ИВАН ДЕМЕНТЬЕВ, НЕСМОТРЯ на то что было воскресенье, работал в поте лица своего. Это было буквально так, потому что июльское полуденное солнце обжигало своими горячими лучами всю окрестность, так что остальные обитатели села Подозерья предпочитали отдохнуть после сытного обеда где-нибудь под навесом, на сеновале или в огороде, под тенью развесистого дерева.

Дементьев, рослый, красивый мужик, которому еще тридцати лет от роду не было, весь обливаясь потом, возился у себя на дворе, врывая в землю столб, одному ему только известно, к чему предназначенный. Он еще не обедал, и его жена Марьюшка положительно выходила из себя, то ставя на стол превосходные вареники со свининой, жирные щи, то опять убирая их обратно в печь уже остывшими, к величайшему неудовольствию кота Васьки, тоже проголодавшегося и с нетерпением ожидавшего, когда хозяева сядут обедать.

Дементьевых было два брата. Один из них — Иван, младший, женившийся года три тому назад и живший своим хозяйством, а другой старший, Матвей, живший постоянно в Петербурге. Он был старшим дворником в одном из богатых домов, получал хорошие доходы и в своих письмах не мог нахвалиться своим житьем, причем не забывал своей деревенской родни, посылая им подарки и деньги. Да и родни этой было немного, — раз, два, да и обчелся: старушка-мать, жившая у Ивана, брат с женой и родной дядя Елизар с женою, и больше никого. Иван считался одним из справных мужиков в селе. Изба у него была отделана заново и отличалась чистотой и опрятностью. Был довольно обширный огород, овощи с которого он продавал в городе. Обрабатывал поле, часть которого принадлежала его брату, — все, понятно, не один, а нанимая поденщиков и поденщиц, которых было немало, благодаря тому, что через село проходила большая шоссейная дорога, по которой то и дело проходили пешеходы обоего пола, которые и нанимались на работы, чтобы запастись средствами на дальнейший путь.

Хозяйство вести — не бородой трясти, как говорит русская пословица, и вообще дело очень нелегкое, и потому муж и жена работали не покладая рук, пренебрегая даже праздниками, чему справедливо возмущалась мать Ивана, старушка Иринья.

И теперь, придя из церкви, она терпеливо ждала, когда сам бросит работу и сядет за стол, хотя в душе очень сердилась за то, что сын и его жена живут, по ее мнению, по-питерски, не почитая праздничных дней, работают даже во время обедни.

«Почитай и совсем дорогу забыли в храм Божий, — думала она. — Будет ли из этого толк какой-нибудь?»

А Иван знать ничего не знает. Он вставил столб в землю и, засыпав яму землей, начал старательно утрамбовывать.

— Ваня! — крикнула ему из окошка жена. — Иди обедать, шти стынут.

— Сейчас! — слышится ответ.

— Чево сейчас! Маменька от обедни пришедши, есть хочет… Аль до вечера работать будешь, што ли?

Иван бросил в сторону трамбовку, обтер рукавом рубахи пот с лица и пошел в избу.

За ним, виляя пушистым хвостом и облизываясь, пошел огромный пес Михрютка, до носа которого доносился вкусный запах щей. Но ввиду того, что у наших крестьян пускать собак туда, где находятся иконы, не принято, то перед носом Михрютки была захлопнута дверь, и пес, сбежав с крылечка, уселся под окном и начал лаять, чтобы напомнить о своем присутствии.

— Ишь какую моду завел! — сердито заговорила мать, когда Иван, перекрестясь перед иконами, уселся за стол. — Люди добрые Богу молятся, а он словно басурман какой работает! В неделе дней мало у тебя, что ли?

— Мало и есть! — ответил Дементьев, откупоривая приготовленную для него сороковку. — Не увидишь, как день пройдет, туда-сюда, то в поле, то в огороде, глядь — и солнышко закатилось, и выходит, что будто и не делал ничего.

— Нетто у тебя одного такое хозяйство? — продолжала старуха. — Вот у Еремеевых хозяйство не меньше твоего, а вот управляются. А придет праздничек, в храм Господень сходят, а день отдыхают. Вот сегодня отец Павел проповедь сказывал. Во всех землях иностранных, где вера не такая, как у нас, не православная, и там празднички чтут, в церковь ходят, а в свободное время Библию читают, и не пьянствуют и проводят день честно и благонравно! И никогда, сказывает, такому человеку пути не бывает.

— Э, полно, маменька! Вот брат Матвей из Питера пишет, что он сам по праздникам должен был работать, улицу подмести, дрова по жильцам разнести, и от этого не только не лишился дохода, а стал еще богаче. Двух подручных имеет и от себя им жалованье платит и сам, почитай, барином живет!

На эти слова старуха только махнула своей костлявой рукой.

— Слыхивала я и знаю! — сказала она. — И сама там смолоду была и ко всему пригляделася… Ладно иному там живется, что говорить, но иному куда как туго приходится… По-моему, нет лучше житья, как в деревне, особенно у кого хозяйство. Трудно-то трудно, что говорить, а труды Бог любит, за труды благословляет, только за благовременные, вот оно что!

— Маменька, выпей рюмочку! — предложил сын, чтобы прекратить разговор или переменить его.

— Нет, куда мне… Такая жара и водка, тут обалдеешь, батюшка!

— С одной-то?

— Много ли мне, старухе, нужно? А впрочем, налей махонькую. Свининка больно скусна, разве перед нею.

Муж с женою улыбнулись, а Иван налил матери маленькую рюмочку.

— Гав! Гав! — просительно лаял за окном Михрютка.

Ему была брошена большая кость. Все принялись за щи, и несколько минут прошли в молчании.

— Что это Матюша к нам не едет из Питера? — вспомнила бабушка Ирина о старшем сыне. — Надысь писал в письме, что приехать сбирается.

— Это он так говорит, — сказал Иван. — Экое место занимает и вдруг бросит его… Назад приедет — новое искать придется.

