кладут на место, то обращают ее (красивой стороной) наверх. С нижней стороны переплет представляет обыкновенную работу.

Оттуда меня провели к большому алтарю, наполненному золотыми сосудами. Из них самые примечательные: большой золотой потир, по крайней мере полторы четверти локтя в поперечнике, усаженный множеством крупных, ценных камней и такой тяжелый, что его едва можно поднять одной рукой. К нему принадлежат дискосы, (другие) сосуды и лжицы — все из золота. (Потир этот), с (принадлежностями), пожертвован в (соборе) братом нынешнего царя, (царем) Феодором Алексеевичем. Затем показали (мне) два каменных потира, сплошь окованные золотом, (оба) с золотой подставкой, изящной работы. Привез их, будто бы, из Рима, в числе других церковных украшений и утвари, святой Антоний[326] (:о котором упоминалось под 23 декабря 1709 г. при (описании) моего проезда через Новгород:). Затем мне показали большую золотую, опушенную горностаем (митру), которую надевает патриарх или митрополит при совершении литургии на рождественские праздники. Далее показывали множество великолепных риз и стихарей из бархата и золотой парчи, усаженных многими тысячами крупных жемчужин. Наконец, (показали) большую губку, по меньшей мере трех четвертей локтя в поперечнике. На вопрос, зачем ее так (тщательно) оберегают среди всего этого богатства и сокровищ, мне отвечали, что, когда духовенство шествует в порядке на какое-нибудь большое торжество или обедню, всякий служитель церкви несет что-нибудь в руках, а тот, для которого ничего не осталось, берет эту губку. Под самый конец мне показали большую серебряную скрыню, опечатанную как царской, так и патриаршей печатями. Как (мне) объяснили, в (скрыне) хранится риза Господня. Видеть ее мне не удалось, так как (показывавшие мне собор) не смели отворить скрыню.

Весь пол собора выложен четырехугольными чугунными плитами. По случаю холодного времени он был почти сплошь покрыт войлоками.

Из (Успенского собора) меня провели в соседний собор — Михаила Архангела, где похоронены русские цари. Гробницы их стоят на полу, среди собора, за железной решеткой. Для пышности, ввиду посещения (собора) иностранцами, они были покрыты весьма роскошными алыми бархатными покровами, в обыкновенные дни отсутствующими. На покровах крупным, хотя и не совсем круглым жемчугом вышито много разных имен и надписей. Самый великолепный и особенно богат вышитый жемчугом лежал на гробнице царя Федора Алексеевича. На каждой гробнице стоял большой золотой подсвечник со свечой. По случаю посещения (собора) иностранцами свечи были зажжены. Останки Ивана Алексеевича, брата (нынешнего) царя, были покрыты таким же бархатным, вышитым жемчугами покровом, равно как и (останки) Алексея Михайловича, царева отца: Алексея Алексеевича, царева брата, умершего на 17-м году; Михаила Феодоровича, царева деда, и, наконец, двух братьев Алексея Михайловича, дядей теперешнего царя. Гробницы этих лиц, стоящие одна возле другой, расположены в (один) ряд. Возле них находятся (гробницы) двух дядей Алексея Михайловича. Вдоль противоположной стены стоит много гробов старинных великих князей. (Гробы эти) покрыты красным сукном. Возле одной колонны (похоронен) старший сын нынешнего государя, скончавшийся младенцем. (Гробница его) была тоже покрыта великолепным покровом. В часовне возле алтаря (покоятся останки) Ивана Васильевича, так называемого великого тирана, о котором столько повествует история. Рядом с ним лежат его сыновья. Эти (гробницы) покрыты черным сукном. Против дверей, выходящих на Дворцовую площадь, лежит тело Димитрия, почитаемого за святого ввиду того, что он был невинно убит Борисом Годуновым. (Убиение это) послужило причиной великого кровопролития, так как впоследствии несколько воров, выдававших себя за сказанного умерщвленного Димитрия, стремились вступить на русский престол. Об этом много говорится в истории. [На самом деле] тела царей и великих князей похоронены под спудом, а в соборе, для пышности, показываются только (подобия) гробов, (покрытые) описанными выше покровами.

Священник этого собора показал мне большую, великолепную, весьма ценную книгу, окованную золотом и (усаженную) камнями, наподобие книг (Успенского) собора, а также (показал) большое золотое распятие.

В заключение мне показали (гробницу) одного казанского царя, который просил (руки у) дочери одного из московских великих князей и за которого она была выдана — с условием, что он примет крещение, каковое (условие) он и исполнил. По смерти он был похоронен в усыпальнице (русских) царей, куда перевезены (также) из Казани и (останки) его отца, (которого затем) похоронили возле него. И та и другая могила находятся возле (особой) колонны.

Из (Архангельского собора) я пошел в (Благовещенский)[327], (находящийся) возле дворца. Тут мне показали три четырехугольные таблицы, на каждой из которых прикреплено по 48 частиц (мощей разных) святых.

8-го. Узнав, что в этот день царь торжественно обнародует войну против турок, я отправился в Успенский собор, чтоб присутствовать при этом. Как только царь вошел в собор, то сейчас же приказал одному секретарю во всеуслышание прочесть (манифест) о войне с турками, напечатанный на славянском языке. Во (время чтения) секретарь стоял на таком высоком месте, что все присутствующие могли его слышать и видеть. Затем выступил, в великолепном (облачении), митрополит Рязанский, исправляющий должность вице-патриарха, и остановился посреди церкви лицом к алтарю. Его окружало 13 митрополитов, епископов и архимандритов в богатых ризах, а также много священников или попов, (расположившихся) в два ряда. Один из последних, обладающий сильным голосом, стал возглашать составленную для этого случая и только что напечатанную ектению (? — litanie), заключавшую много (всяких) прошений о (даровании царю) успеха в предстоящей войне. Затем внесли два красных знамени с надписями золотыми буквами: «во имя Иисуса Христа и христианства», каковые знамена предстояло за этой обедней освятить[328]. К концу службы, по приказанию царя, все стали на колени, чтобы молить Бога о (даровании) успеха и одоления на турок, пока вицепатриарх громким голосом читал (соответствующую) молитву. По окончании молитвы вице-патриарх, взошедши на высокую кафедру (stoel), обтянутую красным сукном, сказал прекрасную, по отзыву большинства, проповедь на текст 3-й главы Исхода. Господь говорит Моисею: «Подымись сюда на гору, сними (обувь) твою и возьми в руки посох». И Моисей увидал горящий, но не сгорающий куст. И Господь сказал: «Я услыхал воздыхания, вопли и стоны Моего народа, по поводу всего того зла, которое причиняют ему Египтяне, и Я пришел освободить его. Посылаю тебя, Моисей, чтобы вывести (Мой народ) из (Египта). Не бойся, с тобой Я, Господь». Текст этот действительно послужил пророчеством великого (милосердия) Божия к царю (и) счастливого избавления его от турок (в кампанию) следующего лета, о чем будет сказано в своем месте.

Окончив проповедь, митрополит благословил на все стороны (народ) большим золотым распятием. Царь выступил первый, поцеловал распятие, а затем руку (у) вице-патриарха, который посредством (копила) помазал царю лоб святой водой. За (царем к кресту) подходили разные офицеры и генералы и прикладывались, (причем) их (также) кропили святой водой. Тем и завершилась эта служба, и полки, стоявшие в ружье у собора, приняли каждый (свое) красное кровавое знамя, освященное во (время богослужения). В качестве полковника Преображенской гвардии царь, обнажив шпагу, сам повел этот полк от собора. (На пути) он отдавал шпагой честь проходившим важным (особам). Тут, подойдя к (царю), я попросил его пожаловать ко мне когда-нибудь в гости, прежде чем он уедет (из Москвы). (Царь) обещал (быть у меня) в следующий четверг, сказав (при этом), что о (лицах), которых он с собой приведет, мне сообщит его повар Иоганн фон Фельтен.

В этот (же) день, (желая) сравнить датскую и русскую меру для сыпучих тел, я вымерил русский четверик, (представляющий) одну восьмую русской четверти. Чтобы нельзя было урезать или (как-нибудь) изменить его, кругом по верхнему его краю, на внутренней стороне (стенок) и на дне наложено царское клеймо. (Оказалось, что) четверик содержит 26 датских литров и два нэля. Таким образом, 8 четвериков, то есть русская четверть, равняются 212 литрам, между тем датская содержит всего 144 литра. Следовательно, русская четверть на 68 литров больше датской или на 4 литра меньше, чем полторы датских четверти.

12-го. У меня кушал царь. За одним столом с ним сидели постоянные его слуги, каковы майор и камер-юнкер Павел Иванович Ягужинский, адмиралтейц-советник Александр Кикин и другие, служащие ему повседневно. Царь произвел этих (лиц) в офицеры и никакого другого жалованья им (не назначил), кроме того, которое они получают за свою службу в полку.

Когда царь обедает в гостях, то кушанье для него всегда готовит собственный его повар, ибо царь особенно любит известные блюда, которые (по его вкусу?) умеет (только) приготовлять его повар. Поэтому, хотя я имел двух своих поваров, тем не менее, чтоб угодить царю, попросил царского повара изготовить нынешний (обед), с тем чтобы иметь (также) случай сделать (Фельтену) подарок; и действительно, в этот раз я раздал разные небольшие подарки (как) ему, (так) и некоторым другим царским людям, чтоб через них легче получить доступ к царю в тех случаях, когда я имел к нему какое-нибудь дело.

Я был рад, что князь Меншиков, оставшийся в Петербурге для управления всем, и другие министры отсутствовали, так как при этой оказии (сам) царь дал мне слово относительно одного вопроса, о котором, по приказанию моего всемилостивейшего государя и короля, я должен был (просить), но который (обыкновенным) порядком, посредством конференции с министрами, я никогда не мог бы привести к окончанию[329]. Подробнее об этом деле сообщается в моей книге писем (protocol), (хранящейся) в (государственной) канцелярии.

13-го. Проезжая по городу, я заметил среди улицы русского священника, или попа, в полном облачении. Я тут же приказал спросить, что это значит. (Мне) отвечали, что он должен освятить место, на (котором предполагается) строить дом. Там в самом деле сделаны были нужные приготовления для постройки дома.

16-го. Проезжая по городу, я случайно встретил царя, (который) сам делал сортировку между солдатами и офицерами, (устраняя) старых (и) негодных (к службе), (причем) сам обо всем расспрашивал и писал. Удивительнее всего было спокойствие, с каким (он это делал). Непосвященный подумал бы, что никакого другого дела у него нет, тогда как (в действительности) во всей России (государственные) дела — гражданские, военные и церковные — ведаются им одним, без особой помощи (со стороны) других. Перед своим уходом (царь) велел внести globum terrestrem в дом (и поставил его) под небо из тафты. (Глобус этот) медный, шести футов в диаметре, заказан в Голландии покойным королем Шведским, цена ему была назначена в 16 000 ригсдалеров, но так как король умер (до его изготовления), а ныне царствующему королю в нем надобности не было, то царь выторговал его себе за 1800 ригсдалеров.

В этот день (из Москвы) уехал упоминаемый выше польский посол, не получив у царя иной прощальной аудиенции, кроме как частной, на пиру у некоего служащего в Сенате, в Москве, Тихона Никитича[330], куда был зван (и) царь.

17-го. Собираясь выехать отсюда к армии вечером, царь послал за мной, (приказав) мне явиться (на свидание с) ним к английскому купцу Стайльсу[331], у которого он (в тот день) обедал. Я явился туда, был любезно принят царем и оттуда вместе с ним отправился к посланнику Кейзерлингу. Тут (царь) сообщил мне, что 40 000 кубанских татар хотели напасть на его флот под Азовом, но что их прогнал калмыцкий хан с десятью тысячами калмыков, — ибо калмыцкие татары гораздо воинственнее и (сильнее) прочих татар. Таким образом великие опасения относительно (взятия кубанскими) татарами царского флота исчезли.

Царь уехал в тот же вечер (в сопровождении) своих министров и немногочисленной (свиты). Я неоднократно просил (русских) министров предупредить меня о дне отъезда царя, чтоб я мог ему сопутствовать: но (они) отвечали, что (сами) ничего верного об этом сроке не знают, что, (впрочем), мне в настоящее время и незачем ехать с (самим царем), так как теперь он совершает лишь небольшую поездку в Польшу, куда мне не надо его сопровождать; по прибытии же его в Польшу они (министры) уведомят меня, где я могу его настигнуть. (Ответом) этим я (поневоле) должен был удовольствоваться.

Императорский посланник Вильчек и посланник короля Августа Фицтум, отозванные своими государями, тоже выехали из (Москвы). Прусский же посланник Кейзерлинг, подобно (мне), вынужден был остаться (здесь), так как царь не хотел иметь его при себе. Я остался в (Москве) по вышеозначенной причине, впредь до получения уведомления от великого канцлера, где я должен съехаться с царем.

На (вечере), где я в тот (день) виделся с царем, в числе других (гостей) находился один старый князь, Федор Юрьевич Ромоданов[332], которому поручено было, между прочим, наблюдение за схваченными и подлежащими наказанию убийцами и ворами. Во время отсутствия царя этот (князь Ромоданов), вместе с другими (лицами), должен был также заседать в Сенате. Как сказано ранее (?), чины генерал-поручика и шаутбенахта царь после Полтавской битвы получил от него. (На этом вечере) царь долго с ним разговаривал. (Ромоданов) передавал ему свои соображения, как все устроить к лучшему, (а) царь с великим терпением и почтительностью слушал его, время от времени, как сын у отца, целуя у него руку. Кто не знал, как царь умеет притворяться, тот мог бы подумать, что он не шутит. (Но) на самом деле царь в подобных (случаях) играет комедию, чтобы уверить старых русских, что очень ценит их глупые советы, дабы в его отсутствие они не принялись за прежние свои штуки.

Князь Ромоданов, носивший в кармане фляжку с водкой, подарил ее царю, как великую (драгоценность). Со своей стороны, царь принял ее со знаками величайшего почтения и (опять) поцеловал у него руку; (затем) всем нам дал отведать из (фляжки); каждый отведавший должен был (в свою очередь) целовать руку у (Ромоданова). Я также выпил (глоток) и потом в течение нескольких суток не мог оправиться, в такое волнение пришла моя кровь; ибо, (в сущности), как объяснил мне царь, это был spiritus vini, (настоянный) на красном испанском перце, — и мне казалось что, для вынуждения у воров и разбойников признания в их преступлениях, достаточно бы пригрозить им, что их заставят выпить этой (перцовки), — так она была крепка.

После отъезда царя мне рассказали, что за несколько дней перед тем, он на (время) своего отсутствия венчал князя Ромоданова царем над Россией, а старого Зотова, о котором выше неоднократно упоминалось, патриархом, — чтоб над тем и над другим посмеяться.

19-го. В 11 ч. вечера я выехал из Москвы в так называемый Иерусалим или Воскресенский монастырь, построенный по образцу Иерусалимского храма, (что над) Гробом Господним.

20-го я прибыл в этот монастырь. В нем сто монахов. Обладает он четырьмястами крестьянами, которыми существует и поддерживается. Царь оставил ему только эти (400) крестьян из (прежних) трех тысяч, коими ранее владел (монастырь), — остальных же взял себе, руководствуясь мнением, что крупные доходы более пригодны для него (самого) — на ведение войны, — чем для этих дармоедов. С (начала настоящей) войны царь произвел такой дележ со всеми главными монастырями в России, благодаря чему ему досталось несколько сот тысяч крестьян и его доходы значительно увеличились.

(Воскресенский) монастырь расположен на горе; кругом него лес и (обилие) воды; он обнесен красивыми старинными стенами с девятью башнями. Внутри этих стен находятся монашеские кельи и четыре церкви. Все эти (постройки) каменные. Посредине стоит больший из храмов, храм Воскресения, прекрасное изящное здание, вышиной в 20 сажен, (считая) в сажени три русских аршина или локтя. Как пол его, так и свод (купол?) сплошь выложены четырехугольными чугунными плитами. Внутренний (простор) разделен на три части. Одна представляет так называемый главный храм, (то есть) собственно (церковь); вторая — другой (внутренний) храм, где стоит посредине подобие Гроба Господня, — вполне соответствующий той модели, которую я некогда достал у католиков, во время плавания моего на Strädetв Александрету или Искендрун[333]; третья — святую святых, или алтарь. В (Святой Гроб) ведет четырехугольное отверстие, (закрываемое) железной дверью. Внутри (стены), как во всех русских церквах, сверху донизу (покрыты) живописью. Перед дверью лежит продолговатый четырехугольный камень, подобие камня на (действительном) Гробе Господнем. На (камне) стоит кружка для сбора подаяний. Я вполз в отверстие ко гробу. (Отверстие это) имеет в вышину 1½, а в ширину ¾ локтя. В пещере, с правой стороны, стоит гроб, изображающий место упокоения Христа. В глубине пещера закругляется и выведена (куполом), называемым в архитектуре французским (словом) une dome (sic). Третья часть храма, алтарь, отделена от остального пространства великолепным иконостасом во всю ширину церкви.

В противоположность другим православным церквам, по большей части весьма темным, храм (Воскресения) очень светел.

За алтарем, под землей, находится много сообщающихся между собой небольших церквей в подражание Святогробским: Армянской и Константина Великого. (Подземные церкви) все же довольно светлы.

Показывали мне место, где, по преданию, Елена обрела крест Господень и где она сидела, (наблюдая) за раскопками; показывали гору Голгофу, на которой был распят Спаситель; (место), откуда Мария смотрела на распятого (Сына); темницу, в которую был (ввергнут) Христос; (место), где его бичевали (и) судили; (место), где его, по воскресении, увидела Божья Матерь; (место), где Он встретил Марию Магдалину и т. п.

Во храме этом есть еще (приделы): (Святого) Николая, Михаила Архангела, Апостолов, а также приделы и часовни других святых, заложенные по сторонам, кругом главного храма. В храме множество прекрасных колонн и круговых хоров; (последние) искусно выведены одни над другими, так что из одного яруса (можно?) переходить в другой. Церковь имеет большую, весьма красивую, злато(главую) колокольню. Строителем храма был патриарх Никон[334]. Портрет его находится в самой церкви, возле его могилы, на которой стоит приношение за его душу — тарелка с пшеничной (кутьей) на меду. (Кутья), постоянно переменяющаяся, служит символом блаженства, которым пользуется в загробной жизни (усопший) (и) которое по сладости (своей) уподобляется меду. (Никон) умер в (Новом Иерусалиме) в год вступления на престол нынешнего царя. Он был отрешен от должности еще [в одно из предшествующих царствований]. Впоследствии другой царь снова предложил ему (звание) патриарха, о чем сообщено было остальным греческим патриархам; но (Никон) отказался от этой должности, остался навсегда в означенном монастыре и там заложил описанное здание. Впрочем, заметно, что оно еще не окончено, ибо в церкви в разных местах многого еще недостает. Все пространство, обнесенное (монастырскими) стенами, равняется приблизительно копенгагенской Гренландии[335]. Стены настолько высоки и крепки, что если закрыть железные ворота монастыря, то никакое (войско), как бы многочисленно оно ни было, не могло бы в него проникнуть, не пробив себе наперед бреши пушками. 13 лет тому назад, во (время) стрелецкого бунта в Москве, 4000 стрельцов решились искать здесь убежища: но иноки, заперев (перед ними) ворота, не впустили их, и (стрельцам), несмотря на все (их) старания, пришлось оставаться наружи, пока царь не выслал войско, которое перебило большую часть этих бунтовщиков, а остальных взяло в плен.

Когда я был в (Воскресенском) монастыре, его архимандрит или игумен, по имени Антоний, отсутствовал. Монахи поднесли мне большой хлеб и квасу, или русского жидкого пива, в медном жбане, — в надежде, что я за это отдарюсь. Так оно и случилось. Я попотчевал их (также?) водкой. Как все русские, прежде чем пить, они осеняли себя крестным знамением. Один сначала совестился пить, потому что был пост, и, показывая на образ, (висевший) на стене, говорил: «Бог видит!» Но в конце концов, боясь упустить случай (напиться), предпочел взять на (душу) грех и стал пить вместе с другими. (Напились они) до того, что едва могли выйти из дверей.

Из монастыря этого я уехал в полдень и ранним вечером (уже) прибыл в Москву, от которой монастырь стоит верстах в 50.

В (России) обыкновенно считают, что по санному пути можно делать версту в 4 минуты; но при ровной и хорошей дороге мне нередко случалось делать версту в 3 минуты, как я наблюдал по своим часам.

21-го. Я ездил в Измайлово — двор в 3 верстах от Москвы, где живет царица, вдова царя Ивана Алексеевича, со своими тремя дочерьми, царевнами. (Поехал я к ним) на поклон. При этом случае царевны рассказали мне (следующее). Вечером, незадолго перед своим отъездом, царь позвал их, (царицу и) сестру свою Наталью Алексеевну, в один дом в Преображенскую слободу. Там он взял за руку и поставил перед ними свою любовницу Екатерину Алексеевну. На будущее (время), сказал царь, они должны считать ее законной его женой и русской царицей. Так как сейчас, ввиду безотлагательной необходимости ехать в армию, он обвенчаться с ней не может, то увозит ее с собой, чтобы совершить это при случае, в более свободное время. При этом царь дал понять, что если он умрет прежде, чем успеет (на ней) жениться, то все же после его смерти они должны будут смотреть на нее как на законную его супругу. После этой все они поздравили (Екатерину Алексеевну) и поцеловали у нее руку. Без сомнения, (история) не представляет другого примера, где бы (женщина) столь низкого происхождения, как (Екатерина), достигла такого величия и сделалась бы женой великого (монарха). Многие полагают, что царь давно бы обвенчался с ней, если б против этого не восставало духовенство, пока первая его жена была еще жива, ибо (духовенство) полагало, что в монастырь он пошла не по доброй воле, а по принуждению царя; но так как недавно скончалась[336], то препятствий к исполнению царем его намерения более не оказалось.

Относительно тяжебных дел в России (можно) заметить (следующее). При предъявлении денежных исков взимается пошлина в размере 10 % с исковой суммы, хотя бы впоследствии, при разбирательстве, ответчик доказал, что должен (истцу) гораздо меньше. В случае несостоятельности ответчика эти 10 % должен уплатить истец. (Правило) это соблюдается при всякого рода денежных исках, (равно и в исках) об игорных выигрышах и т. и. Пример тому был недавно в Москве: из двух (лиц), игравших друг с другом, одно, которое проиграло, было присуждено к уплате (проигрыша выигравшему) и, сверх того, десяти процентов (с иска) царю. При всякой купле, что бы ни составляло ее предмет — сено ли, жито, дрова, лошади, овес, — с продавца равным образом взимается десятая деньга с их (стоимости), причем все крупные покупки, (на сумму) свыше одного рубля, записываются в особом определенном на то приказе.

Вообще, как в делах денежных, так и в других отношениях (условия жизни) в (России) ужасно тяжелы, и мы, (датчане), должны благодарить (все)благого Создателя за то, что родились в стране, (которой теперь) управляет кроткий и милостивый государь и где всякий, платя лишь умеренные налоги, мирно, по праву пользуется своим (достоянием).

Приведу еще несколько ужасных примеров тех страшных насилий и несправедливостей, которые совершаются в (России).

27-го. Несколько важнейших немецких купцов в Москве были (арестованы) в (лютеранской) церкви (:быть может, по наветам недоброжелателей:) и уведены солдатами, при обнаженных шпагах, в заключение, в приказ. (Поводом к их аресту) послужило лживое и неосновательное заявление модного маленького мальчика-поляка о том, будто бы они вступили в сношение с одним пленным шведским генералом, снабдили его деньгами и способствовали его бегству. Впоследствии (обвинение это) признано было фальшивым и купцы выпущены на свободу; (но лица), навлекшие на них таковой позор, наказания и отмщения не понесли. Деяние это было тем ужаснее, что (означенных купцов) вывели из церкви неожиданно, не сказав за что, движимое их имущество опечатали и отвезли (его) в приказ. Здешние (иностранные) купцы повседневно испытывают такое обращение, и потому достойно крайнего удивления, как (они) решаются поселяться в (России) и доверять тут что-либо кому бы то ни было, когда они ежедневно, безо (всякой) вины, могут ожидать подобного несчастия, убытков и позора.

Некто Boutenant de Rosenbusk, которого блаженной памяти король Христиан V пожаловал в дворяне и назначил королевско-датским комиссаром в Москву[337], (равным образом) стал жертвой жесткого насилия. Отец его, (родом) голландец, нашел близ одного города, называемого Олонецком, в местностях, расположенных недалеко одна от другой, (чугунную и медную руду) и, получив (надлежащую) привилегию и разрешение, открыл там, на собственный счет, с большими затратами, два завода, чугунный и медный. Затем он стал, однако, получать значительные барыши. Но вскоре после того, как все устроилось, Rosenbusk-отец умер. (Тогда) привилегия (на заводы) была возобновлена (на имя) его сына, (Бутенанта) де Розенбуска, притом самым формальным образом, за подписью самого царя и за большой Российской печатью. Однако, так как эти заложенные под Олонецком чугунным и медный заводы давали хороший доход, то алчный князь Меншиков решил завладеть ими: во-первых, они находились в подведомственной ему губернии; во-вторых, у Розенбуска не хватало средств на их содержание, (а) заводы должны были изготовлять разные военные принадлежности. И вот князь Меншиков отобрал заводы себе, отказавшись даже уплатить бедному Бутенанту де Розенбуску (те) 20 000 рублей за поставки с заводов, которые задолжал ему царь. Розенбуск часто ходил к царю в надежде, что заводы будут ему возвращены, (так как) ему легко было бы содержать их, если бы те 20 000 рублей были ему уплачены. Хорошо осведомленный о великой несправедливости, которой подвергся этот человек, царь все (обнадеживал) его добрыми обещаниями, (но, в сущности), не знал, как ему извернуться и в какой уловке прибегнуть: (с одной стороны), он не (находил) возражений против его законных требований, но с другой — не хотел лишить князя Меншикова (приобретенных им) выгод, так что Розенбуск никогда не получил обратно ни заводов, ни денег. Один (лишь) генерал-адмирал Апраксин, из сострадания, оказал ему незначительную денежную помощь. И в конце концов (Розенбуск) умер в бедности, удрученный горем.

Очень может быть, что доходами с этих заводов, равно как и с имущества, отнятого князем Меншиковым у многих других лиц, пользуется сам царь. (Вообще) он только прикидывается сторонником законности, и, когда совершается (какая-нибудь) несправедливость, князь должен (только) отвлекать на себя ненависть пострадавших. Ибо, если б князь (Меншиков действительно) обладал всем, что в России считается его собственностью, то доходы его достигали бы нескольких миллионов (рублей). (Но на самом деле) невероятно, чтобы такой правитель, как царь, крайне нуждающийся в средствах для ведения войны и столь же скупой для самого себя, как какой-нибудь бедняк-простолюдин, решился одарить кого-либо подобным богатством. На вопрос: кто пользуется монополией на (право торговли) царской рожью и многими другими товарами, вывозимыми морем из Архангельска, всегда слышишь (тот же) ответ: «Князь (Меншиков)». (На вопрос), кто пользуется в Москве доходами с того или другого производства (manufactur), (всегда слышишь, что) все они принадлежат князю. Короче, все принадлежит ему, так как он (будто бы) властен делать что ему угодно. А про царя говорят, что (сам) он добр, на князя же падает вина во многих вопросах, в которых он нередко невинен, хотя вообще он и не отличается справедливостью, а во (всем, что относится) до почестей и до наживы, (является) ненасытнейшим из существ, когда-либо рожденных женщиной. Когда царь не хочет заплатить заслуженного содержания какому-либо офицеру или (не хочет) оказать ему защиты, (то) говорит, что сам он всего лишь генерал-лейтенант, и направляет (офицера) фельдмаршалу, князю (Меншикову); (но), когда проситель является к князю, последний уже предупрежден и поступает (так), как ему кажется выгоднее. Если бедняк снова идет к царю, то (его величество) обещается поговорить с (Меншиковым), делает даже вид, что гневается на (князя) за то, что нуждающийся остается без помощи, но все (это одно) притворство. У государя этого есть сей порок, весьма затемняющий его добрую славу. В других отношениях (царь) достоин бесчисленных похвал, (а) именно (можно про него сказать), что он храбр, рассудителен, благочестен, поклонник наук, трудолюбив, прилежен и поистине неутомим. Но когда (выдается случай) нажить деньги, (он) забывает все. Испытал это на себе вышеупомянутый (Бутенант де) Розенбуск, (испытал) один полковник-немец von Velsen. Без вины посаженный под арест, (он) был оправдан военным судом, тем не менее, (однако), никогда не мог добиться (ни возвращении ему) полка, ни (уплаты) заслуженного содержания, так что в конце концов вынужден был выбраться из (России), чуть не побираясь. Испытал это и мой пристав, Яков Андреевич[338], у которого князь, безо всякой причины, (основываясь) только на «sic volo, sic jubeo, stat pro ratione voluntas»[339], отобрал, без всякого за то возмещения, большое поместье. Один из попечителей лютеранской церкви в Москве был жертвой подобного (же рода) насилия. (Вновь) избранный шведский священник Штаффенберг, (человек) нехороший и беспокойный — о нем говорилось выше, — легкомысленно проповедовал с кафедры о варварском (будто бы) обращении в Москве со шведскими пленными. И вот упомянутого попечителя сослали в Казань и без суда отобрали его имущество, превышавшее 60 000 рублей, за то (лишь), что он, как старший попечитель Церкви, не сделал выговора священнику и не донес (о его проповедях). (Самого же Штаффенберга) за такие слова без суда посадили в тюрьму и впоследствии (сослали) в Сибирь. (А) у общины, которая до тех пор самостоятельно, не спрашиваясь царя, управляла (своими) церковными делами, вольность эта отнята, и старшим блюстителем (обеих лютеранских) церквей назначен вице-канцлер Шафиров, имеющий отныне наблюдать за правильным течением (общинных дел), а равно и за тем, чтобы (в церквах) ничего не говорилось против царского величества. (Шафиров должен) также рассмотреть прежние споры, возникшие благодаря беспокойному шведскому священнику, на будущее же время предупреждать (несогласия).

Таким образом, все совершается здесь вне закона и (без) суда. Если на какое-либо должностное лицо, уже успевшее нажиться, донесут его враги или попрекнут его во хмелю несправедливостью либо воровством по должности, то все (имущество) его конфискуется без суда, и он еще счастлив, если избежал кнута и ссылки в Сибирь. Когда такому (лицу) удается отвратить постигшую ему опалу, (сделав подарок) князю (Меншикову) в (размере) 10, 20, 30 тысяч или более рублей, смотря по состоянию, то оно (спасено), ибо тогда уже (дело) не дойдет до разбирательства и суда. В таких случаях (обыкновенно) говорят: «Князь взял взятку», — что (в сущности), действительно нередко бывает, но (из таких взяток) царь, без сомнения, (тоже) получает свою долю, (только) по своей природе действует скрытно, (стараясь) направить (общую) ненависть на князя. (Вообще) мне сообщали столько примеров строгостей и насилий, совершаемых в России в отношении иностранцев и (русских), что на исчисление и пересказ их не хватило бы многих дестей бумаги. Да и нельзя ожидать лучших (порядков) в стране, где важнейшие сановники то и дело повторяют следующее твердо (установленное) правило государственной (мудрости): «Пускай весь мир говорит что хочет, а мы все-таки будем поступать по-своему». Слова эти я сам нередко слышал из уст здешних министров. Когда на конференции мне (приходилось) доказывать, что известная (мера) возбудит в королеве Английской, (в) императоре или (в) другом каком-либо монархе неблагоприятные мысли и суждения о русских порядках, (министры), если не находили другого возражения, пускали в ход вышеприведенную (свою) поговорку. Когда же подобное (правило) пускается в ход, то прекращаются все (доводы), которые мог бы придумать разум.

8-го. Я выдал президенту Адмиралтейского приказа Григорию Андреевичу Племянникову вексель на 2000 «Ьапсо»-ригсдалеров, на Копенгаген, для (тамошнего русского) посла князя Долгорукова, а в Москве от (Племянникова) получил 1860 рублей, то есть по 93 копейки за specie-ригсдалер. Из этого видно, как меня обсчитывали в России при выдаче суточный 10 specie-ригсдалеров (в день), который царь должен был платить мне в силу договора с королем. Пока я был в России, мне выплачивали за каждый specie-ригсдалер всего по 80 копеек, тогда как (на самом деле) он стоил в Москве 93 копейки. Ибо ясно, что такой важный царский приказный, (как Племянников), не позволил бы себе дать мне (за ригсдалер) эту цену и занести ее в счет своему господину, если б в Москве цена на оный (действительно) не была в то время так высока. Таким образом, на каждом ригсдалере я терял 13 копеек, что ежедневно составляло 130 (копеек): убыток, представивший в общей сложности, за все мое пребывание в Москве, довольно крупную сумму. Такой образ действий относительно меня отнюдь не соответствовал той точности, с какой уплачиваются (деньги) царскому послу в Копенгагене, которому не только выдаются суточные 10 ригсдалеров в кронах, но и возмещается по существующему (курсу) разница между кронами и specie-ригсдалерами. Не говорю уже о широкой щедрости, которую (вообще) его королевское величество, мой всемилостивейший государь и король, постоянно проявлял и продолжает ежедневно проявлять относительно русских послов.

Хотя я тотчас (по приезде в Россию) заметил скупость русских и (их) мелочность в делах денежных, (тем не менее) я не особенно бушевал против несправедливости, которой подвергался, (ибо опасался), что, (преследуя) мою личную пользу и выгоды, могу досадить своими домогательствами двору, при котором для меня важнее было хлопотать по (делам, касающимся) службы моего всемилостивейшего государя и короля, чем для собственной моей пользы. Но с другой стороны, я и не совсем молчал. Правда, первоначально, по прибытии моем в Нарву, я по незнанию довольствовался тем, что (русским) угодно было мне давать, но лишь только я приехал в Москву и узнал о подобной учиненной мне несправедливости, то немедленно объяснил по этому (предмету) — (сначала) словесно, с государственным вице-канцлером Шафировым, а затем, как то видно из моей копированной книги, сданной в канцелярию, письменно, в совете его царского величества. Но все было напрасно. Наконец, лишь только я был отозван моим всемилостивейшим государем и королем из России, я написал прошения по тому (же предмету) к царю, к князю Меншикову и к великому канцлеру графу Головкину. (Со своей стороны) со времени возвращения моего в Данию его королевское величество был так милостив, (что) два раза приказывал (пребывающему) в Петербурге канцелярскому советнику Петру Фальку войти (с русским правительством) в сношение касательно удовлетворения этого моего справедливого требования. Но до сих пор (ответа) на это еще не последовало, и никакого возмещения за подобный недочет (я) не получил.

16-го. В Немецкой слободе произошел ужасный пожар, обративший в пепел значительную часть этого предместья и, между прочим, великолепный дворец князя Меншикова. У новой лютеранской церкви (сгорели) крыша, школа же (истреблена) до основания. Когда видишь здесь начинающийся пожар, (становится) странно: так как почти весь город построен из леса, а пожарные учреждения плохи, то огонь распространялся до тех пор, пока есть чему гореть. На пожар выходят русские священники с (хоругвями), образами, кадилами и другой священной утварью и молятся между пожарищем и (не занявшимися еще) домами, но все напрасно. Простой народ только смотрит (в бездействии) и стережет случай, как бы что-нибудь своровать или стащить. Спасать (имущество) или тушить (огонь) его не побудишь и за деньги. Настоящий пожар после больших усилий остановили наконец тем, что разобрали множество домов под (ветром). Когда (огонь) дошел до (пустого места), то, не находя более (пищи), поневоле погас сам собой.

24-го. Так как в общине новой лютеранской церкви московской Немецкой слободы в среде церковных попечителей и старост издавна существовали великие раздоры и несогласия, (так как) школа и верхняя часть церкви были обращены упомянутым пожаром в пепел, и (так как) никто не хотел (более) заведовать (этой) церковью, то я и прусский посланник фон Кейзерлинг, будучи ее прихожанами, нашли нужным принять на себя в этом (деле роль) посредников и все уладили. Созвав (однажды) на этот конец после службы паству, мы установили (новые) правила для (поддержания) единения и спокойствия в (лоне) церкви, убедили некоторых прихожан заступить место попечителей и старост, отказавшихся вследствие вышеперечисленных несогласий от своей должности, и достигли того, что (новое) положение, признанное самой паствой (в) полном (ее составе) целесообразным для (сохранения) мира и единения в ее среде, было закреплено подписью и печатями всех церковных старост и попечителей. Затем я и посланник Кейзерлинг тоже скрепили его нашей подписью и рядом (с ней) приложили печать. Далее я заявил новым церковным старостам и попечителям о моем праве и вообще о праве всех последующих датских посланников (в России) пользоваться известным могильным местом при церкви, которое мой покойный предместник, посланник Гейнс, купил у церковных попечителей для себя и для своей (ныне тоже) покойной жены, о чем я узнал из копированной книги писем Гейнса. (Купчая запись) помечена Москвой, 22 января старого стиля 1704 г. Я потребовал тоже, чтобы по моем отъезде из Москвы мужская и женская скамьи у алтаря против проповедной кафедры, в случай если бы кто искал завладеть ими, никому уступаемы не были и навсегда были бы оставлены за датскими посланниками. Со своей стороны я (обещал), что во все время пребывания моего в России будут ежегодно делать за это пожертвования в пользу церкви, (относительно) же моих заместителей выразил (уверенность), что и они будут следовать (моему примеру). Старосты и попечители совокупно согласились (исполнить) мое требование и обещали занести это свое согласие в церковную книгу (protocoll).

26-го. В этот день я встретил в городе старуху с настоящей с лишком в ¼ алена бородой, совсем как (у) пожилого русского или датского мужика. Так как подобное явление было для меня необычно, то я вышел из повозки и лично вступил с этой женщиной в разговор.

Мной из любознательности собраны следующие подробные (сведения) об устройстве и положении большой московской так называемой Патриаршей школы или гимназии. Школа эта построена возле одного монастыря, в которой допускаются только православные монахи польского происхождения. Архимандрит или игумен этого монастыря, Феофилакт Лопатинский[346], состоит (в то же время) ректором гимназии. В его ведении находится 17 (учеников), которым он преподает богословие. Получает он от царя 300 рублей ежегодного жалованья. Субректор, professor philosophiae Joakim Bogomodlewskij, (старшее) после Лопатинского (лицо), преподает философию, имеет в своем ведении 16 (учеников)[347]. Затем следуют: Иоасаф Томилович, профессор риторики и префект по другим менее важным (предметам), имеет в своем ведении 15 (учеников)[348]; профессор этики Гавриил Теодорович ведает 10 учениками[349]; профессор синтаксии Феодосий Turkievitz ведает 21 (учеником)[350]; учитель грамматики Инокентий Кульчицкий ведает 20 (учениками)[351]; magister infimae grammatices, anologiae et lingvae germanicae, Феофил Кролик ведает 84 (учениками)[352]; professor Lychudes, didaschalus lingvae graecae, graecus oriundus ex insula Cephalonia, ведает 8 (учениками)[353]. Кроме того, (при школе) находятся двое проповедников: Степан Прибылович и Barnabus Wolostwskij[354]. Каждый из этих профессоров и преподавателей получает от царя по 150 рублей в год, каковое жалованье аккуратно производится им из (Печатного) приказа; ученики получают на содержание по 3 копейки в день каждый; впрочем, ученики двух старших классов, а именно theologiae et philosophiae studiosi, получают ежегодно по 4 копейки. Архимандрит (Лопатинский) говорит, что если б первые основатели (школы) живо приняли (к сердцу) ее процветание, благосостояние и развитие, то им нетрудно было бы достигнуть того, что ученики получали бы ежедневно втрое больше (теперешнего), что, несомненно, (в) значительной (степени) увеличило бы наплыв учеников.

Кроме описанной (Патриаршей) школы, учрежденной нынешним царем, он основал в Москве еще одну школу с 10 иностранными преподавателями — немцами, шведами, французами и итальянцами, (и) под надзором ректора, (а) именно германского уроженца Бедлова[355]. Но так как профессора Патриаршей школы из зависти постоянно ненавидели их, то теперь (дело) дошло наконец до того, что ректор и большинство учителей (сказанного заведения) отставлены, за исключением (четырех) учителей, (а именно) преподаваемой немецкого, латинского, шведского и итальянского (языков), — и таким образом школа эта (в настоящее время) почти упразднена.

В Москве царь учредил также школу математики[356], но она тоже пуста, и учителя (ее) разбрелись в разные стороны.

Достойно примечания еще одно обстоятельство: как ни склонны русские к воровству, и (как они) ни падки на чужое добро, тем не менее, судя по тому, что рассказывали и утверждали мне в России люди, убедившиеся в этом из долгого опыта, русские редко проникают в (помещение), дверь или иной затвор которого опечатаны восковой печатью; а между тем самые крепкие замки и болты не могут противостоять их воровским пальцам.

28-го. Ввиду предстоящего путешествия я объездил своих добрых приятелей, чтобы проститься с ними.

Тут кстати будет заметить, что в Москве люди, которым дозволяет состояние, всегда ездят шестериком; впереди едут верхом 4–6 человек (прислуги), частью затем, чтобы прочищать дорогу сквозь народ, которого по улицам (толпится) великое множество, частью в предохранение от нападения уличных разбойников.

В России повсюду в обычае, чтобы повозки и сани, встречаясь друг с другом, разъезжались, держась правой стороны. Это хорошая мера и, хотя (ежедневно в Москве) встречаются (между собой) тысячи саней и повозок, тем не менее, благодаря ей, о каких-либо повреждениях (при столкновениях) между ними или о том, чтобы кто-либо кого-нибудь переехал, слышишь редко.

В Москве каменной мостовой нигде нет: середина больших улиц вымощена одними бревнами, вследствие чего при больших пожарах самые улицы горят так же хорошо, как и дома.