— Сколько годов я его не видала! — сказала старушка. — Чай и не узнать его теперь.

— Знамо, изменился. Теперь ему, пожалуй, за тридцать пять годов перевалило.

— А все еще не женат ходит.

— В Питере этого добра сколько угодно! — двусмысленно улыбнулся Иван.

Раздался легкий стук в окно с улицы, и затем показалась физиономия пожилого мужика с рыжей бородой с проседью.

— Ишь, обедают еще! Хлеб да соль вам! — послышался его голос.

— Милости просим, дядя Елизар! Войди в избу-то! — пригласил Иван.

— Да и то, иду!

Через минуту вошел в избу дядя Елизар, рослый и здоровый старик. Истово перекрестившись перед иконами, он опять повторил свое приветствие.

— Хлеб да соль… приятно кушать.

— Благодарим покорно! Садись, дядя, хряпнем по стаканчику.

— Спасибо, недавно обедали, а после обеда какая беседа… Отдохнуть бы мне, а вот пришлось к вам идти!

— Нешто новость какая? — спросил Иван.

— Письмо из Питера Фома нес к тебе, а я перехватил; дай, мол, сам донесу, любопытно очень знать, что он пишет.

— А вот кончим обед и прочтем. Марьюшка, давай сюда, что у тебя на второе? Шти убери. При такой жаре и горячее хлебать — только в пот бросает. Дядя Елизар, присаживайся. Вино есть, а коли не хватит, за новой пошлем.

— Ох, былое дело, пил я давеча! — молвил дядя Елизар и подвинулся к столу.

Во время длившегося почти час обеда, довольно обильного у зажиточного крестьянина, были поданы ватрушка с творогом, каша с молоком, жареная свинина с картофелем и все в таком обилии, что можно было бы пригласить еще гостей, которых, впрочем, Дементьев и поджидал к вечеру.

Первым долгом бабушка Ирина пожаловалась Елизару на то, что ее сын возымел привычку работать по праздникам и во время богослужения.

— Вот уж это не ладно, племянничек, — с укором покачал головой Елизар. — В таку пору и немец не работает, не только православный. Был бы жив твой отец, Царство ему Небесное, не похвалил бы за это!

— Да что же тут поделать, делов необоримая куча, — оправдывался Иван. — Вот уж месяц как собираюсь новые столбы под навес поставить, старые совсем прогнили, а через крышу вода протекает, новым тесом покрывать надо, а где время-то взять, сам не знаешь, страдная пора теперича, везде работа в поле, везде… А много ли рук у нас, только мои две. Марья тоже по горло занята.

— Ну что ж, нетто у тебя одного только работа? У всех, батенька, одинаково, а в воскресенье все празднуют, потому что сказано в Писании: шесть дней работай, а седьмой — Господу Богу твоему, вот оно как.

— Ах, дядя, ты вот на немцев ссылаешься, а между тем в горячую пору я своими глазами видел, в ихней колонии в праздник работают вовсю.

— Все может быть, и я это хорошо знаю. Но они все-таки утром ходят в свою кирку, потом, пообедавши, отдохнут, а после и за работу… Это, по-моему, простительно, потому что все-таки честь Господу Богу сперва воздать надо, а потом уже… Ну да ладно, не нам тебя судить, а все-таки нетерпение у меня узнать, что Матвей наш пишет.

— Да что ты, дяденька, сидишь и ничего не ешь? Попробуй хоть жарковья-то, очень скусное! — сказала Марьюшка.

— Спасибо, сытехоньки. Обедал недавно, и только того ради, что выпил малость, закусил, а то ни в рот ногой!

— Тогда выпьем еще для аппетиту! — предложил Иван, наливая стаканчик.

Старик взглянул на водку, подумал немного и сказал:

— Разве что… Ну за ваше здоровье, еще раз с праздником!..

И оба, чокнувшись, выпили.

Наконец кончился этот бесконечный праздничный обед, и тогда Иван принялся за чтение письма.

Вот что писал Матвей Дементьев. Выпустив все эти бесконечные поклоны всем родным и знакомым, из которых каждый именуется по имени и отчеству с приложением после каждого имени: «От племянника вашего (или от знакомого, если не родня) Матвея Михайловича» и так далее, что занимало главное место в несколько страниц, прочтем следующее:

Иван прочел письмо до конца, медленно свернул его и сказал:

— Ну, что ты скажешь, дядя Елизар? Брат в Питер зовет и хорошее дело сулит.

Елизар был мужик степенный и рассудительный, и потому племянник ждал от него справедливого ответа.

— Не знаю, как тебе сказать… — произнес старик, немного подумав. — Тебе там и делать, по-моему, нечего.

— Таки нечего! Гляди, какое там мне богатое место брат дает.

— Да ты сам посуди, племянничек, что тебя заставляет ехать туда? Тут ты живешь, слава Тебе Господи, в достатке, сахарный кусок ешь, среди мужиков богатым считаешься, а там что? Соблазн только один, и больше ничего! Ну ладно, место хорошее, доходное, да на это место еще и потрафить надо суметь: не потрафлять хозяину, гляди, и взашей прогонят, ищи опосля этого другого. Брат!

Брат! — передразнил Елизар, — да нетто ему ты будешь служить, а не хозяину, который его же, Матюшку, в прислужающих держит? По-моему, как ты себе хочешь, твое дело, как хочешь, а в Питер ехать я тебе не советовал бы… Здесь ты сам хозяин, и нечего тебе в батраки идти и за богатыми доходами гоняться. Худое хозяйство, да свое!

Бабушка Иринья слушала все это, отирая слезы концом своего платка.

— И последнего сынка взять у меня хотят! — говорила она. — Видно, умереть мне придется одинокой, вас обоих не видаючи…

— Э, полно, маменька! — успокаивал ее Иван. — Мало ли у нас родителей оставляют и на заработки ездят, почитай чуть ли не половина села.

— Да те волей-неволей поехали, — сказал Елизар, — потому что беднота. А будь у них твои достатки, не выгнать бы их отсюда! Эх, Ваня, брось ты все это!

— Что касается до меня, — заявила Марьюшка, — что хочешь делай со мною, а в Питер я не поеду!

Тем и кончился этот разговор.

Прошло после этого много дней, Иван Дементьев работал без устали и в будни, и в праздники и не переставал помышлять о Петербурге.

Какая громадная разница между селом тем и огромным городом, где ему пришлось пожить с неделю в гостях у брата. Здесь — однообразие, тишина и бабьи сплетни и пересуды, там — кипучая жизнь и движение. Здесь — труд тяжелый от зари до зари, а там — легко и свободно. Он вспомнил про брата, разъевшегося мужика, одетого чисто, по-купечески, почти ничего не делающего и вечно сидящего то в трактире, то в портерной, в то время как за него работали нанятые им подручные. Они подметали улицу, чистили панели, носили охапки дров на шестой этаж, носили в участок паспорта на прописку, а Матвей только и делал, что получал доходы с огромного дома, толстел и жирел…

И такое место вдруг предлагают Ивану! Не безумье ли отказываться от такого счастья?

Подошла осень. Все полевые работы были уже закончены. Марьюшка стала замечать, что ее муженек чаще и чаще заглядывает в трактир, где останавливаются проезжие торговцы и скупщики всего что угодно.

Из них все больше бывалые люди: кто был в Москве, кто в Питере, кто в Одессе или Киеве.

Не прошел еще сентябрь, как Иван снова получил письмо от брата.

В этом письме Матвей задавал прямой вопрос, что называется, ребром, приедет ли Иван в Питер, или нет, иначе он передаст его место другому человеку, который дает двести рублей отступного. Совершенно ни в чем не нуждающийся Иван позавидовал питерскому вольготному житью, особенно наслышавшись рассказов от вышеупомянутых торговцев о том, что там, почти пальцем о палец не ударивши, можно умеючи нажить большие деньги, особенно если человек со смекалкой.

— Непременно поеду! — пришел к окончательному решению Иван и объявил об этом жене.

Красивое, покрытое здоровым румянцем лицо молодой женщины стало белее полотенца.

— Неужто поедешь? — спросила она с ужасом.

— Чего ты испужалась! — воскликнул муж. — Чай, в Питере не ведмеди живут, а те же добрые люди.

— Поезжай сам, коли тебе приспичило! — решительно сказала Марья, — а я останусь здесь, при маменьке.

— Врешь, поедешь!

— Что хошь делай со мною, а не поеду. Мало ли людей туда ездят, а жен дома оставляют?

Бабушка Иринья только плакала, чувствуя, что ее уговоры ни к чему не приведут. В особенности восстал против этой поездки дядя Елизар:

— Натолковали тебе, дураку, про Питер этот, а ты и уши развесил! И дернула нелегкая этого Матюшку в соблазн вводить тебя, будто сам и обойтись не может!

— Да он пишет, что там у меня будут такие доходы, что здесь в год не заработаешь того, как там в месяц!

— То-то там богачи есть! — сказал он. — Что неделя, то оттуда их к нам по этапу доставляют… Да, брат, везде хорошо, где нас нет. Ну да шут с тобой, поезжай, только хозяйство на кого оставишь?

— На тебя, дядя Елизар. Возьми на свое попечение, да и матушку мою тоже. По гроб благодарен буду!

— Мне и за своим хозяйством не усмотреть, — упрямился дядя. — Иринью-то я возьму, а землю с домом кому-нибудь в аренду сдай…

— Отдать-то не шутка, надо на долгое время. А вдруг придется домой вернуться, коли там не повезет?

— Эх, паренек, глупой твой разумок, сидел бы дома да хлеб жевал свой собственный, а не в батраках живучи найденный… Ну ладно, пусть будет по-твоему, поезжай с Богом, а потом авось вспомнишь про меня, старика. Правду, мол, говорил дядя Елизар, да жаль, что вовремя его не послушал.

— Да что это ты все каркаешь, как ворона! — рассердился Иван.

— Тебе же добра желаючи. Там ведь кому как повезет. Иной раз богач с сумой уйдет оттуда, а иной бедняк тыщи достанет. Все это зависит от карахтера.

— Как это от карахтера?

— Да так… Плут какой-нибудь, прохвост, совесть от себя утаивши, тот и наживет, грабивши встречного и поперечного… Сказано ведь: от трудов праведных не наживешь домов каменных!

— Значит, по-твоему, и мой брат такой?

— Зачем? Матвея я хорошо знаю, мужик честный и легко, может быть, попал на хорошего хозяина, которому угодить сумел, ну и пошел в гору. Это бывает, но очень редко… Особенно если он ухо востро держит.

— Это насчет хозяина?

— Не хозяина, а насчет людей, с которыми дело имеет. Иной раз так подведут, что и своих не узнаешь.

Слова эти заставили Ивана немного призадуматься; но письмо брата было так убедительно, что он, встряхнув кудрями, сказал:

— Беда не беда, повидался!

И решился ехать.

Сборы были недолги. Быстро распродал еще невымолоченный хлеб, огородный овощ и, оставив Елизару скотину и двух лошадей, пустился в путь искать от счастья счастья.

Сначала мать не хотела благословлять упрямого сына, но потом смиловалась и, рыдая, благословила его и горько плачущую Марьюшку.

Да, горько плакала Марья, оторванная от своего гнезда, где она родилась, выросла и вышла замуж. Кроме того, у нее сжималось сердце от какого-то тяжелого предчувствия. Чуть ли не все жители села провожали отъезжающих. Предварительно был отслужен молебен, причем священник Павел, обратившись к Ивану, сказал:

— Напрасно, Дементьев, напрасно… Все у тебя было ладно, и соседи завидовали… Ну, Бог с тобою. Поезжай. Дай Господь тебе счастья.