29-го. Выше я сказал, по какой причине и должен был остаться в Москве после отъезда царя, (а) именно: (остался я) ввиду обещания царских министров написать мне из Польши, где я буду (иметь возможность) застать царя. 2 мая я получил от великого канцлера Головкина из Польши письмо, помеченное Луцком, от 24 апреля, (в котором он предлагал) мне ехать в Киев, где будут приняты меры для дальнейшего моего (путешествия). Ввиду (этого письма) я было собрался в путь, но болезнь помешала мне уехать тотчас же. К тому же пришлось долго хлопотать в Посольском приказе о необходимых для моего путешествия подорожных и лошадях. Когда в конце концов, после долгой беготни, я их добыл, то в этот же день выехал, во имя Господне, из Москвы. В дорогу мне было назначено для моей безопасности 12 солдат и пристав. Везли меня царские ямщики, обязанные для царской надобности (гонять) во всякое время. (Мой) пристав, капитан-поручик Яков Андреевич Беклемишев, платил ямщикам прогоны, выданные ему из приказа.

Сделав 15 верст, я вечером того же (дня) достиг деревни Теплые Станы, где ночевал в поле.

30-го. (Проехав) 10 верст, прибыл в деревню Мостовая на реке Десне (Devioka?). Переезжать через реку было весьма опасно, так как мост (через нее пришел) в крайнее разрушение и непрочен. (Сделав еще) 15 верст, достиг деревни Пахра (Ргосга)[357] на реке того же имени. Покормив там немного лошадей, я в тот же день проехал еще 25 верст до деревеньки Тарутино (Darukina), расположенной на берегу большой реки — Нары. Здесь я заночевал.

Со мной были собственные заводные лошади, (которыми я предполагал) пользоваться за пределами России. Здесь же я их берег, так как в силу заключенного договора, пока я не выехал за границу, я пользовался даровыми лошадьми. (Но доставать) корм для моих лошадей стоило (мне) большого труда, так как (дело) было весной, и многочисленные приезжие, (проследовавшие) через (этот) край до меня, (успели) съесть и потребить все, (что было на пути).

31-го. Троицын день, отдыхал я здесь за полдень. У самого того места, где я разбил под открытым небом свои палатки, находилась русская церковь; тут происходило служение. По случаю праздника, согласно обычаю, соблюдаемому в этот день у русских, священник роздал всем (бывшим) в церкви, как мужчинам, так и женщинам, пучки зеленой листвы. Пучки эти раздавались всей пастве в ознаменование (того), что она должна утирать ими слезы, которые проливала за свои грехи; и так как в этот день священник троекратно читал особую молитву об отпущения грехов, то он вместе со всем народом опускался во (время этой) молитвы на колени; все поникали головой и держали перед (глазами) вышеупомянутые пучки. По окончании обедни, в полдень, девушки, увенчанные зелеными венками, распевая (песни), сошлись с обоих концов села на мост, ведущий через Нару. (Отсюда), с криком и гиканьем, они побросали свои венки в реку (и) затем в том же порядке и (с теми же) песнями пошли обратно (в село). (В ответ) на мои вопросы мне объяснили, что крестьянские девушки делают это из суеверия, всякое воскресенье, пока есть зелень, чтобы узнать, которая из них первая заболеет, умрет или в других отношениях будет несчастна. (Бедствие) должно постигнуть ту, чей венок первый погрузится в воду.

Выехал я из (Тарутина) в 4 ч. и, (сделав) 22 версты, приехал в тот же вечер в деревню Протва (2)[358]. За этой деревней протекает река Netra (Нестеровка?). Мост через нее весьма плох и непрочен. Я заночевал там в поле.

1-го. Сделав еще 32 версты, покормил около полудня лошадей в большом лесу. Затем, (проехав) еще 25 верст, прибыл в тот же вечер в Калугу. Дорогою (я) повстречал множество крестьянских парней, идущих в Москву из города Севска. (Это) новобранцы, которых должны распределить по полкам. Они были закованы попарно в шейные (кандалы). Под Калугой среди поля стояло несколько сот ящиков с оружием, предназначающимся для армии. (:Как (мне) говорили:), отправление его задержано вследствие недостатка в лошадях.

Как только (я приехал в Калугу), ко мне, по русскому обычаю, явился городской староста с (разными) приношениями — хлебом, говядиной, курами и цыплятами. То же (сделал и) бургомистр.

Замечательно, что дорогой, в поле, мне нигде не попадалось камней; только возле рек и ручьев виднелись, и то весьма редко, отдельные небольшие камни. (Проезжал я) по плодороднейшему живописнейшему краю, повсюду прекрасно застроенному, засеянному, с хорошими всходами, и густо населенному.

2-го. Так как Калуга первый ям от Москвы, то есть первое (место), где меняют лошадей, то я должен был провести здесь целый день, пока мне их собирали для продолжения пути. У города протекает большая река Ока, изобилующая рыбой разных пород, как то стерлядью, судаком, окунем, щукой, лещом (и) красноперкой, а также раками. (В Калуге) дома сплошь деревянные, как и во всех (прочих) русских городах, но город велик, и раскинулся широко, так что, стоя на одной городской возвышенности, с которой нельзя было видеть всего города, я все же насчитал 25 церквей. В (Калуге) есть воевода или комендант, но увидать его мне не пришлось. Вообще (он не оказал мне) ни малейшей вежливости.

3-го. Выехал я из Калуги рано утром и в первый раз переехал через Оку по плашкотному мосту. (Сделав) 20 верст, достиг в полдень одного леса и покормил (лошадей). Пополудни вторично перебрался через Оку, (в этот раз) на пароме, оставил влево монастырь Покрова Богородицы и, проехав (от последней стоянки) 15 верст, заночевал в поле, в 5 верстах от города Лихвина. Так как ежедневные переезды утомляли и разбивали моих лошадей, которых я вел за собой для (предстоящего) похода за границей, то мне приходилось ограничиваться короткими дневными перегонами.

4-го. Проехал через Лихвин. Это довольно большой город, но без (крепостных) стен и валов. Здесь кончается Смоленская губерния и начинается Киевская. (Сделав) 15 верст, прибыл в полдень в деревню Кипеть (Tepid), где в третий раз переехал через Оку по плашкотному мосту.

Кормом для моих лошадей я повсюду снабжался с затруднениями и хлопотами. Овса еще можно было купить, но сена по большей части нельзя было и за деньги достать ни клока.

Сделав после полудня 20 верст, достиг города Белёва. Это первый город Киевской губернии. Он довольно велик, имеет блокгауз с деревянными стенами (и управляется) комендантом. (Следуя) русскому обычаю, (комендант) этот, по части (сделанных для меня) приготовлений, принял меня плохо и невежливо. (Самого) его я, впрочем, не видел.

В этот (день) после полудня я все время ехал, имея Оку с правой стороны.

5-го. (Из Белёва) я тронулся рано утром; под городом в четвертый раз переехал Оку на пароме. Тут следует заметить, что на всех картах России течение Оки намечено совершенно неправильно, ибо между Калугой и Белёвом оно изображено в виде полумесяца, тогда как (на самом деле) здесь Оку следовало бы нарисовать (змеевидно), двумя изгибами, (так как) между названными городами ее, как сказано, приходится переезжать четыре раза. За Белёвом в Оку впадают две речки, Выра и Рука; на них наведены весьма плохие мосты, по которым я перебрался с великой опасностью.

До полудня я сделал 32 версты, покормил в поле лошадей, (проехал) после полудня (еще) 13 верст, (достиг) Волхова и, разбив свои палатки, остановился за городом. Это довольно большой город, (снабженный) блокгаузом с деревянными стенами и (управляемый) комендантом. (Последнего) зовут Семеном Назаровичем Melnitschow’biM. Он весьма вежливо и предупредительно исполнял все мои требования. Тут был второй ям (на пути) из Москвы. Местный городской бургомистр прислал мне с двумя старостами, по русскому обычаю, в подарок хлеба, пива, меду, соли и ягненка.

Тут кстати (будет) заметить, что до нынешнего царствования в России нигде не было бургомистров; царь назначил их во все русские города в подражание шведскому и немецкому порядку управления, после того как взял Нарву.

6-го. Комендант прислал мне в подарок полбарана, жбан меду, большой кувшин пива, гуся (и) утку, (а также) сена и овса для моих лошадей; (вообще) был ко мне крайне внимателен; после полудня лично посетил меня, позвал к себе в гости и, по русскому обычаю, хорошо угостил.

7-го. Комендант снова прислал мне меду, пива, говядины и кур, а лошадям моим отпустил сена и овса. Я пригласил его к себе обедать. Выехал я из (Волхова) пополудни. Через город протекает река Нугра (Nuka).

Рожь в этом городе чрезвычайно дешева: осенью четверть стоит всего 3 гривны, на датские (деньги) 30 скиллингов. Между тем, русская четверть составляет приблизительно полторы датские четверти.

Недалеко от Волхова в Нугру впадает речка Орса, (а) затем (сама Нугра) впадает в вышеупомянутую большую реку Оку.

В 17 верстах от Волхова (я) переехал речку Цканку (Schanio). Мосты были повсюду плохи и ненадежны. Сделав в этот день (от Цканки) еще 7 верст, достиг маленькой деревни Рыдань, принадлежащей одному отставному капитану. (Лишь только я приехал), (капитан) этот явился ко мне и, и по русскому (обычаю), поднес мне хлеба, соли, пива и кур.

Здесь начинается небольшая степь, в которой никто не живет.

8-го. Приехал в деревню Хотынец (Catina), в 28 верстах (от Рыдани), и, сделав еще 30 верст, достиг Карачева, ближайшего (от Москвы) города русской Украины. (Карачев) имеет блокгауз с деревянными стенами и (управляется) комендантом, (которого) зовут Борисом Львовичем Саблуковым.

В Волхове ямщицких (лошадей) под меня не хватило, вследствие чего (их дополнили) крестьянскими. (Волховские) ямщики следовали со мной до Севска, крестьяне же до (Карачева). (Ввиду этого), уведомив (Саблукова), чрез посланного, о моем приезде, (я) просил (его), чтоб он немедленно приказал собрать для меня 33 (крестьянские) подводы, на смену (болховским); но, хотя мой посланный и был снабжен моими подорожными и предписаниями Московского приказа ко всем, кому (о том) ведать надлежит, (комендант) отвечал, что подвод он мне не даст. В то время был уже поздний вечер, так что я поневоле должен был отложить (вопрос) до утра.

9-го. Рано утром я снова послал пристава и одного из своих людей объявить коменданту, что если он не доставит мне упомянутые 33 подводы, то я вынужден буду (приказать) моим солдатам и приставу взять их силой, где случится, чтобы (иметь возможность) продолжать мое путешествие; впоследствии же принесу на его (Саблукова) поведение жалобу киевскому губернатору[359]. (Но комендант) остался при прежнем совсем ответе, ввиду чего пристав тотчас же увел силой лошадей с его собственного двора, а затем (стал забирать) попадавшиеся ему (подводы) на улице. Однако нужного мне количества (лошадей) он достать не мог. Вследствие этого я послал одного капрала и двух солдат просить бургомистра и старост, чтобы они достали мне лошадей; но бургомистр со своей челядью выгнал моих солдат вон побоями, после чего и сам убежал из дому, боясь поплатиться за такое дело. Тогда я снова отправил к коменданту посланного и потребовал, чтоб он либо выдал мне, для наказания, этого бургомистра, побившего мою охрану, либо сам в моем присутствии наказал его. Вдобавок (я) пригрозил, что по прибытии моем в Киев пожалуюсь (местному) губернатору, а со временем и (самому) царю, на его беззаконное и грубое отношение ко мне. После (этого) (Саблуков) обещал прислать мне бургомистра и в возможно короткий (срок собрать) лошадей. (Но, так как история) эта продлилась далеко за полдень, а между тем я добыл всего 15 лошадей, (то), чтоб не быть задержанным долее, я поневоле пустился в путь с прежними (подводами).

Впоследствии, по более тщательном расследовании (дела), я узнал (истинную) причину происшедшего (в Карачеве) недоразумения. (Оказывается), данная мне в Москве подорожная была действительна только на (получение) ямщицких лошадей, на которые мой пристав получил в Москве прогоны, а именно: по копейке с лошади и каждых десяти верст. (Прогоны) эти он и платил повсюду (ямщикам). (Но) в Волхове пристав устроился так, что (тамошний) комендант взял 33 подводы с подведомственных крестьян, а не с ямщиков. За (обывательских же лошадей) не платится, и (пристав с комендантом) поделили между собой (оставшиеся) деньги, в размере около 7 рублей. При этом болховской комендант заявил, что ямщицких (лошадей) у него будто бы недостает, вследствие чего он и дал мне крестьянские подводы. Крестьян этих должен был будто бы заменить (в) Карачеве (тамошний) комендант (другими крестьянами), но (карачевский комендант) прекрасно видел, что я не имею подорожной на крестьянские подводы, поэтому отказался доставить их мне, на что имел (полное) право. (Он) говорил, что болховской комендант обязан был предоставить нам полностью (нужное) количество ямщицких (лошадей), и что он мог это сделать, если б (сам) он или мой пристав не стремились прикарманить прогонные деньги, что они, (в сущности), и сделали.

Чрез Карачев протекает небольшая река Снежеть (Snescha) с прекрасной рыбной ловлей.

В (течение) вечера я проехал всего 16 верст, так как шедший ливень испортил дорогу, а лошади (были) измучены. Заночевал я в поле под деревней Кошкодинова (Tschadennova).

10-го. Рано утром поехал (дальше). Ливень и сильная буря продолжались; впрочем, (в этот день я) все же (сделал) 34 версты. (Но), достигнув деревни Чаинки, должен был, вследствие непогоды и плохой дороги, разбить свои палатки и заночевать.

11-го. В такую же непогоду и (по такой же) дурной дороге я переехал через большую необитаемую степь, в 35 верст длиной, (и прибыл) в деревню Кричино. В 5 верстах, не доезжая ее, переехал большую рыбную реку Нерусу (Naruska); через эту реку переехал я по мосту, длиной почти с версту. За (Кричином), влево от него, Неруса (появляется) снова. Деревня эта опустошена войной. (До войны) в ней насчитывалось 170 дворов, теперь же их осталось всего 10.

12-го. Рано утром поехал дальше. Дорога была несколько лучше. (Достиг) реки Усожи. (Сделал) 25 верст: (ехал) все время степями и пустынями. За (Усожей) находится почтовая станция, где всегда имеются наготове лошади для царских гонцов. (Проехав) степью (еще) 20 верст, достиг вечером Севска. Под (этим) городом протекает река Сева. Я послал вперед человека предупредить коменданта о моем приезде и просить о заготовлении для меня ямщиков со свежими лошадьми, ибо (в Севске) был третий ям от Москвы. Проезда в Севске (не было, так как ливень размыл мост, и (комендант) велел наскоро навести (другой), небольшой мост, по которому я и переехал очень поздно в город. Комендант обещал также доставить мне в возможно короткий срок лошадей, хотя дело это касалось не его, а другого (лица), которое (в настоящее время) уехало в деревню, (но) за которым (комендант) обещал немедленно послать.

Вдоль дороги между Москвой и Севском всюду расставлены верстовые столбы. От Москвы до Севска русские насчитывают 481 версту, но по моему счету (их было) 491.

13-го. Пробыл (день) в Севске, чтобы дать небольшой отдых моим лошадям. Комендант прислал мне в подарок бочонок пива, баклагу меду и водки; зовут его Григорий Алексеевич Cultowskoy. (Но вслед) за такой вежливостью он сделал мне неприятность: выбрав 20 лучших лошадей из тех, что были приготовлены для моего путешествия, в полдень уехал (на них) из города и через это задержал меня, так как достать (других) лошадей не представлялось возможности.

Севск большой город, снабженный достаточным (количеством) орудий и (окруженный) красивыми, высокими, хорошо заложенными валами; впрочем, в (крепостных) рвах нет воды. Прежде, в мирные времена, в (Севске) проживали важнейшие бояре и сановники из (разных местностей) России, но теперь город почти пуст, и дома (его) разрушены. Мне отвели дом, называемый царским подворьем, (где) окна и крыша почти что отсутствовали, так что для моих людей, в защиту от дождя и мокрого снега, я должен был разбить на дворе палатки. В городе этом стоит лишь незначительный и плохой гарнизон.

14-го. Вследствие недостатка в лошадях я должен был остаться здесь (до вечера); ибо комендант, разъезжавший, как сказано, для своего удовольствия на (приготовленных) для меня ямщицких (лошадях), не сделал распоряжения о доставлении мне других лошадей. Выехал я в 7 часов вечера на заморенных лошадях и, (проехав) 7 верст, достиг реки Сосны. Заночевал я в поле по ту сторону этой реки.

Здесь верстовые столбы кончаются; заменяют их милевые столбы, но все же и здесь крестьяне считают на версты.

15-го. (Сделав) до полудня 30 верст, достиг болота, отделяющего русскую Украину от Украины Черкасской или Казацкой. В Черкасской или Казацкой Украине мне (приходится) быть в первый раз.

После полудня проехал еще 30 верст до Глухова. В 10 верстах от этого города, не доезжая его, (увидел) я первую деревню в Казацкой Украине. Зовет ее Есмань (Nesman); тянется она более чем на милю и имеет много жителей. Хлеба повсюду стояли прекрасные.

После того как по приказанию царя столица изменника Мазепы, Батурин, взорвана на воздух, главным городом Казацкой земли стал Глухов. (Он) окружен довольно (крепким) валом и сухим рвом; (но) орудий (в городе) почти нет. Комендантом состоит русский князь, Богдан Иванович Гагарин, во главе гарнизона в 150 человек. (Гарнизон) русский, так как со времени заговора казаков при Мазепе, (направленного) против царя, царь не очень-то им доверяет. Между тем это служит причиной неудовольствия казаков против царя: будучи народом свободным, (они недовольны тем), что царь назначает в их крепости русских комендантов и занимает (оные) русскими солдатами.

Сам гетман, Иван Васильевич Scoropatov[360], пребывающий (обыкновенно) в Глухове, отсутствовал; он был в походе, (где предводительствовал) 30 тысячами казаков. На время его отсутствия управление краем возложено на его зятя[361], Андрея Марковича.

Вечером комендант послал за мной свою повозку, (чтоб привести меня) к нему в гости, и весьма хорошо меня принял. Тем временем было послано в окрестности за подводами для моего (путешествия). (Такого рода повинности) тоже возбуждают в казаках неудовольствие против царя. (Считая) себя вольным народом и не желая признавать над собой ничьей (власти), (они досадуют), что постоянно должны быть готовы служить царю и (исполнять его) приказания.

16-го. Я послал личного своего секретаря, вместе с приставом (передать) вице-гетману то письмо на имя гетмана, которое я получил из Посольского приказа. (Письмо) это (заключало) просьбу об отпуске мне в Казацкой Украине даровых лошадей и подвод. Пополудни я посетил жену гетмана. По своим повадкам и приемам она ничем не отличалась от (прочих) русских женщин.

В (Казацкой Украине) благоденствуют и все живут припеваючи. (Пользуясь) изобилием во всем, они беспошлинно продают и покупают, промышляют и торгуют чем угодно, платя только (ежегодную) необременительную подать гетману.

(Единицей) казацкой погонной меры (служит) локоть (lotok?); он короче датского алена.

Казаки одеваются как поляки, (носят) долго(полые) польские кафтаны внакидку, (польские) сабли и (польские) шапки; (притом) подобно полякам подстригают себе волосы и высоко бреют их кругом. В противоположность русским, всякий (казак) идет в церковь со своим молитвенником. (Они) во всех отношениях несравненно чище и опрятнее русских. (Казаки) одеваются в длинно(полые) широкие кафтаны, (обходясь) без рубах, а на голове (носят) большие шляпы, обтянутые белым полотном, которое, (спускаясь) возле ушей, обхватывает подбородок. Шляпы (эти) несколько напоминают круглые, с двух сторон заостренные шкиперские шляпы.

В Казацкой Украине возделывается очень хороший табак; продается он по полкопейки за фунт; а полштофа доброй, крепкой водки стоит всего копейку.

Я посетил старшего (украинского) судью. Это умный, весьма вежливый старик.

В Глухове долгое время сидел в заключении польский князь Wieznowicky[362], бывший посол в Дании (:царь постоянно содержит министра при гетмане, чтоб зорко за ним следить:). В то время (Измайлов) обязан был наблюдать за Вишневецким (и) ввиду (его бегства) подвергся царской опале. Теперь (Измайлова) сменил старик Виниус, (родом) немец, сопровождающий ныне гетмана. Кроме резидента Виниуса[363], в походе при гетмане состоит русский генерал-майор Бутурлин[364], (командующий) трех- или четырехтысячным (отрядом) хорошо обученных русских солдат.

17-го. Сделал до полудня 2½ казацкой мили. Казацкая миля заключает в себе 10 верст. (Затем) кормил (лошадей) в огромной деревне, Тулиголове, через которую протекает река Реть. Перебравшись через эту (реку), я долго ехал, имея ее с правой стороны.

(Сделав еще) 2 % казацкой мили, достиг вечером Королевца. Это большой красивый город, впрочем со старыми, завалившимися стенами. Стоит (он) среди леса; у въезда, с той и другой стороны, расположены (два) больших, изобилующих рыбой озера. Дома в (городе) повсюду красивы, прочно построены, опрятны, и улицы хороши: в России (ничего) подобного я нигде не видывал. Люди (здесь) живут в домах, (выступающих) на улицу, как в Дании, а не на заднем дворе, как повсюду в России. Перед обедней и (другими) церковными (службами) звонят (в колокола) в три приема, как у нас, и затем во время (самой) обедни изредка позванивают. Хотя казаки, подобно русским, (исповедуют) греческую веру, но (в колокола) звонят (по-нашему), между тем как русские исключительно трезвонят.

18-го. Переменив (в Королевце) лошадей, я проехал две мили (и достиг) большой деревни, Лукнова. Крестьяне ее вышли ко мне (навстречу), к моему экипажу, и, по обычаю страны, поднесли мне хлеб-соль. Соль была сварена в твердый круглый продолговатый (столбик). Продается она очень дешево. Восемь таких (столбиков) стоят одну копейку. При потреблении (соли в таких столбиках), соблюдается (известная) бережливость: ибо за столом всякий наскабливает себе (лишь) столько, сколько ему нужно. Здешние крестьяне рассказывали мне, что после взятия приступом русскими бывшей столицы Казацкой Украины, Батурина, находящегося влево (от моего пути) всего в полутора милях отсюда, в (Лукнове) стоял король Шведский вместе с Мазепой.

Пустился далее в путь и, (проехав) милю, достиг большой деревни царевки (Zeruika), чрез (которую) протекает река Короп, (а) вечером, (проехав еще) милю, прибыл в город Короп, чрез который протекает та же река. Тут много рыбы: карпов, карасей, лещей, щук, окуней, линей и раков. Как и в других местах, здесь тотчас ко мне явились власти с подношениями: хлебом, пивом, медом, водкой и рыбой, и (вообще) были во всех отношениях особенно (ко мне) вежливы.

В прежние времена, (а именно) шестьдесят лет тому назад, Короп отложился от царя и поддался татарам. За это, когда впоследствии царь взял его приступом, он был весь сожжен и разрушен, (а) жители (его) зарублены и крепость срыта. (Словом, город подвергся той самой участи), которая позднее, (всего) за несколько лет, постигла Батурин, когда Мазепа передался шведам. С того времени Короп (успел) вновь застроиться и опять сгореть, (в этот раз) от случайного пожара. Впрочем, состояние его довольно (цветущее). Следы старых разрушенных валов (еще) видны.

19-го. Отправился на свежих лошадях далее (и, сделав) З½ мили, (достиг) города Новые Млины (Novamolina). Кругом города, за полмили от него, сплошное болото. Там, где оно начинается, протекает большая река, называемая Сеймом. (Мы) перебрались через нее на паромах, (а затем), чтоб попасть в (Новые Млины), должны были объехать чуть не кругом всего города. Это большой, широко раскинувшийся город со старыми, пришедшими в разрушение валами. Тотчас по моем приезде (ко мне) явились местные власти с обычными подарками. Здешние жители, как и вообще все население (Казацкой Украины), (отличаются) большой вежливостью, а также (большой) опрятностью как в своей одежде, так и в отношении своих жилищ. (Одно время) в городе этом стоял шведский генерал-майор Крейц[365] с (отрядом) шведских войск.

20-го. Отправился на свежих лошадях далее, в Борзну, в 4 милях (от Новых Млинов). Дорогой проехал чрез большую деревню, Шиповаловку (Scapulowa?), (щеревни в этом краю бывают в сто, двести, триста и более дворов; тянутся они на полмили и на милю:). Что касается Борзны, то это очень большой, широко раскинувшийся город со старыми, пришедшими в разрушение валами. Начальство, с обычными подношениями, явилось тотчас же. Пустили меня на двор к одному казачьему полковнику, у которого некогда стоял генерал-фельдмаршал Рейншильд, (командовавший в то время отрядом) в 4000 человек. Уходя отсюда, шведы увели с собой сноху упомянутого казацкого полковника, так как полагали, что побывают еще в Бендерах, (где застанут) короля Шведского, ибо король Шведский от красивых женщин не бегает[366].

21-го. Мои солдаты (вместе) с бургомистром (города) Борзны были посланы (в окрестности) собрать для меня лошадей. Но в одном селе, (по имени) Кононовка (Conuwka), принадлежащем казацкому помещику Кочубею, поп, то есть священник, приказал ударить в набат и созвать против них крестьян, которые и прогнали солдат; (но) хотя (последние) и вынуждены были отступить пред превосходными силами, однако священника задержали и привели ко мне, в Борзну, чтоб я мог с ним расправиться. Наконец пополудни, после долгого крика и драки, лошадей привели, и я тотчас снова пустился в путь. (Перед моим отъездом) ко мне явилось все духовенство Борзны просить за своего товарища, захваченного священника, которого я предполагал везти с собой в Киев, (чтобы) сдать (тамошнему) губернатору для наказания за бунтовство. (Желая) выкупить товарища, простоватые попы принесли каждый по нескольку копеек, завернутых в лоскуток бумаги. Я посмеялся над их наивностью, (но), ввиду их заступничества, священника отпустил.

Через (Борзну) протекает река того же имени.

Вечером, (сделав) еще три мили, я приехал в большую деревню, Комаровку (Camaruka). Дорогою люди мои всюду собирали дикую спаржу, которая ни в чем не уступает садовой.

В Казацкой Украине у состоятельных людей образа Богородицы и святых обложены кругом ватой или пучками белой кисеи с красной ниткой посередине.

22-го. (Проехав) до полудня еще три мили, достиг Нежина. Это очень большой торговый город, укрепленный прекрасными валами. В посаде, тоже окруженном валами, стоят две великолепные, большие, восьмиугольные церкви прекрасной архитектуры. Здесь равным образом находится русский комендант с гарнизоном в 600 человек русских солдат, и сверх того (в городе) расквартирован целый полк. До [настоящей турецкой войны] торговля в (Нежине) сосредоточивалась преимущественно (в руках) греков; но, по объявлении Турции войны, царь предоставил им на выбор ехать восвояси или оставаться. Поместился я в доме одного из тех греков, что остались; но бо́льшая часть его земляков уже уехала на родину.

23-го. Выехал из Нежина на свежих лошадях и (сделав) Р/₂ мили, достиг перед полуднем Носовки. (Это) городишко со старым шанцем, окруженный палисадом. Другого такого плохого города мне в Казацкой Украине видеть не пришлось. Лошадей тут я раздобыл лишь с величайшим трудом и (в поисках за ними) был задержан в течение целого дня.

24-го. (Сделав) до полудня две добрых мили, достиг деревни Козар[367] и за городом покормил (лошадей). Пополудни, (проехав) еще две мили, достиг Козельца, большого, многолюдного, хорошо обстроенного города. (Здесь), по обычаю страны, ко мне (равным образом) тотчас же явилось начальство со всегдашними приношениями. (В Козельце) живет один из казацких полковников. (Теперь) он в походе с гетманом, а здесь оставил после себя заместителя (vicarium), который во всех отношениях пользуется (такой же) властью как (он) сам. Город укреплен порядочными валами, но (ни) орудий, (ни) гарнизона (в нем) нет.

В Казацкой Украине, под гетманом (который является) главнокомандующим (feltherren), состоит 10 полковников, управляющих каждый особым округом. Полковники ведают каждый 10 сотниками или капитанами, капитаны 10 десятниками и капралами, наконец, капралы известным числом казаков. Таким образом, (всякий) полковник имеет под своим начальством от 20 до 60 тысяч казаков, которые все должны, по требованию, снаряжаться на собственный счет в походе, со своей лошадью и (своим) оружием. За то они обладают крестьянами, которые в мирное время платят им оброк и работают на них, как на (своих) господ. Но последних продолжительная война, опустошившая большую часть (Украины) и поглотившая множество народа, в значительной степени ослабила казаков против прежнего. Однако, говорят, если бы созвать всех, кто записаны в казаки, то есть воины, то и теперь набралось бы (войско) в 200 или 300 тысяч.

25-го. Сделал на свежих лошадях 2 % мили и (остановился) кормить в одном большом лесу. Проехав после полудня (еще) добрых две мили, ночью достиг деревни Димирки.

Казацкая миля так велика, что на собственных лошадях (и) в течение долгого летнего дня едва можно проехать 4 мили.

26-го. (Сделав) 2 мили, достиг деревни Броваров, последнего города перед Киевом. Пополудни, (проехав) 2½ мили, достиг большой реки Чертории, недалеко от того места, где она впадает в Днепр или Борисфен. Переехав Черторию по плашкотному мосту, (я очутился) на узкой полосе земли, (отделяющей) названную реку от Днепра. Полоса эта имеет в ширину всего 200 шагов. Затем перебрался со всеми своими лошадьми, экипажами и вещами через Днепр на паромах. (Днепр) очень глубокая, широкая и судоходная река, имеет весьма сильное течение и изобилует всякого рода рыбой. Противоположный берег являет на (всем) протяжении одну сплошную гору, вышиной в сто сажен с лишком.

Здесь следует заметить, что переезжать (через Днепр, следуя) в Киев, может всякий, кто бы он ни был, с лошадьми и людьми; но обратно, согласно распоряжению киевского губернатора Дмитрия Михайловича Голицына, пропускается только тот, кто снабжен его паспортом, и на этот конец у переправы поставлена стража (под начальством) офицера. Мера эта принята, чтобы помешать побегу солдат из царской армии домой, в Россию.

Я послал вперед пристава со своим толмачом предуведомить губернатора о моем приезде и просил (его) об отводе мне дома, после чего мне и был предоставлен дом на Подоле или в Нижнем Киеве, — часть города, названная так потому, что она расположена в небольшой долине между упомянутой (береговой) возвышенностью и (самим) Днепром.

27-го. Рано утром я послал секретаря миссии Петра Фалька с моим толмачом известить губернатора о моем приезде. (Губернатор) тотчас же послал (ко мне) обратно с Фальком одного поручика извиниться (предо мной), что сам он по нездоровью не может иметь чести быть у меня, и приглашал меня на завтрашнее утро к себе в гости к обеду. (Приглашение) это я принял, так как был уже приучен к подобным вежливостям. (Голицын) князь, а с тех пор, как эти мужики[368] забрали себе в голову, что они принцы и имеют право на (титул) Durchleuchtighed[369] и Altesse, они боятся, сделав первый визит иностранному посланнику, как (оно на самом деле) следовало бы, поступиться тем своей честью. Если в подобных вопросах настаивать на своем праве и не уступать, то подвергаешься всяким со стороны русских неприятностям; так, (например), для дальнейшего пути не получаешь лошадей, даже воспрещается (кузнецам) чинить сломанные экипажи, да и большого труда стоило бы добиться (отвода) помещения. Вообще, с русскими надо пускать в ход почести, (крепкие) напитки и подарки; все же другие (средства, как то) справедливость и право, у них недействительны.

28-го. Обедал у губернатора. Живет он в известной части (Киевской) крепости, называемой Печерою. Это сильное (укрепление), над которым все еще работают, (продолжая) его усиливать.

30-го. Написал письма в Данию, (направив их) на Москву, и в (русскую) армию, в Валахию, и передал их губернатору для посылки с гонцами, так как почты здесь нет.

Чтобы продолжать путь, я должен был ожидать в Киеве, пока починят мои экипажи и сбрую, бо́льшая часть которых была попорчена. Работа шла медленно вследствие недостатка здесь в ремесленниках, большинство которых умерло в прошлом году от чумы. (Впрочем), губернатор был настолько вежлив, что всем живущим (в Киеве) ремесленникам приказал бросить (на время) всякое другое дело и работать на меня одного, чтоб я мог поскорее собраться (в путь).

2-го. Так как я просил у губернатора разрешения осмотреть крепость, а равно погребенных там святых и получил на это его согласие, то прежде всего поехал к митрополиту, благообразному, вежливому старику, хорошо говорящему по-латыни. Он велел показать мне (собор), (находящийся) возле его подворья. Это красивый, великолепный (храм) с четырьмя позолоченными (куполами), убранный внутри резной серебряной утварью и прекрасной живописью. Из серебра (сделаны в нем) люстра, шесть больших лампад и четыре больших паникадила вышиной с лишком в 2 % локтя. (В соборе) во всем 18 приделов: 8 наверху и 10 внизу.

Отсюда я поехал в крепость Печеру (Petschur) к коменданту, старому, весьма учтивому немцу, (которому) губернатор велел показать мне святых в пещерах (petschur) (:так называются подземные переходы, где лежат тела святых:), а затем крепость. Я спустился сначала к пещерам, от коих и крепость получила свое название. Пещеры расположены в глубокой долине между двумя горами. Входишь к этим святым из небольшой церкви, построенной в упомянутой долине. Церковь эта содержится на счет одного казацкого полковника. Прежде чем (впустить) меня в пещеры, ко мне определили двух знавших по-латыни монахов, которые должны были обо всем мне рассказать. Вступив туда, они стали петь. Подземный ход, имеющий в ширину Р/₂, а в вышину 3 локтя, камнем не обложен и лишь (обыкновенным образом) прокопан в (недрах) холма. В разных местах, в углублениях (стен), мне показали 50 нетленных тел святых с надписанными именами. В честь этих святых в пещерах устроены три часовни. Святые (действительно) сохранились в целости. Мне показывали их руки и ноги: они почернели, ссохлись и, вследствие сухости (воздуха в пещерах), завялились, ввиду чего (людей этих) и стали признавать и почитать за святых. Замечательнейшие из них следующие. (Во-первых), один (святой), в ризе из золотой парчи, закопанный по пояс в землю. Говорят, закопался он сам, (ибо) отличался (большим) целомудрием, а дьявол соблазнял его похотью. (Когда же он закопался), дьявол так рассердился, что (дохнул) на него пламенем и опалил ему бороду и волосы (на голове). Затем (святой) оставался (закопанным) до самой смерти. Другой сидел здесь отшельником в яме и жил (одними) подаяниями. Он уже долгое время так (спасался), как вдруг однажды перед ним предстал сатана в образе светлого Ангела и объявил, что довольно ему, (угоднику, спасаться), что он (Ангел) послан Богом по его душу и тотчас же поведет его в рай, если только он поклонится ему в ноги. Отшельник поддался на эти (речи), но потом, когда сотворил молитву, понял, что был обманут дьяволом. Тут, в сопровождении (настоящего) Ангела, ему явился основатель этого монастыря, патрон всех здешних святых, святой Антоний[370], и обличил его в грехе. Впоследствии отшельник сделался (истинным праведником) и (по смерти) причтен к лику святых. (В пещерах) находятся также (останки) одного святого, бывшего смоленского епископа. Умирая, этот (епископ) завещал, чтоб гроб с его телом был пущен по Днепру и унесен рекой, куда случится. И гроб его принесло (сюда), к могилам этих святых, находящимся у самого (Днепра), (вследствие чего покойного) приняли и поставили в пещеры в качестве святого. (Здесь) равным образом находятся тела святого Антония и святого Феодосия[371], важнейших из местных святых, первых устроителей пещер и патронов этой святыни. (Покоится) здесь также епископ Михаил[372], по словам монахов, первый проповедник христианства в России, и многие другие святые, житие коих напечатаны в большой, объемистой славянской книге in folio, (один экземпляр) которой я купил в Киеве и до сих пор имею у себя. Кроме упомянутых 50 святых, которых показывают, под спудом и в стенах подземелий погребены еще многие secundi ordinis sancti: от гробов их виднеются одни края.

Показывали мне между прочим и древесный корень, прорывшийся сквозь землю в пещеры. Монахи говорили, что он исцеляет от дурной болезни, (для чего) больной должен его куснуть. Ввиду этого многие уже отрезали (себе) от корня куски.

Гробы святых по большей части обтянуты позолоченной кожей с новейшими узорами, которые (тиснят) теперь в Голландии, что (служит) доказательством, что по крайней мере гробы поставлены сюда недавно.

Теперь в (пещерах) более никого не хоронят. Года три тому назад в Киеве умер один монах, о котором простолюдины думали, что он отличается особенно святой (жизнью). (Это был) прусский (уроженец), банкрот Mickel, состоявший (одно время) капельмейстером в Кёнигсберге, (но) вследствие (разных) плутней вынужденный оттуда бежать. Прибыв в Киев из Голландии, он принял русскую веру. (Микель) притворялся, что ведет строгую жизнь, а простой народ заключил, что он (на самом деле) великий угодник, и после его смерти пожелал, чтобы (тело) его было поставлено (в пещеры) между (телами) святых. Так и сделали. Но там оно немедленно начало смердеть, вследствие чего его пришлось вынести и похоронить на кладбище.

У пещер, близ церкви, построена небольшая баня, куда, как (мне) объяснили, сажают сумасшедших: (просидев) там два дня без пищи, они (будто бы) выздоравливают. (Но) на вопрос мой, всегда ли удается такое (лечение), мне ответили, что Бог кому захочет помочь, тому поможет.

Оттуда меня повели в великолепный монастырь, называемый Печерской (лаврой). Средину монастырского (двора) занимает большой, изящный храм с девятью позлащенными (главами), богато украшенный внутри золотой и серебряной утварью и множеством прекрасных образов. (Но) за наступившим вечером я оглядеться не успел; по той же (причине) не мог осмотреть и крепости; однако архимандрит (настоятель) монастыря заставил меня зайти к нему, чтобы, по русскому (обычаю), выпить раз(ок).

С расположением и (внешним) видом Киева можно ознакомиться из нижеследующего описания.

Город разделен на три части. Первая (называется) Подолом или Нижним Киевом. Там живут (простые) горожане. Часть эта расположена в глубокой долине, у подножия гор, на берегу Днепра. (В защиту) от татарских набегов (Подол) укреплен деревянной крепостной стеной. В этой(-то) части было мне (отведено) помещение. Тут же находится и Академия, которая, впрочем, теперь, по причине (бывшей?) чумы, почти совсем пуста. (В настоящее время) книжным искусством обучаются в ней всего 100 человек, тогда как до чумы она имела более двух тысяч членов. Но в ученых и теперь (в Академии) недостатка нет. Ректором ее состоит Феофан Прокопович, человек весьма ученый и много путешествовавший.

В смежности с (Подолом), на горе, расположена другая (часть) города, называемая Верхним Киевом. Эта (часть) укреплена высокими валами старинного образца, не представляющими надежной защиты. Здесь находится митрополичье подворье.

В доброй полумиле от (Верхнего Киева) находится третья часть Киева, называемая Печерским городом. Тут живет сам губернатор. Это красивая, хорошо заложенная, изобильно всем снабженная крепость, где, (впрочем), крепостные работы и теперь еще продолжаются. Название свое (Печерский) город получил от Печерской лавры, находящейся внутри (этой) крепости и, в свою очередь, обнесенной красивой высокой каменной стеной. Крепость эта (монастырские укрепления?), заложенная еще в старину для (защиты) монастыря и вышеупомянутых воображаемых святых, так сильна, что, (сидя) в ней, можно бы отбить (приступ) целой армии. (Нынешней) весной татары доходили до Киева на (расстояние) одной мили, но, узнав, что русские за ними следят (и собираются) на них напасть, повернули назад.

10-го. В Верхнем Киеве, в (соборе) Святой Софии, находящемся возле самого митрополичьего подворья, посвящали одного епископа со следующими обрядами. По окончании обедни, совершавшейся в присутствии митрополита и четырех епископов в епископских облачениях и с епископскими посохами в руках, митрополит в сопровождении епископов взошел на (особое), (нарочно) для этого поставленное возвышение, (и) все расселись на отдельные сиденья. Затем двое архимандритов или игуменов подвели (к ним) ново(по-свящаемого) епископа, в золотой парчовой ризе, с непокрытой головой. Будучи возведен на амвон, он поклонился с большим почтением (сперва) митрополиту, затем восседающим кругом епископам, и, (обратившись к) митрополиту, произнес по-славянски речь, но (говорил при этом) так тихо, что его нельзя было расслышать. Митрополит кратко отвечал, после чего (состоящий) при нем нотариус взошел по ступеням на (амвон) и громко прочел царскую (грамоту), утверждающую назначение в епархию нового епископа. Далее митрополит, все сидя, предложил (посвящаемому некоторые) вопросы о (новых) его обязанностях, (спросил), будет ли он до самой смерти, как благомыслящий защитник и учитель греческой веры, во (исполнение) предстоящей ему должности, не только преподавать своим подчиненным и пастве истинное учение (церкви), но и служить (им) примером своей благомыслящей христианской жизнью и т. п. На (вопросы) эти (новый епископ), продолжая стоять, отвечал (утвердительно, порой коротким) «да», порой пространнее, если вопрос требовал более подробного ответа. После (такового) обмена вопросами и ответами все спустились с (амвона) и вошли в алтарь. Пока совершался (обряд), многочисленные (присутствовавшие в соборе) монахи стояли в священнических ризах, (надетых) поверх их обычного черного иноческого одеяния, но без (клобуков), которых, однако, они обыкновенно ни в церкви, ни в присутствии самого царя, ни даже когда они с ним разговаривают, с себя не снимают. На них были (лишь) описанные выше (?) обыкновенные скуфьи. Но как только епископы вошли в алтарь, (монахи), сняв ризы, снова надели (клобуки). По случаю праздника Петра и Павла во время первой обедни и сейчас (мной) описанных обрядов посвящения было в три приема произведено по 9 выстрелов из орудий. Потом была отслужена другая обедня, в алтаре. Служил (ее) сам митрополит. Он стал в царских вратах с (дикирием) в правой руке и с (трикирием) в левой. Собственный его диакон, называемый архидиаконом, стоя с ним рядом, возглашал в это время ектенью (litani). Паства, как и в наших церквах, отвечала (пением). После всякого (прошения), возглашенного диаконом, митрополит благословлял дикарием и трикарием — сперва на все стороны народ, а затем епископов и (прочий) клир в алтаре. Наконец, по окончании главной обедни, ново(посвященный) епископ совершил молитву, подвернувшись ниц у подножия престола. Когда он поднялся, к нему (подошли) митрополит и (прочие) епископы. Тут он (опять) поклонился в землю, а они накрыли ему голову полами своих (сакосов). Потом к правому его боку был прицеплен одним углом квадратный кусок парчи, длиной и шириной примерно в пол-локтя, после чего все над ним что-то прочитали. Затем чрез правое его плечо был перекинут (орарь) в полторы четверти локтя ширины, касавшийся земли как передним, так и задним концом, и тут опять почитали и помолились над ним. Далее на шею ему навешен был усаженный бриллиантами крест на золотой цепи, (повисший) на его груди. Еще прочли над ним что-то. Наконец на голову надели красиво вышитую епископскую (митру), а в заключение дали в руки большую книгу, и при том и другом (действиях снова) читали (что-то). Все эти епископские принадлежности передавал ему и возлагал (на него) митрополит, (но) к ним сначала прикасались епископы. При передаче того или другого предмета новый епископ всякий раз целовал у всех у них руку. Затем пропели еще (некоторые молитвы), и с верхних хоров собора послышалась прекрасная музыка. Тут митрополит, став в царских вратах, умыл себе над большим тазом руки, подлил (в таз) немного чистой воды, осенил ее крестным знамением и послал к губернатору, князю Голицыну, стоявшему (во время службы) на особом месте. (Голицын) обмакнул в воду пальцы и промыл себе ею глаза. (Примеру его) последовали все присутствующие. Под конец один архимандрит, взойдя на (небольшой амвон), произнес по-славянски проповедь, составленную скорее из красивых слов, чем из назидательных мыслей. Служение закончилось обычною раздачей хлеба. Затем все духовенство последовало за князем Голицыным (в его) дом, (так как) оно в тот день у него обедало.

14-го. Губернатор князь Голицын, сопровождаемый комендантом крепости, пришел со мной проститься и во всех отношениях обошелся (со мной) весьма учтиво. Затем я пустился в путь, но так как под Киевом мне, с моими тяжелыми и громоздкими экипажами, пришлось подыматься на высокие горы, то (на эти подъёмы) ушла большая (половина) дня, и к сумеркам я отъехал (от Киева) не далее двух верст, (достигнув) одной старой мельницы, у (которой) и заночевал в поле.

15-го. (Сделав) до полудня 2½ мили, достиг (другой) мельницы. Тут, в поле, было вырыто несколько сот ям, в которых год тому назад жили (бежавшие) от чумы. Пополудни проехал еще две мили (и прибыл) в Васильков, маленький городок в гористой местности, укрепленный не столько (руками человеческими), сколько от природы горами. Тому два месяца татары сожгли большую часть (его) предместий и обратили в бегство или увели (в плен) большинство жителей.

16-го. В этот день проехал еще 4 % мили, прибыл в Белую Церковь и разбил свои палатки в поле. Местный комендант, бригадир Григорий Иванович Ангелков, прислал мне обычные поминки.

Я еще раньше слышал, что нынешней весной Белая Церковь отбила приступ 65 000 крымских татар и казаков, (и) мне любопытно было осмотреть эту крепость. Потому-то я и отправился верхом к (названному) бригадиру, городскому коменданту, который был природным казаком. Слобода обнесена невысоким частоколом, сквозь который татарам (удалось) пробиться, после чего они всю ее сожгли. Перед крепостью находится небольшой передовой шанец, (окруженный) сухими рвами. (Шанец) этот ведет в главную крепость. Последняя (образует) круг, шагов полутораста в поперечнике, имеет пять бастионов и окружена очень высокими стенами, в иных местах еще недостроенными.

Бригадир оказал мне добрый прием, водил меня кругом по стенам и в подробности передал, как его атаковали татары. (Одних) крымских татар насчитывалось 40 000 человек; все они были конные; начальствовал ими сын хана Татарского, хан Буджакской (орды). С ними находилось еще 20 000 человек пеших запорожских казаков, под начальством вновь назначенного казацкого главнокомандующего или гетмана, Орлика[373], которого король Шведский (определил) на место Мазепы, (и) 5000 человек хорошего польского войска, предводимого одним из клевретов Станислава, киевским воеводой Потоцким[374]. При (поляках) состояло 40 шведских офицеров, которые должны были в этом походе наставлять их во всем. Вся эта орда атаковала (Белую Церковь) со стороны Польши и, несмотря на пальбу из крепости, производившуюся по (нападающим) из 36 орудий, неприятельская пехота подступила под самый вал и начала возводить шанец. Ночью комендант выслал два отряда, каждый в 200 человек, поголовно (снабженных) гранатами, с (общим резервом) во сто человек, (с тем чтобы они), обойдя в темноту шанец, атаковали рабочих. Напали они на неприятеля во время работ, сперва дали залп, потом стали кидать в его (ряды) гранаты и, сразу приведя его в замешательство, бросились врукопашную. По словам коменданта, (неприятелей) убито в шанце 1000 человек. Когда же на выручку пехоты устремилась (татарская) конница, в нее принялись палить из крепости. Затем все три высланных (из города) отряда соединились и преследовали врагов, которых и обратили в совершенное бегство, причем, по сведениям коменданта, (неприятель) оставил (на месте) 4000 (человек) убитыми, восемь знамен, множество стрел, луков и (огнестрельного) оружия и, кроме того, 14 татарских знамен. (Трофеи) эти посланы в Киев. Татарские знамена были все четвероугольные, из черной камки.

Из этого (примера можно заключить, что за народ татары: многие тысячи их прогнаны пятьюстами человек, что, (впрочем), неудивительно, ибо (татары) большей частью (вооружены) одними копьями и саблями; у иных есть лук и стрелы, и (лишь у) немногих хорошее огнестрельное оружие.

Под Белой Церковью протекает речка Буг, на обоих берегах которой находится множество больших скал. Возле этого города простой народ выкапывает из земли особого рода желтый злак, повсюду растущий (здесь) в поле. На корне его сидят несколько маленьких обтянутых кожурой яичек (величиной) с дробину. Внутри их (содержится) род красной краски, которую местные (жители) употребляют для окраски шерстяных одеяний. Я помазал этой краской листы бывшей у меня книги и, чтоб (дать им) высохнуть, положил книгу на землю, против солнца. Но кузнечики или саранча, о которой я подробнее говорю ниже, набросилась на нее, выели из листов большие куски и, (вероятно), съели бы ее всю, если бы я не (поспешил) ее убрать.

18-го. Комендант Белой Церкви снабдил меня, для (продолжения) путешествия, 18 свежими лошадьми, (назначил) ко мне охрану из 50 человек солдат под начальством офицера и (дал) в проводники пять казаков; ибо, ввиду татар, дорога была крайне небезопасна. Выехал я пополудни. Комендант провожал меня (на расстояние) полумили. Вечером, сделав полторы мили, я остановился в поле, близ одной деревни.

19-го. Проехав утром две мили, я остановился в поле. Тут (число) ужасных летучих кузнечиков — на местном языке саранча — стало убывать. В таком огромном количестве, (как прежде, они уже) не попадались. Рои их кое-где в Казацкой Украине мне приходилось видеть и раньше, как до Киева, так и за Киевом, но 15 (июля) в обед, когда в трех милях за Киевом я делал привал, этих насекомых появилось на земле такое громадное множество, что для того, кто сам не видел этого зрелища, (описание его) представилось бы невероятным. Почва повсюду была усеяна ими так густо, что ладонь, куда бы ее ни положить, прикрывала сразу три-четыре штуки, а иногда и целых пятьдесят; ибо нередко (саранча) сидела друг на дружке таким плотным слоем, что ее можно бы сгребать лопатами. На пространстве от вышеупомянутой мельницы, (отстоящей) в 10 милях от Белой Церкви, и мили полторы за (Белую Церковь) саранча дочиста съела хлеба вместе с соломой и полевыми травами, так что на (нивах) не осталось ни былинки; в поле не осталось ни одного колоса; солома была тоже (вся) съедена, вследствие чего (на протяжении) этого долгого пути лошади мои терпели большой недостаток в корме: им поневоле приходилось довольствоваться росшими на полях горькими злаками и листьями, которых саранча не тронула по причине их горечи, — так что горькие злаки эти представляли собой единственную (пищу) для поддержания существования моих лошадей; а одних собственных лошадей у меня было 64, не говоря уже о крестьянских подводах.

По строению своему саранча похожа на датских кузнечиков. Бывает она двух родов: одна, (толщиной) и длиной с большой палец, имеет четыре крыла, две длинные задние лапки, которыми прыгает, снабженные двойными, острыми когтями, как у хищников, и, кроме того, четыре короткие передние лапки равным образом с когтями. Перед ртом у нее опускается как бы заслонка, за которой находятся точно сделанные из черепахи две острые, твердые челюсти, открывающиеся в обе стороны в виде ножниц, так широко, что легко могут откусить самую толстую соломинку. Это большая (саранча), достигшая того возраста, когда она может летать. Вся она серо-желтого цвета, сплошь (покрытая) черными полосками и крапинами. Часто воздух (бывает) так наполнен ею: (:не говоря о той саранче, которая не может летать и лежит на земле:), что на пространстве целых верст едешь словно в густой метели. Если смотреть против солнца, то земли за саранчой совсем не видно: впереди, если солнце (стоит) низко и должно скоро зайти, как будто (расстилается) море. Нередко, когда солнце еще высоко на небе, саранча скрывает и его, и (все) небо. Словом, невозможно описать, как громадно бывает ее множество. И тот, кто сам этого не видал, не поверит (описанию явления). Другой род означенной саранчи — это не вполне выросшая. Крылья у нее еще не настолько велики, чтобы она могла летать; лежит (она) на земле; от взрослой отличается тем, что она немного меньше ее, цвета красного, с черными крапинами; по строению же не отличается, только крылья у нее маленькие, притупленные, (еще) растущие. Саранча пожирает также друг дружку. Если у одной попортить крыло, чтобы она не могла летать, то прочие немедленно отъедят у нее крылья и (прогрызут) затылок, (но) остального (тела) не тронут. При этом следует заметить, что на первый взгляд земля представляется как бы усыпанной пшеницей и рожью: это помет сказанных насекомых, остающийся после них по всему полю в таком количестве, что его можно сгребать (лопатами). Саранчу я видел кое-где в Казацкой Украине и в более раннюю пору года, (но) в то время она была совсем маленькая, (всего) с жука. Говорят, размножается она следующим образом: поздней осенью она закапывает нижнюю часть (своего тельца) в песок или землю, кладет там яички и затем умирает. К весне, от действия солнечной теплоты, из прошло(годних) яичек выходит (молодая саранча).

Когда крестьяне видят приближающийся рой эти (насекомых), то собираются (миром), бьют в барабаны, в котлы, в сковороды, в медную посуду, звонят в колокола и стреляют, вследствие чего (саранча) сворачивает в сторону. Опустившись вечером на какую-нибудь ниву, она истребляет ее до последнего колоса, так что и жнецы с подбирателями (колосьев) не сумели бы убрать ее чище.

20-го. (Сделав) до полудня еще две мили, достиг шанца, расположенного между тремя болотами.

21-го. Проехал до полудня полмили (и достиг) (Schitelow’a), большого пустынного города, совершенно покинутого жителями. Там был мельничный пруд, изобилующий карасями, линями и другой рыбой; (в нем) люди мои, при помощи наметки, поймали ее столько, что все мы с нашими людьми наелись (рыбы) досыта, что в этом захолустье было для нас настоящим лакомством. Около (Schitelow’a) находится небольшой завалившийся шанец. В окрестностях много больших скал.

Пополудни сделал еще три мили (и достиг) опустошенного (и разоренного) города Бабина (Babina). В том месте, где я остановился, в былое время стоял пороховой завод.

22-го. Сделав до полудня две добрых мили, доехал до одной деревушки, при которой (имеется) шанец, и тут в поле разбил свои палатки. (По всему пути) от Киева и досюда я встретил людей только в Белой Церкви да в этой (деревушке). Здесь находилось также достаточно всякого скота. Расположился я у небольшого озера, (куда) мои драгуны тотчас же вышли на каперство: раздобыли сеть и стали вплавь ловить рыбу. (Плыли они), действуя ногами и одной рукой, другой же рукой влекли сеть. Умение русских найтись в путешествии при всяких обстоятельствах возбуждает (невольное) удивление.

По всей польской Украине, (на пути) от Киева до Немирова, при каждой деревне есть шанец, ибо даже в мирное время вся эта местность подвержена опасности татар(ских набегов).

Так как везшие меня лошади, заморенные и голодные, не могли доставить меня в тот вечер до Немирова, то я заночевал (в этой деревушке).

(Дорогой) от Киева до Немирова и дальше, через Подолию, всякий раз, как я располагался лагерем, я делал вагенбург из 30 повозок, на которых вез различные съестные припасы и напитки, — ибо в этом пустынном крае ничего (ни) за (какие) деньги достать нельзя, и, чтобы не погибнуть с моими людьми (голодной смертью), я должен был везти с собой все (необходимое). Вагенбург этот я ставил в защиту от татар, так как я ни на один час не был обеспечен от их нападения, ибо они бродили по (всей) стране, и я каждое мгновение мог ожидать, что они нападут на меня врасплох.

23-го. Проехав две добрых мили, я достиг пополудни Немирова. Это небольшой, почти (совсем) пустой город. Окружают его, во-первых, внешние (валы), затем есть еще другая стена, пока строящаяся и неоконченная. Самый город находится внутри ее. (Известное) количество населения живет между наружными укреплениями и городом. Сверх того, в городе имеется еще маленькая цитадель, не больше тех, что строят дети, упражняясь в инженерном искусстве. Здесь было два орудия, представляющие всю артиллерию. Гарнизон состоит всего из двух драгунских полков, Смоленского и Каргопольского. Комендант (в Немирове) — полковник Иван Васильевич Bolkin.

Тотчас по моем приезде на улице под моими окнами появилось десять танцующих женщин. В числе их находились и старухи, предводительствовавшие (остальными). Все (женщины были) пьяны. Подобного рода зрелище здесь обычно. Впереди (шли два) музыканта. Один играл на цимбалах, другой на скрипке — инструменты, употребляющиеся вместе по всей казацкой стране и Украине. (Здешние) женщины пьют гораздо больше мужчин и зачастую подолгу сидят в их обществе в кабаках, которыми этот край переполнен. Девушки ходят с непокрытой головой; волосы заплетаются в две косы, ниспадающие на спину.

Собственно (Немиров) жалкий, пустынный город, с разрушенными по большей части домами. Однако и последний его домишко чище самых опрятных русских горниц. Поблизости протекает небольшая река, Городница. В прежнее время город принадлежал воеводе киевскому, неизменному стороннику Станислава и противнику короля Августа.

(В Немирове) я остановился, чтобы дать отдохнуть своим усталым, изнуренным от голода лошадям и починить поломавшиеся повозки.

27-го. Так как непрерывные дожди и без того крайне испортили дорогу, а в этот день шел более сильный дождь, чем в предыдущие, то я вынужден был отложить свой отъезд до (завтра).

28-го. Дорога к (русской) армии, на Сороку, что на Днестре, и оттуда на Яссы, небезопасна, ввиду сильных партий запорожских казаков, которые уводят (в плен) путешественников и (еще) недавно отбили у русских 700 подвод с хлебом и мукой. Вследствие этого я должен был, для безопасности, сделать большой объезд. (Немировский) комендант (жоторый (еще) до моего приезда получил приказание позаботиться обо мне:) отпустил со мной 50 драгун с одним майором и четырех казаков-проводников. Я пустился с ними в дальнейший путь во имя Господне. До наступления вечера сделал 2 % мили.

29-го. (Проехав) до полудня три мили, достиг Буга и остановился в поле, по ту сторону реки. Чтоб переехать ее, я велел сначала починить мост. За мостом стоит опустелый город, Винница. Там еще большая церковь красивой архитектуры, которая, впрочем, в настоящее время пустует и почти (совсем) разрушена. Возле самой (Винницы) расположен старинный монастырь, обнесенный стенами. Вечером я проехал еще две добрых мили. Тут произошло страшное лунное затмение, при котором скрылась как есть вся луна.

30-го. Сделал до полудня две добрых мили (и достиг) деревни Браилова, на реке Jecul (Ров?). (Как) мои лошади, (так) и (принадлежащие) драгунам были большей частью заморены, и я был вынужден простоять здесь день, чтобы дать им отдохнуть.

31-го. (Сделав) в этот день еще 4 мили, достиг Бара и в тот же вечер немедленно послал (оттуда) с одним драгуном письмо к генерал-майору leschow’y в Жванец (Swenitz), расположенный (уже) в Валахии, в двух милях за Каменец-Подольском. (leschow), с 2000 драгун, заготовлял там зерно и хлеб. Великий канцлер граф Головкин направил меня к нему с тем, чтобы я вместе с ним проследовал к армии. Ввиду этого я уведомлял его о моем приезде и просил, чтоб он подождал меня в (Жванце) лишний день, дабы оттуда я мог следовать вместе с ним (далее). Бар — большой, широко раскинувшийся, но (частью) разоренный и запустелый город. В нем до сих пор есть много каменных церквей и домов, которые, впрочем, по большей части, того гляди, рушатся. Населен он преимущественно евреями. В былые дни (Бар) был хорошей, сильной крепостью; (теперь от его стен) уцелело одно основание. (В городе) сохранилась, однако, небольшая цитадель с невысокими, хотя и толстыми, каменными стенами, оберегаемая 70 польскими драгунами. Живет в ней комендант, полковник Snek, немец по рождению. Он проявил относительно меня крайнюю предупредительность и услужливость.

1-го. Продолжал мое путешествие и к вечеру сделал еще три мили.

2-го. (Проехав) до полудня три мили, прибыл в Зиньков, большой город, окруженный каменными стенами, из которых бо́льшая часть еще сохранилась, хотя и в (полу)разрушенном (виде). В одном его конце, на горе, еще стоит большая трехсторонняя каменная цитадель с тремя высокими башнями, небольшим числом орудий и гарнизоном (из) 30 польских солдат. (Зиньков) принадлежит польскому коронному фельдмаршалу Сенявскому[375]. Тут я провел день, чтобы дать отдохнуть моим лошадям. В это время (через Зиньков) проехал гонец; он сообщил мне, что между царем и турками, после продолжительного боя, заключен был мир, вследствие чего, когда этот же гонец проезжал назад к великому канцлеру Головкину, я написал (ему последнему?) (письмо с просьбой) доставить мне более подробные по этому предмету сведения.

3-го. Сделав до полудня полторы мили, я повстречался со вторым гонцом. Он подтвердил сообщенное первым (гонцом) известие о заключении мира, (но) при этом сказал, что я напрасно еду в Жванец в расчете встретить там царя на обратном (его) пути (в Россию); ибо направляется он не на Жванец, а на Могилев, куда приказано прибыть и генерал-майору leschow’y. Тогда я послал одного из своих людей в Данкоуцы (Donowza?), разузнать обо всем толком у (стоящего) там русского поста. Данкоуцы большой город с маленькой цитаделью, окруженный наружными стенами. Населен он одними евреями. (Вообще) в здешних городах еврейское население преобладает над польским. Данкоуцы находились в расстоянии 2½ миль от того места, где я расположился в поле. Посланный мой вернулся вместе с драгуном, которого, как сказано выше, я отправил из Бара в Жванец с письмом к генерал-майору leschow’y. Оба вполне подтвердили известие о заключении между царем и турками мира, ввиду чего я немедленно собрался (обратно) и в тот же вечер прибыл в Зиньков. Таким образом, обстоятельства помешали мне видеть знаменитую крепость Каменец-Подольский, которую мне собственно очень хотелось осмотреть. Не доехал я до нее (всего) 4 с ½ миль.

4-го. (Сделав) до полудня 1½ мили, достиг небольшого запустелого города Prosienkow’a(?). Тамошний воевода позвал меня обедать и угостил всем — так, как только можно было здесь (угостить) по местным условиям. После обеда к нам вышла его жена, которой, по его словам, еще нет 12 лет. Одета (она была) во фрацузское платье и присела было по-французски, но притом (склонилась) так низко, что по польскому (обычаю) прикоснулась рукой до полу. (Сам) воевода, когда здоровался со мной, поклонился и притронулся рукой сначала к моим коленям, потом (к моим) башмакам; так по польскому обычаю кланяются мужчины.

Проехав пополудни еще полторы мили (по) обратному пути, я заночевал в одном большом лесу.

Здешний край сплошь весьма плодороден, (между прочим) природа богато отделана его лесом из липы, бука, березы, ольхи и лещины, (и) лишь здесь, в местности, (по которой я проезжал), путешествие крайне затруднительно вследствие множества высоких скал, которые, впрочем, всюду поросли травой, и земли на них достаточно для посева.

Немало усилий стоило мне удерживать назначенных ко мне драгун от грабежей и разбоя. Своеволие их доходило до того, что, ввиду моего запрещения грабить, они часто напрямик угрожали покинуть меня, если я не позволю им делать, что они хотят. За моей спиной они грабили всякого встречного, продавали жидам моих лошадей, которых потом, по получении денег, выкрадывали у жидов обратно, чтобы я их не спохватился; остановили между прочим одного еврея, (гнавшего) быков, на коих выжжено было царское тавро, и, признав последнее, стали утверждать, что (быки) принадлежат царю, что (еврей) украл их у царя, ввиду чего требовали с него по рублю со штуки, грозя (в случае неуплаты) отобрать их у него; но так как еврей доказал мне через свидетелей, что он купил быков у одного русского офицера, то я запретил их отбирать. (Драгуны) совершали много воровских проделок в этом роде, и держать их в повиновении стоило мне порядочных хлопот.

5-го. Сделав три мили, приехал обратно в Бар. Вследствие безостановочного путешествия, сильных жаров днем, резкого холода ночью и часто (испытываемого нами) недостатка в необходимых припасах не только сам я, но и бо́льшая часть моих людей занемогли разными опасными болезнями, так что больных в моей свите было 6 драгун и 6 собственных моих людей. Камердинера своего, больного при смерти, я вынужден был оставить в Баре, у тамошнего полковника. В Немирове один из моих людей умер, другой оставлен мной там больной и затем (по моему приказанию) отправлен назад в Киев.

6-го. Я продолжал путь на моих истомленных лошадях; сделал в этот день пять миль. Здешняя миля равняется 1½ немецкой мили.

7-го. Рано утром достиг Шаргорода, в 6 милях от Бара. (В Шар-городе) я рассчитывал съехаться с царем, но его еще здесь не было. Однако так как гонцы, то и дело приезжавшие (в Шаргород), подтверждали слух, что он сюда будет, то я снова послал к великому канцлеру Головкину, с одним из моих людей, письмо, (прося) уведомить меня о подробностях вновь заключенного мира и (сообщить), где я могу съехаться с царем.

Некогда Шаргород был окружен стенами. В нем еще находится много больших каменных церквей и монастырей, (теперь), впрочем, разоренных и пришедших в запустение. У каждого из трех углов города стоит по каменной пирамиде (sic) такого образца: (в пирамидах этих) сверху двойная, сквозная дыра. (Имеют они) 6 локтей вышины и у основания 2 локтя в квадрате. В былые времена в ДИК них были вставлены распятия.

8-го. Вечером посланный мной гонец вернулся из Могилева и привез мне письмо от великого канцлера с приглашением безотлагательно ехать в Могилев, ибо царь находится там.

9-го. Оставив большую часть моих людей и вещей, я отправился в Могилев, отстоящий в 6 милях от Шаргорода. Приехал я туда в 6 часов пополудни. Это запустелый, необитаемый город, расположенный у Днестра на этом берегу. Я немедленно сел на паром, чтоб перебраться через (реку в лагерь); но сильным течением меня отнесло так далеко вниз по (Днестру), что в лагерь я прибыл слишком поздно и (потому) в тот вечер не мог говорить с царем.

10-го. Имел счастье беседовать с царем. Он подробно рассказал мне, каким образом был заключен мир между ним и турками. Обстоятельства всего дела переданы в помещаемой ниже выписке из дневника генерала Алларта, сообщенной мне им (самим) и, без сомнения, заслуживающей веры, так как он с начала до конца лично участвовал в сражении.

Continuatio diarij[376]

17/28 июня. Генерал Алларт с его дивизией, дивизия генерала фон Энсберга[377] и несколько сот казаков, выступив из Сороки, прошли три мили до реки и деревни Кайнар[378]. Что касается его царского величества, то в этот день он перешел с гвардиями реку Днестр: за ним (последовали) дивизия генерала князя Репнина[379] и генерал Вейде.

18/29 июня. Его царское величество вместе с несколькими сотнями казаков выступил из Сороки и прошел три мили до Кайнара. Со своей стороны, генерал Алларт прошел три мили до реки Реута.

19/30 июня. Генерал Алларт с двумя дивизиями продолжал свой марш вдоль Реута (и сделал) полторы мили. Царь же делал в этот день дневку.

20 июня / 1 июля. Генерал Алларт со своими двумя дивизиями прошел 5 миль, (испытывая) недостаток в воде и не имея никакой возможности копать колодцы. Расположился он близ деревни Gerla (Гирла?) в двух милях от реки Прута; а его царское величество со своими гвардиями и другими двумя пехотными дивизиями достиг Реута. Тут гонец привез известие, что в трех милях от Ясс 15 000 татар напали на лагерь г-на генерал-фельдмаршала графа Шереметева[380], атаковали кавалерийский пикет, убили около 280 драгун и взяли в плен подполковника Петца, а равно одного драгунского капитана. Когда же г-н генерал-фельдмаршал выслал против татар полторы тысячи конницы, то неприятель понес потерю по крайней мере вдвое большую; татары обратились в бегство и отретировались за две мили до Laputzkin’a.

21 июня / 2 июля. Генерал Алларт стоял на дневке, (а) его царское величество сделал небольшой марш.

22 июня / 3 июля. Генерал Алларт дошел до Прута, на расстояние двух миль от Ясс, а его царское величество до Gerla.

23 июня / 4 июля. Генерал Алларт прошел одну милю, вниз (по течению) Прута и стал в расстоянии полуторы мили от Ясс, а его царское величество сделал дневку.

24 июня / 5 июля. Ввиду полученного от г-на фельдмаршала приказания не особенно спешить и привез из Ясс известное количество каменной соли, генерал Алларт сделал дневку. Его царское величество дошел до Прута, чтобы распорядиться относительно (постройки) моста для перехода через Прут. (К переходу этому побуждал нас?) крайний недостаток в подножном корме, почти совсем уничтоженном в этой местности саранчой.

25 июня / 6 июля. Генерал Алларт прошел две мили вниз по течению Прута и остановился в урочище Zatzora, в трех милях от Ясс, а его царское величество с гвардиями, двумя пехотными дивизиями и тяжелой полевой артиллерией перешел Прут.

26 июня / 7 июля. Генерал Алларт со своей дивизией и с дивизией генерала фон Энсберга соединился с г-м генерал-фельдмаршалом графом Шереметевым; затем войска прошли еще милю вниз по течению Прута. Генерал-фельдмаршал поехал к его царскому величеству.

27 июня / 8 июля. В лагере, во всех частях войск (in alien lagern), праздновалась (die rejoussence… celebriret), одержанная два года тому назад победа под Полтавой. Был отслужен молебен и сделан салют, по одному выстрелу изо всех орудий и мушкетов. Потом генерал Алларт угостил всех генералов обедом. В этот день в лагерь прибыл валашский полковник с восемью ротами и сообщил, что придут еще три роты. Далее, вернулись в лагерь восемь высланных вперед отрядов. Они рапортовали, что были в Lapunin’ (Lipoveni?), за две мили отсюда, и проходили дальше, что татары направились на Буджак, испортив и осквернив в этой местности все колодцы. Затем мы стали наводить мост через Прут.

28 июня / 9 июля. Начали наводить через Прут и другой мост, чтоб ускорить доставку с того берега фуража, а также чтоб в случае надобности можно было [скорее] перейти Прут.

29 июня /10 июля. По случаю именин его царского величества сделан салют, по одному выстрелу изо всех пушек и ручного оружия. После богослужения генерал Янус угощал у себя весь генералитет. В эту ночь прибыл в лагерь и генерал-фельдмаршал.

30 июня /11 июля. Генерал-фельдмаршал с частью кавалерии перешел Прут, за ним последовал обоз.

1/12 июля. Через Прут перешла также часть пехоты, но генералы д’Алларт и Янус, из коих первый командует пехотой, а второй кавалерией, остались при ариергарде. Генерал Ренне[381] с 9 кавалерийскими полками отряжен в Молдавию; с ним от пехоты отпущено четыре полевых орудия.

2/13 июля. На рассвете показалась партия конных татар в несколько сот человек; впрочем, ничего существенного не произошло. Пополудни татары показались в числе 3000 человек. Они застрелили одного венгерского капитана и двух наших казаков. Капитан этот, с 24 людьми, слишком далеко зашел вперед. Ввиду его храбрости о нем сожалеют все. В этой стычке и татары потеряли несколько человек. После полудня они отступили обратно к Lubaskow’y. Мы же продолжали перевозить обоз через Прут, по обоим мостам.

3/14 июля. Прут перешли: вся кавалерия с генералом Янусом и в заключение генерал д’Алларт с пехотой, после чего оба моста сломали. Пока мосты не были окончательно уничтожены, в ариергарде оставался один подполковник с 500 человек при трех орудиях. Пополудни его царское величество с гвардиями достиг лагеря; за ним следовала остальная пехота.

4/15 июля. Выступила вся пехота, перешла реку (uber die flusze) Балкуй, текущую от Ясс, и расположилась лагерем частью у Прута, частью у реки Балкуй. Генерал Янус с кавалерией составлял авангард; за ним стояли гвардии, далее дивизия генерала д’Алларта, затем дивизия генерала Вейде и, наконец, дивизия князя Репнина. В лагере расположились по отрядам (detachementsweise).

5/16 июля. Вся армия выступила одновременно и, пройдя три мили вниз по течению Прута, расположилась по отрядно по урочище Mogula-Dorogoluja.

6/17 июля. Прошли еще три мили вниз по течению Прута и расположились лагерем в урочище Gerla.

7/18 июля. Армия простояла на месте. Один генерал Янус и часть казаков прошли полторы мили далее.

Подполковник Feit, посланный к его царскому величеству генералом Янусом, привез достоверные сведения, что верховный визирь[382] стоит в урочище Gura Strambizeretzin (Gura Sarata, Staplinesti?), всего в расстоянии четверти мили от Януса, и уже навел через Прут два моста, что 3000 янычар уже перешли реку и что перевезено несколько орудий. Feit тотчас же был послан обратно к генералу Янусу с приказанием, чтобы он безотлагательно, в ту же ночь, отступил со своим отрядом к нам.

8/19 июля. Рано утром держали у его царского величества военный совет, ибо не считали удобным ожидать неприятеля здесь: перед нами находились возвышенности, которые все представляли для него выгоду. К тому же нам было известно, что у неприятеля по крайней мере 40 000 янычар и 400 крупных и малых орудий. Поэтому сделали рекогносцировку местности в расстоянии одной мили за нами, но (и там) позиция оказалась для нас невыгодной. Когда мы прибыли обратно в лагерь, то кавалерийский обоз уже возвращался назад на полном скаку (im vollen lauff). Ввиду этого, чтобы прикрыть отступление кавалерии, нашли нужным выслать вперед, за полмили, на встречу к генералу Янусу, генерала Энсберга с шестью полками, без обоза. Части эти, несмотря на преследование со стороны неприятеля, соединились и, поддерживая все время перестрелку (in stetem charmutzel), ретировались к нам в полном порядке, без потерь, хотя их неотступно преследовало тысяч 15–16 татар и spahi. Неприятель не подходил ближе 200–300 шагов. Время от времени по нем стреляли из орудий. Так шло дело до двух часов пополудни. Тут его царское величество решил атаковать. Сделана была диспозиция, по которой гвардии, вместе с дивизией генерала Алларта, должны были двинуться против неприятеля, чтобы произвести рекогносцировку (um des feindes contenfnance zu sehen). Гвардии построились [фалангой] в виде: и пошли по низменности на неприятеля, а генерал Алларт со своей дивизией поднялся на высоты, образовав на своем правом фланге каре из одного батальона. Но когда по неприятелю открыли орудийный огонь и стали то здесь, то там с ним перестреливаться, он отретировался. Так протекло время до 6 часов пополудни. Ничего существенного не произошло. Наконец решено было снова устроить боевой порядок, отчасти чтобы прикрыть лагерь, отчасти для других целей. Кавалерия и дивизия генерала Энсберга дефилировали за нас и расположились между дивизиями генерала Алларта и генерала Вейде, чтобы отдохнуть в середине (прочих войск), ибо в течение всей прошлой ночи и сегодняшнего дня они находились в деле. Подполковника Feit’a нашли убитым в полумиле от нашего лагеря: они бывшие с ним люди, его слуга и несколько казаков, зарублены, так что посланное с ним к генералу Янусу приказание доставлено не было. Тут неприятель выдвинул вперед свою конницу и занял одной ею все высоты против нашего фронта; окрестные горы густо покрылись ею. К вечеру военный совет принял решение отступить следующей ночью. Хотя некоторые генералы, руководствуясь многими вескими соображениями, советовали совершить отступление среди бела дня (bey hellem lichten tage), чтобы избежать беспорядка, тем не менее совет решил отступать ночью. По диспозиции, войска должны были идти параллельно, с четырьмя батальонами на каждом фланге, а артиллерия и обоз имели следовать между линиями. Такой порядок признан за лучший. Во время движения войско, защищенное кругом рогатками, должно было со всех сторон представлять неприятелю фронт.

Остановившись против нас, неприятель развел перед нашим фронтом много костров. Решение совета было приведено в исполнение. Выступили мы в 11 ч. ночи и шли до утра.

9/20 июля. На рассвете, в то время как мы подвигались в вышеозначенном порядке, между дивизией генерала Алларта и гвардиями образовался пустой промежуток, ибо с одной стороны князь Репнин с правым крылом двигался слишком быстро, с другой же гвардии находились в дефиле, и несколько обозных повозок опрокинулись на неровном пути, так что произошло замедление. Тут турки так стремительно напали на обоз, что генералу Алларту стоило большего труда образовать новый фланг. Нижегородский и Ропшинский (Rapsche?) гренадерские полки выставили во фланг драгун, чем помешали неприятелю проникнуть далее между обеими линиями. Случаем этим воспользовались частью собственные наши люди и солдаты, частью денщики и извозчики и пограбили много повозок. Тем временем генерал Алларт послал между повозок несколько взводов, которые помешали туркам и татарам продолжать начатую работу, чему (помешали) также несколько пушечных выстрелов. На правом фланге движение войск было приостановлено до тех пор, пока гвардии снова не (при)соединились к корпусу генерал-фельдмаршала. Затем, днем, несмотря на то что неприятель атаковал нас со всех сторон, мы продолжали марш в полнейшем порядке, пока правый фланг не прибыл в урочище Pagunluk и не достиг Прута. (:При упомянутых неприятельских атаках генерал-поручик фон Остен[383] контужен в правое плечо, генерал-майор Долгорукий легко ранен в правую руку и несколько человек убито выстрелами.:) У Прута князь Репнин снова остановился, причем корпус его оставался в равнине, и только фланг с одной третью прочего равнения примкнул к реке. Расположившись как могли, мы воспользовались находившимся вблизи кустами и заняли их пехотой. Против нас, на горе, по ту сторону Прута, тоже показались татары и польские люди (воеводы) киевского. Тогда его царское величество приказал собраться у него генералитету. В это время неприятель издали открыл по нашим огонь из четырех малых орудий и построился в боевой порядок, из чего мы заключили, что, вероятно, подошла и неприятельская пехота. Его царское величество сейчас же сел на коня, генералитет тоже, и каждый отправился к своему посту. Так как, по причине условий местности и расположения реки, дивизия генерала Алларта и драгуны образовали выступ и представили некоторым образом фланг, неприятель открыл по этому флангу артиллерийский огонь. Но когда генерал Алларт велел взвезти на (возвышенность) большое количество пушек и в числе их несколько восьмифунтовых, то неприятель на этот раз отказался от задуманной атаки и отступил на несколько сот шагов, выйдя из (сферы) нашего орудийного огня. В 7 ч. вечера неприятель, в полном составе своих янычар и spahi, снова надвинулся на этот острый угол и открыл по генералу Алларту пушечный и ружейный огонь, но встретил сильный отпор. Наши войска не отступили ни на пядь, а неприятель, несмотря на то что дошел до рогаток, должен был наконец отступить на 50 шагов и залечь за небольшим возвышением, за которым мы не могли нанести ему особого вреда. Тогда прибыл генерал-фельдмаршал Шереметев и, так как из-за дыма ничего почти нельзя было видеть, приказал одному гренадерскому капитану с 80 человеками команды прогнать неприятеля ручными гранатами. Неприятель действительно отступил на 30 шагов назад; когда же наши гренадеры, кончив свое дело, стали ретироваться, янычары преследовали их до рогаток. Но тут мы отбили янычар сильными залпами. Оставив на месте много убитых, неприятель опять засел за той возвышенностью. Далее, атаки с обеих сторон продолжались. Во время перестрелки генерал Алларт был ранен мушкетной пулей в правую руку, недалеко от локтя, и так как он более не мог владеть шпагой, то передал командование на этой позиции генерал-поручику фон Остену, приказав ему сделать все, что он может (mit ordre sein bestes zu machen), сам же поехал верхом к его царскому величеству и попросил его о присылке других полков на смену гренадерскому и Казанскому, которые были не только очень утомлены и ослаблены, но испытывали равным образом недостаток в патронах. Большая часть офицеров этих полков были ранены или убиты. Алларт попросил также о командировании туда другого генерала для удержания позиции, так как неприятель, окопавшийся за сказанной возвышенностью, несомненно, будет продолжать свои атаки, — каковое и совершилось[384]. Генерал-майор князь Волконский[385] был тоже ранен.

В ту ночь его царское величество и весь генералитет два раза собирались у генерала Алларта на военный совет и решили атаковать ночью неприятеля несколькими тысячами человек, чтобы сбить его с занятых позиций; быть может, этим путем удалось бы овладеть его пушками, а в таком случае a la pointe du jour представилась бы возможность атаковать его всеми силами и с помощью Божией одержать (над ним) победу. Но благое решение это, за которым последовали соответствующие диспозиции, его царскому величеству угодно было отменить по причинам, которые самому ему лучше известны. Далее, той же ночью неприятель, с криком и (открыв) сильный огонь, снова атаковал тот же пункт. Дошел он до рогаток, но, благодаря стойкости и храбрости русских офицеров и солдат, был снова отброшен и отретировался на прежнюю позицию.

10/21 июля. Как только стало рассветать, мы заметили, что неприятель укрепился и возвел высокие батареи. Вскоре он опять атаковал этот угол и часть нашего равнения, открыв пушечный и ружейный огонь, но встретил такой же отпор, (как вчера), так что прорваться сквозь наши линии он не мог и, прекратив наконец атаку, отошел на прежние позиции. Тут он стал возводить высокие батареи и ретраншементы и обложил нас со всех сторон. В этом деле убит фальконетной пулей в голову, в лоб, генерал-майор Вейдемань[386].

Так как люди и лошади не отдыхали более трех суток кряду, к тому же всюду испытывался недостаток в боевых припасах и провианте (ammunition de guerre et de bouche), то у его царского величества снова собрался военный совет, (на котором) решили: 1) предложить верховному визирю приостановку военных действий для заключения с великим султаном мира; 2) в случае же его отказа сжечь и уничтожить весь излишний обоз, из остальных повозок сделать вагенбург, поместить в нем валахов и казаков и прикрыть несколькими тысячами пехоты, а с прочей армией атаковать неприятеля не на живот, а на смерть (desperat attaquiren und alle extrema erwarten), никого не милуя и ни у кого не прося пощады. С предложением, значащимся в пункте первом, к верховному визирю послан был трубач. Визирь, пригласив к себе янычарского агу[387], сераскиров и пашей, в течение нескольких часов обсуждал оное и затем дал знать, что готов заключить перемирие на 48 часов и выслушать предложение (русских): пусть они присылают к нему уполномоченных. Тогда его царское величество принял твердое решение послать к верховному визирю, с надлежащими полномочиями, вице-канцлера барона Шафирова. В обеих армиях объявлено перемирие, и (в турецкий лагерь) действительно отправлен названный вице-канцлер в сопровождении нескольких офицеров, дабы ему можно было время от времени посылать кого-либо из них к его царскому величеству с отчетом о ходе переговоров. На той стороне армия короля Шведского с известным количеством турок и татар и с людьми воеводы киевского[388], занявшими горы, построилась в боевой порядок; мы же выставили перед нашей линией несколько обозных повозок и забросали их землей. Когда неприятель заметил это, то и сам начал деятельно окапываться (schantzte starck). Ввиду этого (на неприятельскую позицию) послан был генерал-майор генерал-квартирмейстер Бон[389] для заявления находящемуся там паше, что такое окапывание противно перемирию. При этом генерал-майор Бон имел случай говорить в (неприятельском) ретраншементе с самим янычарским агой. По объяснению аги, (турки), заметив что мы окапываемся, стали со своей стороны делать то же самое. (Ага) советовал нам торопиться (was mann thun wollte bey uns, solle mann bald thun); ибо, сказал он, (турки) на все готовы. (Затем), угостив генерала Бона, по турецкому обычаю, кофеем и вареньем, он вежливо отпустил его. По объявлении перемирия турки стали очень дружелюбно (familiair) относиться к нашим людям, разъезжали кругом нас верхом, приближались даже к самым рогаткам и разговаривали с нашими людьми, так что под конец пришлось поставить часовых в 50–60 шагах от фронта, чтоб (неприятель) так близко к нам не подъезжал. Часовых этих турки дарили табаком и печеньем, а те в отплату снабжали их водой, за которую туркам было далеко ходить.