«И этот говорит то же самое, что и все», — думал Иван, и тут тоже, как и у жены, сжалось его сердце.

Железнодорожная станция находилась в пяти верстах от села.

И Иван с женою, сопровождаемые Елизаром и некоторыми односельчанами, прибыли туда на нескольких телегах. Все почти были пьяны, не исключая даже самого Ивана.

— Да полно тебе, Марья, чего разгорюнилась, — говорил он жене. — Чай не на похороны едем!

Дядя Елизар поддерживая под руку плачущую бабушку Иринью, говорил ей:

— По-моему, и убиваться по ним не стоит, потому что вряд ли им полюбится питерское житье, вспомнят о деревне и вернутся. Сказано ведь: славны бубны за горами, пока их не видишь, а увидишь или услышишь, совсем иное выходит.

Раздался третий звонок, и пассажиры заняли свои места. Какой-то парень, наигрывая на гармонии, пел:

Печка топится парами, А машина — дровами, Я у миленка рупь взяла, Села да поехала!

Поезд стал медленно отходить.

Стоявшие на платформе мужики и бабы кричали:

— Прощайте, прощайте! Возвращайтесь поскорей.

Марьюшка плакала. Она предчувствовала, что никогда уже больше не увидит родных мест.

ДОМ, В КОТОРОМ волею судьбы Матвей сделался управляющим (это бывает редко для безграмотного мужика), находился в аристократической части Петербурга и принадлежал одному видному общественному деятелю, Павлу Михайловичу Бухтоярову.

Сперва Матвей, как водится, приехав из деревни, поступил в подручные к своему земляку в этом же доме. Не прошло и года, как он сам сделался старшим дворником, а потом даже управляющим.

Этот молодой и красивый, очень похожий на своего младшего брата Ивана парень оказался очень ловким и сметливым. На него заглядывались молодые горничные и кухарки. Мягкий, вкрадчивый, он так и лез в душу любого человека, кто имел с ним дело. Он мог подладиться к господам, находя различные предлоги, получить с них на чай. Насчет срывки, он был первый мастер на это дело. Ни один легковой извозчик не станет около подъезда дома, не заплатив ему пошлины в виде пятачка.

Старший дворник Петр Никонов, у которого Дементьев служил в подручных, был заурядный человек, служивший хозяину так, как Бог на душу положит…

Дело он свое исправлял добросовестно, пользуясь обычными доходами с квартир, был и этим доволен, за «на чаем» не гонялся, ни перед кем не увивался, никому не кланялся, не обращал как пожилой человек на себя внимания горничных и кухарок, был одинаково со всеми уважителен и держал себя степенно. Извозчики стояли, где им было угодно, никем не гонимые, и татары свободно входили во двор, крича свое: «Халат, халат!» Вот почему он и недолюбливал своего подручного, видя в нем претендента на свое место.

— Вот что, Матвей, — сказал однажды Никонов, сидя за обедом. — Не пора ли, братец, тебе в деревню? Теперича весна начинается, а брату твоему, Ивану, помощь нужна, одному не управиться ему с хозяйством-то.

— Я не поеду в деревню, — твердо сказал Матвей, смекнув, к чему клонит старший.

— Не поедешь, ладно, дело твое, а я на твое место Митрия поставить хочу.

— Да что вы, Петр Никоныч, за что на меня гневиться изволите? — воскликнул Матвей. — Кажись, я свое дело в исправности веду и ни в чем я не причинен…

— Как ни в чем? Уж я прямо тебе скажу, без запятых, что таких людей страсть терпеть не могу. С горничными да куфарками якшаешься, да мне, впрочем, на это наплевать, а то главное, что зря на меня мораль наводить начал.

— Да что вы, Петр Никоныч, да неужто я…

— Молчи, черт! — рассердился Никоныч. — Савельич зря говорить не будет… На мое место, вишь, захотел, чертова кукла, нет, не с твоим рылом!

Матвей покраснел. Швейцар Савельич действительно утром слыхал, как он, подметая парадную лестницу, разговорился с горничной из девятого номера, с курносой Дашуткой.

До слуха его донеслись с третьего этажа следующие слова:

— Коли теперь, Дашенька, вы не хотите обращать на меня вашего благосклонного внимания, то обратите опосля.

— Почему это? — спросила Даша.

— Не скажу покуда, — сказал Дементьев, — потому что евто секрет!

— Секрет? Вот оно что… Нет, вы мне скажите!

— Ну, могу-с… Если вам, к примеру, сказать, тогда весь дом узнает, и тогда мне плохо придется.

— Ну скажите, — просительно заговорила горничная. — Я никому не скажу, тоже в секрете держать буду.

И она так близко подвинулась к красивому парню, что он обнял ее за талью и коснулся губами ее щеки.

— Не смейте! — сказала она, отклонив свою голову. — Секрета сказать не хочет, а сам целоваться лезет!

«Гм… В этих делах амурных ему здорово везет!» — подумал Савельич, сидя на своем стуле.

— Ну хорошо, скажу, коли вы меня сами поцелуете! — сказал Матвей, вновь привлекая к себе Дашутку.

— Ну ладно.

— Задаточек с вас.

— Ишь, какой хитрый!

— Ну ладно. Так слушайте: старшего нашего скоро побоку.

— Ну!

— Верно вам говорю, Дашенька.

— За что же его отказать хотят?

— Дело хозяйское, ну и подстройка под него есть маленькая, подковырка значит.

— С вашей стороны?

— Что вы! Я не такой человек, чтобы кому неприятное делать, а хозяин заметил, что за стариком блохи водятся.

— Вот оно что. А кого заместо него ставят?

— Меня!

— Вот как! Поздравляю. Тогда вы мне, наверно, браслетку купите?

— Беспременно.

— Прощай, меня зовут! — спохватилась горничная.

— А что вы мне обещали?

— Обещанного три года ждут.

— Хитрая вы! Ну, я тоже не упущу своего!