11/22 июля. После полудня вице-канцлер Шафиров, прибыв обратно от верховного визиря, дал его царскому величеству отчет о своих переговорах и представил проект условий мира. Насколько известно, (условия) эти сводятся в главных чертах к следующему: устанавливается вечный мир; русские должны возвратить туркам Азов в том виде, в каком он находится теперь; морская гавань Таганрог, равно как и некоторые другие городки, не представляющие особой важности, должны быть разрушены; далее, королю Шведскому предоставляется свободный проход в Швецию; (наконец), должен произойти размен всех пленных. В заложники верховный визирь потребовал самого вице-канцлера барона Шафирова и молодого графа Шереметева. Все эти (условия) его царское величество принял. Молодого Шереметева он пожаловал в генерал-майоры и подарил ему свой портрет стоимостью приблизительно в две тысячи ригсдалеров. Обоих заложников снарядили и немедленно отправили в лагерь к верховному визирю. Они должны оставаться (в плену — сначала) у него, (а) затем в Константинополе — впредь до исполнения всего, что было договорено. После этого в обеих армиях объявлено о заключении мира.

12/23 июля. Мирный договор (die Accordspuncten) обоюдно закреплен приложением печатей, и (подлинники его) разменены. (Турки) очистили нам проход со стороны нашего правого крыла, так что пополудни мы (могли) удалиться от них en bataille в прежнем, описанном выше порядке. Верховный визирь, предостерегая нас от татар, велел сказать, что ничего существенного и прямо враждебного они против нас не предпримут, но что все же татары люди — и конокрады; тех, кого мы поймаем на месте преступления, (визирь) предоставлял нам, если мы желаем, казнить смертью. Однако, хотя мы и приняли против татар всякие предосторожности, они все-таки сумели увести у нас несколько лошадей и убили некоторых из наших людей, в том числе инженер-подполковника Taisan’a. (В то время как Taisan) продавал татарам пистолеты (mit ihnen Pistollen handeln wollen), один из них, взяв у него пистолет, бросился бежать. Тогда Taisan выхватил другой пистолет, чтобы выстрелить (в беглеца); но в эту минуту другой татарин пронзил (Taisan’a) сзади копьем, так что тот упал наземь мертвым. Мы немедленно пожаловались на такое бесчинство верховному визирю, который на другой день прислал к нам пашу с тысячью всадников spahi, имевших охранять нас до переправы через Прут, разгоняя татар. Шли мы не только эту ночь, но, сделав около полуночи привал часа на два, продолжали идти и (весь) следующий день.

Примеч. Вот в русском переводе слова, стоящие на плане. На самом верху, над изображением турецкого расположения: «Спаги», «Янычары», «Янычары», «Спаги». Ниже: «Атака». Еще ниже, под горизонтальным рядом четвероугольников (фронт нашей позиции): «Казанский гренадер(ский)». Затем с правой стороны ниже: «Корпус Алларта», «Инфантерия Энсберга», «Энсберг», (сбоку) «Контр(-атака?)». С левой стороны (ниже слов: «Казанские Гренад.»): «Московский», «Яицкий (Isk?)», «Сибирский», «Вятский (Wette?)», «Нижегородский», «Ингерманландский», «Астраханский», «Симоновский», «Преображенский». Ниже: «река Прут». В самом низу: «Шведы», «Поляки», «Поляки», «Татары».

Кроме этого рукописного плана, изображающего лишь диспозицию наших войск у Прута, в дневнике Юля имеется также общий гравированный план Прутского сражения с расположением неприятельских войск и с довольно подробными пояснениями. В тексте записок о последнем плане не упоминается: он безо всяких оговорок вплетен в соответствующее место дневника. Ни г-ну Грове, ни издателю настоящей книги не удалось узнать, откуда план заимствован. Надо полагать, что на верхней, недостающей его части выставлено было его заглавие. Внизу, в правом углу, можно прочесть: Pehr sc[ulpsit]. Ввиду значительного интереса, представляемого этим гравированным планом, считаю нужным воспроизвести и его (помещается в конце книги, тоже в несколько уменьшенном виде: 27x22 сантиметров вместо 38,5x31 сантиметр).

13/24 июля. За недостатком фуража (?) шли до полудни. Отойдя от неприятеля на четыре мили, мы расположились лагерем и простояли тут несколько часов, потом продолжали марш до одного места, находящегося в двух милях от Ясс. Здесь турки расстались с нами(…)[390].

При сем приводится набросок диспозиции царских войск 20 и 21 июля, когда они подвергались самым сильным атакам турок. Набросок этот, как заверяли меня генерал Алларт и другие генералы, правилен и точен[391].

Далее царь говорил мне, что если бы не послал генерала Ренне с 9000 кавалерии в походе в Мунтианы или Молдавию, то ни за что не вступил бы в переговоры с неприятелем; но, имея при себе всего 36 000 человек (и) почти лишенный кавалерии, он не решился дать сражения туркам, коих было более 100 000, главным образом конницы[392].

Как рассказывали мне (очевидцы), царь, будучи окружен турецкой армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство (окружавших его) думало, что с ним удар (припадок?). Офицерские жены, которых было множество, выли и плакали без конца. И действительно, казалось, что предстоит неизбежная гибель: если б Господь Бог чудесным образом не устроил (так), что турецкого визиря удалось склонить к миру подкупом[393], (из царской армии) не могло бы спастись ни одного человека — ибо, с одной стороны, против нее стояли турки, более чем в три раза превышавшие ее численностью, (с другой же), в тылу, протекал Прут, на противоположном берегу (которого) находилось около 20 000 казаков, татар, турок, поляков и шведов. Так как местность на противоположном берегу была гористая и подъем от реки шел крутой и высокий, то взобраться туда не представлялось никакой возможности: даже ребенок при помощи простой палки опрокинул бы всякого (кто стал бы лезть наверх). Вообще, (событие) это ясно доказывает, что Бог по желанию может и у мудрейшего человека отнять разум и затем устроить так, что (ему) послужит на пользу величайшая (его) оплошность. В самом деле, кто мог бы ожидать от такого умного и опытного в военном деле государя, участвовавшего в стольких походах против искусного врага, той ошибки, что, не имея сведений ни о силах неприятеля, ни о его приближении — (эти сведения царь получил) лишь тогда, когда турецкая армия находилась от него уже в полумиле, — он вступит в такую пустынную страну, как Валахия, где нельзя достать никакого продовольствия, и отошлет от себя генерала Рене с 9000 человек кавалерии? С другой стороны, можно ли было предположить, чтобы турки согласились на каких бы то ни было условиях заключить мир и выпустить из рук христианскую (армию), когда имели ее в своей власти. Правда, султан[394]и верховный визирь получили деньги, Азов уступлен (туркам), и все условия, предложенные Оттоманской Портой, приняты; но как все это ничтожно в сравнении с планом, грозившим царю и всей его армии! А уже один голод вынудил бы русских к сдаче. Если бы даже допустить (предположение), весьма маловероятное, что царь (в этот раз) одержал бы победу над турками, то война все равно через это не прекратилась бы. Она затянулась бы надолго; между тем (кампания) против шведов была бы на то время приостановлена или же действия ее лишились бы должной энергии. (Если принять в расчет) тяжелые обстоятельства, в которых находилась царская армия, то вела она себя удивительно доблестно. Царь передавал мне, что сам видел, как у солдат, от (действия) жажды, из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ее и умирали, как иные, томясь жаждой и голодом, лишали себя жизни и проч. Словом, бедствия (русской) армии не поддаются описанию. Если судить по слышанным мной подробностям, в положении более отчаянном никогда еще не находилась ни одна армия.

Я попросил у царя и его совета позволения взглянуть на мирный договор, дабы узнать, насколько он касается короля Шведского; но мне отвечали, что мир этот — дело особое, не имеющее отношения к Северному союзу, и что никаких условий, направленных к пользе короля Шведского или ко вреду Дании, (договор) в себе не заключает. Быть может, (русские) стыдились открыть свою ошибку и понесенные им потери. Все же в данном случае оправдать их нельзя: ибо для союзного и дружественного государя ничто не должно оставаться тайной, и (мне), посланнику такого государя, нельзя было отказать в подобной (моей просьбе). Как (уже) сказано, на Пруте бо́льшая часть офицерских повозок и вещей была отбита и разграблена татарами, (а) то, что осталось, вынуждены были побросать сами офицеры за недостатком лошадей, (большинство) которых пало или было обессилено голодом. При этом из вещей, оставленных другими, всякий брал себе, что ему нравилось. Когда же армия достигла Днестра, между офицерами возникли споры; один говорил, что такая-то (вещь) принадлежит ему, другой доказывал, что (это) bonum derelictum, (что первый хозяин) потерял на него право с тех пор, как за невозможностью увезти его бросил его у Прута. Во время сражения царица раздарила все свои драгоценные камни и украшения (первым) попавшимся слугам и офицерам, по заключении же мира отобрала у них эти вещи назад, объявив, что они были отданы им лишь на сбережения[395]. Короче, смятение среди русских было всеобщим, и от страха большинство не знало, что делать.

Относительно царицы надлежит отметить (следующее). Еще в Москве я слышал, что вечером, в день своего отъезда из (этой столицы), царь объявил Екатерину Алексеевну своей (будущей) супругой, и потому, чтоб не провиниться в умалении ее чести, я осведомился у великого канцлера, справедлив ли переданный мне в Москве слух, что желает ли царь, чтоб (Екатерину Алексеевну) считали его будущей супругой, и какой титул следует ей давать? В ответ великий канцлер подтвердил подлинность слуха, что царь избрал себе в жены свою любовницу, и заявил, что ввиду этого ее должно именовать величеством. Чтоб не быть неприятным двору, я принял (слова канцлера) к руководству и стал давать Екатерине Алексеевне этот титул, хотя на самом деле он не подобал бы и принцессе крови, помолвленной с королем, пока она с ним не повенчана. (Впрочем), от подобного возвеличения новое величество вовсе не стало высокомернее. Когда я передавал ей в царском шатре свои поздравления, она была так же любезна и болтлива, как и всегда, (а) за царским столом, следуя русскому обычаю, собственноручно подносила мне и другим лицам вино в стакане на тарелке.

Ночь я провел в лагере, хотя по совету великого канцлера палатки свои разбил по ту сторону реки, потому что из-под Могилева вся армия должна была перейти через Днестр, лишь только окончится (постройка) понтонного моста, который наводил с величайшей поспешностью, так как немало опасались перемены решения со стороны турок. В постоянной готовности оказать отпор неприятелю русские полки стояли, защитившись рогатками, и палаток почти никто не разбивал. В предупреждение нападений со стороны татар далеко выставлены были посты и пикеты.

11-го я перебрался обратно через Днестр по понтонному мосту, (который) был почти готов.

13-го. Полки один за другим перешли Днестр и расположились на том его берегу. Славный народ — хоть куда, но крайне (ослабленный) голодом. Я слег в постель от болезни, которой страдал целый месяц. Вследствие (этой болезни) я (все последнее) время путешествовал в русской спальной повозке. Состояние мое ухудшилось от поездок верхом в лагерь, которые я предпринимал через силу для свидания с царем.

Могилев расположен по ту сторону Днестра, на самом его берегу. Он совершенно пуст; впрочем, иные дома еще уцелели. В прежние время это был большой, крепкий город, окруженный двойным валом, с обширным болотом, (облегающим его) почти кругом, так что подступиться к городу было весьма трудно. Но теперь все (в Могилеве) пусто и разорено: от прежних валов, стен и башен остались одни основания. (Город) этот построен валашским князем Могилой, от которого и получил свое имя.

14-го. Ввиду продолжавшейся моей болезни я не мог лично съездить проститься с царем, а потому послал секретаря королевской миссии Петра Фалька принести (по этому случаю) его величеству всеподданнейшие мои извинения. (Я поручил) также (Фальку зайти) к великому канцлеру Головкину, чтоб попросить его о (назначении мне) достаточной охраны для безопасного (проезда) по Польше, куда я должен был следовать за царем. С большим трудом добился я наконец того, что со мной отрядили 10 драгун. Великий канцлер велел мне передать, что мне следует ехать на Лемберг в Ярослав (и что) там я получу дальнейшие указания относительно пути, который изберет царь.

Как только вся армия перешла через Днестр, царь приказал отслужить благодарственный молебен и торжествовать салютными залпами чудесное свое избавление на Пруте, устроенное Богом. Вечером царь уехал, никого, по обыкновению, о том не предупредив. (Перед отъездом) он распорядился, чтоб армия немедленно выступила на Немиров в Киев, откуда часть ее должна была направиться в Смоленск, а другая в Казацкую Украину.

15-го. Армия выступила обратно в Шаргород. В этот же день прибыл туда и я, сделав шесть добрых миль.

16-го. Стоял под Шаргородом. Так как поход окончился и мне более незачем было иметь столь многочисленную свиту и такое количество лошадей, то я отправил 36 лошадей с некоторыми людьми и вещами обратно в Москву, при себе же оставил их лишь 28, ибо всего у меня было 64 лошади. Содержание такого множества лошадей и людей стоило мне очень дорого. (Но) в походе (лошади) были для меня необходимы. Собственные мои лошади везли в пути одни запасные оси и колеса, без которых в России можно попасть в крайне затруднительное положение, ибо здешние колеса и оси непрочно сработаны из дерева и легко ломаются. Помню, (однажды) в течение одного часа, несмотря на весьма порядочную дорогу, под моими повозками сломалось восемь колес и столько же осей, и не будь у меня запасных, положение мое было бы очень плачевно. Приезжая в такое место, где продавались новые колеса и оси, я всегда запасался ими на всякий случай. Сверх тех восьми повозок, что шли со мной из Москвы, мне пришлось купить в Киеве еще четыре крытые повозки, исключительно под сухари, так как меня предупреждали, что в армии нельзя будет (ни) за (какие) деньги достать ни крошки хлеба. Но, по изволению Божьему, вследствие заключения мира у меня оказалось столько лишних (сухарей), что я раздарил целых три воза нуждающимся генералам и другим служащим. (А я-то так) опасался испытать в походе недостаток в хлебе и припасах!..

Почва под Шаргородом имеет совершенно белый цвет от заключающейся в ней селитры. В этом я убедился, когда по моему приказанию копали глубокую яму для могилы моего дворецкого и толмача Христиана Эйзентраута, умершего в этот день. Погубили его беспрерывные переезды, которые расстроили и мое здоровье, а также здоровье многих моих людей.

17-го. Из Немирова мне сопутствовал майор Каргопольского полка Григорий Rosnow с конвоем из 50 драгун. (В этот день) он со мной распростился и, по распоряжению великого канцлера Головкина, оставил мне 10 драгун для сопровождения меня до Лемберга. Майор (Rosnow) природный русский. В России более обходительного и милого человека, чем он, мне встречать не случалось. Из Шар-города я пустился во имя Господне обратно в Бар, (отстоящий отсюда) в 6 милях. В тот вечер не доехал до него полумили.

18-го. Прибыл в Бар и провел там день, чтобы сделать необходимые для дальнейшего путешествия закупки.

19-го. (Проехав) шесть миль, достиг Зинькова, где провел ночь.

20-го. Сделав две добрых мили, прибыл в Ярмолицы. (Дорогой) проехал через пустой городок Солобковцы (Slopkow). Хотя (от Зинькова до Ярмолинцев) считается всего две мили, но их, несомненно, целых пять, ибо ехал я с 10 часов утра до 10 вечера — почти все время порядочной рысью. Так как приехал я поздно и город был опустошен, то (мне) с трудом (удалось достать помещение). Старый полковник, которому принадлежит город, приняв меня и моих людей за русских, сначала не захотел было пустить нас к себе на двор. Он говорил, что много русских у него перегостило и что ему наскучило их принимать. Впустил он нас лишь тогда, когда я удостоверил его, что я датский посланник. Подворье его укреплено, подобно цитадели, двумя башнями и валом и, кроме того, обнесено частоколом, так что овладеть им можно не иначе как с помощью пушек. Полковник этот был курляндец Шеппинг. Во время Шонийской кампании (он) служил в датских войсках.

21-го. Я провел день в Ярмолинцах (lermolaj), чтобы дать отдохнуть моим усталым, заморенным лошадям. Иные из них (окончательно) отказывались служить, ввиду чего я купил у Шейпинга четыре свежих лошади. В двух милях от Ярмолинцев стоял с полком русский полковник Waterang, родом швед. Я уведомил его письмом, что назначенные ко мне драгуны, желая всюду воровать и грабить, угрожают покинуть меня, в случае если я буду им мешать, и вместе с тем просил, не будет ли он так внимателен сменить их десятью драгунами из своего полка для сопровождения меня до Лемберга, каковую (просьбу) он и исполнил.

23-го. Я пустился далее и, сделав три мили, прибыл вечером в деревню Кузьмино.

24-го. (Проехав) до полудня две мили, достиг Сатанова. (Это) хорошо обстроенный город. (Он) укреплен старинными стенами и башнями. После полудня сделал еще две мили (и прибыл) в деревню Окно (Osua).

25-го. (Проехав) три мили, достиг перед полуднем города Гаварова (Bawara), окруженного старыми, пришедшими в разрушение стенами. Тут я обедал у польского полковника Баваровского (Гаваровского?), собственника этого города. Подобно всем полякам, (Баваровский) был болтлив и откровенен. По-видимому, он не принадлежал ни к (партии) короля Августа, ни к (партии) Станислава, ибо (как) избрание одного, (так) и (избрание) другого считал незаконным.

(Сделав) пополудни еще две мили, (я) приехал в Тарнополь, большой, хорошо обстроенный и укрепленный стенами город.

Здесь стоит одна рота полка воеводы (feltherren) Сенявского. Капитан (этой роты) говорил мне, что недавно несколько солдат литовской армии, расположенной в незначительном расстоянии отсюда, напав на одного русского майора, везшего, в сопровождении шести русских драгун, большую сумму царских денег в дукатах и ригсдалерах, убили его самого и всех драгун, за исключением Майорова денщика, которому удалось уйти, хотя он и был смертельно ранен. Ввиду этого я обратился с письмом к начальнику, так называемому региментариусу литовских войск, Барановичу, прося его назначить мне для безопасности достаточную охрану. Он не замедлил отвечать мне письмом по-латыни, что (просимая) охрана будет прислана ко мне на следующее утро. Кроме полков на иностранный образец, под начальством Барановича состоит также известное число так называемого литовских хоругвей. Обыкновенно литовская или польская хоругвь заключает в себе сто человек. Командует ею офицер, называемый ротмистром. Лица, входящие в состав хоругви, суть дворяне-помещики. Зовут их «товарищами». Каждый из них имеет при себе слуг (холопов? — knegte), (в количестве) 10, 20 или 30 человек. Все (эти) слуги зачисляются в команду (хоругви) и тоже принадлежат к благородному сословию. Таким образом, «товарищей» в хоругвь набирается столько, чтоб в совокупности со своими людьми они составили сто человек. (Подобная часть) имеет одно знамя. Движется (она) в таком порядке: впереди едет ротмистр, за ним (несут) знамя, потом (следуют) «товарищи» и, наконец, их люди. Когда несколько хоругвей соединяются в один отряд, ими командует региментарий или генерал, имеющий под своим начальством двадцать хоругвей и более. Баранович командовал 27 хоругвями. Сперва за каждого всадника, которого «товарищ» выводил с собой в поход, Речь Посполитая платила ему ежегодно по тысяче тынфов (:тынф равняется 18 грошам или датским скиллингам:); но теперь (за всадника товарищ получает) всего 500, а в (хоругвях), стоящих близ Тарнополя, только 300 тынфов — вознаграждение весьма скудное. По вооружению «товарищи» отличаются от своих людей тем, что пистолеты держат в кобурах у передней части седла, по обычаю, принятому и в Дании, тогда как их люди носят их на правом бедре в особого рода футляре. В Тарнополе, как и повсюду в Польше, живет множество евреев, которых чуть ли не больше, чем поляков.

27-го. (Баранович) прислал мне охрану из шести «товарищей» и 14 хлопов. Все они были красивы собой и имели хороших лошадей. Я немедленно пустился с ними в путь. Ехали они смешавшись, не соблюдая строя. (Сделав) четыре мили, я прибыл в большой, хорошо обстроенный город Зборов. Вечером послал вперед себя человека к литовскому каштеляну, стоящему с литовской семитысячной армией под городом Злочевом (Sotskowa?), просить его о смене назначенной ко мне охраны.

28-го. (Проехав) еще две мили, достиг Злочева. Это большой, хорошо обстроенный и хорошо укрепленный город с очень высоким и сильным замком. После полудня я снова пустился в путь: в полумиле за Злочевом (проехал мимо) семитысячной литовской армии, состоящей из пяти кавалерийских и двух пехотных полков. Полки эти, сформированные по иностранному образцу, имеют французский мундир. Солдаты (в них) хорошие. (В армии), помимо полков, есть несколько сот кирасир, называемых гусарами и составляющих почетную охрану. (На кирасирах) шлемы, панцири и налокотники; многие в кольчугах. Навстречу ко мне вышел сам каштелян и ввел меня в свою палатку. Он назначил мне конвой из 12 человек. Каштелян этот есть вместе с тем и региментарий, командующий всей (армией) в качестве помощника главнокомандующего (underfeltherre). Зовут его Рейнгольтом Жадовским (Rheinholt Zadowskij). За отсутствием немца генерал-лейтенанта Бема[396], принадлежащего к этой армии, начальствует немецкий генерал-майор Неттельгорст. Последний оказал мне вежливость, велел всем войскам выйти ко мне (навстречу) с распущенными знаменами.

(Проехав) еще три мили, (я) достиг вечером одной пустой деревни.

29-го. Утром, (сделав) одну милю, прибыл в Глиняны (Glina) — город, окруженный хорошим валом и сохранивший свое население. Проехав еще пять миль, достиг в тот же вечер Лемберга, где остановился на посаде.

30-го. Я подвинулся со своим багажом ближе к городу и поселился в посаде же, (но) у самых городских ворот. Посад имеет прежалкий вид, так как три года тому назад его сожгли шведы, когда взяли Лемберг приступом[397]. Город окружен большим высоким валом: стеной же — небольшой, старинной, с башнями — укреплена только внутренняя его часть. Самый город прекраснее всех прочих городов подобного размера. Здесь много красивых дворцов; почти все дома пятиэтажные, с большими колоннами из кубических камней, и украшены прекрасными изваяниями; окна снабжены железными ставнями или решетками. Впрочем, там и сям дома пришли в разрушение, так как война разорила важнейших обывателей, и они домов своих более не в состоянии поддерживать. Особенным великолепием отличается здание Иезуитской коллегии с (ее) церковью. Говорят, будто король Шведский, которому при взятии и разграблении Лемберга досталась богатейшая добыча, сказал, что во всем его государстве нет такого количества золота и серебра, какое он нашел в одном этом городе. Шведы взяли между прочим золотые и серебряные украшения изо всех церквей и монастырей и (всюду) производили насилия; впрочем, (после) штурма жизнь людей щадили. Мужчины в Лемберге носят польский костюм, женщины французский. Вообще, в местных женщинах ничего польского не заметно. В Лемберге есть замок; стоит он на чрезвычайно высокой горе, превышающей высочайшие церковные шпицы, окружен стенами и башнями и может обстреливать все городские улицы.

Во время моей стоянки (в Лемберге) царский генерал Янус напечатал и обнародовал в Польше манифест (patent), в котором, под страхом конфискации имущества, (лишения) чести и смертной казни, запрещал обывателям присоединяться к шведской партии. (Но в сущности), даже сам король не имеет права обнародовать подобного рода манифесты без (предварительного) согласия Речи Посполитой. (Мера) эта, равно как и многое другое, вызвала в большинстве поляков крайнее озлобление против русских, так что они не скрывают своих симпатий к шведам, хотя и отнявшим у них вежливыми (приемами) гораздо более, нежели русские силой. Поляки следующим образом объясняют причины, по которым они более озлоблены против русских, чем против шведов. Шведы явились (в Польшу) как враги и взяли с поляков большие поборы, но, получив что следовало, предоставили им владеть прочим их имуществом спокойно, в безопасности, как в самые мирные времена. Напротив, русские явились в качестве друзей, однако тоже потребовали с поляков налогов, а теперь, получив их, все-таки по-прежнему разбойничают, грабят, воруют, открыто производят всевозможные насилия, уносят все из занимаемых ими домов; без всякой совести, даже во время поста, когда не могут есть мяса, убивают скот, только затем чтоб продать с него шкуру, а тушу бросают собакам и производят многие другие (бесчинства), исчисление которых заняло был слишком много (времени и места). Поляки (жаловались) и на своего короля, который-де не оказывает им в данном случае защиты, позволяет царю распоряжаться в Польше по своему усмотрению (и предоставляет ему) без суда и расправы сажать в тюрьму важнейших особ, чего не бывало с самого основания Речи Посполитой.

Комендантом в Лемберге состоит Каппингхаузен (Cappinghausen), природный швед, принявший католичество.

Прежде чем ехать далее, я должен был остановиться здесь на несколько дней, чтобы дать поправиться моим людям, которые почти все были больны и в таком состоянии продолжать путешествия не могли.

6-го. Я снова пустился в путь в сопровождении стражи из четырех драгун, которую назначил мне лембергский администратор, весьма учтивый поляк, Озелинский (Oselinski). (Сделав) три мили, я приехал вечером в городок Янов; близ него находится озеро, спускаемое каждые три года, причем (всякий раз) ловится рыбы на двадцать с лишком тысяч польских злотых.

7-го. (Сделав) до полудня две мили, достиг источника, имеющего три обильных ключа минеральной воды, сильно отзывающейся и пахнущей селитрой. В дождливую пору — (а) мне случилось быть там именно в дождь — вода вытекает (из земли) весьма мутная, с песком; (но) если зачерпнуть воды (в сосуд), то песок сейчас же садится на дно, и она становится совершенно прозрачной. Летом, особенно в сухую пору, источник бьет на высоту человеческого роста. К нему собираются многочисленные больные, пьют эту воду и получают исцеление. Свойство воды послабляющее, без болей. Как мне передавали, сюда нередко приезжают доктора из Италии, Англии, Германии и других стран, чтобы испробовать воду источника и исследовать ее свойства и (целебную) силу.

Проехав полмили за деревню Шкло, достиг Язова. В одной миле за Язовом, около большого озера, стоит город Завадов (Zawarow). Проехав в близком расстоянии от этого города (и сделав) еще полторы мили, прибыл вечером в деревню Кохановску, где переночевал.

8-го. Проехав до полудня, в дурную, дождливую погоду, 3½ мили, достиг Коржницы. После полудня (сделал) еще две мили (и прибыл) в Ярослав. Чтоб попасть в этот город, пришлось перебраться на паромах через узкую, (но) быструю речку Сан.

9-го. Я послал своего секретаря в собравшийся в Ярославе трибунал уведомить вице-маршалка о своем приезде и просить его о назначении караула к моим дверям, так как все гостиницы были заняты лицами, имевшими дело до трибунала, и я вынужден был поселиться на самом краю города, в домишке не внушающем доверия. Вице-маршалок немедленно прислал мне караул из четырех человек, имевших каждый по ружью и сабле и по топору на плече. Как мне объясняли, такого рода (воины) принадлежат к польскому дворянству и содержат каждый по слуге или холопу (knegt), которых называют сынцами (sonets?).

Царь назначил мне свидание в Ярославе, но потом уехал оттуда, а его министерство, по русскому обычаю, не оставило мне ни письменного, ни (словесного) извещения о том, куда он направляется. Добыть лодки и людей, чтоб плыть вниз по реке Сану, (вдогонку) за царем, стоило мне больших хлопот. Наконец мне удалось купить одно судно, впрочем не совсем готовое. Пока его снаряжали для продолжения моего путешествия, я осмотрел Ярослав. Вследствие (съезда) трибунала, который собрался здесь временно, ввиду чумы, свирепствующей в Люблине, город был полон народа. Вдобавок в то время в Ярославе происходила ежегодная ярмарка, длящаяся восемь недель, и это еще более увеличивало наплыв приезжих. Здесь попадались богатые лавки и продавалось все, что угодно; но цены были дорогие. Город окружен старинными стенами с передовыми валами. Теперь и стены, и валы разрушены. (В Ярославе) много красивых домов. Расположен он на высокой горе.

Я купил здесь баржу за тысячу польских злотых. Штурману, который должен был (меня) везти, я обязался уплатить — дойдем ли мы до Данцига или до Эльбинга (безразлично) — сто польских злотых и во время пути содержать его на моем продовольствии. Нанял я также восьмерых гребцов за 38 злотых каждого, (при жалованье) в четыре злотых в неделю на харчи. Баржа, купленная мной неготовой, законопачивалась на польский манер. В пазы прежде всего засовывались небольшие, толщиной в палец, обмазанные дегтем волосяные жгуты в виде веревок; засовывались они в два или три слоя, смотря по глубине паза, и всякий слой обматывался (перекладывался?) зеленым древесным мохом, сверху паз закладывался рейкой из расщепленной лещиной палки, которая прибивалась двухшпильными гвоздями с плоскими шляпками, причем один шпиль гвоздя вгонялся в один край рейки, а другой в другой край. Баржа эта — без мачты, паруса и якоря — была плоска и имела всего восемь весел. Длина ее равнялась 50 футам, а ширина 20.

13-го. К вечеру баржа была готова. Я тотчас погрузил на нее вещи, (поставил) шесть повозок и четырех своих лошадей, — остальных я продал за четверть цены; затем во имя Господне пустился в дальнейший путь, водой. В тот вечер я проплыл вниз по Сану всего полмили. Сан не очень глубок, но довольно быстр; в ширину шагов полтораста; у Сандомира он впадает в большую реку, Вислу. На ночь гребцы всякий раз пришвартовывали баржу у берега.

14-го. (Сделав) полторы мили, достиг в полдень города Синявы. Течение (Сана) так извилисто, что иной раз где сухим путем всего одна миля, там рекой приходится плыть две мили. Впрочем, расстояния и здесь рассчитываются сухопутные, независимо от расстояния по воде. (В Синяве) мне необходимо было запастись на дорогу пивом как для себя, так и для моих людей; но в этот день у евреев был Праздник Труб, а так как без посредства евреев в Польше ничего купить нельзя, то добыть нужное (пиво) стоило мне больших хлопот, и на баржу оно было доставлено только к вечеру. Одна еврейка, отвечая моим людям, просила их не воображать, что евреи станут подобно христианам оскверняться работой в субботу и в праздник за незначительное вознаграждение, и в посрамление христианам наговорила много вещей в том же роде.

15-го. Вследствие свежего противного ветра я сделал в этот день всего четыре мили.

16-го. Погода стала (несколько) лучше. (Проплыв) милю, я достиг города Кржешова (Kelschow), а еще через милю города Уланова (Ulina) с последней (на моем пути) греческой церковью в Польше. От Уланова я проплыл до наступления вечера еще пять миль, после чего заночевал, пришвартовавшись у берега.

17-го. Утром проплыл одну милю (и достиг) устья Сана, впадающего в большую реку, Вислу. (Висла) течет гораздо быстрее Сана, не так извилиста и имеет в ширину по крайней мере 600 шагов. Выше слияния Вислы и Сана, в (какой-нибудь) миле или меньше, на левом ее берегу расположен большой город, Сандомир. Проплыв вниз по Висле с добрую милю, я достиг города Завихоста (Zeigwoda); милей (ниже) подошел к понтонному мосту, наведенному поляками с целью установить свободное сообщение между польской и литовской армиями. Мост этот оборонялся пятью ротами. Караульный офицер долго отказывался развести его для меня, однако напоследок согласился. Вечером я прошел еще шесть миль до Котлисан (Kolschincowsky?).

18-го. (Сделав) одну милю, (достиг) города Петравина, на правому берегу Вислы: насупротив его, на левом берегу, стоит городок Солец. (Петравин) окружен стеной. (Проплыв) еще четыре мили, прибыл в Казимерж (Casimir). (Когда-то) это был прекрасный город с каменными домами и тоже окруженный стеной; но теперь в нем не уцелело ни одного здания, он сожжен неприятелем, и одни дымовые трубы на площади да фундаменты домов свидетельствуют о его

прежних размерах и красоте. Немного выше по течению и ближе к (берегу) реки расположен городок Янов (Яновец), возле которого на очень высоких холмах заложена прекрасная цитадель. Не доезжая одной мили до Казимержа, на правом берегу (Вислы), находился великолепный замок воеводы (feltherren) Синявского, (в последнее время) сожженный неприятелем; теперь от него остались одни стены. Вечером того же дня я прошел еще две мили.

19-го. (Сделав) одну милю, (достиг) Стенжицы (Stentnitza); затем проплыл пять миль и прибыл в Reschow (Ричиволь?) на левом берегу Вислы. Вечером, пройдя еще две мили, (остановился) у того места, где в эту реку с левой стороны впадает Пилица.

20-го. Проплыл две мили (и достиг) Черека; потом (сделал) еще милю до (Горы-)Кальварии. (Черек и Кальвария) старинные, разрушенные, пустые города на левом берегу (Вислы).

В 4 часа пополудни пришли в Варшаву, великолепный город с пяти- и шестиэтажными домами. Перед Краковскими воротами Владиславом[398] воздвигнут (памятник) его отцу Сигизмунду III[399], королю Шведскому и Польскому. (Это) высокая мраморная колонна, на которой стоит Сигизмунд с мечом в одной руке и с крестом в другой. Варшава постоянная столица королей Польских. Расположена (она) на высокой горе, на левом берегу Вислы. Евреям проживать в Варшаве воспрещено. (Приезжать сюда они могут) только в том случае, если снабжены удостоверением, что их кто-нибудь прислал по важному делу на столько-то часов. Если (еврей с таким свидетельством) пробудет в Варшаве дольше назначенного срока, то он подвергается денежному взысканию смотря по обстоятельствам.

21-го. Проплыл одну милю (и достиг) красивого монастыря Биеланы (Bielowa?) на левом берегу реки. Говорят, в монастыре этом много прекрасных вещей. В непосредственной от него близости король Август давно уже начал постройку великолепного замка, окончание которого отложено впредь до прекращения войны. В трех милях оттуда, на Вислу, с правой стороны, впадает река Буг. (Сделав) одну милю, прибыл в город Закрочим, (после чего) в тот же вечер проплыл еще милю.

22-го. Милей дальше достиг города Червинска (Schernetza), на правом берегу (Вислы). Потом проплыл еще милю (и прибыл) в Вышогрод, расположенный на высокой горе, тоже на правом берегу, и снабженный цитаделью с простой каменной стеной. Вечером, (сделав) семь миль, достиг Плоцка, на правом же берегу; большой город с хорошими постройками; обнесен высокой каменной стеной, (пришедшей теперь) в разрушение.

23-го. (Проплыв) до полудня еще пять миль, прибыл в Добржин, маленький, пустынный городок на правом берегу Вислы. Затем (достиг) Малого Бреславля или Breslawka (Влоцлавск?), на левом берегу, в двух милях (от Добржина). (Breslawka) большой город с хорошими каменными постройками, однако сильно пострадавший от неприятеля. Вечером сделал еще две мили.

24-го. Проплыл мимо (и прибыл) в небольшой городок Нешаву, а в полдень (достиг) польского вольного города Торна, в четырех милях (от Нешавы). Тут я немедленно велел доложить о себе будущей супруге царя, в то время собиравшейся на обед к знаменитому изгнаннику, князю Рагоцкому[400], главе так называемых венгерских malcontents. (Екатерина Алексеевна) тотчас же попросила князя Рагоцкого послать пригласить к обеду и меня. Я действительно (был позван и) явился. За столом князь беседовал со мной о различных предметах, (рассказал между прочим), как венгерский граф Карольи[401], которого он уполномочил на время своего отсутствия командовать армией и управлять делами в Венгрии, превысил эти полномочия, заключив без его согласия мир с императором; что он, Рагоцкий, такового мира никогда не признает и что поэтому он поддался теперь покровительству царя. Так как в Торне пребывал чрезвычайный посланник Голландских Штатов при его величестве короле Польском, lohan van Hartsholt господин фон Краненбург[402], то я известил его о своем приезде. В ответ он прислал секретаря (голландской) миссии, monsieur Van der Bie, поздравить и приветствовать меня по этому случаю.

25-го. Голландский посланник фон Краненбург первый посетил меня в занимаемой мной гостинице «Трех Корон» и позвал на сегодня обедать. Я отправился к нему и отдал ему (таким образом) визит.

27-го. Будущая супруга царя Екатерина Алексеевна пригласила меня к себе на обед. (На обеде этом) участвовали также вышеупомянутый князь Рагоцкий и голландский посланник фон Краненбург.

Я снарядил в Кёнигсберг гонца за письмами, адресованными на мое имя, так как еще из Варшавы написал к моему тамошнему поставщику, чтоб впредь до дальнейшего распоряжения он хранил их у себя.

Принцу Рагоцкому очень хотелось, чтоб я первый сделал ему визит, (но) я на это не решался, ибо находил, что напротив, как последний прибывший, сам имею право на первое посещение с его стороны. Вследствие того, мы виделись только in loco tertio, где он постоянно заводил со мной длинные разговоры, для меня, впрочем, неинтересные, потому что речь всегда сводилась к его союзу с Францией, который меня не касался.

29-го. В ночь принц Рагоцкий тайно выехал в Данциг, (куда отправился) вниз по Висле. Это был весьма обходительный и замечательно видный мужчина. Помимо природного языка, он очень хорошо объяснялся по-латыни, по-немецки, по-французски, по-польски.

30-го. Я осмотрел находящуюся при здешней гимназии библиотеку. Она весьма красива, хотя и мала и особого значения не представляет, если не принимать в расчет некоторых старинных рукописей.

Торн старейший изо всех польских и прусских вольных городов. (В прежнее время) он был защищен сильными, опрятно (выведенными) валами, но (когда) тому несколько лет король Шведский (взял его) после 22-недельной осады, (то) срыл его укрепления. Шведы были настолько грубы, что сожгли великолепную городскую ратушу, благодаря которой Торн изо всех прусских вольных городов (один) назывался прекрасным. Пожар этот истребил также дома многих важных лиц[403].

Городом управляют президент-бургомистр, постоянно (ежегодно?) назначаемый королем польским и заседающий в думе, четыре бургомистра и двенадцать советников. Аугсбургское исповедание religio dominans, и заседать в думе может только лютеранин. (Впрочем, кроме) четырех лютеранских церквей, в городе есть (и) четыре католические, а также иезуитский монастырь. Имеется здесь и гимназия с шестью профессорами. Из числа городских привилегий следует отметить одну, коей прочие вольные города в Пруссии не пользуются. (Она дарована Торну) Речью Посполитой (и заключается в том), что его горожане могут покупать по всей Польше имения и жить в них свободными (людьми) на правах прочих польских дворян. Город владеет также огромным пространством земли, облегающим его со всех сторон (полосой) в четыре мили.

Оставив в Торне свою будущую супругу Екатерину Алексеевну, царь для ее безопасности расквартировал в (этом) городе значительную часть своей гвардии, то есть Преображенского полка. Подполковник этой гвардии, генерал-майор князь Долгорукий[404], командующий ей в отсутствие царя, отобрал у горожан ключи от городских ворот, (хотя) находится здесь лишь в качестве постороннего и гостя. Таковы обычаи у русских. Каждому русскому солдату город должен был платить по тынфу в день. Тынф равняется приблизительно 18 датским сантимам. Притом горожане платили за большее число солдат, чем сколько их было на самом деле; излишек шел в карман офицерам. Всякий из офицеров завладел квартирой (и пользовался ей) даром. Так же поступила и сама будущая царица, ко двору которой город должен был сверх того доставлять все нужные припасы и напитки; когда же чего-нибудь — хотя бы самой малости — недоставало, президент и (члены) совета получали выговор, точно были царскими подданными, тогда как (в действительности) они ни к чему обязаны не были, даже могли не впустить к себе русских солдат, (тем более что) превосходные, высокие городские стены уцелели: шведы срыли только наружные валы. Некогда (в Торне) чрез Вислу был прекрасный мост, на постройку которого пошло много труда и денег; (но) несколько лет тому назад русские сломали (его) назло шведам. Таким образом, этому прекрасному городу пришлось поплатиться за вражду воюющих сторон, по пословице: «Delirant reges, plectuntum Achivi»[405]. В числе других насилий, причинявшихся русскими торнским горожанам, было и следующее. Если будущая царица хотела куда-нибудь выехать, город должен был доставлять ей не только упряжных лошадей и экипажи, но и как можно больше верховых лошадей для (ее свиты из) преображенских солдат, увеличивавших (таким образом) на чужой счет пышность ее выездов. Бедные горожане помирились бы и с этим, как мирились со многим иным, если бы только их предупреждали вовремя. Но обыкновенно солдаты никого не предупреждали и перед (самым) выездом царицы бегали из двора во двор и забирали нужных лошадей (:точно они составляли их собственность:). Но кто перескажет все проявления русской грубости?

3-го. Вернулся из Кёнигсберга мой гонец (и) привез (оттуда) множество залежавшихся писем, которые долгое время путешествовали (по свету), не настигая меня.