Раздался звук поцелуя, и швейцар вскочил со своего стула.

— Тут нужно одно из двух: или целоваться, или лестницу подметать! — крикнул он.

Горничная ахнула и юркнула в свою квартиру, а Дементьев с испугом схватился за щетку и принялся за дело.

Этот инцидент был передан Савельичем Никонову, который и решил немедленно избавиться от своего подручного.

На другой день Матвей был уволен.

Кроме полученного жалованья, у него было сбережено немало «чайных» денег, так как он был мужик аккуратный и запасливый. Поселившись неподалеку, Матвей ловко повел интригу против Петра Никонова, в чем много способствовали бегавшие к нему влюбленные горничные. На бедного Никонова посыпались разные неприятности и подвохи. Наконец все это надоело ему, и старик, плюнув на все, взял у домовладельца расчет и перешел на другое, заранее рекомендованное ему место.

Понадобился новый старший дворник, о чем Дементьев прекрасно знал. На следующее утро по уходе Никонова Матвей пошел поджидать выхода барина, который аккуратно в десять часов выходил на службу.

— Ну что, как? — спросил его Савельич.

— Какие наши дела, знамо, не важные, — ответил Матвей.

— Никак пришел на место проситься?

— Отчего бы и не так. Кажись, у меня было все в опрятности.

Швейцар ехидно усмехнулся.

— Еще бы! — сказал он. — Всем угодил: и Дашенькам, и Машенькам, и Дунечкам.

Дементьев тоже усмехнулся.

— На этот счет охулки на руку не положим, — ответил он.

— Ну ладно, ступай, нам не жалко.

Павел Михайлович Бухтояров, держа под мышкой портфель, медленно сходил по ступеням лестницы. Пока швейцар отворял ему дверь, Дементьев, чтобы угодить домовладельцу, бросился нанимать извозчика.

— Не оставьте, ваше скородие, вашею милостью! — сказал он, сняв шапку и низко кланяясь.

— А отчего тебя отказал Никонов? — спросил барин.

Матвей слегка смешался от этого неожиданного вопроса.

— Видит Бог и добрые люди, — сказал он, — что я честно и исправно исполнял свои обязанности, все мною довольны были. А отказал это он меня сам не знает за что, — управлюсь, говорит.

— Ну ладно, иди и скажи управляющему, что я тебя принимаю в старшие дворники.

Хозяин уехал, а Матвей, не чувствуя под собой ног, бросился чуть не бегом в контору.

Управляющий был там и, увидя входившего Дементьева, хмуро и сердито взглянул на него.

В душе он терпеть не мог этого балованного красавца, отлично понимая, из-за чего Никонов, человек вообще хороший и строго честный, должен был покинуть свое место.

— Здравия желаем, Павел Иванович, — кланялся Матвей, стоя у порога конторы.

— Что тебе? — послышался суровый вопрос.

— К вашей милости объявиться.

— Как это объявиться?

— Барин определили меня к себе старшим дворником и приказали объявиться.

— Гм… старшим! Я тут, братец, ничего не знаю, сам мне ничего не говорил.

— Это верно-с… Извольте спросить у свицара.

— Ладно! Приходи после четырех часов, когда сам обедать будет.

— Слушаю-с.

— Упросился, сволочь этакая, — проворчал управляющий, после того, когда новоиспеченный «старший» вышел из конторы. — Ну ладно, не долго тут поцарствуешь!

Он и предполагать не мог, что долго или коротко, но Дементьев сживет его самого.

Прошло после этого года полтора.

В продолжение этого времени «маленький комендант», как шутя называли жильцы этого дома Дементьева, повел дело на чистоту. Повсюду: на дворе, на лестницах, на чердаке и везде, куда мог проникнуть хозяйский глаз, царила образцовая чистота и порядок. Управляющий Бухтоярова совал свой нос повсюду, чтобы привязаться за что-нибудь к ненавистному дворнику, но ничего такого не находил. Дементьев был вполне безупречен. Но зато не легко было его подручным. Сам он почти ничего не делал, и вся забота его состояла в том, чтобы исправно получать с квартир доходы и изобретать средство для получения «на чай», беззастенчиво облагая этим налогом извозчиков, татар, тряпичников, зеленщиков, мясников и чуть ли не кошек и собак. Подручным (их было трое) платил он мало, но работать заставлял много, почему они подолгу у него не заживались, так как это были большею частью люди без места и рады были работать из-за куска хлеба, пока не отыщется какое-нибудь дело.

Павел Михайлович был им очень доволен и в конце концов пришел к такому заключению, что управляющий ему почти и не нужен, так как Матвей Дементьев сам может вести новые книги, если выпишет из деревни своего брата, хорошо грамотного человека.

Оно так и случилось. Вкравшись в доверие хозяина, хитрый и пронырливый мужик, который давно вырабатывал план постепенного его ограбления, справедливо рассудил, что один в поле не воин, то есть грабить без помощников несподручно, а найти по подобным делам товарища сложно да и опасно, а чего лучше кого-нибудь из своих. И выбор пал на Ивана.

Тут только он одного не сообразил! Иван и он, Матвей, были совершенно разные люди, несмотря на наружное сходство. Матвей был естественный плут и чисто иезуитского характера, между тем Иван был безупречной честности.

МИНОВАВ СТАНЦИЮ КОАПИНО, поезд начал подходить к Петербургу. Марьюшка, давно уже переставшая плакать, не отрывала глаз от окна, мимо которого то и дело мелькали стоявшие на пути запасные вагоны, маневрирующие поезда, всевозможные постройки, а вдали уже был виден огромный город с дымящимися заводскими и фабричными трубами.

— Это и есть Питер? — спросила она.

— Да, это Питер, — ответил муж.

Она припомнила провинциальные города, красиво раскинувшиеся по берегам рек, белея своими зданиями и сверкая на солнце куполами и крестами своих церквей. Но тут перед ее глазами было что-то такое громадное, мрачное, тонущее в сером тумане.