4-го. В этот день со мной случилось довольно любопытное происшествие, которое, ввиду забавного его характера, нахожу нелишним сюда занести.

Пополудни я был в церкви у вечерни (Aftensang) и пел вместе с остальной паствой; вдруг я заметил, что церковные двери отворились и в них появилась будущая супруга царя с (лицами) своей свиты. Уже стоя на пороге, они долго еще раздумывали, войти ли им в церковь или не входить. Наконец, увидав меня, вошли и поместились в занимаемую мной скамью, одно из обыкновенных мужских отделений, — чем привели меня в крайнее смущение. Я имел по две женщины с каждой стороны: по одну руку стали царица и жена бригадира Balkis’a[406]; по другую, короткое время спустя, две других женщины. Когда же вслед за ними ко мне устремилось еще несколько женщин, я вышел из моей скамьи, как бы затем чтобы уступить им место, а сам занял другую. Вне отделений стояло много русских гвардейских офицеров; они говорили, кричали и шумели, как будто (находились) в трактире. Когда священник, взойдя на кафедру, начал говорить проповедь, женщины, успевшие к тому времени соскучиться, вышли из отделений и стали обходить церковь, осматривая ее убранство, (причем) громко болтали о всевозможных вещах. Напоследок они снова заняли прежнее отделение. Однако так как проповедь затягивалась, то царица послала на кафедру сказать священнику, чтоб он кончил. Но священник, хотя и немало сбитый этим с толку, все-таки продолжал говорить. По окончании проповеди царица, которая от кого-то слышала, будто бы в этой церкви похоронена Пресвятая Дева Мария, послала просить президента о том, чтобы останки (Божьей Матери) были выкопаны и переданы ей (царице) для перенесения в Россию. (Но) президент отвечал, что хотя церковь и называется церковью Марии, однако никакой Марии в ней не похоронено. Этим царице пришлось удовольствоваться. Из вышеприведенного (примера) можно заключить, как плохо царица наставлена в началах своей превратной веры; ибо, согласно учению (самих) русских, после кончины Божьей Матери тело ее было взято на небо, — и таким образом (Екатерина Алексеевна) не могла рассчитывать обрести ее останки где бы то ни было на земле.

5-го. Я дожидался (здесь) извещения от великого канцлера, где мне настичь царя, так как, по словам Екатерины Алексеевны, с минуты на минуту должен был приехать от него гонец. Гонец действительно прибыл, но мне никакого письма не привез. Перед отъездом отсюда (русские министры) тоже не оставили для меня никаких указаний (на этот счет), хотя, в сущности, и должны бы были это сделать. Здесь (равным образом) никто не знал, в Дрездене ли царь или в Торгау, по случаю женитьбы царевича, недавно помолвленного на одной вольфенбютельской принцессе[407], едет ли он лечиться на воды в Карлсбад, отправляется ли в лагерь под Штральзунд или же в скором времени возвращается прямо в Торн. Ввиду подобной неизвестности я решил ехать в Данциг, с тем чтобы там дождаться приказаний от его величества моего всемилостивейшего государя и короля относительно того, не будет ли мне дозволено, пользуясь близостью расстояния, съездить в (наш) лагерь под Штральзунд, осаждаемый королем; ибо я предвидел, что царь пожелает где-либо с ним съехаться. Всеподданнейше написал я об этом его королевскому величеству из Торна и, собираясь выехать в Данциг на следующий день, велел доложить царице, что желаю ей откланяться.

Застал я ее в обществе 12 или 16 преображенских офицеров, которые сидели кругом нее, пили, кричали и играли. Царица сказала мне, что ни за что меня не отпустит до годовщины победы под Лесным, одержанной царем над генералом Левенгауптом; что в этот день, в память означенной победы, она задает пир. Я стал было всячески отговариваться, но Екатерина Алексеевна многими любезными просьбами и ласковыми словами убедила меня отложить отъезд. Когда же я обещался остаться, царица прибавила, что, если бы ей не удалось меня уговорить, она велела бы караульным офицерам у всех городских ворот не выпускать меня из города.

Здесь не излишним будет привести некоторые подробности о польских деньгах. Самая мелкая монета в Польше — скиллинг, (равняющийся) одной шестой датского скиллинга. Это единица (здешней монетной системы). Три скиллинга составляют грош, то есть пол датского скиллинга. 30 грошей составляют польский злотый (Gylden), равняющийся 15 датским скиллингам. Но и эта (система) не имеет твердых оснований, ибо шестак, или прусский Sexer, то есть шесть датских скиллингов, в одном месте, например в Подолии, стоит 13 грошей, в другом, как, например, в Варшаве, 15, вследствие чего в (Варшаве) два сексера или 12 скиллингов составляют польский злотый. Один тынф, или прусский Achtzehener, всегда и всюду представляет собой три шестака, или Sexer’a. Ввиду этой постоянно и повсеместно одинаковой их ценности покупать что-либо выгоднее всего на тынфы. Трояк, соответствующий прусскому Drittener’y или трем датским скиллингам, всегда равняется полшестаку, то есть под-Sexer’y. Расчет ригсдалера-courant на злотые находится в зависимости от стоимости в данном месте шестака. (Вообще) ригсдалер-courant заключает в себе шесть злотых, и стоимость его исчисляется сообразно стоимости в том или другом месте шестака; в Лемберге (же) и Подолии ригсдалер представляет восемь тамошних злотых; в Варшаве и Торне он равняется шести тынфам, что на шестаки составит тот же расчет. Дукат заключает в себе 14 тынфов. В Торне шестак содержит только 12 грошей, как в Варшаве, так и в Торне расчет почти всегда ведется на прусские деньги; под (словом) «гульден» всегда разумеется прусский гульден, (заключающий в себе) 30 прусских и 60 польских грошей.

В Торне евреи могут проживать лишь под условием уплаты в пользу города по одному тынфу в день с человека, и то не иначе как испросив сначала разрешение.

6-го. Я съездил верхом в Brischek, небольшую принадлежащую Торну деревню. Остановился я (там) у немецкого лютеранского священника Helt’a. Этот (последний) рассказал мне обо многих невероятных и невозможных случаях колдовства и наваждений; которым, по его словам, он сам был свидетелем; когда же увидал, что я ничему этому не верю, то для большей убедительности сообщил, будто в одной деревне его прихода, Bruk’e, дьявол нагнал на жильцов дома, (принадлежащего) одному крестьянину, а именно старшине, такой страх и трепет, что они не знают, что делать. (В доме этом) днем и ночью ^преимущественно, впрочем, ночью:) летают и падают (предметы), (что-то) стучит, (раздается) крик и шум и проч. Он (Helt) четыре месяца кряду, всякое воскресенье, всенародно с кафедры молил Бога об избавлении бедняков от такого наваждения. Если я и этому так же мало верю, как (всему) остальному, то могу лично осведомиться (и убедиться в) действительности (рассказанного им случая), съездив верхом в Bruk, находящийся на расстоянии менее одной мили от его дома.

Мне любопытно было доведаться, в чем, собственно, дело, а потому я таки поехал верхом в (Bruk) и явился в тот дом, куда поселился черт. Первой встретила меня хозяйка и рассказала то же, что и священник. Я спросил ее, слышала ли она черта прошлой ночью. Она отвечала, что с самого Крещения не проходило ночи, чтобы она его не слыхала. (Правда), в той комнате, где спала сама она с мужем, шума больше не было, с тех пор как она прикрепила над дверью несколько прутиков черной смородины; но зато в прочих комнатах, несмотря на положенные там черносмородинные прутья, (шум продолжается), Хозяйка показала мне между прочим на дверях следы ударов и царапин, произведенных, как она утверждала, призраком. Заметив, однако, что я смеюсь как над этим рассказом, так и вообще над подобными вещами, она до некоторой степени рассердилась. Я попросил у нее (позволения) провести в ее доме одну ночь, чтоб быть свидетелем (рассказанных ею вещей). Хозяйка, (хотя и) нашла, что это с моей стороны весьма смело, (тем не менее) сказала, что очень рада и что усердно молит Бога о том, чтобы нынешней ночью дьявол непременно посетил ее жилье и (чтоб) я чрез это уверовал в наваждения. Ночевал я в этом доме сам-восемь со своими людьми, не считая находившегося со мной торнского горожанина, (того самого), у которого я жил в Торне; он наивно и твердо верил толкам священника и здешних крестьян. Я велел своим людям лечь спать на солому в той же комнате, в которой ночевал сам; (тут же приказал лечь) и крестьянину, жене его, детям и всем домочадцам; кроме того, распорядился, чтоб до наступления ночи все двери были хорошенько заперты и дом осмотрен, дабы убедиться, что на чердаке нет никого чуждого. (Затем) более безмятежной ночи я никогда еще не проводил, так тихо было все. Поэтому я полагаю (одно из трех: или) что дьявольщину затеяли живущие кругом иезуиты, подкупившие нескольких мошенников для ее выполнения, с тем чтобы впоследствии изгнать воображаемого дьявола, который по их желанию сам прекратил бы свои проказы, и чрез это (способствовать) совращению местного населения в (католичество); или, (во-вторых), что известные обманщики задались мыслью завладеть домом этих бедных людей, (напугав их) небывалыми страхами наваждений (и тем) выжив их из дому; или же, (наконец, в-третьих, что) девушка, ночевавшая с детьми в передней части жилья, находилась в любовной связи с работником, который подобными (штуками) прогонял от девушки детей, чтобы (оставаться) с ней наедине. Как бы то ни было, но наваждения (в ту ночь) не было. Не следующий день, перед тем как уехать, я объяснил крестьянам их неразумие, а своего торнского домохозяина попросил рассказать при случае священнику (Helt’y), в чем, собственно, заключается чертовщина, о которой он мне сообщал, и убедить его впредь не кощунствовать (и не) обращаться к Богу со всенародными молитвами по вопросам, где скрывается одно фокусничество. Я должен, однако, отметить любопытное обстоятельство, из которого можно заключить об упрямстве нашего доброго священника, не пожелавшего сознаться в том, что он был обманут. Так как после ночи, которую я провел в упомянутом доме, никакой дьявол там более не появлялся, то священник всенародно, с кафедры вознес благодарение Богу за то, что Он избавил бедных крестьян от этого креста, тогда как на самом деле это был лишь обман, прекратившийся сам собой, ибо (производившие его люди) стали опасаться, как бы не было сделано более тщательного расследования. Если б не так, то священнику Helt’y оставалось бы признать за мной (известную) святость, благодаря которой я могу изгонять бесов; но подобной (оценки) я отнюдь не заслуживаю.

8-го. Два преображенских офицера передали мне приглашение на пир, заданный царицей по случаю победы, которую царь одержал в 1708 г. над шведским генералом Левенгауптом. Как здесь, так и повсюду шла веселая попойка и раздавалась пальба. Вечером сожжен фейерверк, в коем между прочим замечался шифр царя и будущей царицы — буквы «Р. С.», увенчанные короной. Швермеров и ракет пущено было множество.

9-го. Простившись с царицей, я пустился во имя Господне в путь, в Данциг, вниз по Висле. В тот вечер отплыли от Торна на одну милю.

10-го. Прошел еще две мили до города Solesko, на левом берегу Вислы. В расстоянии одной мили оттуда, с той же стороны, впадает в Вислу небольшая речка Bigosca. За милю далее, на левом же берегу, расположен город Фордон.

Вечером я проплыл еще пять миль.

11-го. (Сделав) одну милую, прибыл утром в Кульм. (Это) большой город с круговыми стенами и красивыми домами, расположенный на правом берегу Вислы. Оттуда (прошел) милую до Швеца (Svitz), на левом берегу. (Швец — город) с красивыми кирпичными домами и круговой стеной. Здесь устроена таможня, к которой должны приставать и (где должны) платить пошлину все проходящие и прибывающие суда. Меня тоже там остановили, но вещей моих не досматривали.

От (Швеца) прошел две мили до Грауденца, на правом берегу; большой красивый город с хорошими круговыми стенами, кирпичными домами и замком. В одной миле оттуда в Вислу, с правой стороны, впадает река Woza. В одной мили от (устья Возы), на левом берегу Вислы, расположен большой, хорошо выстроенный и окруженный стенами город Nowa.

11-го. (Сделав) одну милю, прибыл в город Guidentz или Мариенверден, на правом берегу, тоже окруженный стеной. В одной миле от Мариенвердена, на левом берегу, расположен Gniewa, большой, хорошо построенный город с круговыми стенами и замком. В миле от (Gniewa) Висла разветвляется на два рукава, из которых правый, Ногат (Noga), протекает мимо Эльбинга и впадает в так называемое Пресное море[408], (а) левый, сохраняя название (Вислы), впадает у Данцига в Балтийское море.

(Проплыв) оттуда две мили, прибыл в Schowa, на левом берегу Вислы, хорошо обстроенный город с круговыми стенами.

12-го. Прошел еще три мили. Тут Висла опять разветвляется на два рукава; левый течет к Данцигу, а правый к Мариенбургу. От (разветвления) прошел еще четыре мили (по направлению) к Данцигу. Далее прошел еще четыре мили и достиг Данцигской заставы, но (было уже) так поздно, что в город я в тот вечер пройти не мог.

13-го. Утром пристал к заставе. Тут, прежде чем меня пропустить, уведомили о моем прибытии городской совет; затем дали мне проездной лист, который следовало предъявить у прочих застав, (и) я прошел на веслах в средину города, в каналы, и поместился за десять ригсдалеров в неделю в шкиперовском компанейском доме. О моем приезде я сейчас же уведомил пребывающего здесь герцога Фердинанда Курляндского[409], французского посланника Bosenwolt’a[410], польского коронного маршала Белинского[411], принца Рагоцкого и городского президента. Что же касается посланника фон Краненбурга, то он тотчас же прибыл ко мне на дом, безо всякого (с моей стороны) извещения и прежде чем я успел отрядить к нему посланного.

14-го. Вышеназванные князья и министры прислали мне ответные приветствия и поздравления по случаю моего приезда. Совет тоже (отрядил) двух советников поздравить и приветствовать меня. По уходе от меня советники эти тотчас прислали мне на дом 12 больших, высоких жестяных кувшинов, (из коих) шесть с рейнским вином, (а) шесть с canari secqu. Вино это называется «почетным» (Ehrenwein). Жбаны были расставлены по бокам у дверей, по шести с каждой стороны.

Только в этот день получил я рескрипт от немецкой канцелярии от 11 июня. В нем сообщалось, что так как его величество уехал из Копенгагена в осадный лагерь под Штральзундом, а из (членов) его тайного совета сопровождает его только его превосходительство г. тайный советник Вибе, то все свои донесения я имею посылать in duplo: один (экземпляр) тайному советнику Сехестеду в Копенгаген, а другой тайному советнику Вибе. Отмечаю это здесь затем, чтоб объяснить, что если я (до сих пор) не следовал сему (приказанию), то не по моей вине, а вследствие беспорядочного и неаккуратного получения мной (адресуемых мне) писем.

18-го. Накануне я заявил городскому президенту желание осмотреть (здешний) замок и просил его сделать нужные (на этот счет) распоряжения. Вследствие этого сегодня с раннего утра была приготовлена для меня городская шлюпка с красной палаткой, имевшая четырех гребцов в красной одежде с белым убранством и штурмана. На шлюпке были красные: флаг и вымпел с двумя маленькими белыми крестами. Это данцигский герб. Шлюпка доставила меня в Munden, находящийся в одной миле от города. Лишь только я пристал к крепостному мосту, меня встретил сам комендант, велел сделать из крепости 9 выстрелов и повел показывать все укрепления. Один городской секретарь был назначен сопровождать меня. Крепость мала, имеет (всего?) четыре бастиона (и) стоит так далеко от рейда, что обстреливать его не может, а защищает лишь проезд вверх по Висле в Данциг. Против крепости стоит другой, небольшой шанец, заложенный равным образом для защиты устья Вислы. Крепость Munden подведомственна не данцигскому коменданту, а президенту. Теперь (начальником) ее был некий капитан. При моем отбытии снова сделан был (салют) из 9 орудий.

Я приказал перевезти себя на противоположный берег Вислы, куда велел (выехать) своей повозке, в которой затем и поехал в знаменитый монастырь Олива (Oliven-Kloster)[412]. Тут в галерее перед церковью мне показали место, где был заключен Оливский мир[413]. В память (этого события) здесь воздвигнута черная мраморная доска, (на которой) золотыми буквами обозначены день и (год) подписания мира. Церковь в Оливском монастыре большая и великолепная: в ней 25 алтарей. Вследствие многочисленных поборов, которыми разные враги обременяли в эту войну монастыри, главнейшие (предметы) церковного убранства проданы или заложены, так что (по части) достопримечательностей осталось лишь 22 главы (из числа) 11 000 (голов) дев, называемых ursulae, и хлеб, обратившийся в камень во время голода 1217 г. Обстоятельство (обращения этого хлеба в камень) считалось чудом. На (одном из?) церковных столпов природные полосы мрамора так явственно образовали (подобие человеческого) лица, что оно кажется нарисованным (Оливский монастырь) — Цистерцианский монастырь[414]; в прежние времена (он) обладал большими богатствами и поместьями, но теперь крайне обеднел. В (разные) войны монастырь дважды (подвергся) разрушению и (дважды) снова выстраивался заново. Он имеет собственную прекрасную аптеку, а равно другие (sic) помещичьи права и привилегии.

В церкви над (бассейном со?) святой водой я заметил следующую любопытную надпись, которую привожу здесь слово в слово, ввиду ее забавного (характера).

Alexander papa VI post S. Petrum instituit, omnibus Domi(ni)cis diebus in ecclesiis salem et apvam benedici ad aspersionem fidelium in remissionem peccatorum venialium, sine quibus nullus homo vivere potest, et ut ad hoc proreddantur attribuit seqventes indulgentias:

1-го. Был на полдня задержан прусским караулом, который ввиду чумы стоял на границе, у места (местечка?), называемого Baquin’ом. Тут данцигские всадники покинули меня.

Сделав четыре мили, прибыл вечером в Вуцков.

2-го. (Проехав) 2½ мили, достиг Лупова; (затем проехав еще) 2½ мили — Столпе; (далее еще) три мили в Шлаве.

3-го. Прибыл в Кёслин — три мили.

4-го. Прибыл в Кёрлин — три мили, в Пинов — четыре мили и в Наугардт — четыре мили.

5-го. В Штаргард — четыре мили, в Пириц — четыре мили.

6-го. Достиг Нахаузена — четыре мили, Ангермюнде — две мили.

7-го. Прибыл в Темплин.

8-го. Чрез Лихен в Стрелиц.

9-го. В Новый Бранденбург.

10-го. В Демин.

11-го. В Хогенваден.

12-го. (Прибыл) в лагерь под Штральзундом и в главную квартиру его королевского величества, (но) так как по случаю легкого нездоровья (король) не выходил, то в этот день я (не мог) всеподданнейше (ему) представиться.

14-го. Имел в первый раз честь всеподданнейше представиться его королевскому величеству, который, благодарение Богу, весьма кротко и милостиво меня принял. При этом случае, насколько то дозволяло присутствие многочисленных находившихся там служащих, я упомянул о (двух-трех) вопросах, касающихся русских дел, (причем) важнейшие и настоятельнейшие отложил до того времени, когда его королевскому величеству выдался бы случай всемилостивейше выслушать меня особо и с глазу на глаз; но многочисленные дела, которыми его величеству приходилось ежедневно заниматься, мешали ему, так (что) за все время осады Штральзунда ему, (несмотря) на его желание, не представилось (возможности) назначить (часа) выслушать меня наедине.

Хотя в вышеупомянутом всемилостивейшем королевском приказе, полученном мной в Данциге, (и) было сказано, что я могу (испросить себе) отозвание, тем не менее, (с одной стороны), я счел за лучшее и выгоднейшее не ходатайствовать об отправлении меня вновь к царскому двору; ибо, если б я опять стал стремиться в (край), где мне сызнова предстояло бы (насильственное) спаивание и другие бесчисленные превратности, то это (значило) бы искушать Бога, столь милостиво сохранившего меня (Своим) промыслом в этой грубой и небезопасной стране. (С другой стороны), я не хотел просить и об отозвании, так как (опасался) быть неугодным его королевскому величеству, просясь с поста, который по обстоятельствам времени никак не мог (оставаться) незанятым. Я тем более не хотел просить об этом, что был уверен, что в то время никто охотно не согласился бы поехать в Россию. И таким образом, я ждал до самого декабря месяца, не отказываясь (от места) и не напрашиваясь (на него вновь).

Однажды его величество приехал верхом в Barhoff, (находящийся) в одной миле от лагеря. Мне было поручено с помощью нескольких вооруженных лодок охранять там, при входе и выходе, суда, привозящие из Роштока хлеб для армии. (Выслушав) всеподданнейший мой доклад обо всем, касающемся этой службы, его величество поехал обратно в лагерь. Я же вместе с некоторыми другими (лицами) последовал за [ним]. Тут он подозвал меня и спросил, желаю ли я снова ехать ко двору его царского величества, причем весьма милостиво (объяснил), что, будучи доволен моей службой (в России), он желал бы, чтобы я, который лучше других знаю русский двор, снова поехал туда на короткий срок, до будущей весны, дабы привести к окончанию одно доверительное важное дело, которого он не хотел бы поручать кому-либо (другому), совсем незнакомому с русскими делами. Что касается (моего) желания снова ехать к царю — всеподданнейше отвечал я на это — то оно не (особенно) сильно, ибо мне из долгого опыта известно, какие неприятности предстоят мне от пьянства. Однако, (так) как его величество всемилостивейше выразился, что он доволен моей службой и (желает) воспользоваться ей и в будущем, то все превратности, которых я (опасался) и которые могли бы постичь меня в действительности, не представляют ни (малейшего) препятствия (для моей поездки), и я снова отправлюсь к царскому двору с теми же охотой и рвением, с какими, без всякого с моей стороны о том ходатайства, из одного (лишь) повиновения моему королю, я поехал туда в первый раз. При этом я побуждал его королевское величество, не соблаговолит ли он всемилостивейше (приказать) снарядить (меня) как можно скорее, дабы не пропустить (благоприятного) времени, тем более что на путешествие мое к царю (и без того) потребуется немалый срок. Его величество обещал, что это будет исполнено, и (дело) стало на том, что я при первой (возможности) снова отправлюсь к царскому двору.

Вернувшись в лагерь, я отправился к его превосходительству г-ну тайному советнику Вибе и передал ему слова его величества. На это (г. Вибе) отозвался, что, насколько он мог судить из разговора, бывшего между ним и королем, я буду избавлен от таковой поездки. Я отвечал на это, что и сам желал бы (не ехать), а что если еду, то единственно из желания повиноваться моему государю и королю. Далее, я попросил его превосходительство (ходатайствовать) перед его величеством о снаряжении меня в (возможно) непродолжительном времени, что (г. Вибе) мне и обещал.

На следующий день я передал его величеству в собственные руки памятную записку, в которой повторил (содержимое) того разговора, что его королевское величество имел со мной, когда ехал верхом в поле, и всеподданнейше ходатайствовал поскорее предоставить мне возможность пуститься в путь к царскому двору. (Записка оставалась без ответа в течение недели); затем его королевское величество, прибыв опять верхом в Barhoff, поручил мне, ввиду новой моей (предстоящей) поездки (в Россию), привести ему на возвратном пути оттуда несколько добрых коней. Тут я снова взял на себя смелость напомнить (королю) о (желательности) скорейшего моего снаряжения (в дорогу), ибо я опасался, как бы прочие чужестранные посланники при царском дворе, (пользуясь тем, что в России) в мое отсутствие решительно никого не оставалось для защиты интересов его величества, не повредили (этим интересам). Его величество обещал, что (необходимые меры) для моего путешествия будут приняты немедленно, и на этом (разговор) прекратился.

19-го. Я явился к его превосходительству г-ну тайному советнику Вибе осведомиться, скоро ли меня отправят. (Вибе) сказал, что, по всемилостивейшему решению его величества, прежде поедет королевский секретарь миссии monsieur Falk, (но на вопрос), последую ли я за ним, ничего не сумел мне ответить; однако (выразил) предположение, что я буду отозван. Ввиду этого я всепокорнейше и усерднейше попросил (Вибе) помочь мне в деле окончательного выяснения вопроса о моей поездке, в положительном или отрицательном смысле, так как, (лично) для меня, ехать или оставаться было все равно, и всего приятнее для меня было исполнить то, что его королевское величество считает наиболее полезным. (Вибе) обещал (дать) мне ответ и обещание (свое) исполнить на следующий (же) день: он сообщил, что его королевское величество всемилостивейше решил отозвать меня и что поэтому мне достаточно будет послать (в Петербург), с секретарем миссии Фальком, мои отзывные грамоты к царю, так как Фальк имеет (уже) письмо от короля к царю о моем отозвании. Копия с этого письма была мне при этом передана. (Вот его) содержание:

2-го. Отплыв из Прерова на парусах и в тот же день, благодарение Богу, благополучно и счастливо прибыл в Стубекёбинг и таким образом (вернулся) на родину.

5-го. Из (Стубекёбинга) я пошел (далее) на Нюборской шнеке и вечером бросил якорь под Фэмэлем, где вследствие противного ветра вынужден был оставаться в течение нескольких дней.

10-го. Пришел в Нюборг, а затем до конца февраля находился в разных (местностях) Фионии и Ютландии; когда (же в конце февраля) узнал, что его королевское величество прибыл в Колдинг, то (и сам туда отправился). Вскоре его королевское величество был настолько милостив, что дал мне ордер в королевское казначейство на недополученный остаток моего добавочного годового жалованья по должности посланника, а равно и на те суточные по 10 ригсдалеров в день, коими я пользовался сверх (жалованья), (когда) сопровождал царя в путешествии или в походе. Затем, по приказанию его превосходительства г-на старшего секретаря Немецкой канцелярии, тайного советника Христиана Сехестеда, (и) согласно установленному обычаю, я сдал под расписку королевскому архивариусу, советнику юстиции фон Hagen’y, все те бумаги и дела, кои я имел при себе во время моего посольства. Копия с этой расписки, а равно и опись оказанным бумагам и письмам у сего приводятся:

Спустя немалое время, а именно в июне (1712 г.), от его царского величества получен следующий ответ на отзывавшую меня грамоту всемилостивейшего моего государя и короля:

Rasmus Ereboes Autobiografi, 169–173.

Хранится в рукописи в Большой королевской библиотеке в Копенгагене, Thottske Sami. № 347. Fol. См. En Rejse til Rusland under Tsar Peter и проч, ved Gerhard L. Grove, Kobenhavn, 1893 r., c. III.

Об изданиях автобиографии Эребо см. примеч. 2 к с. 21. Пользуемся изданием г. Грове. Принял я решение приложить эти выдержки, когда печатание настоящей книги уже приходило к концу. Этим объясняется присутствие некоторых ссылок на автобиографию, являющихся теперь излишними. Дополнительные биографические сведения о Расмусе Эребо см. в том же примеч. 2 к с. 21.

См.: Московские ведомости. 1893. № 272, 273, 274 и 334.

В «Русском архиве» текст их занимает 215 страниц.

У г-на Грове опущено: 1) описание сравнительной длины разных локтей (зеландского, брабантского, голландского, нарвского, рижского, ревельского и других), русского аршина, английского ярда и «нарвской меры, на которую продают полотно» (графическое изображение разницы этих мер в отношении зеландского локтя, то есть датского алена). 2 и 3) Отчет о торжественной «извинительной» аудиенции у царя английского посла Витфорта (с. 146–148) и договор, заключенный между голландскими купцами в Архангельске в 1708 г. (с. 281–294). Как указывал сам Юль, оба эти документа были в свое время напечатаны, первый на разных языках, второй на голландском; но я думаю, разыскание их в настоящее время представило бы для читателей немалые затруднения; между тем по содержанию они прямо касаются предмета записок. 4 и 5) Рукописный и гравированный планы Прутского сражения. У г-на Грове они приведены в столь мелких политипажах, что никаких надписей на них прочесть нельзя; в таком виде они, конечно, не имеют значения. Рукописный план помещен у меня на с. 340, а гравированный, не представляющий органической части самого дневника, в приложениях (см. после с. 443). 6) Подробный перечень официальных бумаг, сданных Юлем по возвращении из России в датское министерство иностранных дел. Перечень этот может служить драгоценным указанием для того, кто захотел бы дополнить бытовые записки Юля политическими данными из Копенгагенского архива. 7) Переписка Юля с русскими министрами, касающаяся не доплаченных ему суточных, а также пожалования ему царского портрета с бриллиантами и соболей, не лишенная интереса для русских читателей. Остальные (весьма немногие) отсутствующие в датском издании документы существенного значения не имеют (проездной лист Юля, см. примеч. 2 к с. 54, отпускная грамота Петра Юлю — с. 379, расписка Хагена в получении сданных ему Юлем официальных бумаг с их перечнем — с. 385–386). Что до моей книги, то в ней приведен только факсимиле вписанной Расмусом Эрбе в дневник русской и славянской азбуки, как не представляющий для нас, русских, интереса (воспроизведена у г. Грове в малом масштабе на с. 320–322; у меня о ней упоминается в примечаниях к с. 253).

Фредерик IV (1699–1730).

Otto Krabbe (р. в 1641, ум. в 1719) и Christian Sehestedt (р. в 1666, ум. в 1749), будучи в то время членами Тайного совета, получили от короля указания (инструкция от 9 ноября 1709 г.), как им, в качестве «остающегося Совета» заведовать, во время заграничного путешествия короля, «иностранными и внутренними делами». Впрочем, Сехестед, как главный секретарь «Немецкой канцелярии», тогдашнего датского министерства иностранных дел, имел и ранее немаловажное влияние на дипломатические вопросы.

(Raadstuen). Тут идет речь о Raadstuen for Slottet, особом небольшом здании перед королевским дворцом в Копенгагене. Здание это составляло принадлежность дворца.

Времена были действительно неспокойные. В Европе воевали почти всюду. На юге и западе шла борьба за испанское престолонаследие, в которой участвовали, с одной стороны, Испания, Франция и Бавария, с другой — Австрия, Англия, Нидерланды, Португалия и Савойя. Мало того, что все эти державы воевали между собой — другие, в сущности непричастные государства, как, например, Дания, посылали им вспомогательные войска. На востоке и на западе велась война между Швецией и Россией, а Дания и Польша, которых в начале Северной войны Швеция принудила к миру, сгорали желанием при первом же удобном случае возобновить враждебные действия, возвратить утраченные провинции и отомстить за свое унижение.

Otto Jacob Thambsen, вышедший в 1719 г. в отставку шаутбенахтом, командовал во время Северной войны разными судами. Из Нарвы, куда Тамбсен, после приводимых ниже придирок со стороны шведов, перевез Юля, этот последний писал Сехестеду, что не умеет высказать, как доволен поведением Тамбсена, и прибавлял, что в лице его король имеет такого хорошего и способного офицера, о каком только может мечтать. В 1715 г., в морском сражении у берегов Померании, на долю Бамбсена выпало принять на корабль Justitia, начальствование после Юста Юля, убитого в этом сражении пушечным ядром (см. Rasmus Aereboes Autobiografi, udgivet af G. L. Grove, Kjdbenhavn, 1889).

Договор от 10 августа. См. «Датский архив. Материалы по истории древней России, хранящиеся в Копенгагене» (1326–1690 гг.) Ю. Н. Щербачева и Русскую историческую библиотеку, том XVI «Русские акты Копенгагенского государственного архива, собранные Ю. Н. Щ.» № 183, столбцы 911–920, где памятник этот приведен целиком.

Южнее Москвы?

Peter Falk по отозвании Юля был аккредитован, в течение довольно долгого времени, при русском дворе в качестве поверенного в делах; по возвращении на родину он назначен (в 1716 г.) президентом в Христианию, где умер в 1720 г. в звании юстиц-советника. Одна рукопись университетской библиотеки в Христиании (Klokker Hass’s «Aereog Eftermaele») характеризует его, как «сведущего в законах, всеми любимого и уважаемого человека» (см. Rasmus Aereboes Autobiografi).

Christian Schoudoe (p. в 1686, ум. в 1736) — сын Енса Христенсена, бургомистра в Оденсе; 2 декабря 1704 г. назначен секретарем датской миссии в Москве; по возвращении на родину добивался разных должностей, но лишь в 1713 г. получил место окружного вице-судьи в Фиопии; в следующем году назначен окружным судьей там же. В 1716 г. женился на Шарлотте Амалии Раш (Charlotte Amalie Rasch), дочери известного копенгагенского полицеймейстера Клауса Раша из Рашенборга (Claus Rasch til Raschenborg).

Georg Grundt, или, вернее, как он сам подписывался, Grund, в молодости несколько лет путешествовал за границей с принцем Карлом Датским и с Христианом Гюльденлеве, незаконным сыном Христиана V; в 1704 г. назначен во вновь учрежденную Коммерц-коллегию; с 1705 по 1710 г. был чрезвычайным посланником при русском дворе; вернувшись в отечество, исполнял, во время чумы, крайне трудные обязанности председателя Копенгагенской санитарной комиссии. Потом назначен окружным фойгтом в Бредстеде и членом Готгорпского апелляционного суда. Умер в 1729 г. (см. Rasmus, Aereboes Autobiografi).

Rasmus Aereboes (p. в 1685, ум. в 1744) — бедняк, сын свендборского шкипера, только что окончивший к тому времени свое образование; в детстве и юности испытывал голод, нужду и многие другие лишения. Местом секретаря у Юля, открывшим ему поприще, о коем он, как студент богословия, не мог и мечтать, Эребо обязан своему знанию латинского языка. После путешествия с Юлем, описанного в настоящей книге, он побывал в России еще дважды — в последний раз прошел туда из Дании в открытой лодке; затем по возвращении на родину, вероятно вследствие его знакомства с иностранными языками, Эребо назначен копенгагенским общественным нотариусом (Notarius Publicus), а добивался он лишь места священника. Многочисленные превратности своей жизни он описал в своей автобиографии, которая впоследствии была издана (в 1862 г.) доктором философии Вурман-Бекером (Wurman-Becker), а затем (в 1889 г.) Г. Л. Грове (с портретом автора и объяснительными примечаниями). В качестве личного секретаря Юста Юля Эребо писал (или, по крайней мере, собственноручно перебеливал) его дневник и, несомненно, во многих отношениях повлиял на самое содержание его (см. предисловие).

Астрономические знаки, сопровождающие число месяца, означают: ☉ (солнце) — воскресенье, ☾ (месяц) — понедельник, ♂ (Марс) — вторник, ☿ (Меркурий) — среда, ♃ (Юпитер) — четверг, ♀ (Венера) — пятница, ♄ (Сатурн) — суббота.

24 декабря 1689 г. lohann Baptista и Wilnelm de Herthoge назначены королевско-датскими факторами и агентами в Гамбурге. По их должности им вменялось в обязанность зорко следить за всем представляющим за границею интерес для Дании и обо всем подобном своевременно доносить в Немецкую канцелярию, кроме того — пересылать по назначению письма от датского правительства к датским посланникам и иностранным державам и vice versa, а также исполнять денежные и другие поручения главного королевского казначея, которому названные факторы имели представлять счеты (см. назначения, Bestallungen, в патентах (Patenter) Немецкой канцелярии в Копенгагенском Государственном архиве).

Hans Statius von Hagedorn (p. в 1668) — назначен 4 октября 1702 г. датским резидентом в Нижне-Саксонский округ, умер (в 1772 г.) в звании конференцсоветника в Гамбурге. Поэт Фридрих фон Хагедорн был его сыном от Анны Марии, рожденной Шумахер (смерти его gesammelte Werken, изданные Эшенбургом в Гамбурге, 1800 г., часть 4).

Фридрих-Август, или Август Сильный (р. в 1670, ум. в 1733) — король Польский и курфюрст Саксонский, сын Иоганна-Георга Саксонского, и принцессы Датской Анны-Софии, сестры короля Датского Христиана V, следовательно, двоюродный брат Фредерика IV Датского. В описываемое время Фридрих-Август, пригласивший короля Фредерика на возвратном пути из Италии посетить его в Дрездене, с величайшей пышностью праздновал это свидание. В течение нескольких дней длились блестящие процессии с волшебной обстановкой в стиле рококо. Специально для этих процессий построен был целый дворец. Он был деревянный, окрашен в зеленый цвет и занимал обширную площадь. В Дрезденском королевском собрании гравюр (Kupferstichsammlung) хранятся красивые современные раскрашенные от руки изображения этих любопытных процессий. Теперешний Дрезденский каменный цвингер построен на месте старого деревянного дворца совершенно по тому же плану (за исключением одного лишь флигеля). Таким образом, это прекрасное сооружение, заключающее всемирно известные дрезденские собрания, обязано своим возникновением посещению Дрездена датским королем Фредериком IV.

Фридрих I Прусский, или Фридрих III, курфюст Бранденбургский (р. в 1657, ум. в 1713), сын великого курфюрста, лишь за 8 лет пред тем, разными уступками императору германскому, добился переименования Прусского герцогства в королевство.

Тайные советники военный обер-секретарь Christian Leute (р. в 1649, ум. в 1725) и обер-секретарь датской канцелярии, впоследствии норвежский наместник Ditlev Wibe (в наших современных актах «Выбей» — см. у Соловьева XVI, 59 и XVII, 32 и 92 — р. в 1649, ум. в 1725), были одними из самых доверенных лиц Фредерика IV, и оба пожалованы им кавалерами ордена Слона.

Филипп Вильгельм (р. в 1669, ум. в 1711) — наместник магдебургский, Альбрехт Фридрих (р. в 1672, ум. в 1731) — наместник нижней Померании, и Христиан Людвиг (р. в 1677, ум. в 1734) — хальберштатский наместник и соборный пробст.

Христиан Людвиг. См. предыдущие примеч.

София-Луиза (р. в 1685, ум. в 1735) — мекленбургская принцесса, на которой король, за год перед тем, женился третьим браком.

Супруги двоих из вышеназванных единокровных братьев короля — Иоганна-Шарлотта (р. в 1682, ум. в 1750), дочь Иоганна-Георга, князя Ангальт-Дес-сауского, в замужестве, с 1699 г., за маркграфом Филиппом, и Мария-Доротея (р. в 1684, ум. в 1743), дочь герцога Курляндского Фридриха-Казимира, в замужестве, с 1703 г., за маркграфом Альбрехтом.

L’impromptu des bergers de Potsdam, prologue heroiqut par le Sr. Sevigny, comedien du roy. A Cologne sur la Spree, chez Urie Liepert, imprimenr du roy — комедия, в которой потсдамские пастухи и пастушки приветствуют трех королей.

Sigrid Kathrine Flemming (р. в 1681) — дочь графа Нильса Бьелке (Niels Bjelke), шведского губернатора в Померании, была замужем за саксонским генералом, графом Иоганном Георгом Флеммингом, братом упоминаемого ниже польского и саксонского кабинет-министра и фельдмаршала, графа Якова Генриха Флемминга (см. Hiibner: Gen. Tab. IV).

Yvar Brinek (р. в 1665, ум. в 1728) был сначала походным священником при датских войсках в Англии и священником Датской общины в Лондоне; приобрел, между прочим, известность своим участием в опровержении унизительной для Дании статьи английского посланника в Копенгагене Rob. Molesworth’a. В 1702 г. назначен приходским священником при Holmens Kirke в Копенгагене; в 1708 г. — священником и духовником к Фредерику IV на время путешествия короля в Италию; умер в Копенгагене приходским священником церкви Святого Николая.

lohann Conrad Wulff, или Wolffen, доктор медицины, родился в 1656 г. в Цербсте, состоял лейб-медиком Фредерика IV с 1689 г. (когда последний был еще принцем) и до самой его кончины; в 1694 г. назначен королевским вицебиблиотекарем, а в 1704 г. заменил, в качестве библиотекаря королевской библиотеки, Willum’a Worm’a; умер в Копенгагене в 1730 г.

Теперь в замке этом (под самым Берлином) показывается между прочим картина, изображающая трех съехавшихся там в 1709 г. королей: представлены они в человеческий рост, держащимися за руки, как в хороводе.

Вероятно, Georg Heinrich von Borcke — прусский тайный и обер-советник апелляционного суда, обер-директор казначейства в Маркбранденбурге. Ум. в 1722 г. (см. Grosses Universal-Lex. Halle и Leipzig, начать в 1732 г.).

Берлин, настолько пострадавший в Тридцатилетнюю войну, что в 1638 г. в нем насчитывалось всего 6000 жителей, при великом курфюрсте, отце Фридриха I, так оправился, что в 1688 г. — год смерти великого курфюрста — население города уже возросло до 20 тысяч. В царствование этих двух государей Берлин украсился многими сооружениями.

Alexander Hermann v. Wartensleben (у Юля Wattersleben) родился в Вестфалии в 1650 г. Смолоду порывался на войну. Сражался в Нидерландах под начальством Тюрена в 1677 и 1678 гг., сражался в Шонин и на Рюгене вместе с гессенскими войсками, нанятыми Данией, участвовал в освобождении Вены и т. д. Прусская армия обязана ему первоначальным своим устройством. Умер в 1734 г. в звании прусского фельдмаршала и берлинского губернатора. Считался одним из лучших немецких полководцев (см. Notices geneal. et biogr. sur la famille de Wartensleben, 1751 г., надгробное слово J. F. von Kreyezen’a, Berlin 1734, и C. von Stamford: Die Felszuge der Regim. Ufm Keller und v. Hornumb etc Cassel, 1882).

Принцесса Фридерика-София-Вильгельмина (p. 3 июля 1709, ум. в 1758) в 1731 г. вышла замуж за маркграфа Фридриха Бранденбург-Байрейтского.

Sophie Dorothea (р. в 1678, ум. в 1757) — дочь короля Английского Георга I, в 1706 г. вышла замуж за прусского наследного принца Фридриха-Вильгельма (I), имела от него 14 детей, один из коих был Фридрих Великий.

Король Фридрих I, р. 12 июля 1657 г.

Ion. К. von. Kolb граф Wartenberg (р. в 1643, ум. в 1712) сумел так понравиться королю Прусскому Фридриху, что тот возложил на него одновременно несколько важнейших должностей, по которым Вартенберг получал ежегодно более 100 000 талеров жалованья, не говоря уже о том, что он приобретал per nefas. Расточительностью своей он привел финансы Пруссии в полный упадок, вследствие чего народ возненавидел как его, так и двух его сотрудников: обер-гофмаршала графа Виттгенштейна (Wittgenstein) и упоминаемого выше генерал — фельдмаршала Вартенслебена (Wartensleben) и назвал их, намекая на начальные буквы их имен, «die drei grossen Weh’en Preussens», то есть тремя великими бедствиями Пруссии. Но король долго питал к Вартенбергу слепое доверие и отставил его лишь в 1711 г., причем назначил ему пенсию в 24 000 талеров.

August Friedrich Pflug принадлежал к одному богемскому дворянскому роду; в 1705 г. был возведен в графское достоинство; умер в 1712 г. в звании польского и саксонского обер-гофмаршала, тайного советника и обер-камергера.

Граф lacob Heinrich Flemming (р. в 1667, ум. в 1728), польский и саксонский кабинет-министр и фельдмаршал; в свое время много способствовал удержанию за королем Августом королевства Польского; пользовался при нем большим влиянием и в течение Северной войны играл выдающуюся роль.

Heinrich Riiliger von Ilgen, у Юля liken (ум. в 1728), в течение целого ряда лет de facto, ас 1711 г., после отставки Вартенберга, de jure, то есть в качестве первого министра, весьма успешно руководил прусской иностранной политикой, причем его осторожность избавила Пруссию от гибельных войн, в которые втянулись соседи державы. Ильген был замечательно способным дипломатом и уже до описываемого времени оказал большую услугу Фридриху успешным участием своим в переговорах по вопросу о стяжании ему прусской королевской короны.

Thomas Wentworth baron of Raby, у Юля Rabby (p. в 1672, ум. в 1739), с 1711 г. Earl of Strafford, Viscount of Stainborough and Wentworth-Woodhouse, начал свою карьеру в 1687 г. пажом при моденской королеве Марии; в 1692 г. был назначен адъютантом к Уильяму III; в 1707 г. произведен в генерал-лейтенанты; в 1703–1704 гг. был посланником в Берлине; с 1705 по 1711 г. чрезвычайным послом там же, а с 1711 по 1714 г. чрезвычайным же послом в Гааге; одно время был первым лордом адмиралтейства (см.: James Doyle: the official baronetage of England. Vol. III. Lond. 1886).

Siegmund Erlach, у Юля Gerlach, ум. в 1722 (см. Grosses Univ. Lex., H. и L.).

Тем и окончилось свидание трех королей. К формальному союзу оно не привело: король Прусский был слишком осторожен, чтобы обещать деятельное участие в войне против Швеции, но в те времена съезд возбудил во всех большой интерес. Так, незадолго до этого, Maysenbourgk издал (в Берлине, 22 июля 1709 г.) «Remarques sur 1’entrevue des trois Rois». Доказательством тому, как необычны были тогда свидания государей, могут между прочим служить следующие любопытные выражения этой книжки: «11 est rare, que trois Tetes couron-nees se trouvent ainsi reunies, la Majeste etant une espece de singularite, que ne souffre rien d’egal aupres d’Elle. Depuis la Naissance de IJesus] C.[hrist] on contera de’sormais cette ossasion, dont nous allons atre temoins, pour la douzieme ou sem-blable shose soit arrivee». После празднеств по случаю съезда королей появились в Берлине две брошюры: одна из них заключает отчет об этих празднествах. Она озаглавлена «Relation | von dem | Was bey Hoher Ankunft, Anwesenhein und | Wiederabreise Des Konigs von Danemarck | und | Des Konigs | AUGUSTI | Majest. Majest. | In Potsdam und Berlin vom 1 lulii an, | bis den 17-ten vorgegangen. | zu finden bey Johann Andreas Rudiger, Buchhandler unter dem Dohm». Другая ищет относительно такового великого события указаний в положении небесных светил. Это усматривается из самого ее заглавия: «Vorstellung des Himmels | Bey der | Zusammenkunft | Dreyer Groszmachtigsten Konige. | Welche geschehen ist am 2 lulii Anno 1709 | Zu Potsdam in der Chur-Marck Brandenburg, | Um welche Zeit gleich auch | Drey herrliche Planeten, nemlich die Sonne, der herrlichste, | Saturnus, der Oberste, und Venus, der Leutseligste Planet, | am Himmel habe beysammen waren. Diesos wolte zu mehrerm Nachdenken | anzeigen | Maria Margaretha Winkel-mannin, verehelichte Kirehin. Der Astronomic und Astrologie Ergebene in Berlin. Berlin am Moleken-Marckt beu loh. Chtistoph Pape».

Быть может, Philip Otto v. Grumbkow, впоследствии прусский «тайный государственный и военный министр», ум. в 1752 (см. Gr. Univ. Lex., а равно родословные словари Gauhe и Kneschke).

Slafrendorf или, вернее, Sclaberndorf, весьма уважаемый марк-бранденбург-ский дворянский, впоследствии графский род (см. там же).

Чума была-таки занесена в Данию в 1711 г.; в одном Копенгагене от нее умерло с лишком 20 000 человек, то есть более трети тогдашнего его населения.

У Юля, очевидно смешивающего значение слов Nahrung и Nehrung, стоит «данцигское пропитание» (вместо «низменный берег»).

Фрише-Гаф, в подлиннике Ferske Hav (вместо Friskc Hav), то есть «Пресное море».

Вероятно, прусский генерал Христофор бургграф v. Dohna из Слодин. Дочь его Ursula Anna (р. в 1700) вышла в 1721 г. замуж за герцога Фридриха Вильгельма Гольштейнбекского, сына упоминаемого ниже герцога Фридриха Людвига (см. Hubner: Gen. Tab.).

Герцог Фридрих Людвиг (р. в 1653, ум. в 1728), в описываемое время генерал, три года спустя прусский генерал-фельдмаршал; отец его, Август Филипп, родоначальник бекской линии Зондербургского дома. Сам Фридрих Людвиг праправнук Христиана III по мужской линии, по мужской же линии прапрапрадед ныне благополучно царствующего короля датского Христиана IX. В 1685 г. он женился на Луизе Шарлоте Шлезвиг-Голштейн-Зондербург-Августенбургской, бывшей одно время невестой известного составителя датских законов, Шумахера-Гриффецфельда. Имения Luisenhof и только что упомянутый Charlottenthal в Восточной Пруссии названы в ее честь (см.: J. Becker. Geschichte des 2-ten Ost-prenss. Grenadier-Regiments № 3. I. Th., Berlin, 1885).

В подлиннике черта эта проведена на поле.

Известный автор подражаний псалмам Давида, Амвровий Лобвассер (Ambrosius Lobwasser), профессор правоведения в Кёнигсберге (р. в 1515, ум. в 1585).

Hans Jensen Snidstorph, у Юля Snisdorff, — назначенный в 1706 г. премьер-лейтенантом, был после этого похода произведен в капитан-лейтенанты; умер в 1712 г. в чине капитана (см.: Gardes Efterr., IV).

Cornelius Didriksson Thiessen (р. в 1655, ум. в 1714) выслужился из простых матросов и дослужился до адмирал-генерал-лейтенанта; в 1678 г. назван Anckarstjerna и возведен в дворянское достоинство в награду за храбрость, с какой защищал против датчан свой корабль Kalmar Kastell, атакованный более сильным неприятелем, причем старался потопить себя выстрелами в свой трюм; в 1692 г. пожалован бароном; в 1700 г. прикрывал высадку шведов в Хумлебеке; в 1705–1709 гг. предводительствовал эскадрой в Финском заливе. Ему, впрочем, не удалось помешать смелой закладке Петром Великим, в самый разгар войны, Петербурга (см. об этом подробнее в автобиографии Размуса Эребо).

При адмирале Анкарстьерне, вице-адмирал lacob de Prou был старшим на шведской эскадре во Финском заливе. Следующей весной он сам командовал в Балтийском море эскадрой в 16 кораблей и 4 фрегата (см.: Nordberg: Carl XII; Gyllengranat: Sveriges Sjokrigshistoria I, 289).

Путешествие на Нарву, взамен поездки на Архангельск, было решено ранее посещения Юлем короля в Берлине. Поездку на Архангельск король находил слишком длинной; другой же путь, о котором затем думали, — на Кёнигсберг и далее сухим путем через край, разоренный шведами и все еще опустошенный ими, — нашли слишком опасным, но и при поездке морем в Нарву имелись в виду возможные со стороны шведов задержки и другие неприятности, которые и произошли на самом деле. Ожидали даже более серьезных осложнений. Это видно из проекта инструкции от 6 июля 1709 г., выработанного Юлем по приказанию короля, в Потсдаме и хранящегося в государственном архиве в Копенгагене. Проект этот, предписывающий Юлю, как ему поступить при разных случайностях во время его поездки, снабжен по каждому пункту резолюцией короля, помеченного Берлином, 12 июля. Между прочим, инструкция эта предлагает Юлю «в крайнем случае» бросить его польские документы в море.

«Ферэ» был фрегат с 20 шестифунтовыми пушками и 70 человеками команды (см.: Gardes Efterretn. II, с. 4 и 95).

Книга эта (Breve-Protocolle) хранится в государственном архиве в Копенгагене. Из нее видно, что письмо Юля к адмиралу Анкарстьерну было помечено 20 августа. Содержание его приведено выше довольно подробно.

Барон Hans Anckarstjerna был сын упоминаемого выше адмирала. В 1710 г. он совершил на фрегате Oeland счастливый поход и при сдаче Ревеля освободил из плена нескольких земляков. В 1715 г. произведен в вице-адмиралы. Впоследствии как он, так и оба капитана Sostjerna, Aron и Anders (здесь, несомненно, идет речь об одном из них), командуя каждый отдельным кораблем, сошлись с Юлем в битве у берегов Померании, где этот последний, начальствовавший на корабле Justitia авангардом датского флота, был убит пушечным ядром (см.: Nordberg: Karl. d. XII. Hist, и Garde: Efterr. om den d. og n. Somagt II).

В то время нашим послом в Копенгагене был князь Василий Лукич Долгоруков, впоследствии посол в Швеции, а затем во Франции, позднее член Верховного тайного совета; в 1730 г. отставлен от службы за стремление ограничить власть Анны Иоанновны при восшествии ее на престол; в 1739 г. (26 октября) казнен в Новгороде (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI; Соловьев XV, 338).

Латинский текст ее вписан в подлинный дневник (очевидно, впоследствии, частью на полях). Хотя грамота эта, составленная по обычному образцу тогдашних паспортов, особого интереса и не представляет, тем не менее для полноты помещаем здесь ее перевод:

«Мы, Фредерик IV, Божией милостью король Датский (и проч.), всем и каждому, кто прочтет эту нашу королевскую грамоту, объявляем (следующее). Так как нам угодно было назначить чрезвычайным посланником нашим в (государство) Московское благородного и любезного нашего морского капитана первого ранга Юста Юля, усердно и верно нам преданного, то мы сочли за благо снабдить его в это путешествие, ради безопасности и удобства, (сей) рекомендацией и нашим королевским охранным письмом; вследствие чего всех и каждого, кого это будет касаться, — королей, князей, городские власти, начальников крепостей, флотов и гаваней, в королевства, княжества, города, округа, моря и гавани которых прибудет по какой бы то ни было причине вышеназванный чрезвычайный наш посланник, дружественно, благосклонно и милостиво просим и требуем, чтобы он со своей свитой, прислугой, лошадьми, повозками, сундуками и со всем, при нем находящимся, не только везде пользовался безопасным путем, беспрепятственно останавливался и продолжал свою дорогу, но чтобы по мере надобности ему оказываемо было всяческое благорасположение, помощь и содействие. Всякие (такого рода) знаки дружбы и внимания мы примем с особенным удовольствием и не преминем, когда представится случай, вознаградить (кого надлежит) нашей королевской дружбой, благорасположением и милостью. В королевстве же нашем повелеваем исполнить нашу волю по сему приказу. В удостоверение (сего), настоящую грамоту, подписанную рукой нашей, утвердили нашей королевской печатью. Дана в Потсдаме 7 июля 1709 года. Фредерик К(ороль)».

Василий Никитич Зотов — сын воспитателя Петра Великого Никиты Моисеевича Зотова; в 1715 г. назначен «генеральным ревизором и надзирателем указов» при Сенате; состоял генеральным ревизором при производстве первой ревизии (1719 г.); впоследствии казанский губернатор (с 6 авг. 1725 г.), генерал-майор (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII; Соловьев XVI, 177 и след.).

Феодор Матвеевич Апраксин (р. в 1661, ум. в 1728), брат вдовствующей царицы Марфы Матвеевны (жены царя Феодора Алексеевича); в 1708 г. назначен азовским губернатором; генерал-адмирал, первый граф Апраксин, сенатор (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX).

Heinrich Bnininck (у Юля Bruning) был впоследствии назначен генерал-суперинтендентом в Лифляндию (см.: H. J. Hansen: Geschichte der Stadt Narva, Dorpat 1858, c. 223).

Christian Gotte; он, впрочем, был назначен ратманом в Нарве лишь в 1704 г. по взятии нами этого города; бургомистром стал в 1706 г. (см. там же).

Авторский генерал Georg Benedict Ogilvy (р. в 1644, ум. в 1710) в 1704 г. через Паткуля приглашен на службу к Петру в качестве фельдмаршала. О роли его в нашей армии при другом, русском фельдмаршале (Шереметеве) и о борьбе с Меншиковым см. у Соловьева XV, 167 и след. В сентябре 1706 г. он был уволен из русской службы; впоследствии поступил к королю Августу (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Нарва взята 29 июля 1704 г.

Здесь, очевидно, идет речь о той церкви, которая с самого начала обращена была в православную.

Бригадир Фельзе командовал драгунским полком (он же бригадир Фельтен, командовавший драгунским полком имени Полонского?), а Буш и русский полковник пехотными полками (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L, 77 и 188).

Ниже он назван по имени: то был Henning Rudolf Horn. Родился он в Померании; отец и мать его были шведы. В описываемое время Горн был шведским генерал-майором и обер-комендантом всех крепостей в Ингерманландии. Нарву он защищал с замечательной храбростью и на предложение сдать крепость отвечал отказом даже тогда, когда неприятель, пробив стену, находился уже в бреши. Последствием этого была, впрочем, жестокая резня, которую Петру удалось прекратить не без труда. Ввиду сурового обращения Горна с одним пленным русским полковником самого его содержали у нас в плену тоже с крайней суровостью. В 1707 г., тотчас после его обмена, король Шведский назначил его генерал-фельдцейхмейстером. В 1709 г. он сделан членом государственного совета и возведен в графское достоинство. Умер в 1730 г. Жена его, Елена (рожденная Sperling), скончалась во время осады Нарвы; при описываемом разграблении города гроб ее был открыт и ограблен, а тело выброшено в реку, чему бедному Горну пришлось самому быть свидетелем (Svensk Biogr. Lev.; Hansen: Geschichte Narvas).

В общих чертах данные эти вполне согласуются со сведениями, приводимыми в Geschichte Narvas Гансена, с. 223: по свидетельству сына священника Briininck’a, Петр, бросив на стол, в помещении Гётте, свой окровавленный меч, воскликнул: «Не бойся, то русская, а не немецкая кровь!» (сличи с Соловьевым, XV, 5).

У Юля: «из святого святых» (в других местах алтарь называется у него «святилищем»).

В подлиннике: «красиво убранные и позолоченные».

В подлиннике: «Stoel», быть может, не клирос, а скамья для молящихся — наследие прежней лютеранской обстановки церкви?

«Пением» Юль, без сомнения, называл возгласы священника и диакона.

У кого, не сказано.

Марфа Матвеевна (р. в 1664, ум. в 1715), вдова царя Феодора Алексеевича.

В 1718 г. сибирский царевич этот, Василий, замешанный в дело царевича Алексея Петровича, был сослан в Архангельск.

Роман Вилимович Брюс (р. в 1667, ум. в 1720), впоследствии генерал-лейтенант и петербургский обер-комендант, брат не менее известного графа Якова Брюса, генерал-фельдцейхмейстера, президента Берг- и Мануфактур-коллегий, переводчика разных ученых сочинений по поручению Петра (р. в 1670, ум. в 1735). Отец их, умерший в 1680 г. полковником русской службы, был шотландец и происходил от родственного королевскому дому колена. Если же Юль называет родителей Романа Брюса немцами или старонемцами, то причину этого следует, быть может, искать в тогдашнем обыкновении русских, подмеченном самим Юлем, называть всяких иностранцев немцами (Сб. Ими. Рус. ист. общ., т. LX; Бантыш-Каменский: Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование импер. Петра Великого, ч. I, М., 1812, с. 281–290).

Картоверы и полукартоверы- пушки известного образца. У Курбского, в его «Истории вел. кн. Московского», картоверы называются «кортунами».

Кирилл Алексеевич Нарышкин — комнатный стольник Петра I (1686), кравчий (1692), обер-комендант и московский губернатор (1710).

У Юля: «раа Sinckestocken» (то есть раа Sinckestocken) — в буквальном переводе «на скамье тупиц».

В письме от 9 октября Юль заверяет Сехестеда, что стоящие кругом Нарвы русские войска могут выдержать бой с войсками любого иностранного государя, и выражает при этом мысль, что датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии и если б знал, каких потоков крови стоили шведам их усилия, не исключая и самых маловажных; по свидетельству Юля, в Европе слава о шведских победах крайне раздута; на самом деле он гораздо незначительнее, чем предполагают.

В подлиннике «Poluker», множественное от «Poluk» (очевидно, болок).

Письмом этим, от 5 октября 1709 г., Юль предостерегает Головкина против заключения мира со Швецией без ведома короля Датского, которого-де он, Юль, застал в Берлине в твердом расположении и намерении (disposition og intention) разорвать сношения со Швецией. Головкину, при хорошо известной его проницательности, должно быть вполне ясно, замечает кстати Юль, что только потеря Шонии, Готланда и Блекингена отняла у Дании возможность оказывать дальнейшее сопротивление Швеции; поэтому, если б в настоящее время Россия заключила с последней отдельный мир, не выговорив возвращения Дании названных провинций, то Швеция по прошествии немногих лет была бы снова в состоянии объявить войну Дании или России (см. книгу писем Юля в Копенгагенском государственном архиве).

Первоначально рукой Эребо было написано: «Так что урваться живым с (обеда), (убегая опасности) напиться до смерти, представляет чуть не уголовное преступление». Оборот этот смягчен, благодаря изменению, сделанному самим Юлем.

Напечатана в Любеке в 1700 г. лифляндским суперинтедентом Нильсом Бергом.

А. В. Кикин — адмиралтейц-советник или член Адмиралтейства; впоследствии замешан в дело царевича Алексея; казнен в 1718 г.

Вероятно, граф Чернышев Григорий Петрович, денщик Петра, впоследствии генерал-аншеф, сенатор; р. 11 янв. 1672, ум. 30 июля 1745.

Manifestum Augusti II Poloniarum Regis in Poloniae Regnum reducis — обнародован в Дрездене 8 августа 1709 г.

Любекер Георг быстро сделал блестящую карьеру. В 1702 г. участвовал в битве под Клиссовом, будучи ротмистром; в 1705 г. произведен в подполковники; в 1707 г. в генерал-майоры и пожалован бароном; в 1710 г. сделан генерал-лейтенантом, причем на него возложена ответственная задача защищать в отсутствии короля Шведского Финляндию, препятствовать поступательному движению Петра в Остзейских провинциях и мешать дальнейшему устройству Петербурга. На высших должностях Любекер выказал, однако, не только полную неспособность, но и явную трусость, и шведы видели в нем виновника понесенных в Финляндии потерь. Вследствие этого он был приговорен в 1717 г. к смертной казни, но в 1718 г. помилован, впрочем, в том же году умер (Svensk biografisk Lexikon 1841; упоминается в Сб. Ими. Рус. ист. общ. L).

Где стояли эти столбы — на самых бастионах или возле них, из дневника не видно.

Бригадир Фихтенгейм (он же Felenheim?), старший по чину пехотный офицер, павший под Полтавой. Упоминается в «Журнале или поденной записке Петра Великого» с 1698 г. даже до заключения Ништатского мира (см. также Сб. Ими. Рус. ист. общ. L).

Не Гордон ли Ашинтоуельский (af Achintoul) Александр, родом шотландец, полковник, затем бригадир, позже генерал-майор русской службы? Р. в 1669, умер в Шотландии в 1752 (см.: Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LX; см. также его History of Peter the Great, Aberdeen 1755).

При этом свидании между Петром и королем Фридрихом I заключен был (21 октября) наступательный и оборонительный союз.

Эрнст Манштейн командовал в то время одним из драгунских полков; впоследствии произведен в генерал-майоры; в 1728 г. комендант в Ревеле; ум. в 1747 (Сб. Ими. Рус. ист. общ. XLII).

В подлиннике: «на копейки».

В подлиннике на поле против этого места следующая отметка: «Крест этот (русские) должны носить на себе постоянно, до самой смерти: потому-то во всей России не найдешь ни одного мужчины и ни одной женщины, на которых не было бы креста».

Отметка на поле: «Пляска исполнялась для выражения радости по случаю избавления и освобождения от власти дьявола (еще) одного человека и принятие его в лоно христианской церкви».

Воспитатель Петра, впоследствии начальник ближней походной канцелярии, всешутейший Никита Моисеевич Зотов, кокуйский патриарх, ближний советник и ближней (походной) канцелярии генерал-президент. Был пожалован графом, но титул этот не перешел к его сыновьям; р. в 1631, ум. в 1717 (Соловьев, XVI, 3, 284; Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX и LXI.

Нарва, как уже сказано, взята 29 июля 1704 г., а Ивангород капитулировал 6 августа, то есть восемь дней спустя.

Петр Павлович Шафиров, сын еврея, крестившегося в Москве в 1654 г., р. в 1670, сопровождал Петра в первое его путешествие по Европе в 1697 г. С 1706 г. стал ведать Посольским приказом; в 1709 г. назначен вице-канцлером, а в 1710 г. пожалован бароном; издал в 1717 г. «Рассуждение, какие законные причины Е. В. Петр В. к начатию войны против короля Карола 12 шведского 1700 г. имел и проч». В конце царствования Петра чуть не погиб в борьбе с Меншиковым. Ум. 28 феваля 1739 г. президентом Коммерц-коллегии (Бантыш-Каменский; Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII и др.).

Гавриил Семенович Кропотов, в 1728 г. при короновании Петра II генерал-лейтенант, умер в 1730 (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX).

У Черновиц; шведами предводительствовал Аксел Гюлленкроок (Nordberg: Carl XII’s His.t).

В подлиннике: «то он доволен».

Per Persson или Petrus Petrejus (Upsaliensis), шведский писатель, р. около 1570, издал между прочим известную книгу о России: Regni Muscovitici Scio-graphica: Thet ar een viss och egentlich beskriffning om Rydzland etc. (полна плагиатов).

Тут Юль, очевидно, смешивает между собой понятия богохульствовать и клясться Богом (понятия, выражаемые по-французски одним и тем же глаголом — jurer).

Карказ ы — особого рода продолговатые разрывные снаряды, металлическая оболочка которых, обмотанная снаружи веревками и залитая смолой, была начинена взрывчатым веществом и пулями (Zedler: Grosses Universal Lexicon. Halle & Leipzig, 1732 и след.).

Траншейные ядра — полые деревянные ядра, начиненные обыкновенными и разрывными пулями, ручными гранатами, старым порохом, угольной пылью и т. п. (там же).

В то время полки назывались еще по имени своих полковников, но уже в следующем году Петр приказал им именоваться по месту стоянки.

Скотт иначе Шкотов (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L).

Однако не о государственных делах, ибо «прежде чем мне удалось заговорить», сообщает Юль в донесении своем к королю от 12 декабря 1709 г., «он принялся рассуждать о вещах по морской части».

Петру было в то время 37 лет.

В Дополнении у Курция об Александре Великом: «Он утверждал, что тревожные заботы о своем теле подобают женщинам, у которых кроме этого нет ничего; если же ему удастся приобрести доблесть, то он будет достаточно красив» (лат.).

В Торн был послан датчанин барон Христиан Ранцау; он свиделся там с царем 29 сентября (10 октября) и передал ему письмо короля, заключавшее в себе поздравления по случаю Полтавской победы. Петр не пожелал, однако, договориться с Ранцау об условиях союза с Данией на том основании, что дал уже инструкцию по этому предмету своему послу в Копенгагене, кн. Долгорукову, и находил неудобным вести переговоры по одному и тому же делу одновременно в двух разных местах (Копенгагенский государств, архив: Geheime Registratur и Relationer fra Polen; Соловьев, XV, 387).

Впрочем, как усматривается из донесения Юля к королю Фредерику IV от 12 декабря 1700 г., Петр и тут предложил ему сообщить в его посольство с тем, однако, чтоб через это предстоящая аудиенция его не была отменена. Тогда Юль начал было говорить о сообщенном ему в Берлине проекте наступательного союза, на что Петр, увидавший, что со времени прибытия в Нарву Юль вестей из Дании не получал, отвечал, что союз этот уже заключен князем Долгоруким в Копенгагене 11/22 октября (Копенгагенский государственный архив). 9 октября Петр заключил в Торне союзный договор с королем Августом (Соловьев, XV, 387).

С позволения сказать (лат.). (Примеч. ред.)

Иоганн фон Фельтен, о нем см. ниже.

Адам О л е а р и й (Olearius, собственно Oelsclager) р. в 1624 г. в Ашерслебене. В 1633–1635 гг. совершил поездку в Россию в качестве секретаря голштинского-готторпского посольства, а в 1635–1639 гг., состоя при новом посольстве, проехался через Россию в Персию; путешествия свои описал в известной «Neue Orientalische Reisebeschreibung», первое издание которой появилось в 1647 г. Впоследствии был членом совета герцога Готторпского и «гофматематиком». Умер в 1671 г.

Вероятно, Томас Георг Венедигер, генерал-майор, умерший в 1732 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L.).

Корнелий Иванович К р ю й с, родился в Ставангере в 1657 г. Сначала находился на голландской службе, затем сманен Петром на русскую. Образователь Балтийского флота, защитник Петербурга с моря в 1704–1709 гг. За посадку корабля на мель был приговорен к смертной казни, но помилован и сослан в Казань; однако впоследствии призван Петром обратно на прежнюю должность и награжден 20 тысячами рублей. Умер в 1727 г. вице-адмиралом, вице-президентом Адмиралтейств-коллегии и пр. (См. Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LX; Dr. Ludv. Daae: Nordmand og Danske i Rusland i det 18-de Aarbun drede). Любопытно, что скандинав датчанин Юль в своем дневнике, писанном по-датски, всюду называет норвежца Крюйса (Cruys) немецким его именем — Крейц (Creutz); надо полагать, что так называли его в России все иностранцы.

Wilhelm Tolle, р. в 1674 в Геттингене, ум. в 1710 пастором Санкт-Петербургской лютеранской общины; привезен в Россию адмиралом Крюйсом, который взял его с собою из Амстердама в 1704 г. (A. F. Busching: Geschichte der evang.-luth. Gemeinen im Russ. Reich, Altona 1766).

Приказание заключалось в том, что Юль должен был ввиду состоявшегося союза побудить царя помочь Дании деньгами и войском (Копенг. госуд. архив, письмо короля Фредерика IV от 22 октября 1709 г.).

В дневнике — «форштейня», очевидная описка.

В то время при остальных европейских дворах, не исключая и датского, царила крайняя напыщенность.

Роспись писана по-голландски.

Граф Иван Федорович Боцис (Bozz), шаутбенахт или контр-адмирал русского гребного флота; родился в Далмации, служил в венецианском флоте, в 1703 г. вызван Петром на русскую службу. Оказал немаловажные услуги в войне со шведами при защите Санкт-Петербурга и в Финляндии. Во время бракосочетания царя с Екатериной был, вместе с Крюсом, его посаженым отцом. По смерти Боциса (в 1714 г.) Петр, ценивший его за его знания и личные достоинства, взял себе на память его шпагу и обеспечил семью его пенсией (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI; Энциклопедический лексикон, изд. Ф. А. Брокгауза и Н. А. Ефрона).

Корабль этот был назван «Полтавой» (Журнал или поденная записка Петра Великого с 1698 г. даже до заключения Ништатского мира). По Соловьеву (XV, 393), он заложен 6 (17) декабря.

Ниеншанц — шведская крепость, взятая Петром 19 апреля 1703 г.

У Юля Swerin. Имя «м[естечко?] Зверинское» найдено нами лишь в «Атласе Российском, старанием и трудом Императорской Академии Наук. СПб., 1745 г.». На современных картах (не исключая и трехверстной), а равно и в «Списках населенных мест» не значится. Зверин Троицкий монастырь в 1687 г. прописан к новгородскому архиерейскому дому, а в начале XVIII в. весь сгорел; находился на берегу р. Зверинки, вытекающей из оз. Белья и впадающей в р. Кремянку. См. Историю иерархии арх. Амвросия, ч. IV, М., 1812 г., с. 155.

Митрополит Великого Новгорода и Великих Лук, хиротонисан 6 июня 1697 г., скончался 3 февраля 1716 г. (см.: Сб. Ими. Рус. ист. общ. LX). О нем см. у Соловьева, т. XVI, с. 26 и пр.

Skjeppe, 8-я часть датской четверти, несколько меньше нашего четверика.

Святой Антоний, преподобный, римлянин, новгородский чудотворец (Сб. Ими. Рус. ист. общ. XL), родился в Риме в 1067 г., прибыл из Италии в Великий Новгород в 1106 г., создал первоначально на месте, где остановился, деревянную церковь, а впоследствии другую, каменную, обе во имя Рождества Богородицы. Умер 3 августа 1147 г. Мощи его обретены 1 июля 1597 г. При раке его находится ветвь осоки, с которой Антоний приплыл (по прологу, чудесным образом, на камне) из Рима, держа оную в руке. Так он изображается и на иконах в монастыре Антония Римлянина. В ризнице монастырской хранятся ризы его и орарь (Словарь исторический о святых, прославленных в Российской церкви. СПб., 1836). О сосудах, чудесным образом доставленных им в Новгород, см. там же.

Удержитесь ли от смеха, друзья? (Гораций). (Примеч. ред.)

Дневник Юля ведется по новому стилю; 23 декабря соответствовало тогда нашему 12-му.

Флейт — транспортное парусное судно XVI–XVIII вв. {Примеч. ред.)

Ласт — мера грузоподъемности судов. {Примеч. ред.)

Витворт, Charles Whitworth, с 1704 г. посланник, затем в 1710 г. посол при Петре (см. ниже). Впоследствии был посылаем с разными важными поручениями в Регенсбург, Гагу, Берлин и Камбрэ. В 1721 г. сделан бароном. Ум. в 1725; похоронен в Вестминстерском аббатстве. Суждения Витворта о Петре и важнейших деятелях царя (в его кратком «Account of Russia as it was 1710», напечатанном в Strawbery-hill, в 1758 г.) во многом сходятся с суждениями Юля. Донесения его из России за 1708–1711 гг. напечатаны в Сб. Имп. Рус. ист. общ. т. L.

Якова де Би?

Граф Адам Людвиг Лёвенгаупт; родился в 1659 г. в шведском осадном лагере под Копенгагеном; один из лучших полководцев Карла XII; в 1700 г. назначен полковником им самим устроенного полка; в 1704 г. разбил нас под Якобштадтом, а в 1705 г. — под Гемауертгофом (Мурь-мызой), после чего произведен в генерал-лейтенанты; но в 1708 г. 28 сентября при деревне Лесной был сам разбит наголову Петром, в то время как по приказанию Карла XII шел своим 16-тысячным отрядом на соединение с королем в Украину; в битве этой Лёвенгаупт лишился всего обоза и провианта, предназначавшегося для главной армии. Вслед за полтавским разгромом он был взят в плен у Переволочной с остатками шведской армии, главное начальствование над которой, после бегства Карла, перешло к нему. Умер в плену, в России, в 1719 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI, Соловьев, Hofberg: Sv. biogr. Handlex.). Лёвенгаупта Юль всюду называет скандинавским его именем: Lovenhoved.

Северная война началась высадкою шведов 24 июля (4 августа) 1700 г. у Хумлебека, после чего они принудили датчан заключить мир (подписан в Травентале, 7/19 августа того же года).

В подлиннике: «ибо дудка задудела на иной лад».

Кн. М. М. Голицын родился в 1675 г., вступил в Семеновский полк в 1695 г.; поручик в 1698 г., полковник в 1702 г., герой Нотеборга (Орешка, Шлиссельбурга); генерал-поручик в 1709 г., начальник войска в Финляндии в 1714–1721 гг.; впоследствии генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, член Верховного тайного совета; умер в 1730 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L, LX, LXI и LXII; Соловьев).

Без сомнения, Карл Густав Гюнтерфельт (впоследствии обер-гофмаршал), всюду сопровождавший Карла XII в качестве камергера с самого начала войны. В битве при Клисове у него были отстрелены обе руки; едва залечив раны, Гюнтерфельт заказал себе во Франции искусственные руки и вернулся на прежнюю должность. Взят в плен у Переволочной; вернулся в отечество в 1721 г. Ум. в 1733 (Ennes: Carl XII’s Krigare).

Генерал-майоры Гамильтон, Штакельберг, Розе, Крузе, Крейц и Шлиппенбах, генерал Лёвенгаупт и, наконец, фельдмаршал Реншёльд (младшие впереди, старшие позади; см. в Сб. Ими. Рус. ист. общ. L. отчет об этом же въезде Витворта).

Карл Густав Реншёльд родился в Грейфвальде в 1651 г., воспитывался в Лунде; на военном поприще впервые отличился в так называемую Шонийскую войну. В 1677 г. произведен в подполковники; в 1691 г. поехал в Голландию изучать высшие военные науки. Карл XII высоко его оценил. Апогея славы достиг после победы, одержанной им над саксонцами и русскими при Фрауштадте (в феврале 1705, см. Соловьева XV, 36 и 189); был награжден маршальским жезлом и графским титулом; но вместе с тем победа эта усилила его самонадеянность, обстоятельство, которому шведы отчасти приписывают полтавское поражение. Вернулся он в отечество только после девятилетнего плена и был назначен главнокомандующим в Шонии. Умер в 1722 г. (Hofberg: Sv. biogr. Hand-Lex.; Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI). Юль и его всюду называет по-немецки — Rheinschild’ом (вм. Rehnskold).

Карл Пипер, р. в Стокгольме в 1647 г.; воспитывался в Упсале; в 1668 г. поступил в королевскую канцелярию, где проявил выдающиеся способности и проницательность; особенное внимание обратил на себя, служа в походной канцелярии во время Шонийской войны; мало-помалу в делах внутреннего управления стал правой рукой Карла XII. В 1679 г. возведен в дворянское достоинство; в 1689 г. пожаловал в статс-секретари; в 1699 г. сделан бароном и графом; в 1705 г. назначен государственным маршалом. Пипер употреблял все усилия, чтоб отклонить короля от злополучного похода в Украину. Умер он в плену, в Шлиссельбургской крепости, в 1716 г. (Hofberg: Sv. biogr. Hand-Lex. Сб. Имп. Рус. ист. общ. L.).

В подлиннике «каштаново-коричневом».

Кн. Василий Владимирович Долгорукий, впоследствии генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, родился в 1667, умер в 1746 г. Будучи замешан в дело царевича Алексея (в 1718 г.), подвергся опале и был сослан; в 1726 г. призван обратно Екатериной; при Анне, в 1731 г., сослан снова, а в 1741 г. опять помилован с водворением в прежнем звании и должностях (Бантыш-Каменский; Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX).

Описание одних ворот — тех, что были построены купцами, — см. у Соловьева, XV, 393.

Сведение это не совсем точно: Екатерина родила (дочь Елисавету, впоследствии царицу) 18/19 декабря 1709 г., то есть за три дня до описываемого происшествия.

Как известно, отец Екатерины был лифляндский уроженец Самуил Скавронский. Обзор данных по вопросу о том, кто были ее родители, см. в статье Я. К. Грота в Сборнике Отделения русского языка и словесности Импер. Академии наук, т. XVII, № 4, 1877 г.

Екатерина попала в плен в 1702 г. при взятии Мариенбурга, а не Дерпта, как ниже указывает Юль. По многим свидетельствам, до взятия в плен она была обвенчана со шведским драгуном или капралом. Чтобы проверить, правильно ли приводимое Юлем имя этого человека, издатель датского текста записок Г. Грове сделал целый ряд обстоятельных изысканий, которые, впрочем, ни к чему не привели. Из появившейся позднее интересной заметки г. К. Феттерлейна «по вопросу о происхождении Императрицы Екатерины I» (Вестник Европы, сентябрь 1896 г., с. 383) можно убедиться, что первого ее мужа звали не Мейером, а Иоганном Крузе.

По имени Петр, родился в 1705 г., скончался в 1707 г.

При обращении в православие восприемником ее был царевич Алексей, по которому она и стала называться Екатериной Алексеевной (Сол., XVI, 790).

Во всем у Екатерины было шесть сыновей (трое названы Петрами, трое Павлами) и шесть дочерей. Все эти дети, за исключением двух дочерей, упоминаемых Юлем, умерли в младенчестве. Дочери эти были Анна Петровна, впоследствии жена герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского (р. в 1708, ум. в 1728, мать Петра III), и будущая императрица Елисавета Петровна (р. в 1709, ум. в 1762).

Анна Ивановна Монс или Монсова, дочь жившего в Москве немца, золотых дел мастера, виноторговца и бочара, красавица, любовница Петра, в 1711 г. вышла замуж за прусского посланника Кейзерлинга, вскоре затем умершего (во время свадебного путешествия). Скончалась в Москве в августе 1714 г., в то время как собиралась вступить во второй брак — с одним пленным шведским офицером (см. подробнее у Соловьева, XVI, 68).

Под Полтавой и у Переволочной шведов было взято в плен с лишком 18 000 человек (1100 офицеров и 17 000 солдат). О том, сколько вообще погибло и пострадало шведов из-за несчастной страсти Карла XII к войне, см. у В. A. Enne: «Biografiska Minnen af Konung Carl XII’s Krigare samt andra Embetsman och Personer under denna Konungs Tid, Faangna i Ryssland, Flygtige i Turkiet eller Dddskjutne i Fait», Stockholm 1818 och 1819 (Биографическая заметка о воинах, чиновниках и других лицах, взятых в плен русскими, бежавших в Турцию и убитых в сражениях в царствование Карла XII, Стокгольм, 1818 и 1819 гг.).

Любимая сестра Петра. Родилась в 1673 г.; о смерти ее (в июне 1716 г.) очень сожалело высшее петербургское общество, в особенности иностранные послы, для которых она часто давала балы и устраивала театральные представления.

В то время их находилось в живых четыре: Евдокия (р. в 1650, ум. в 1712), Екатерина (р. в 1658, ум. в 1718), Мария (р. в 1660, ум. в 1723) и Феодосия (р. в 1662, ум. в 1713); все умерли незамужними.

Марфа Матвеевна, вторая супруга царя Федора Алексеевича, дочь стольника Матвея Васильевича Апраксина; р. в 1664, ум. 31 декабря 1715 (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Прасковья Федоровна, урожденная Салтыкова, р. в 1664, ум. в 1723 (см. там же).

Это были: Екатерина Иоанновна, третья дочь царя Иоанна Алексеевича, с 8 апреля 1716 г. в замужестве за герцогом Карлом Леопольдом Мекленбург-Шверинским (мать Анны Леопольдовны, бабка несчастного Иоанна Антоновича), р. в 1692, ум. в 1733; Анна Иоанновна, вышедшая в 1710 г. за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма (Юль присутствовал на этой свадьбе, см. ниже), будущая императрица, р. в 1693, ум. в 1740, и Прасковья Иоанновна, впоследствии замужем за сенатором Иваном Дмитриевичем Мамоновым, р. в 1695, ум. в 1731 (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII; Соловьев).

Княгиня Дарья Михайловна Меншикова, дочь стольника Арсеньева, родилась в 1682, умерла во время следования на место ссылки мужа, в Казани, в 1728 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Александр Данилович Меншиков, светлейший князь, генералиссимус, будущий опекун Петра II, родился в 1673 г., умер в Березове 22 октября 1729 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII; подробнее см. у Dr. Kleinschmidt’a. Furst Men-schikow, в Maurenbrechers Historisches Taschenbuch, Leipzig, 1891).

У Юля: «до св. дня трех королей (волхвов), называемого здесь днем Крещения Христа».

«Или псаломщикам», — поясняет Юль, очевидно смешивая слова «дьяк» и «дьячок».

Тайный советник барон Иоганн Христофор У р б и х, у Юля Urbij; сначала был частным секретарем герцога Брауншвейг-Люнебургского и Ганноверского, затем состоял при датской миссии в Вене (с 1691 г. в качестве секретаря); в 1704 г. Петр, по указанию Паткуля, назначил его русским посланником в Вене же, а впоследствии резидентом в Париж (Auslandische Patenten в Копенгагенском государственном архиве; Устрялов. История Петра В., т. IV, ч. I, с. 192 и проч.; Сб. Ими. Рус. ист. общ., LXI и LXII).

Обер-секретарь Сехестед, прямой начальник Юля по «Немецкой канцелярии» (датскому министерству иностранных дел), по-видимому, не очень-то был доволен этим препирательством о пустой формальности и ввиду важного значения, для датского посланника в России, дружеских отношений с Шафировым, тотчас же пригласил Юля окончить спор полюбовно (Копенгагенский государственный архив).