— Какой он некрасивый, — сказала она.

— Это только отсюда так кажется, — сказал Иван. — А внутри он красивей даже Москвы. Один только Невский прошпект, по которому мы поедем, чего стоит. Дома все агромадные, взглянуть — шапка валится, рек сколько, страсть, и все широкие!

— А как мы там найдем Матвея?

— Я ему посылал телеграмму еще из Москвы, пущай идет встречать. Наверно, сам встречать будет.

Поезд начал уменьшать ход. Пассажиры поднялись с мест и схватились за свои узлы и чемоданы. Вот показалась и платформа, на которой толпилась ожидающая публика.

— Вон брат Матвей! — сказал Иван, показывая на солидную фигуру, напоминающую если не купца, то зажиточного торговца. — Ишь как раздобрел, его и не узнать.

— Да он ли это, Ваня? Больно уж на господина смахивает.

— Еще бы и не смахивать, коли этакое место занимает. Погоди, и нас, серых, пообтешет, и мы такие будем.

Поезд остановился, и все начали выходить из вагона.

Матвей шел навстречу брату и его жене с распростертыми объятьями.

Оба они были поразительно похожи друг на друга, отличаясь только свойствами одежды, так как Матвей был одет богато, сообразно званию управляющего, между тем как Иван был одет просто, по-деревенски, хотя и прилично.

— Однако же и женка у тебя, — сказал Матвей, не бывший на свадьбе брата, — писаная красавица.

Марьюшка густо покраснела. Она в первый раз услышала похвалу своей красоте. Там, в Подозерье, после выхода ее замуж на нее мало кто обращал внимание.

— Для вас и квартиру я подобрал хорошую, две комнаты и кухня, вам обоим ладно будет.

— Спасибо, братец Матвей, куда нам такая большая! Нам и в уголку и то ладно было бы.

— Зачем? Дом ведь у нас большой, квартир не перечесть, хватит и вам. Ну, идемте.

Около вокзала их ожидало хозяйское ландо с кучером Евстигнеем.

— Ну, садитесь! — сказал Матвей, указывая на экипаж. — Барин наш добрый и вот чем сподобил…

— На таких мы отродясь не езживали, — сказал Иван. — Ишь тут как просторно! Садись, жена.

Все трое уселись, и ландо, шурша резиновыми шинами, покатилось вдоль Невского проспекта.

— Коли ты так поведешь дело, как я, то годика через три мы и не в таких ландах ездить будем, — говорил Матвей. — Только делай все по-моему. Ты, кажется, прежде выпивать был мастер?

— Да, но этого мастерства я и посейчас не оставляю, — сознался Иван.

— Напрасно. У нас надо держать себя в струне. Оно действительно, отчего же и не выпить, выпиваю и я, но только чувствия не терять и чтоб ни в одном глазе. Тут тебя в кажинную минуту хозяин может потребовать днем и особенно ночью, когда господа из тиятера приезжают. Вот тут и напейся как следует. В праздники-то еще туда-сюда, можно еще, потому что сами хозяева понимают, что мы все одинаково грешны.

— Значит, у вас будет очень трудно?

— Да, нелегко, зато прибыльно. Впрочем, я сам приучу тебя как действовать, а будешь меня слушать, и все пойдет как по маслу. Вот и Большая Морская, сейчас мы будем дома.

Матвей, предполагая видеть в брате деятельного помощника в своих замыслах, решил подкупить его своей заботой о нем и вниманием, поэтому небольшая квартира, предназначенная для мужа и жены, была обставлена совсем не по-крестьянски. Вообще в ней было чрезвычайно просто и уютно, что понравилось Марьюшке.

— А и хорошо же здесь! — сказала она.

— Вот ваша спальня, — указывал Матвей на комнаты. — А тут приемная, где людей будет принимать можно, особенно по делам. Младшие дворники в особой комнатке живут. Их двое. Ну, хозяюшка, распоряжайтесь в своем новом хозяйстве. Вот вам самоварчик, посуда разная… С собою вы не привезли?

Марьюшка что-то вспомнила, ужаснулась и руками даже взмахнула.

— Ах! Беда ведь у нас! — воскликнула она.

— Что такое? — озабоченно спросил Иван.

— А вещи наши в особенный вагон были отправлены! Мы-то об них и забыли.

— Багаж ваш в целости, была бы хфитанция в порядке, а завтра вы можете получить, только малость за полежалое заплотите, — успокоил ее Матвей.

Приехали с вокзала в девять часов утра, и до приезда хозяина со службы управляющий ознакомил нового дворника с квартирохозяевами.

— Вот наш новый дворник, — рекомендовал Матвей своего брата, очень довольный тем, что производил повсюду эффект.

Действительно все обитатели и обитательницы квартир таращили глаза от удивления, видя замечательное сходство между управляющим и дворником. Оба одинаково одетые — в пиджаках, в блестящих сапогах, красивые, с темно-русыми вьющимися волосами, короткими бородами, со свежими здоровыми лицами, одинаково высокие и плечистые производили эффект довольно приятный.

— Теперь положительно можно запутаться, — сказала жена Павла Михайловича, когда оба явились к ней первой, как к супруге домовладельца. — И не разберешь, который из вас Матвей и который…

— Иван, — дополнил Матвей. — Но, сударыня, промеж нас есть и большая разница.

— Какая?

— Такая-с: брат Иван женат, а я холост.

— А, в этом-то! — улыбнулась хозяйка. — Говорят, Иван, и жена у тебя красавица, вот я не видала ее еще. Пришли ее к нам, может быть, и для нее у нас найдется дело.

— Благодарим покорно, — поклонился Иван, они хотели было уйти, но хозяйка остановила их.

— Погодите! — сказала она. — Ты, Матвей, знаешь, кто живет в тридцать шестом номере?

— Прописался купеческим сыном Григорьем Михайловым Ковалевым.