Стефан (в мире Симеон) Яворский, митрополит Рязанский и Муромский, с декабря 1710 г. «экзарх святейшего патриаршего престола, блюститель и администратор»; в 1721 г. президент Святейшего синода, известный проповедник, р. в 1658 г., ум. 27 ноября 1722 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXII; Соловьев XV, 119 и XV, 22).

Андриан (в мире Андрей), десятый патриарх Московский и всея России, р. 2 октября 1638 г., ум. 15 октября 1700 г.; с 1678 г. был архимандритом Чудова монастыря, 21 марта 1688 г. рукоположен казанским митрополитом; кафедру патриарха занимал с 24 авг. 1690 г.; погребен в Успенском соборе (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LX и LXII).

Нечто подобное случилось с Петром и в Данциге в 1716 г. По причине сквозного ветра в церкви царь, к изумлению молящихся, снял парик с головы бургомистра и надел на себя, а когда служба окончилась, отдал его обратно, поблагодарив за одолжение (Е. Schuyler: Peter the Great, London, 1884, II, 352).

Одна из двенадцати медалей, выбитых в честь Карла XII после Альтран-штедтского мира (в 1706 г.).

У Юля, как и ранее, — «св. день трех королей, называемый русскими Крещением».

«think, he is not resolute enough in opposing that of others». («Джентльмен, наделенный здравым смыслом, весьма благочестивый и вообще имеющий отличительные черты порядочного человека: никто никогда не жаловался на его жестокость или несправедливость; тем не менее некоторые того мнения, что он недостаточно тверд в противодействии несправедливостям и жестокостям других»). В отношении способностей Головкин, без сомнения, уступал Шафирову (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LX и LXI).

В письме к Сехестеду от 6 февраля 1710 г. Юль приводит другой пример того, насколько после Полтавской битвы, вместе со значением России, возросло и неприятно отразилось на отношениях к иноземным дипломатам в Петербурге сознание собственного достоинства у Головкина, а равно и у других русских сановников: «La bataille de Poltava, — пишет он, — a tellement, enflee les coeurs des gens icy, qv’ils ne se connoissent plus; ils ne songent qv’a recevoir des honneurs, sans en rendre; il n’y a qve le Csar luy-meme, qvi est sans fagon te dans son assiette ordinaire. Qvant le gr Chancellier m’ecrit, il ne met qve „dienstwilliger“ sans mettre seulement „Diener“, comme on ecrit a 1’ordinaire a son rentier; il me semble qve c’est traitter un Ministre d’une tete couronnee asses cavalierement» («Полтавская битва настолько раздула (самолюбие) русских, что они не помнят себя (от чванства); они только и думают, как бы им (самим) получать почести, не воздавая их ответно (другим). Один царь прост в обращении и (всегда) одинаков. Вел. канцлер, когда пишет ко мне, ставит только „готовый к услугам“ и не прибавляет даже „слуга“, — (словом, пишет) как обыкновенно пишут своему арендатору. Мне кажется, (такое поведение) в отношении к посланнику коронованной особы довольно-таки бесцеремонно») (см. книгу писем Юля в Копенгагенском государственном архиве).

Поезжане (устар.) — участники свадебного поезда. (Примеч. ред.)

Барон Людвиг Николай фон Аллардт (или Hallardt) долго служил в Венгрии; стяжал себе известность как превосходный инженер. Петру уступил его король Август. Царь произвел его в генерал-майоры по инфантерии. В битве под Нарвой Аллардт попал в плен к шведам, из которого освободился в 1705 г.; после битвы под Полтавой пожаловал орденом Святого Андрея Первозванного; ранен (как увидим ниже) в Прутском сражении, а также при осаде Штральзунда. Умер в 1727 г. Оставил записки: выдержка из них напечатана в настоящей книге (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LX; Журнал или поденная записка Петра Великого, СПб., 1770).

Иван Иванович фон Фельтен — обер-кухенмейстер Петра, первый ресторатор в Петербурге, родился в 1670-х гг., умер в 1736 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Петр Матвеевич Апраксин, родился в 1659 г., боярин и сенатор, граф, президент Юстиц-коллегии и действительный тайный советник; в 1708 г. назначен губернатором астраханским и казанским; умер в 1728 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L, LX и LXI).

На конференции этой Петр поставил на очередь вопрос о соединении русского и датского флотов для совместной высадки в 3 милях от Стокгольма: предложение это, как извещал Долгорукий, сделано было Датским советом, и в частности тайным советником Вибе. Юль, не получивший об этом никаких сведений, принял сообщение царя ad referendum, однако тут же попросил его позаботиться покамест доставлением провианта на королевский флот и напомнил ему о денежной помощи, крайне-де необходимой для снаряжения флота (донесение Юля к королю от 6 февраля 1719 г., Копенгагенский государственный архив).

Секретарь этот, как сам Юль отмечает ниже, был Курбатов, человек хотя и не чиновный, но столь выдающегося значения, что со стороны Юля было, пожалуй, неосторожно отказаться от совместной с ним поездки. Алексей Александрович Курбатов, бывший крепостной Б. П. Шереметева, секретарь Посольского приказа, «прибыльщик», подавший проект заведения гербовой («орлёной») бумаги, как регалии (1699 г.), сделан за это дьяком Оружейной палаты; позднее он — инспектор Московской ратуши и архангельский вице-губернатор. Родился в 166? г., умер в 172? г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LX и LXI, Соловьев, XVI, 6, 7 и И и т. д.).

Упоминаемые здесь «государственые дела», о которых приходилось договариваться Юлем, были не из особенно приятных. Вопрос касался денежного вспомоществования и был щекотлив. В промежуток времени, истекший между отъездом Юля из Копенгагена и первым его свиданием с царем в Нарве, в Копенгагене между Россией и Данией был заключен оборонительный и наступательный союз. Русский посол в Дании кн. В. Л. Долгорукий получил указ заключить этот союз вовсе без субсидии. Во время переговоров один из датских министров объявил, что король намерен вступить в войну со шведами, однако начнет ее в надежде, что царское величество, увидев тяжкие убытки королевские, если не теперь, то впоследствии окажет помощь. Долгорукий согласился хлопотать у царя об этой помощи (Соловьев, XV, 389). Но в конце концов ему удалось ввести короля в войну без субсидии с нашей стороны. «Не дал я ничего, ни человека, ни шелега», — писал он с восторгом в Россию (там же, 391). Таким образом, в заключенном между Россией и Данией трактате денежная помощь не была прямо выговорена. Тем не менее по приезде к царскому двору Юль постоянно получал предписания напоминать о ней царю, и это, казалось, было главной его обязанностью. На описываемой аудиенции он начал именно с этого вопроса: заявил, что без субсидии датский флот не может быть снаряжен, а что вследствие этого все дело может окончиться неудачей и король лишится чести (vilde prostitueres). Но Петр отказался верить, что король действительно испытывает недостаток в деньгах, ибо Дания в течение многих лет пользовалась благами мира и торговля ее процветала. Юль возразил, что из опасения шведов и ввиду готторпских интриг Фредерику поневоле приходилось содержать армию, как в военное время; то уже при вступлении короля на престол казна была обременена долгами, а что от торговли, благодаря голландским и английским корсарам, было мало прибыли. Тут русские, воспользовавшись слабой стороной трактата, сослались на отсутствие в нем упоминания о субсидии. Юль указывал на то, что, имея в виду вторгнуться в Шонию зимой, король поспешил заключить договор, не теряя времени на посылку гонцами для ближайшего обсуждения вопрос о субсидии, но что датчане «тем более имеют оснований надеяться на помощь деньгами, что они великодушно (genereusement) заключили договор, предоставив все на добрую волю царя». Петр не выразил прямого отказа в помощи, сказал только, что хочет сначала присмотреться к вооружениям турок, но, когда Юль стал угрожать, что в таком случае нельзя будет снарядить флот, Петр обещал сделать что может, прибавив с «шутливым, дружелюбным видом», что он лишь человек, а не Бог и не может сделать невозможного. Шафиров же колко заметил, что если датчане не желают сделать всего, что могут, русские не должны нести за это ответственности. В вопросе о вспомогательных войсках царь и его министры выказали более сговорчивости (донесение Юля к королю от 13 февраля 1710 г., в Копенган. госуд. архиве).

Генрих В е с с е л ь, старший брат известного моряка, датского народного героя Торденскиольда; родился в 1678 г., умер, по-видимому, в Дронтгейме между 1735 и 1741 гг.; 5 февраля 1707 г. принят по контракту на русскую службу в младшие капитаны. В 1724 г. командовал кораблем «Ревель» в плавании с флотом у Красной Горки; в списке офицеров за 1726 г. имени его уже не значится (Norsk hist. Tidsskr. 2. Rakke. IV, S. 43, В. Верха: Жизнеописания первых Российских адмиралов, ч. I, СПб., 1831, с. 125 и Ф. Веселого: Общий морской список, ч. I, с. 73–74).

Генрих Иоганн Фридрих Остерман, в православии Андрей Иванович, впоследствии известный государственный деятель, вице-канцлер коллегии иностранных дел, генерал-адмирал, президент Камер-коллегии, с 1727 г. наставник Петра II, в 1730 г. граф. Родился 30 мая 1686 г., умер 20 мая 1747 г. в Березове (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Анна, дочь Якова II, родилась в 1665 г., в 1683 г. вышла замуж за принца Георга Датского, брата Христиана V, вступила на английский престол в 1703 г., умерла в 1714 г.

Андрей Артамонович Матвеев, посол в Гааге, Вене и затем в Лондоне, с 1719 г. президент Юстиц-коллегии, с 1724 г. — Московской сенатской конторы, в 1727 г. вышел в отставку (см.: Энциклопедич. словарь, изд. Брокгауза и Ефрона, т. 36, с. 778).

Прасковьи Федоровны. Салтыков Василий Федорович был женат на Александре Григорьевне Долгорукой; действительный тайный советник, кравчий; в 1730 г. пожалован в графы; умер в том же году, 5 октября (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXI и LXII).

Людвиг Христофор Вейсброд; когда Витворт вскоре после того уехал, он остался поверенным в делах и долго управлял английской миссией. Донесения его, а также Витворта см. в Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI.

Abraham Wiequefort, у Юля Wikefort; голландский политический писатель и историк; умер в 1718 г. Упоминаемая его книга озаглавлена: I’Ambassadeur et ses fonctions (Gr. Un. Lex.).

Как известно, Петр стал императором в 1721 г., когда титул этот был поднесен ему Сенатом и Синодом, после заключения Ништадского мира. Пруссия и Голландия первые тотчас же признали за русским царем новое его звание. В 1723 г. их примеру последовала Швеция, а в 1732 г. Дания, первоначально уклонявшаяся от подобного признания и добивавшаяся, в отплату за него, обеспечения со стороны русского правительства за королем Датским Шлезвига и высылки из России герцога Карла Фридриха Голштинского (впоследствии мужа царевны Анны Петровны). Остальные державы в следующем порядке признали за русским монархом право на императорский титул: Турция в 1739 г., Англия и Австрия в 1742 г., Франция и Испания в 1745 г. и, наконец, Польша в 1764 г. (Брюкнер, Соловьев, XVIII).

Феофан Прокопович, родился в 1681 г. (см.: Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII), умер 8 сентября 1736 г., префект и ректор Киевской академии, профессор пиитики и риторики; с 1718 г. архиепископ Псковский, в 1721 г. президент вновь учрежденного Синода; с 1725 г. архиепископ Новгородский; знаменитый проповедник и писатель; сотрудник Петра по выработке духовного регламента. В три последующих царствования Ф. Прокопович сумел удержать высокое свое положение (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXII и пр.).

У Юля «Русские цари получили титул великих князей» — очевидная описка.

Кн. Матвей Петрович Гагарин — генеральный президент, с 1711 г. сибирский губернатор, казнен за хищения 16 марта 1721 г.

Мир в Карловичах, по которому Азов остался за нами.

О нем см. выше, прим. 1 к с. 54.

«Pagl», Pal — ¼ литра.

Давид Бахарахт (Бахерахт или Бахр), из Глюкштадта, вел значительную торговлю с Россией. Между 1636 и 1665 гг. датские короли Христиан IV и Фредерик III не раз оказывали ему содействие по истреблению от русского правительства крупных уплат частью за «теплые и краденые товары», частью за поставки пороха в казну (см.: Датский архив Ю. Н. Щербачева и собранные им же Акты Копенгагенского государственного архива, в Рус. Истор. Библиот., т. XVI).

Fridrich Hartwich v. Nostitz, из дома Neudorf, бывший датский полковник, христианзандский комендант, принят на русскую службу с чином генерал-майор, в 1710 г. отличился при взятии Эльбинга. В 1716 г. перешел на службу Венецианской республики генералом от кавалерии; в 1717 г. командовал отрядом в Далмации. В 1718 г. удалился в свои земли в Обер-Лаузиц и был пожаловал имперским графом (Gross. Univ. Lex. Leipzig und Halle). В Журнале или поденной записке Петра Великого, ч. I, СПб., 1770, с. 240, сказано, что Ностиц, которого царь за взятие Эльбинга наградил чином генерал-лейтенанта, отплатил Петру неблагодарностью — взял с Эльбингского магистрата выкуп в 250 000 польских золотых и затем бежал, ввиду чего его «персону после, яко изменничью, на виселице повесили».

Между 13 и 19 февраля Юль повторил царю и его Совету свои требования по части субсидии, но ему отвечали то же, что на аудиенции 11 февраля. По получении царем 18-го и 19-го добрых вестей о подтверждении мира с турками и о взятии Эльбинга Юль воспользовался этим случаем, чтобы снова напомнить царю о денежной помощи. Но Петр возразил, что теперь, ввиду получения этих добрых вестей, время веселиться, а потому не захотел говорить «об этой материи».

Без сомнения, Петр имел достаточно оснований упрекать Рейшёльда, который даже по шведскому источнику (Lundblad: Carl XII’s Historia, I, 366), «будучи жесток от природы, никогда не проявлял сострадания и после битвы под Фрауштатом, где русских рубили без пощады, предоставил шведам продолжать бойню долго спустя после окончания сражения». О битве под Фрауштатом и об истреблении близ Шуленбурга большей части русского вспомогательного отряда см. у Соловьева, XV, 189.

После Полтавского боя Петр ласкал его, хвалил его храбрость, подарил ему свою шпагу (Соловьев, XV, 376) и, по-видимому, до описываемого случая продолжал относиться к нему милостиво.

Роберт Карлович Арескин или Эрскин, родом шотландец (поселился в России в 1706 г.), лейб-медик Петра, архиатр, президент медицинского факультета. Употреблял свое влияние при царском дворе, чтобы действовать в пользу династии Стюартов. Умер в 1718 г. О нем см. у Соловьева, XVI, 69 и след., а также Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII.

Justus Samuel Scharfsmidt. В Бюшинговой Geschichte der evang, luterischen Gemeinen in Russ. Reich. II, 202, он выставлен деятельным проповедником не только среди немцев в России, но, ввиду его дальних странствований, также среди армян, персиян и татар.

Так называет его Юль (Staffenberg); собственно Stappenbeck, священник шведского драгунского полка полковника графа Гюлленстиерие, взятый в плен вместе с этим последним у Переволочной; по Бюшингу (Geschichte der evang, lutherisch. Gemeinen II, 202), за неприличные выражения в проповедях и ввиду других обвинений был сослан в Сибирь, где умер в нищете. В «Биографических воспоминаниях о воинах Карла XII» Эннеса (В. A. Ennes: Biogratisca Minnen af Konung Carl XII’s Krigare, Stockholm, 1818) выставляется, напротив, примерным проповедником и человеком. По последнему источнику, умер в Тобольске в 1715 г.

Павел Heins был женат на племяннице известного Гриффенфельда, Марии Елисавете Гюльденстарре; в 1702 г. возведен в дворянское достоинство; в 1699 г. был датским уполномоченным при заключении трактата между Россией и Данией. Умер датским посланником в Москве 1 ноября 1705 г. Петр относился к нему милостиво и часто бывал у него (Копенгагенский государств, архив: донесения из России в Sjallandske Registre за 1695 г. и Benzonske Slagttavler; Adelslexikon о датских дворянских родах).

В своей автобиографии частный секретарь Юля Расмус Эребо (с. 110 и прочие) подробнее описывает это приключение, почитаемое им за «десятую в его жизни смертельную опасность». Чтоб избавиться от стражи, он вынужден был ударить караульного офицера по голове и кинжалом приложил себе сквозь толпу дорогу к саням. Мужество его подкрепил сам Юль, который, встав во весь рост в своем спальном возке, держал в каждой руке по заряженному пистолету, а Эребо было известно, что он попадает в туза.

См. выше, примеч. 1 к с. 106.

Иначе Спасское, у Орлинского озера.

В Копенгагене за наем дома для русского посла платил король. Как усматривается из книг главных государственных расходов в Копенгагенском архиве казначейства (Civil-Etatens Hovedudgiftsboger i Rentekammer Arkiv), русский посол при датском дворе, кн. В. Л. Долгорукий, получал от короля 1000 ригсдалеров квартирных и жил в доме купца Эдингера, стоявшем на том месте, где теперь находится так называемый «Принцев дворец» (Prindsens Paia).

Так назван этот остров у Юля (Rhitusar), — на плане в «Истории царствования Петра Великого» Устрялова Ritzand, нынешний Котлин.

Вильгельм Бергхольц, впоследствии генерал-лейтенант, умер в 1719 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. т. LX и L).

Произошло это в конце 1708 г. (см. Соловьев, XVI, 43); правители пограничных губерний назывались генерал-губернаторами, в остальных — губернаторами (см. там же, 193).

Петр Самойлович, боярин в 1691 г., воевода смоленский в 1697 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Стрешнев (У Юля Titi Nikiwitz), р. в 1649, ум. в 1719; с 1680 г. боярин, в 1682 г. окольничий, в 1711 г. сенатор (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Кн. Петр Алексеевич (р. в 1660, ум. в 1722), изучал в Италии морское дело, затем служил по дипломатической части в Вене, где, после первых наших неудач в войне со шведами, терпел насмешки и глумление со стороны других иностранных представителей; с 1711 г. сенатор (Сб. Ими. Рус. ист. общ. т. LX; Е. Schuyler, Peter the Great, London, 1884).

Кн. Дмитрий Михайлович (р. 3 июня 1665, ум. в Шлиссельбургской крепости в апреле 1738 г.), с 1701 г. посол в Константинополе; затем, как упоминает Юль, киевский губернатор; впоследствии член Верховного тайного совета (Сб. Ими. Рус. ист. общ., т. L, LX и LXI; Schuyler).

Сиверс (Петр Иванович), родом голландец, родился в Стаде в 1674 г.; 14 лет поступил в датскую морскую службу; в 1703 г. произведен в унтер-лейтенанты; в 1704 г. перешел на русскую службу; участвовал в сражении у Гангута; деятельно заведовал проведением каналов; в 1716 г. принят в состав эстляндского рыцарства; в 1721 г. пожалован в вице-адмиралы; в 1722 г. награжден поместьем Хейдола в Финляндии; в 1725 г. получил орден Александра Невского, а в 1727 г. чин полного адмирала; с ноября 1727 по 1732 г. состоял вице-президентом Адмиралтейств-коллегии; в 1732 г. подвергся опале и сослан на жительство в финляндское поместье; умер в декабре 1740 г. Этот голландец на русской службе постоянно сохранял теплые симпатии к Дании и, по мнению датского посланника при русском дворе Вестфалена, принадлежал к числу тех русских офицеров, которые в случае войны с Данией не обнажили бы против нее меча (Daae в Norsk hist. Tidsskr., 2 R., 4, с. 439 и т. д., Holm: Danmark-Norg-es Hist, i Frederik iV’s sidste Regeringsaar, c. 154, В. Верх. Жизнеописания первых российских адмиралов. СПб., 1832, ч. I, с. 296 и т. д. и О. Веселого: Общий морской список, ч. I, с. 337–338).

Бывший, очевидно, тоже крестным отцом: их у протестантов бывает по нескольку.

Фридрих Фицтум фон Экштедт (р. в 1675, убит на дуэли в 1720), на 12-м году определился в качестве пажа на службу к саксонскому двору и стал фаворитом Августа II; впоследствии назначен послом (посланником?) при дворах русском и шведском; в 1719 г. сделан обер-камергером, а в 1721 г. тайным советником и министром. В 1711 г. Император возвел его в достоинство графа Римской империи (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXI и Grosz. Un. Lex).

Joseph Cardinal был назначен 11 сентября 1710 г. контролером копенгагенской таможни, в каковой должности и умер около 1726 г.

Cesar (или Jaquenet) Rene de Thehillac, в 1690 и 1692 гг. сражался в Англии и Нидерландах в рядах датских вспомогательных войск в чине фендрика (прапорщика); в 1707 г. произведен в майоры лейб-гвардии; намерения своего перейти на службу в русскую армию в исполнение не привел и из России вернулся назад в Данию.

Меншиков пожалован кавалером ордена Слона 11/22 февраля 1710 г. Царь же получил этот орден только в следующем году.

Битва эта произошла 17/28 февраля.

Вот письмо Петра, написанное по этому поводу к Фредерику IV: «Любезнейший государь, брат, друг и сосед.

Я не могу довольно выразить, сколь великим чувствованием и прискорбием услышал из донесения письменного посла нашего, при дворе Вашего величества пребывающего, о несчастливой войск ваших баталии в Шонии против всегдашних наших общих неприятелей, который случай нам якобы собственный убыток нас опечалил, ибо Ваше величество изволите, яко великодушный государь, в том воле Божии предаться и неослабно с помощью Оного сим злым неприятелем отмщение и награду полученного убытку сыскати потщится, ибо Ваше величество в сей войне не чужого, но своего отыскати желаете, в котором намерении Бог да поможет Вашему величеству; потом и с нашей стороны изволь благонадежен быть, что я по всей силе верно вам вспомогать не оставлю; в чем ссылаюсь на пространное доношение, как нашего посла при дворе Вашего величества, так и вашего здесь пребывающего посланника.

Вашего величества и любви верный брат, друг и сосед Щетр].

Из С.-Петербурга, апреля в 4 день 1710-го».

(Московский Главный архив министерства иностранных дел. Датские дела, 1710 г. № 2. Отпуски грамоты государя Петра I к датскому королю Фредерику IV. Внизу отпуска припись: «Такова великого государя грамота к королю дацкому писана его величества собственной рукой и послана лейб-гвардии с капитаном Львом Измайловым; копия послана апреля 21-го дня через Нитвскую почту». Подлинник письма хранится в Копенгагенском государственном архиве, но часть его, содержащая последние строки, оторвана и утрачена.)

Касалось оно ходатайства короля о предоставлении в его распоряжение известной части русских войск, стоящих у Данцига.

Тайный договор, подписанный в замке Альтранштедте, недалеко от Лейпцига, 13 октября 1706 г.

Иоганн Мюллер, в 1714 г. назначен духовником цесаревича, супруги царевича Алексея (Busching: Gesch. der evamg. lather. Gemeinen im Russ Reich. I, 51 и проч.).

Такой стих, как известно, находил на Петра весьма часто. При этом же случае он собственноручно поднес секретарю Юля, Эребо, исполнявшему обязанности переводчика, четыре больших стакана sec (испанского вина), вследствие чего последний обратился на четверть часа в «немого толмача» (см. его автобиографию, с. 414).

Jack (Union Jack).

От этого обыкновения Петр порой не отступал и на торжественных службах; так, в 1721 г., при поднесении ему Сенатом и Синодом императорского титула, он тоже пел во время богослужения (Schuyler, II, 536).

Фон Кирхен, Марк Богданович, генерал-майор русской службы. Известны его письма к канцлеру Головкину за 1706 г., напечатанные во Времен. Общ. ист. и др. росс. Погиб в 1710 г. от несчастного случая, о котором упоминается ниже (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LX).

В то время много датских и норвежских флотских и армейских офицеров и матросов находилось на русской службе. Петр очень ценил их. Некоторые из этих офицеров достигли высокого положения и оказали важные услуги России (как, например, упоминаемый в этих записках адмирал Крюйс или Крейц). Довольно подробный список датских и норвежских офицеров русской службы мы находим в книжке профессора Daae: «Afhanding от Nordmand og Danske i Rusland i det 18 Aarh., Chirstiania, 1884». Список этот, вероятно, мог бы быть пополнен из русских источников.

В 1707 г. нечто подобное произошло между Петром и прусским посланником Кейзерлингом. Поссорившись на одном пиру, они чуть не вступили между собой в бой, и, хотя Кейзерлинг вместо царя вызвал Меншикова, тем не менее царь пожелал драться сам. Их разнял Шафиров, когда Петр уже вынул из ножен шпагу. Ссора заключалась взаимными извинениями, которые Петр и Кейзерлинг принесли друг другу на следующий день (Schuyler).

Вероятно, Анна, будущая супруга герцога Карла-Фридриха Голштин-Гот-торпского, мать Петра III, но ей в то время было не четыре, а всего с небольшим два года.

Отвага переходит в славу (лат.).

Многим ты обязан доблести, но в большинстве случаев счастью (лат.).

Иоанн III С о б е с к и й (р. в 1624, ум. в 1696) был женат на Марии Казимире, дочери французского маркиза д’Аркиана, бывшей сперва (с 1657 г.) супругой великого гетмана и воеводы Иоанна Замойского (см. Энциклопед. словарь И. Березина).

Обязательство, выданное Меншиковым, хранится, в числе других касающихся посольства Юля бумаг, в Копенганском государственном архиве (Rusland С. Just Juels Div. Legationspapirer, II, 1709–1711). Впрочем, об ордене Святого Андрея в обязательстве этом не упоминается; говорится лишь о «других иностранных орденах». Вот список с подлинного документа:

«Wohlgebobrner Herr Envoye Extraordinare, uf Ewer wohlgebohrnen Schrieben vob heutigen Dto, habe Sr. Konigl: Mayt. von Dannemarck gegen mich tragende hohe Gnade, das Sie mich mit Ihrem Ritter-orden von Elephanten beehren und den-selben mir conferiren lasszen [vernommen], und bin vor solche Konigl: hohe Gnade unendlich verbunden; werde auch solche nach alien Krafften zu verdinen suchen, und ersuche morgen gegen 8 Uhr in mein hausz den H: Obristen L: mit [mir?] dem-selben orden zu bringen; ich versz Preche Ihnen hirbey, dasz ich denselben allezein vor alien andern fremden ordens en chef tragen werde, und verbleibe

hirmit des Wohlgebohrnen

herrn Envoye Extraord:

dienstwilliger

Александр Меншиков».

(«Благородный г. чрезвычайный посланник, [узнав] из письма вашего благородия от сегодняшнего числа, что по высокой милости ко мне его корол. велич. (короля) Датского ему угодно было почтить меня орденом Слона и пожаловать (мне его), я безгранично признателен за столь высокую королевскую милость. Постараюсь также по мере сил заслужить ее и прошу г. подполковника принести [мне] орден завтра к 8 часам утра в мой дом. При этом обещаюсь вам, что я всегда буду носить его на старшем относительно других иностранных орденов месте, и затем остаюсь благородного г. чрезвычайного посланника готовый к услугам…»)

Однако впоследствии Меншиков отнюдь не выказывал дружественного расположения к Дании (Е. Holm: Frederik IV’s sidste 10 Regeringsaar, 1891).

Сам Петр получил орден Слона позже (18 февраля 1713 г., в Husum’e, см.: Berlien: Der Elefanten-Orden, 1846).

Боярин Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, вскоре граф (см. ниже под 29 июня) — начальник монастырского приказа, сенатор, умер в Соловках (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXII).

Фридрих-Вильгельм (р. в 1692) герцогство Курляндское наследовал после смерти отца, в 1698 г.; за его малолетством страной управляли его мать и дядя Фердинанд, но вскоре Курляндией завладели шведы, вытеснили оттуда молодого герцога, и он продолжал свое воспитание в Германии. О дальнейшей его судьбе см. ниже.

Или Ronne, Иоанн Эрнст, бывший генерал-лейтенант русской службы, обер-гофмаршал герцога («и последний господин в домантийских местностях»), его уполномоченный по делу о браке с царевной Анной Иоанновной (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L и LXI).

Theodor Ludvig Louw или Law (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L).

Людовик XIV (р. в 1638, вступил на престол в 1643, ум. в 1715).

П. И. Ягужинский (р. в 1683, ум. 6 апреля 1736) — денщик Петра Великого; в 1713 г. был послан в Данию, чтобы вместе с Долгоруким побудить Фредерика IV к новому вторжению в Швецию; впоследствии действительный камергер, тайный советник, генерал-аншеф, с 1725 г. «око государево», генерал-прокурор Сената, затем обер-шталмейстер, граф, а после смерти Петра кабинет-министр. Ягужинский и Остерман принадлежали к числу русских сановников, особенно недружелюбно относившихся в царствование Петра к датско-норвежскому двору (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXI и LXII, Schuyler и Е. Holm: Fr. IV’s sidste 10 Regeringsaar).

У Юля «князья».

Некоторые из условий брака, поставленных герцогом, имели в виду благо его несчастной страны. Вот эти условия: вывод из Курляндии русских войск, обязательство со стороны России впредь не занимать Курляндии своими войсками и не брать с нее контрибуцию; учреждение комиссии для исследования обид, причиненных курляндцам русскими войсками; нейтралитет Курляндии на случай будущих войн; свобода торговли с Россией (Соловьев, XVI, 49).

Правильнее Stjernstraale, Magnus, полковник и командир Выборского ленного полка, 16 августа 1704 г. вынужден был сдать нам Ивангород с его малочисленным гарнизоном; в августе 1708 г. участвовал со шведами в нападении на Петербург, причем был ранен; год спустя назначен выборгским комендантом. В 1721 г. освобожден из русского плена и произведен в генерал-майоры (Nord-berg: Carl XII, и Ennes I, 595 и т. д.).

Томас Питерсен Бук (Т. Воск.) в 1708 г. в чине подпоручика находился уже в СПб. (Ф. Веселого: Общий морской список, ч. I, СПб., 1885, с. 65). В списке морским членам корабельного флота 1715 г. Т. Бук значится в числе поручиков (см. В. Берх: Жизнеописания первых Российских адмиралов, ч. I, СПб., 1831, с. 12).

Ф. Л опатинский (р. в 1670–1672 (?) гг., ум. 6 мая 1741 г.) — с 1708 г. ректор Московской Заиконоспасской академии; в 1708–1722 гг. архимандрит Заиконоспасского монастыря; в 1722–1723 гг. архимандрит Чудова монастыря; в 1723–1738 гг. архиепископ Тверской; в 1738 г. лишен сана, в 1740 г. восстановлен (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII; о годе рождения Лопатинского см. там же, в дополнениях).

Феодосий (Феодор Михайлович) Яновский (у Юля: Theodosius Janusky), родился в 1673 г., в 1704–1712 гг. архимандрит Хутынский, в 1712–1721 гг. Александриевский; в 1721–1725 гг. архиепископ Новгородский и вице-президент Синода; 12 мая 1725 г. лишен сана; умер в заточении 3 февраля 1726 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII; подробнее о нем у Соловьева, XVI, 363 и последующие).

Heinrich Goltz, бранденбургский уроженец, служивший сначала в голландских, прусских и польских войсках; в течение нескольких лет был данцигским обер-комендантом; на русскую службу поступил в 1707 г. в звании генерал-фельдмаршал-лейтенанта; в 1708 г. под начальством Шереметева участвовал в бою при Головчице, а в декабре того же года с тремя драгунскими и тремя пехотными полками послан в Польшу против приверженцев Станислава Лещинского. Описанное ниже дело ареста Гольтца, суда над ним, бегства его из России и проч., по-видимому, не имело серьезных для него последствий, так как в 1712 г. он уже снова состоял на русской службе, в качестве царского посланника в Константинополе. Умер в Вильне в преклонных летах в 1717 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. L и LX; Gr. Un. Lex.; Энциклопедический словарь, изд. Ф. Брокгауза и И. Ефрона).

В Сб. Имп. Рус. ист. общ. — Klinkenstirn, без сомнения, Otto Wilhelm Klinckowstrom (р. в 1683, ум. в 1731), назначенный в 1708 г. секретарем комиссии при польском дворе и вскоре после Полтавской битвы посланный к Карлу XII в Бендеры, а оттуда к крымскому хану для переговоров. В 1726 г. он был назначен шведским посланником в Польшу (Hofberg: Sv. biogr. Handlex., Ennes II, 104 и Соловьев, XVI, 53).

Захвачен старостой Спицким. См. дн. Витворта от 12/23 января 1710 г. в Сб. Имп. Рус. ист. общ. L, 299.

Lebrecht Janys, из тюрингских дворян, умер на русской службе в звании генерал-фельдмаршал-лейтенанта (Gr. Un. Lex.; упоминается в Сб. Ими. Рус. ист. общ. L.).

«Нигде не пили так много, как у адмирала Апраксина» (Соловьев, XIV, 284).

Петр, 17 лет, по желанию матери женился в 1689 г. на Евдокии Феодоровне Лопухиной, которая была несколькими годами старше его (родилась в 1669). По возвращении своем из заграничного путешествия Петр отправил ее в суздальский Покровский монастырь, где она и была пострижена в 1698 г.; после кикинского розыска Евдокия переведена в ладожский Успенский монастырь, потом в Шлиссельбург; в 1727 г. поселилась в Новодевичьем, затем в Воскресенском монастыре в Москве. Царица пережила не только несчастного своего сына, царевича Алексея Петровича, но и внука своего, императора Петра II (умерла в Москве в 1731 г.). См. Энциклопедический словарь, изд. Брокгауза и Ефрона, т. 21.

Григорий Петрович Чернышев(?), см. выше примеч. 3 к с. 77. Ранее Юль называл его Tschernicoff, а тут Zernicoff.

Гейнрих Вильгельм барон Wilezek (у Юля von Wildseg), р. в 1665, ум. в 1739. В 1709 г. назначен генерал-фельдмаршал-лейтенантом; в 1714 г. возведен в графское достоинство; в 1717 г. генерал-фельдцейхмейстер. Бывал не раз главнокомандующим и неоднократно посылался в посольство; послан между прочим в Данию в 1712 г. (Gauhes Adels-Lex.; см. также Сб. Имп. Рус. ист. общ. L).

Михаил Павлович, родился в 1681 г., член Коммерц-коллегии; умер в царствование Елизаветы Петровны (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII).

О нем см. выше, примеч. 1 к с. 143.

У Юля Zarkassy; вероятно, князь Михаил Яковлевич Черкасский, боярин; управлял Сибирью с 1689 г.; строитель в Новоспасском монастыре церкви Святого Николая Чудотворца и больницы при ней (в 1676 г.); умер в 1712 г. См.: Сб. Ими. Рус. ист. общ. L (кн. Мих. Аленукович Ч.) и LXH.

Барон Nils Stromberg в 1703 г. произведен в генерал-лейтенанты, в 1705 г. назначен эстляндским генерал-губернатором, в 1706 г. пожалован в графы; в 1710 г. долго и храбро защищал Ригу; умер в 1723 г. 77 лет от роду (Ennes I, 213).

Альбентил, Альфендил (см. Сб. Имп. Рус. ист. общ. L), правильнее Albe-dyhl, Ernst, рижский вице-губернатор (Lundblad II, 205).

Фридрих Вилим Wilimowski в 1704 г. принят на службу капитаном, скончался в начале 1711 г. (см. об этом ниже). Ф. Веселого: Общий Морской список, ч. I, с. 75.

Вероятно, собора, который у Юля всюду называется просто церковью.

Кн. Михаил Михайлович (см. о нем выше, примеч. 3 к с. 117).

Домогательства Юля касались по-прежнему субсидий. В одном из своих писем к Сехестеду он следующими подробностями дополняет любопытную картину этой аудиенции. Лишь только находившийся в царской свите Меншиков узнал, о чем идет речь, и к тому же услыхал, что Юль, в связи с вопросом о денежной помощи, испрашиваемой для Дании, произнес его, Меншикова, имя, он сейчас же исчез. А до этого Юль представлял ему, что в благодарность за орден Слона, он должен бы поддерживать короля Датского, насколько мог совместить такую поддержку с соблюдением отечественных выгод. Что касается Петра, то он почти не отвечал Юлю — только пожал плечами и поспешил в часовню, на богослужение. Наконец Шафиров, к которому датский посланник обратился с сетованиями, дал понять Юлю, что по настоящему предмету ему следовало бы удовольствоваться разговором с министрами, ибо царю надоело так часто слышать об одном и том же. На самом деле Юль получил от короля приказание переговорить о субсидиях лично с самим царем, но, дабы не повредить интересам своего Государя, он вынужден был, как это часто с ним случалось, пропустить мимо ушей подобного рода неприятное замечание (см. книгу писем Юля в Копенгагенском государственном архиве).

В то время ему только что исполнилось 18 лет.

Без сомнения, Johann August Marschall von Biberstein, впоследствии прусский «тайный государственный министр и обер-президент герольдии» (см. Adelsleks. Knesche и Gauhe).

Bendix Meyer, весной этого года участвовал в битве под Гельсинборгом; в 1712 г. сражался при Гадебуше; впоследствии произведен в генерал-майоры и назначен датским посланником в Берлине; в 1721 г. пожалован в дворяне; умер в том же году (Hist Tidskr. V. R. 3, Е. Holm: Fr. IV’s sidste 10 Regeringsaar и Lex. o. Adel. Fam. i Danmark).

Поручение это касалось перевода из Данцига в Данию русских вспомогательных войск (см. ниже).

Эти два слова приведены у Юля по-русски, с датским их переводом.

Георг Бауер, сын померанского дворянина, ротмистра датской службы, служил последовательно в Мекленбурге, Бранденбурге и Польше, принимал участие во многих походах; в 1701 г. перешел на службу в Россию, где получил командование одним драгунским полком; храбро сражался против шведов при Гемауертгофе, у Лесной и под Полтавой, принудил к сдаче Мариенбург, Пернов и Ревель; произведен в генерал-лейтенанты; умер в 1719 г. в преклонных летах в Москве (Gauhes Adelsleks, и Lundblad: Carl XII, I, 415 и т. д. 32, 122 и проч.).

Как упоминается из «Русского ответа» (resolution) от 4/15 июля 1710 г., хранящегося в Копенгагенском государственном архиве в числе привезенных Юлем из России документов, мы в то время утверждали, что войска эти на самом деле долго находились в полной готовности, но потом, за неполучением никаких сведений о присылке за ними судов, переведены были в Ригу, где опасались высадки шведов под начальством Штейнбока.

Нет ничего, чему не могла бы поверить равная богам власть, когда ее хвалят (лат.) (Sat. IV, 70–71).

Адам Адамович фон дер Вейде принадлежал к фламандскому дворянскому роду, переселившемуся когда-то в Данию. Впрочем, уже Вейде-отец покинул Данию (в 1627 г.) и поступил в чине майора на польскую службу, а затем перешел в Россию. Сам А. А. начал службу в Преображенской гвардии; в 1700 г., в несчастной для нас битве под Нарвой, попал, раненный, в плен к шведам; освобожден лишь в 1711 г. Впоследствии генерал-аншеф и президент Военной коллегии (с 2 декабря 1718 г.). Сподвижник Петра; писатель. Умер 26 января 1720 г. Дочь его была замужем за борнгольским уроженцем, генералом русской службы Боном (см.: Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX; Schuyler; Gr. Un. Lex.; Person, hist. Tidsskr. 3-die R., 1, 83 и след.).

В донесении своем от 26 октября 1710 г. английский поверенный в делах Вейсброд указывает, что на размене Левенгаупта, этого способного, любимого шведами генерала, который мог оказать своему отечеству гораздо важнейшие услуги, чем Штрэмберг, — царь будто не соглашался ввиду представлений Юля и Фицтума (Сб. Имп. Рус. ист. общ. L. 380). Судя по настоящему дневнику, в отношении Юля следствие это, по-видимому, не подтверждается.

Poul Vendelbo (р. в 1686, ум. в 1740), сын Горсенского псаломщика; в 1705 г. студент; в 1707 г. отправился в Россию и поступил учителем ко кн. Меншикову. По упоминаемом здесь возвращении в Данию Фредерик IV более не пожелал его отпускать и через год пожаловал в дворяне, дав ему имя Lovendon’a. Впоследствии Вендельбо-Левенэрн стал выдающимся деятелем на дипломатическом и военном поприщах. В письме к Сехестеду из Москвы, от 6 марта 1710 г., Юль быть может первый обращает внимание датского правительства на этого будущего государственного человека и передает, правда без особой поддержки, его ходатайство о возведении в его дворянское достоинство. «11 у a icy un certain homme de notre pais, — пишет Юль, — qvi s’appelle Wendelboe et qvi sert aupres du prince de Menzicof comme General Adjutant et Major. Cett’homme m’a prie de s’interesser pour luy aupres de sa Majeste, pour qv’elle luy venille faire la grace de 1’annoblir, et comme il est fort honnet homme et joli gargon, et pouvoit dans une ou antre occasion etre utile aux interets de sa Majeste je me suis engage de solliciter pour luy, mais n’osant en mentionner qvelqve chose avant qve de sgavoir votre sentiment, si le Roy le trouvera bon, je vous en prie de me le mender» («Здесь находится некий наш соотечественник, по имени Вендельбо, служащий в качестве генерал(ьс) — адъютанта и майора при князе Меншикове. Человек этот просил моего предательства перед его величеством, дабы (его величеству) угодно было пожаловать его в дворяне. Так как он весьма порядочный человек и красивый малый и мог бы, при тех или других обстоятельствах, быть полезен для интересов его величества, то я обещался ходатайствовать за него; но, не осмеливаясь коснуться этого (вопроса), не узнав предварительно вашего мнения (относительно того), одобрит ли это король, прошу вас уведомить меня об этом») (из книги писем Юля в Копенгагенском государственном архиве).