— Он не говорил, чем занимается?

— Сказал, что адвокатскими делами. Прошения пишет, по судам ходит.

— Больше ничего?

— Кто его знает, сударыня, ночь дома не бывает, приходит под утро, спит до первого часу, потом уходит и возвращается утром.

— Это странно… Какая же адвокатура по ночам… Вы оба последите за ним хорошенько. Платит за квартиру исправно?

— Постоянно вперед, сударыня, копеечка в копеечку.

— Странно… — повторила хозяйка. — Живет совершенно один, никто к нему не ходит, занимает большую квартиру, прислуги никакой не держит, по ночам работает, и если он там что делает, Бог его знает, днем спит. И рожа-то у него какая-то подозрительная. Уж не попросить ли его выехать, что ли?

— Без причины будто неудобно, — сказал Матвей.

— Причина всегда может найтись. Допустим, что квартира нам самим нужна для чего-нибудь, отдать ему неустойку, и Бог с ним, пускай переезжает. Да не мешает посмотреть, нет ли у него какого-нибудь склада возмутительной пропаганды или чего-нибудь такого противозаконного. На всякий случай, не мешает заявить полиции.

— Слушаюсь.

— Теперь можете идти… Как тебя зовут, Иван, что ли?

— Так точно.

— Скажи твоей жене, пусть зайдет.

— Покорно благодарим.

— Жильца-то надо теперь навестить, он дрыхнет еще, — сказал Матвей, взглянув на часы после того, как они покинули хозяйскую квартиру. — Странно, что живет совсем один и никого к себе не пущает.

— Пожалуй, и нас не пустит, — сказал Иван.

— Нас не пустить не имеет права. А если не пустит, то мы сейчас и в участок заявим, что он за личность такая!

— Но ведь он прописан и личность свою предъявил.

— Эх, брат, не знаешь ты здешнего питерского народа! Шалыган какой-нибудь али там мазурик какой прописывается сразу на нескольких квартирах; в одной он Иван Иваныч, чиновник, в другой Сидор Поликарпов, потому что у него не один пачпорт, а несколько. Вот ты тут и учти. Вот и тридцать шестой номер. Заперто изнутри, значит, спит еще. Теперь половина первого, — взглянув на часы, произнес Матвей и дернул за рукоятку звонка.

За дверями послышался кашель и затем шлепанье туфель.

— Кто там? — послышался грубый голос.

— Это я-с, управляющий!

— Сейчас.

Отворил дверь высокий человек, средних лет, одетый в халат и туфли на босу ногу. Он посмотрел мрачно, несмотря на то что ничего уродливого в его лице не было.

Он посторонился, чтобы дать дорогу пришедшим, и затем затворил дверь, глядя с недоумением на этих двух похожих друг на друга людей. Они пошли в небольшую кухню, в которой топилась плита и на ней кипело что-то в небольшом котелке. У окна был обыкновенный кухонный стол и около него две табуретки, на столе находились чайник и стакан с только что налитым горячим чаем. Тут же лежали намасленная чухонским маслом булка, само масло, свернутое в бумаге, недопитая сороковка и большая рюмка, два яйца и с фунт колбасы.

— Позвольте вам представить нового дворника, — сказал Матвей, кивая головой на брата.

— А… новый дворник, — произнес Ковалев, смотря то на одного, то на другого. — Это интересно!

— Чем интересно, позвольте спросить?

— Такое сходство, черт возьми. Редко бывают такие случаи, чтобы дворник так походил на управляющего.

— Мы родные братья, — сказал Матвей.

— А, братья! Но и родные братья не всегда походят друг на друга… Наверно, и водку пьете совершенно одинаково?

Братья с улыбкой переглянулись между собой.

— Я вас понял! — воскликнул Ковалев, не дожидаясь ответа. — Садитесь и хватим по такому случаю по единой. Что вы смотрите на бутылку, думаете, не хватит, найдется еще! Садитесь, пожалуйста, не церемоньтесь…

Ковалев почти что насильно посадил их на обе табуретки и сам почти выбежал из кухни.

— Удобно ли это будет? — спросил тихо Иван.

— Что ж из этого? По крайности, мы кое-что и расспросим у него, — еще тише ответил Матвей. — Видишь, он малость выпивши, а такие люди больше откровенны.

Ковалев вновь появился, волоча за собою стул и держа под мышкой большой бумажный сверток, а в руке — полбутылки.

— Вы уж меня извините, — сказал он. — Я человек одинокий, бабы у меня не водится, потому щи варить для меня или там стряпать некому. Чем богат, тем и рад…

Он сел на стул и начал развертывать сверток.

— Да, однем вам плохо, — согласился Матвей. — И даже квартиру держать одному невыгодно, вот комнату бы…

— А почему вы знаете, что мне нужна одна только комната?

— Опять-таки из одиночества, а в комнате, глядишь, и хозяйка бы посмотрела за вами, приготовила бы кушанье, чаю заварила бы.

— Да, это недурно для кого-нибудь другого, только не для меня, но какая хорошая хозяйка ни будь, все-таки мешала бы мне во всем, совавши свой нос не в свое дело, ну хотя бы под видом участия к моей особе.

А вообще, как это ни странно вам покажется, люблю быть совершенно один. Если я живу не где-нибудь в лесу или в пустыне, то только из-за того, что там нельзя достать ни водочки, ни такого вкусного каплуна, как вот этот… Шутка ли сказать, цена ему три рубля! — Он торжественно показал вынутого из свертка каплуна. Затем полез в стол, вынул тарелки и еще две рюмки.

— Видите, какая благодать одному-три! Ну-с, приступим.

Ковалев налил три рюмки, и все трое выпили.

— Благодарим покорно! — сказал Матвей, вставая. За ним последовал брат.

— Да что вы, еще по рюмочке.

— Спасибо. Быть может, дровец не прикажете ли?

— Нет, не надо, — сухо ответил Ковалев.

— Тогда прощения просим!