Josias Cederhjelm (р. в 1673, ум. в 1729) принимал участие в переговорах о мире между Швецией и Польшей в 1706 г.; взят в плен под Полтавой, но под письменное обязательство вернуться получил разрешение съездить на четыре месяца в Стокгольм для извещения шведского правительства о том, что Карл XII благополучно спасся от плена бегством в Турцию и для предъявления от царя некоторых мирных предложений (по мнению самого Цедерьельма, выраженному в его письмах, предложения эти делались только для вида). Затем Цедерьельм действительно вернулся в русский плен, из которого освободился лишь в 1721 г. по заключении Ништатского мира. Впоследствии был членом Государственного совета и одно время главой так называемой Голштинской партии (Hofberg: Sv. biogr. Handlexikon, 1876).

Левенвольде — лифляндский дворянин; перешел на сторону Польши, а потому при вторжении шведов в Лифляндию вынужден был бежать, покинув на произвол врага тамошние свои богатые имения; после битвы под Полтавой вернулся на родину и в 1710 г. назначен от русского правительства лифляндским губернатором.

Bertram Schack (р. в 1679, ум. в 1728) — камергер, посланник (см. Benzon-ske Stamtavler в Копенгагенском государственном архиве).

Еще 27 июля 1710 г. Фредерик IV приказал Гюльденлеве идти с флотом в Либаву, Мемель или Данциг для конвоирования оттуда в Копенгаген шеститысячного русского отряда. 27 августа Гюльденлеве представил королю опасность столь позднего по времени года плавания у курляндских берегов, особенно в данном случае, для датского флота, многие суда которого были надежны, и в экипаже коего свирепствовали болезни. Тем не менее 13 сентября Фредерик подтвердил первоначальное свое приказание, и на следующий день флот, под начальством Гюльденлеве, снялся с якоря. Однако в ту же ночь буря рассеяла боевые и транспортные суда и причинила им настолько значительный вред, что поход поневоле пришлось отложить (Gardes Efter. Il, 194 и проч.).

На самом деле битва под Калишем произошла не 17/28 октября 1704 г., а 15/26 октября 1706 г. В битве этой мы и саксонцы разбили и взяли в плен генерала Мердефельдта. Как первый успех русского оружия после поражения под Нарвой победа эта возбудила у нас великую радость и торжествовалась на разные лады (Lundblad: Carl XII. I, 397 и след.).

Не было ли то известие о битве в Кэггской бухте (23 сентября — 4 октября), в которой датский флот отбил нападение шведского, причем посадил на мель и сжег два его судна, но где и сам потерял один корабль (знаменитый «Данеброг», взлетевший на воздух со своим командиром Иваром Витфельдом и всей почти командой).

О вызове в сентябре 1710 г. Стефана Яворского в Петербург и его просьбе об отсрочке под предлогом болезни упоминается у Соловьева, XVI, 25.

Стефан Прибылович — писатель, соборный иеромонах Александро-Невского монастыря (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII).

В своей автобиографии Эребо тоже упоминает об этом отказе Прибыловича, у которого, по словам Эребо, к великому для него счастью, вскочил во рту чирей, лишивший его языка и послуживший ему основательным предлогом для устранения себя от участия в величании герцога. «Иначе, — прибавляет Эребо, — ему наверно пришлось бы плохо» (Rasmus Aerebos Autobiografi, 130).

У Юля: «архимандриту, то есть игумену Феофилу Яновскому, или Хутинскому».

Вдобавок, на случай если бы ему изменила память, во время самого венчания под рукой у Яновского находился сам Эребо, чтобы подсказывать ему что нужно (Rasmus Aereboes Autobiografi).

Во-первых, тебя, Фридриха-Вильгельма, высочайшего герцога Курляндии, спрашиваю, имеешь ли добрую и непринужденную волю и твердый рассудок взять в жены эту королевскую принцессу Анну, которую видишь перед собой?

Да.

Во-вторых, спрашиваю тебя, не обручен ли ты с другою?

Нет.

Венчается раб Божий Фридрих-Вильгельм, высочайший герцог Курляндии, с рабой Божией Анной, дочерью Иоанна Алексеевича, царя всея Руси, светлейшей, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Да возвеличишься как Авраам, да благословен будешь как Исаак и приумножишься как Иаков, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Плечах. (Примеч. ред.}

«Что означает, — говорит Юль, у которого подчеркнутые слова приведены по-русски, — скажи, что ты не хочешь его продать».

Столкновение это описано в двух письмах Юля к Сехестеду, от 4 и 6 декабря. Произошло оно вследствие обычной замашки Петра понуждать своих гостей к питью. Юль, которому, на его несчастье, пришлось сидеть рядом с царем, в разговоре заметил, что на свадьбе герцога Курляндского его оскорбили двое сановных русских. Однако царь, уведомившись, что это случилось вследствие отказа Юля пить, заявил, что русские эти правы, но что, если которые либо из его людей оскорбили бы Юля при других обстоятельствах, он, царь, приказал бы их повесить. Вслед за тем Петр налил Юлю один за другим два больших стакана вина. Юль, чувствовавший себя не совсем хорошо, тотчас же от них опьянел и, упершись головой в стол, стал засыпать. Петр разбудил его и приказал пить еще. В ответ на это Юль объявил, что он больше не может и не будет пить, и пошел прочь. Царь нагнал его в дверях. Юль заметил царю, что нехорошо унижать (prostituere) посланника иностранного государя. Тогда царь крепко схватил его за грудь, силой привел обратно в залу, посадил на лавку и попросил, чтоб у него, у царя, в доме Юль не воображал себя государем. На следующий день Юль решился извиниться перед Петром и был принят наилюбезнейшим образом. Но это, по-видимому, не утешило его. «Au reste, — безнадежно обращается он к Сехестеду, — il faut qve j’aye raison de eraindre qve le peu de capacite qve j’aye a boire, me rend entierement inutile, Dieu veuille qve je ne puisse dire nuisible aux interets de sa Mt notre Roy a cette сопг» («Кроме того, у меня есть основания отказаться, ибо выпитое делает меня совершенно бесполезным, что вредно для интересов его величества и нашего короля». — Пер. ред.}. (Книга писем Юля в Копенгагенском государств, архиве).

Яновским.

Первоначально стояло «Артаксерксу», впоследствии имя это зачеркнуто и заменено именем «Агасфер».

Есф., I: 8.

В Розенборгском замке, этой копенгагенской Оружейной палате, хранятся два произведения Петра, свидетельствующие о его искусстве в токарном мастерстве: ящичек для компаса и кубок из слоновой кости.

Один договор, заключенный в июне 1710 г. и касающийся салютов между русскими и датскими военными судами, был ратифицирован в Санкт-Петербурге 11 декабря 1700 г. (донесения Юля за июнь и декабрь 1700 г. в Копенгагенском государств, архиве).

Конвертов в то время не употреблялось.

В Дании в то время, да и еще гораздо позднее, обдирать и сволакивать падаль считалось занятием настолько унизительным, что никто не желал знаться со скорняками и золотарями, специально занимавшимися этим делом.

В 1707 г. из Голландии словолитец привез три азбуки новоизобретенных русских литер. Этими литерами книги начали печататься с 1708 г. (Соловьев, XVI, 18).

Далее приводятся эти азбуки, причем для каждого рукописного знака указывается множество различных начертаний: для «а» — 46, для «в» — 44, для «д» — 39 и т. д.

Любопытно, что в этом месте дневника, написанного, за исключением лишь некоторых вставок и поправок, почерком Эребо (см. предисловие), сделаны исправления рукой Юля, который изменил личные обороты на безличные, очевидно из скромности, чтобы не выставить себя знатоком русского языка, которого он на самом деле, по-видимому, не знал. Так, первоначальная фраза: «Тут я между прочим приведу русскую азбуку» — изменена следующим образом: «Ниже производятся славянские и русские буквы» и т. и.

Очевидная описка. Юль выехал в Москву лишь 1 февраля, как о том и сказано под этим числом (см. ниже). Не следует ли вместо слова я читать генерал-адмирал?

Любопытный оборот речи в применении к родам княгини Меншиковой: в то время так выражались только о королевских особах и принцах крови. «Молодой принц» назван Сампсоном, без сомнения в память Полтавской битвы, произошедшей в день этого святого; умер в младенчестве.

Мартын Волович (у Юля Wollitz) — польский дворянин, великий маршал литовский; был из числа подписавших в 1705 г. Сандомирскую конференцию в пользу Августа II против Станислава Лещинского (M. R. Leben des Konigs Stanislaus, 1736, и Сб. Имп. Рус. ист. общ. L). О приезде его в Москву и предъявленных им требованиях см. Соловьева, XIV, 66.

Борьба этого князя Огинского в Литве с Сапегой подала Карлу XII желаемый повод вмешаться в польские дела (см. Lundblad: Carl XII, и Соловьева, XV, И).

Оттон П л е й е р (у Юля Blejer) — бывший секретарь императорского посольства в Москве, потом резидент там же; впоследствии удален из России при расследовании дела о царевиче Алексее в 1718 г. (письма его см. у Н. Устрялова в «Истории царствования Петра I», т. VI; Списки дипломатических лиц русских за границей и Иностранных при русском дворе, С. А. Белокурова; Сб. Ими. Рус. ист. общ. L).

Морозов Иван Васильевич — ближний боярин царя Алексея Михайловича и судья в судном Владимирском приказе; умер в 1655 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII).

Святой Петр, родом из Волыни, пострижен 12 лет, в 1308 г.; митрополит Киевский и Московский и всея Руси; первый перенес митрополию из Владимира на Клязьме в Москву и тем споспешествовал к расширению новой столицы; умер 26 декабря 1326 г.; перенесение мощей было в 1479 г. 24 августа (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII и Словарь исторический о святых).

Иоанн Златоуст — отец церкви, константинопольский патриарх, родился в 347 г., умер в 407 г.

В московском Успенском соборе в особых ковчегах хранятся головы Григория Богослова и Иоанна Златоуста. См. история, описание московск. Успенского собора, сост. протоиереем А. Г. Левшиным. М., 1783, с. 38.

Родился в Москве в 1293 г.; митрополит Киевский и всея Руси; умер в 1378 г.; мощи его обретены 20 мая 1439 г. и почивают открыто в Чудовом, им самим созданном монастыре (Словарь исторический о святых, прославленных в Российской церкви, СПб, 1836).

Св. Сергий Радонежский — основатель Троице-Сергиевской лавры, родился в 1315 г., умер 25 сентября 1391. Мощи обретены 5 июля 1423 г. (Словарь исторический о святых).

У Юля leptinio. В московском Успенском соборе хранится ковчег с мощами Евфимия, именно левой руки длань по запястье с четырьмя длинными перстами. См. описание Московского Успенского собора, составленное протоиереем А. Г. Левшиным. М., 1783, с. 38.

Иона Чудотворец, митрополит Киевский и всея Руси, умер 31 марта 1461 г. Мощи обретены 27 мая 1472 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII и Словарь исторический о святых).

Св. Филипп, в миру Федор Степанович Колычев, родился 15 февраля 1507 г. в Москве; задушен Малютой Скуратовым 23 декабря 1569 г. Мощи его перенесены в Москву в 1652 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII, История русской церкви, митр. Макария, т. VI, СПб., 1870, с. 306).

О нем см. выше примеч. 2 к с. 110.

У Юля «Мариинский, то есть Богоматери».

Про объявление в Успенском соборе 25 февраля 1711 г. о войне против врагов имени Христова см. у Соловьева, XVI, 74. По этому источнику на знаменах виднелся крест с надписью: «сим знамением победиши».

Вопрос, о котором говорит здесь Юль, касался дозволения бергенским гражданам, Якову фон Сиду с товарищами, ежегодно покупать в России и беспошлинно вывозить через Архангельск 10 000 четвертей ржи. Юль добился этого дозволения, причем выговорил для бергенцев более выгодные условия, чем те, о которых сами они ходатайствовали, а именно им разрешено было покупать рожь по всей России, где пожелают, а не в одних только складах князя Меншикова, как они о том первоначально просили. Уступки этой Юль в присутствии Меншикова, конечно, никогда не мог бы допроситься. Около этого же времени Юль сообщал о следующих результатах своих настояний. Царь согласился: предоставить в распоряжение короля 6000 русских солдат, в том числе 2000 драгун, отдать ему шведских пленных офицеров и солдат, взятых при Эльбинге, за исключением 30 офицеров, которые были нужны для размена, и дать ему 200 000 ригсдалеров субсидии. Для достижения всего этого бесценное содействие оказал Юлю Шафиров (Книга писем Юля и его донесения за март 1710 г., в Копенгагенском государств, архиве).

Стрешнев, см. выше примеч. 6 к с. 167; у Юля снова «Titi Nikiwitz».

Андрей С т а й л ь с, Andrew Stiles (у Юля Steyls) — английский купец, проживавший в Москве; часто доставлял царю тех лиц и предметы, которые были ему нужны; Петр очень любил его. Умер в 1712 г. (Cshuyler; Сб. Имп. Рус. ист. общ. L и LI).

Князь Федор Юрьевич Ромодановский — в 1697 г. правитель государства с титулом князя-кесаря (первый кесарь) и его величества, «Пресбургский король», президент Тайной канцелярии, отличался строгостью. Петр в своих письмах к нему называет его «Min Her Kenig» и подписывается бомбардиром «его пресветлейшества генералиссимуса», «вашего величества нижайший подданный Piter». Ромодановский умер в преклонных летах 17 сентября 1717 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII; Д. Бантыш-Каменский, Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя Императора Петра Великого, ч. I, М., 1812, с. 73–90).

У Юля Chandroonen.

Никон, до пострижения Никита Минин Миниц, родился 22 мая 1605 г.; с 1642 по 1646 г. игумен Кожеозерского монастыря; затем Новоспасский архимандрит. С 1649 г. новгородский митрополит. С 1652 по 1667 г. шестой патриарх Московский и всея Руси. Умер 16 августа 1681 г. (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII).

Гренландия — большая площадь, находившаяся между теперешними Rigengade, Nyboder, Oestervold и цитаделью; в состав ее, быть может, входил и теперешний Groningen.

На самом деле царица Евдокия Федоровна умерла лишь в 1731 г. Не были ли умышленно распространены слухи о ее смерти?

Heinrich Butenant возведен в дворянское достоинство в Дании в 1688 г., причем ему дано имя de Rosenbusk; был долгое время датским комиссаром в Москве; принадлежал к числу тех иноземцев, общества коих в своей юности искал Петр; выписывал для царя датских корабельных мастеров; имел в Москве большую торговлю и привел первые чугунные заводы в России в цветущее состояние, но, как можно видеть из последующего, благодаря Меншикову, мало пожал от того пользы; умер 1 ноября 1710 г. около 67 лет от роду (Schuyler и донесении Юля в Копенг. государств, архив).

Беклемишев, см. выше, с. 56.

Так хочу, так велю, пусть доводом будет моя воля (лат.). (Примеч. ред.)

Документ этот писан по-голландски. При переписке вкрались некоторые ошибки, затемняющие смысл. В одном месте (ст. 10), несомненно, пропуск. В приводимых вслед за договором описях встречаются непонятные названия некоторых русских товаров.

Это отметка по-датски, вставленная Юлем.

Тоже датская вставка Юля.

Много сведений об условиях тогдашней русской торговли можно почерпнуть из рукописного труда Эребо, хранящегося в Большой королевской библиотеке в Копенгагене (Thottske Sami. № 347). Труд этого касается наших законоположений о торговле и составлен для руководства датских купцов.

Стрешнев, см. примеч. 5, с. 167.

Г. А. Племянников, сенатор первого образования Сената 1711 г.; родился в 1658 г., умер в 1713 г.

Феофилакт Лопатинский, воспитанник киевский, докончивший образование за границей и слушавший уроки Бурхарда, поступил в Московскую академию наставником философии и префектом в сентябре 1704 г. Определен ректором в 1706 г. Это был муж замечательный обширностью сведений, неутомимым трудолюбием и бедственной судьбой. В 1723 г. хиротонисан во епископа Тверского. С 1731 г. за напечатание сочинения Стефана Яворского «Камня веры» и за защиту этого сочинения подвергался различного рода преследованиям со стороны партии Бирона и розыскам в Тайной канцелярии почти вплоть до своей смерти, последовавшей 6 мая 1741 г. См. С. К. Смирнова: Историю Славяно-Греко-Латинской академии. М., 1855, с. 194–196.

В «Истории Славяно-Греко-Латинской академии» С. К. Смирнова его нет в числе префектов, равно как и не указано, кто занимал эту должность с 1708 по 1711 г.; см. с. 205.

Из префектов Киевской академии. См. С. К. Смирнова, названное его соч., с. 205.

Гавриил Бу(жи)нский — из воспитанников Киевской академии, учитель академии Московской с 1706 г.; пострижен в монашество в 1707 г.; иеромонах и проповедник с 1709 г.; с 1714 г. префект; в 1718 г. обер-иеромонах флота; в 1721 г. архимандрит Троицкой лавры; в 1726 г. епископ Рязанский. Умер 27 апреля 1731 г. См. С. К. Смирнова, назван, соч., с. 207.

Не указан у С. К. Смирнова. В числе проповедников-иеромонахов здесь значится Иоасаф Туркевич; он был переведен в Московскую академию из Новгорода в 1722 г.; см. с. 212.

Иннокентий святый, воспитанник Киевской академии и постриженик Печерской лавры; префект в 1714 г. ив том же году переведен в Александро-Невский монастырь, в котором до 1721 г. был соборным иеромонахом; 5 марта 1721 г. рукоположен во епископа Переяславского и в том же году отправлен в Пекин миссионером. Жил в Селенгинске до 1725 г.; в том же году переехал в Иркутск. Скончался 26 ноября 1731 г. В 1764 г. святые мощи его обретены нетленными и открыто почивают в соборной Иркутской церкви. См. С. К. Смирнова, с. 206.

Префект с 1713 г. В 1723 г. архимандрит Чудова монастыря, с 1730 г. Новоспасского. Скончался в 1732 г. См. Смирнова С. К., с. 205–206.

«Наставник Греч, языка, Грек родом с острова Кефалонии». Разумеется Софроний Лихуд. Братья Иоанникий и Софроний Лихуды прибыли в Москву в 1685 г. и тогда же стали учить греческому языку. В 1694 г. патриарх Адриан, уступая просьбам патриарха Иерусалимского Досноея, отрешил их от должности наставников в Академии. В 1702 г. они были сосланы в костромской Ипатьевский монастырь, откуда их взял в 1706 г. митрополит Новгородский Иов для учрежденного им Словено-Греко-Латинского училища. В декабре 1708 г. Софроний был послан митрополитом в Москву и местоблюстителем патр. престола Яворским удержан. В 1716 г. вызван в Москву и Иоанникий, умерший 7 августа 1711 г. Софроний умер в 1730 г. См. Смирнова, с. 18–36, 68–73, 215–216.

Стефан Прибылович — из студентов Киевской академии. Префект с 1706 по 1708 г. В 1711 г. вызван в Петербург и сделан соборным иеромонахом Александро-Невского монастыря. Смирнов, с. 205. Barnabus Wolostowskij у С. К. Смирнова не указывается.

Тут разумеется школа, открытая пастором Глюком и после его смерти перешедшая в заведование Йог. Вернера Пауза и других. Ректора этой школы Юль, вероятно, смешивает с доктором Бидло, основателем хирургической школы. См. у П. Пекарского: Наука и литература при Петре, т. I.

«Школы математическая и навигацская… находились в ведении Оружейной палаты, то есть адмирала Головина и дьяка Курбатова» (Соловьев, XV, 99). О них см. у Пекарского же: Наука и литература при Петре. СПб., 1862, т. I, с. 124–126.

Старо-Фроловский ям. См. Список населенных мест Московской губернии по сведениям 1859 г., изд. 1862 г.

В Списках населенных мест Калужской губернии значится только река этого имени.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын. О нем см. выше, примеч. 2 к с. 168.

Скоропадский Иван Ильич, гетман Малороссии, избран 6 ноября 1708 г., умер 5 июля 1722 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. LXII).

Svoger. Может также значить «шурин».

Князь Михаил Вишневецкий; боролся за Огинских против Сапег, за что в 1702 г. король Август возвратил ему отнятую у него Сапегами должность литовского коронного фельдмаршала; храбро дрался против шведов, между прочим разбил и взял в плен полковника Хуммерьельма; по заключении Альтранштэдского мира действовал против нас в Литве, как сторонник Лещинского (Lund-bland: Carl XII; Schuyler).

Вероятно, Матвей Андреевич, стольник царицы Натальи Кирилловны (1693 г.), последний частный содержатель почт в России (1700 г.). Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX.

Бутурлин Александр Борисович родился 18 июня 1694 г.; в 1714 г. записан был солдатом в гвардию; с 1716 по 1720 г. обучался во вновь учрежденной Морской академии. В 1720 г. взят был Петром I в денщики и в этом звании сопутствовал государю в походах против шведов и персов и участвовал в некоторых сражениях; в 1735 г. назначен смоленским губернатором; в 1738 г. служил в армии, действовавшей против турок; впоследствии был генерал-кригс-комиссаром, главным правителем Малороссии, сенатором, генерал-губернатором московским и главнокомандующим во время Семилетней войны. Умер 30 августа 1767 г. в Москве.

Генерал-майор Карл Густав Крейц — полковник лейб-конного полка; взят в плен под Полтавой; возвращен в Швецию из Сибири в 1722 г.; умер в 1728 г. в чине генерал от кавалерии (Ennes I, 80).

До настоящего времени о Карле XII распространено было совершенно обратное мнение. Как пример его равнодушия к женским чарам обыкновенно приводят неудавшуюся миссию известной красавицы Авроры Кенигсмарк, командированной к нему королем Августом II в качестве своего рода посланника, с целью склонить его к уступчивости (Kong Oscar II: Carl der Zwolfte als Konig, Krieger und Mensch. Berlin, 1869, c. 83).

Козары, а равно и некоторые другие местечки Юль попеременно называет то деревней, то городом.

Игра слов: knez — князь, knos — парень.

Durchleuchtighed — светлость.

Антоний преподобный, Печерский, первоначальник российских иноков, пострижен в 983 г., умер 10 июля 1073 г. (Словарь исторический о святых, прославленных в Российской церкви. СПб., 1836).

Феодосий преподобный — игумен Киево-Печерский, первый учредитель общежительного порядка в монастырях, родился в Василькове, умер в 1074 г.; мощи его обретены в 1091 г., память празднуется 3 мая, а перенесение мощей 14 августа (см. там же).

По Словарю историческому о святых, святой Михаил, родом Сирин, посвящен в Царьграде в 988 г., ревностный распространитель христианства, почитается первым киевским митрополитом, умер в 992 г.; память его совершается 30 сентября. По Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII: Михаил, святой, скорее не первый, а десятый по счету от Феонемита митрополит Киевский; умер не в 992 г., а в 1145; прибыл в ИЗО г.

Филипп Орлик — генеральный писарь, сообщник Мазепы, пользовавшийся особенным его расположением; после Полтавского сражения (1709 г.) убежал вместе с гетманом в Турцию; был некоторое время по смерти Мазепы гетманом, признанным шведами и беглецами-казаками; потом скитался по Швеции и Франции, нашел убежище в Турции и был убит около 1728 г. См. Энциклопедия. словарь, изд. Брокгауза и Ефрона, т. XXII, СПб., 1897.

Иосиф Потоцкий родился в 1673 г., умер в 1751 г.; воевода киевский; в 1712 г. примкнул к Станиславу Лещинскому, который в 1705 г. сделал его коронным фельдмаршалом. После поражения шведов под Полтавой Потоцкий пытался соединиться с венгерскими повстанцами, но вынужден был бежать в Бендеры, к Карлу. В 1713 г. он снова поддался Августу (Der genealogische Archivarius IX, Leipzig, 1734, и Hoefer: Nouv. biographic generale).

Сенявский Адам Николай — один из ревностнейших приверженцев Августа, воевода бельский и великий гетман коронный после Любомирского (Сб. Имп. Рус. ист. общ. L и Schuyler).

Дневник писан по-немецки.

Ген. Энсберг упоминается в Сб. Имп. Рус. ист. общ. L.

У Юля в этом месте — Kaimar, но ниже правильно — Kainar.

Репнин, кн. Аникита Иванович (р. 12 августа 1668, ум. в Риге, 3 июля 1726) — стольник Петра I. При учреждении Потешной роты поручик, в 1689 г. во время стрелецкого бунта охранял царя в Троицком монастыре, при взятии Риги первый вошел в нее и сделан был рижским генерал-губернатором. В 1724 г. вместо Меншикова президент Военной коллегии. Екатерина I в день коронования сделала его генерал-фельдмаршалом. См. Энциклопед. словарь И. И. Березина. СПб., 1875, XI, с. 184–185.

Шереметев Борис Петрович, родился 25 апреля 1652 г., умер в Москве 17 февраля 1719 г.; в 1682 г. боярин; в 1698 г. мальтийский кавалер; в 1704 г. генерал-фельдмаршал; в 1706 г. за усмирение стрелецкого бунта в Астрахани возведен в графское достоинство; завоеватель Лифляндии; в 1718 г. главнокомандующий в Померании; автор «Дневника путешествия в Европу» (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LXII).

Ренне, Ренн (von Ronne) Карл Эвальд Магнусов — барон из курляндских дворян, был сначала на шведской, затем на польской службе; в России генерал-майор, генерал от кавалерии, впоследствии генерал-аншеф, первый Санкт-Петербургский комендант (назначен 7 июля 1703 г.); умер в Польше в 1716 г. (Сб. Ими. Рус. ист. общ. L, LXI и LXII и Gauhes Adelslex, II).

Балтаджи-Мехмед-паша, несколько месяцев спустя отставлен за прутское дело от должности; умер в изгнании, на Лемносе, в 1712 г.

Христиан Георг фон Остен (р. в 1674, ум. в 1735) — датский генерал-майор; в 1709 г. поступил на службу к Петру; произведен в генерал-лейтенанты; впоследствии оставил русскую службу ив 1719 г. назначен кур-пфальцским посланником при ганноверском дворе (Gauhes Adelslex. I, Сб. Ими. Рус. ист. общ. L. и Benzonske Stamtavler).

«Wie dann auch geschehen»; по-видимому, слова эти относятся не к последнему предложению, а ко всему периоду, то есть означают, что царь исполнил обе просьбы Алларта.

Князь Волконский в декабре 1717 г. был расстрелян за неправильное следствие над Соловьевым по доносу о воровстве их. См. Соловьева, История России, т. XVI, с. 267.

Вероятно, Готлоб Эрнст Людвиг von Wiedemann (Gauhes Adelslex. I).

Юсуф-пашу. 8 ноября того же года он назначен великим визирем на место отставленного Балтаджи-Мехмет-паши (Соловьев, XVI, 96).

Потоцкого, см. выше, прим. 2 к с. 323.

Герман Иванович Бон (Herman Jensen Bohn), р. в 1672, ум. в апреле 1744 (по Biogr. Lex. в 1743 г.) — сын борнгольмского купца; впоследствии генерал-аншеф, первый кавалер ордена Святого Александра Невского (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX и Biogr. Lex.).

Окончание выдержки из дневника Алларта; далее следует продолжение записок Юля.

Факсимиле означенного наброска, в несколько уменьшенном масштабе, приводится ниже.

По Соловьеву, одних турок (не считая 70 000 татар) было 119 665, у нас же было всего 38 246 человек (XVI, 84).

Слово это вставлено между строк рукой самого Юля. Петр позволил Шафирову обещать визирю и другим начальным лицам, в ком сила есть, большие суммы денег, а именно визирю 150 000 рублей, кеха его 60 000, чауш-баше 10 000, янычарскому аге 10 000; секретарю, переводчику и прочим обещаны также большие дачи (Соловьев, XVI, 84).

Ахмет III, царствовал от 1703 до 1730 г.

Не этот ли случай послужил основанием известному рассказу о том, будто Екатерина отдала свои драгоценности и лично собирала у солдат деньги, чтоб подкупить верховного визиря?

Вопш — вероятно, тот самый, что 6 января 1709 г. разбил шведов при Веприке; в то время Бем был генерал-майором и состоял под начальством Шереметева (Соловьев, XV, 357, и Сб. Имп. Рус. ист. общ. L).

Указание времени неточное: на самом деле Лемберг взят Карлом XII в 1704 г.

Владислав, король Польский, царствовал от 1632 до 1648 г.

Сигизмунд, из рода Ваза, 1587–1632 гг.

Франциск Леопольд Рагоцкий — князь Седмиградский, родился в 1676 г., умер в 1735 г.; стоял во главе Венгерского мятежа против Австрии (Сб. Имп. Рус. ист. общ. L и LXI); после поражения под Тренчином, в 1708 г., скитался изгнанником по разным странам, пока в 1717 г. не нашел верного убежища в Турции.

Граф Александр Карольи — родился в 1668 г., умер в звании имперского фельдмаршала в 1743 г.

Herre af Granenburg; ранее был посланником при Карле XII, которого тщетно старался склонить к миру; в 1707 г. принимал участие в мирных переговорах в Альтранштедте (Nordberg: Carl XII).

Шведы осадили Торн 23 сентября 1703 г. Город защищался с большой храбростью. Несчастная судьба его воспета в одной песне, относящейся к 1704 г. и начинающейся словами: «O schönes Thorn, Du lieber Gottes Tempel, wir sehn an dir ein schrechliches Exempel» («О, прекрасный Торн, храм Господа Бога, мы видим на тебе ужасный пример»). В песне этой, вместе с горестью по поводу разрушения ратуши и церкви, поэт в одинаково прочувствованных строфах выражает и печаль по случаю дороговизны съестных припасов в осажденном городе. Например: «In dieser Stadt war kaum Fleisch zu bekommen | ein Gulden hat man vor ein Pfund genommen. Vor ein kalkun zehn Gulden haben eben | wir gern gegeben. Vor eine Gans acht Gulden gern wir zählten | und da nicht lange mäckelten und wählten» и т. д. («В городе этом едва можно было достать мяса; за фунт брали по гульдену. Равным образом за индюка охотно платили мы десять гульденов, за гуся охотно отсчитывали восемь, да притом недолго выбирали и хулили»).

Василий Владимирович, см. примеч. 2 к с. 120.

Грешат цари, терпят люди.

Матрена Ивановна Балк, рожденная Монс, сестра известной Анны Ивановны Монс (см. примеч. 1 к с. 124); статс-дама Екатерины; в конце царствования Петра попалась вместе с братом, обвиненным во взяточничестве; его казнили, а ее высекли кнутом и сослали в Тобольск в 1724 г.; в 1725 г. она была возвращена (Сб. Имп. Рус. ист. общ. LX; Соловьев, XVIII, 245, Schuyler).

Принцесса Шарлотта Христина София, родилась в 1694 г., ум. 22 октября 1715 г. в Петербурге, дочь герцога Людвига Брауншвейг-Вольфенбютельского, мать императора Петра II.

Фрише-гаф. См. примеч. 3 к с. 37.

Герцог Фердинанд, после смерти племянника, Фридриха-Вильгельма (в 1711 г., см. выше), ближайший наследник курляндского престола, но на самом деле, пока он жил изгнанником в Данциге, Курляндией правила вдова Фридриха-Вильгельма, герцогиня Анна Иоанновна. Умер в 1737 г.

Bosenvoldt или Besenvall, в 1707 г., в бытность свою посланником при Карле XII, служил посредником между ним и Петром Великим, но вследствие упорства со стороны Карла примирить их ему не удалось (Schuyler).

Коронный камергер граф Белинский, в 1697 г. избран коронным фельдмаршалом; поддерживал сначала кандидатуру на польский престол принца Франца-Людовика Конти, но впоследствии примкнул к королю Августу (Abt von Parthenay: Geschichte von Polen).

Теперь Олива, небольшое местечко в Пруссии, близ Балтийского моря, в 9 километрах от Данцига; некогда богатое Цистерцианское аббатство (Mons Olivarium), основанное в 1170 г. и упраздненное в 1832 г. Олива — древнейшая немецкая колония на Севере.

Заключен 23 апреля (3 мая) 1660 г.

У Юля Circisiner-Kloster.

О святой воде и плодах ее.

Александр, VI папа после святого Петра, установил, чтобы в каждый воскресный день в церквах освещались соль и вода для окропления верных во отпущение простительных грехов, без коих ни один человек не может (про)жить, и, дабы было приступлено к этому, он прибавил следующие отпущения.

1. Сколько раз человек, какого бы пола или положения он ни был, окропляет себя святой водой, столько раз ему отпускается по одному простительному греху.

2. Сколько раз окропит какого-либо человека священник, (столько раз) снимется (с него) бремя простительных грехов за (целый) день.

3. Сколько раз кто-либо будет окроплен священником в воскресенье, столько раз снимется (с него) бремя простительных грехов за (целую) неделю.

4. Сколько раз в Апостольские дни — столько раз снимется бремя за целый месяц.

5. По годовым праздникам — за четверть года.

6. Если где-либо празднуется освящение храма (и) какой-нибудь человек будет окроплен там священнослужителем, (то с него) снимется бремя простительных (грехов) за целый год.

Святой Бернард так пишет о святой воде. Сколько раз христианин пройдет мимо святой воды не окропясь, столько раз он предаст себя на посмеяние дьяволу, ибо дьявол скажет: если б для меня было приготовлено такое умывание, я давно очистил бы себя ото всех пороков и достиг бы прежней красоты.

Итак, да не пройдет человек мимо святой воды, не окропив себя ею.

Простительный (грех) отпускается Дьявол изгоняется

Письмом от 28 сентября король предписывал также Юлю подробно ознакомить Левенёрна с русскими делами, и это, несомненно, было главной задачей, возлагавшейся на Юля. Одновременно Левенёрну дано было приказание посетить царя в Карлсбаде, частью чтоб поздравить его по случаю заключения мира с турками, частью же и главным образом чтоб настоятельно побудить его к оказанию теперь, после заключения мира, обещанной помощи королю деньгами и войском, — ибо королевская казна совсем опустела от множества расходов; между тем расходы эти пошли, так сказать, на образование целой армии и снаряжение значительного флота, посредством коих король связал руки шведам и тем в значительной мере способствовал завоеванию русскими Лифляндии и прочих провинций, — ввиду чего в настоящее время ему, королю, пора позаботиться о выгодном (raisonnable) мире (Geh. registr. в Копенгагенском государственном архиве).

«13 lödig[t] sölf» — по-французски à 13 derniers de fin; (16 lödigt solf — представляет собой чистое серебро)

Писано по-немецки.

Как видим, Юль близко принимает к сердцу вопрос о неправильном с ним расчете русских. Уже в январе 1710 г. он касается этого предмета в одном письме к Сехестеду: «Tout cela compté ensemble, пишет он ему, diminuera extrément mes revenues et me faira manger mon bien et tout ce que je devois employer pour trouver in mari pour ma fille; pauvre fille, tu soupireras un jour comme bien d’autres faute d’assortissement et je serai réduit à servir comme chef d’esquadre sous le commandement de Gyntelberg et Judichaer» («Все это, вместе взятое, весьма убавит мои доходы и вынудит меня проживать мое имение и все то, что я должен бы употребить (на то), чтоб найти мужа для моей дочери; бедная девушка! придет время, ты будешь вздыхать подобно многим другим, вследствие (неравного брака), а я буду вынужден служить начальником эскадры под командой Гюнтельберга и Юдихэра»).

Однако опасения Юля относительно судьбы дочери не сбылись: она вышла замуж за богатого помещика (Крага).

Приводится ниже в приложениях.

Пробел в подлиннике.

Господи, что Тебе воздам? (лат.). (Примеч. ред.)

С Божьей помощью (лат.). (Примеч. ред.)

По добру и справедливости (лат.). (Примеч. ред.)

Учитывая и сохраняя (лат.). (Примеч. ред.)

В свое время и на своем месте (лат.). (Примеч. ред.)

«Пифагорово молчание» (лат.). (Примеч. ред.)

Перед поступлением к Юлю Эребо готовился в пасторы. См. предисловие.

Стыд утрачен, и обратившаяся в бегство стыдливость оставила свои знамена (Героиды, послание IV, стих 155).

Vig sec — испанское вино.

1/12 русского ведра.

Sæck — sec.

В подлиннике ошибочно «марта». Сличи с дневником Юля.

Трудно с достоверностью сказать, который именно из многочисленных Косов, отличавшихся в качестве офицеров на иностранной службе, состоял «вице-комендантом» в Каменец-Подольском. По всем вероятиям, это был подполковник Христиан Фредерик Кос из рода Mur-Caas’ов, о котором упоминается в Person.-Hist. Tidsskrift V, с. 263 (родился около 1677 г.; поселился в польской Пруссии).

Затем из Торна Эребо вернулся чрез Данциг на родину.

Юста Юля.

Heinrich Cappell, известный копенгагенский оружейник времен Христиана V и Фредерика IV.

Под «ее высокой милостью» разумеется здесь Доротея Краг (р. в 1675, ум. в 1754), младшая сводная сестра Нильса Крага, в первом браке, в 1694 г., за тайным советником бароном Йенсом Юлем; во втором, с 1701 г., за Христианом Гюльденлэве, незаконным сыном Христиана V, и, наконец, в третьем, с 1715 г., за тайным советником Гансом Адольфом Алефельдом (Ahlefeldt).

Спех, с которым отправляли Эребо в Россию, объясняется важностью с датской точки зрения порученного ему письма к царю (от 10 июля 1713 г.). Вот выдержка из этого письма:

«Пресветлейший!

Получив за некоторое время пред сим приятное известие о столь счастливой высадке нашего величества и любви со значительным корпусом войск в Финляндию, я не могу по этому случаю не поздравить Вас братски- и соседски-дружественно, от преданного (Вам) и доброжелательного сердца, и в то же время не пожелать, чтобы Всевышний и впредь благоприятствовал (Вам) и благословлял оружие Вашего величества и любви такими (же) счастливыми против общего нашего врага успехами, дабы чрез последующее дальнейшее поступательное движение армии Вашего величества и любви в сердце Швеции, упомянутый строптивый враг наш был вынужден (принять условия) благоразумного и надежного мира.

Между тем из полученного с последней почтой донесения пребывающего в Англии чрезвычайного моего посланника я, к сожалению, узнаю, что тамошний княжеский готторпский министр, граф фон Дернат (Dernath), льстит себя (надеждой), будто князь Меншиков собирается приказать, от имени Вашего величества и любви, Вашему чрезвычайному посланнику в Лондоне барону Schak’y заявить королевскому английскому двору, что Ваше величество и любовь не желаете (вмешиваться) в существующую ныне распрю между мной и княжеским готторпским домом, каковое заявление, в случае если бы, паче всякого чаяния, оно (действительно) осуществилось, могло бы повлечь к последствию весьма опасному для высоких союзников вообще, для меня же в особенности, и несомненно поощрило бы королеву Английскую, равно как и других тайных друзей короля Шведского, взять против меня его сторону и постараться вынудить меня к (заключению) отдельного мира, в разъединение Северного союза. Высокой просвещенной прозорливостью Вашей Ваше величество и любовь сами уразумеете, что таковой (образ действий) будет вполне противен вашему (собственному) интересу и видам, (причем) сразу отодвинет и уничтожит преследуемую в течение всей этой войны общую цель высоких северных союзников. Я нахожу поэтому крайне необходимым (просить) настоящим (письмом) Ваше величество и любовь благоволить послать упомянутому Вашему посланнику повторительные приказания относительно того, чтоб он во всех вопросах шел de concert со моим посланником Розенкранцем, говорил бы с ним, так сказать, одними устами и внушил бы английскому двору, от имени Вашего величества и любви, что (если будет что) против меня сделано — в пользу ли Швеции или в отношении секвестрованных княжеских готторпских владений — (Вы) примете и почувствуете (это) как будто то [совершено] против Вас самих. Так как, по моему мнению, в вопросе этом есть periculum in тога, то я братски- и соседски-дружественно прошу Ваше величество и любовь вышеупомянутое Ваше приказание к Вашему посланнику барону Шаку послать в возможно скором (времени), с настоящим (же) гонцом, (при его) возвращении, дабы оно было вручено вышеназванному барону Шаку без промедления, и проч.» (Geheime Registratur, 1713, f. 276 и след., Копенгагенский государственный архив).

11 июля 1713 г., то есть на другой же день по подписании этого письма, с него послана была копия состоявшему при царском дворе канцелярскому советнику Фальку, которому предписывалось выставить важность дела и крайнюю желательность скорейшей посылки в Лондон требуемых приказаний.

Василий Никитич Зотов. О нем см. примеч. 1 к с. 55.

О нем см. примеч. 1 к с. 169.

Без сомнения, Christoffer Haucp, морской офицер русской службы, ставший в 1710 г. членом церковного совета немецкой лютеранской церкви Святого Петра в Петербурге (A. F. Busching: Geschichte der evengelisch-lutherischen Ge-meinen im Russ. Reich, Altona, 1766, I, c. 228).

О приезде Расмуса Эребо и об ответе царя на просьбу короля датский поверенный в делах в Петербурге П. Фальк донес королю Фредерику IV следующим письмом:

О нем см. примеч. 3, с. 117.

Петр послал с Эребо к Фредерику IV два письма. В одном, помеченном 30 августа 1713 г., царь извещает короля о поступательном движении своей армии в Финляндии и о занятии 28 августа Або, причем присовокупляет, что Эребо, участвовавший в походе, может представить королю подробный по этому предмету отчет. Другим письмом, от 1 сентября, царь отвечает в утвердительном смысле на просьбу, заключающуюся в письме Фредерика от 10 июня, но при этом советует ему наблюдать в готторпском вопросе осторожность, дабы не нажить себе и союзникам новых врагов (Копенгагенский государственный архив).

Jens Rosenpalm, родился в 1685 г., унтер-лейтенант в 1709 г., умер капитаном флота в 1715 г.; сын канцелярского чиновника верховного суда Павла Нильсена, возведенного в дворянство под именем Розенпальм (H. G. Garde: Efterretn. от dem Danske og Norske Somagt, IV, 640: Personalhist. Tidsskrifft I, 277).

Шведы сдали Штеттин русским 30 сентября 1713 г.

Справка эта, обязательно сообщенная г-ном Грове, получена нами уже после напечатания текста записок. Сличи со с. 340 (примеч. к с. 341).