«Начальство» ушло. Ковалев бросился запирать двери.

КОВАЛЕВ, ЗАПЕРЕВ ПЛОТНО на крючок двери, постоял несколько минут, прислушиваясь до тех пор, пока совершенно не смолкли шаги уходящих.

— Ушли? — послышался позади его голос.

— Ушли, — ответил Ковалев, оборачиваясь.

Перед ним стоял среднего роста человек с насмешливым выражением лица.

Это был молодой человек лет около двадцати пяти. Он был довольно красив, только на лице его было заметно утомление от пережитой дурной жизни.

О, если бы кто-нибудь узнал про него, кто он такой, тогда, наверное, весь дом Бухтояровых был бы оцеплен жандармами и полицейскими.

Да, это был разбойник Ланцов, но не тот, который был за полсотни лет раньше его, про которого сложилась народная песня:

Так сложена народная песня, которую, впрочем, поет не столько сам народ, сколько отщепенцы от этого народа, тюремные арестанты или бродяги, для которых этот Ланцов служит образцом героизма, но по-нашему эта песня скорей доказывает всю ненадежную бдительность тогдашней тюремной администрации и устройство дымовых труб, через которые свободно мог пролезать если не кто-нибудь из тюремного начальства, народ довольно жирный и толстомясый, то сухой, как скелет, арестант, кормленный настолько, чтобы не подохнуть с голоду.

Представший перед Ковалевым субъект тоже назвался Ланцовым и был под этим именем известен всем ворам и мошенникам, а его настоящее имя — Кузьма Прохоров — почти не было известно никому, кроме судебной администрации.

Оба вошли в кухню и уселись за стол, причем Ланцов на таком приличном расстоянии от окна, чтобы не быть замеченным со двора.

— Кого это он, управляющий этот самый, тебе рекомендовал? — спросил Кузьма.

— Своего брата. Но представить себе не можешь, какое между ними поразительное сходство! Тебе говорю! Если бы я был похож на тебя… Тьфу! Не приведи Бог.

— Походить на управляющего?

— Нет, на тебя. Бр-р-р…

Ланцов даже не поморщился. Он вынул из стола чайный стакан, налил его водкой.

— Ты на этот раз прав, — сказал он. — Приятно ли мне, в самом деле, при твоем переезде сюда быть запертым в платяной шкаф и трястись на ломовой телеге, а потом быть заключенным в этой комнате без права показать нос на улицу?

— Но что же делать, нужно терпеть до поры до времени. Сам ты знаешь, что после твоего последнего фокуса вся полиция поднята теперь на ноги. Единственное спасение твое здесь.

— Да, пожалуй, теперь эта канитель долго протянется.

— Сколько ни сколько, а все месяц пройдет. Знаешь, что мне думается, не подозревают ли меня в чем-нибудь?

— Почему ты так думаешь? — спросил Ланцов.

— Во-первых, здешняя домовая хозяйка что-то подозрительно поглядывает на мои окна и даже указала своему мужу, а во-вторых, сейчас этот управляющий, разговаривая со мной, вел себя тоже как-то, знаешь… Понять не могу, сначала разговаривал ничего себе, а потом вдруг сразу изменил тон, сухо как-то поблагодарил и сразу вышел. В общем, нужно теперь быть крайне осторожным.

— А о чем он с тобой говорил?

— Ему показалось странным, почему я, будучи один, нанимаю квартиру, а не комнату, веду ночную жизнь и так далее.

— По-моему, это верно, — сказал Ланцов. — Тебе необходимо сейчас же изменить образ жизни.

— Что же мне нужно делать?

— Распространи завтра же слух, что к тебе едет из провинции твой брат с женой и жениным братом. Роль последнего буду исполнять я.

Ковалев задумался.

— Да, — сказал он, — присутствие женщины украшает, так сказать, квартиру и придает всему этакий вид порядочности… Только вот вопрос, где я сейчас достану брата и его жену?

— А вот мы сейчас все это и сообразим, — сказал Ланцов и ближе подвинулся к Ковалеву.

ПАВЕЛ МИХАЙЛОВИЧ БУХТОЯРОВ был очень доволен своим дворником.

Были довольны им и оба подручные, Фома и Прохор, замученные управляющим донельзя и получающие грошовое содержание и скверную пишу.

Не прошло еще месяца, как Иван Дементьев и Марьюшка вполне освоились с новой жизнью.

Прежде этого Матвей сам ничего не делал лично и, возложив все дело относительно чистоты в доме на спины своих помощников, вел интриги с горничными, между тем как его брат, наоборот, трудился сам, по деревенской привычке, не покладая рук, почему его подручные сразу получили большое облегчение.

Повсюду был он с раннего утра, сам скреб панели, посыпал их песком, сгребал в кучи снег, подметал двор, черную и парадную лестницы, между тем как два его помощника таскали по квартирам дрова для жильцов.

К девяти часам утра все уже было в образцовом порядке, и Иван садился вместе со своими помощниками завтракать.

Прежде такого порядка не было. Бывало, Фома и Прохор, наработавшись вдоволь, целый час должны были ожидать, когда старшой Матвей обратит на них свое милостивое внимание и даст каждому по гривеннику[1]. На эти деньги подручные шли в чайную, пили чай и закусывали, а затем вновь принимались за тяжелую работу до полудня, после чего, получив вновь по гривеннику, шли обедать впроголодь. Но при Иване пошли новые порядки.

Пока все трое работали, Марьюшка, по деревенскому обычаю, раньше всех принималась ставить самовар и готовить легкую закуску.

Выпив чаю и закусив, все трое дружно принимались за дело до девяти часов утра, после чего садились за приготовленный Марией завтрак. В двенадцать часов дня все садились за обед, предварительно выпив по стакану водки. И все это делал Иван без малейшего вычета, и по истечении месяца Фома и Прохор получили свое жалованье сполна, копеечка в копеечку, чем, понятно, они были очень довольны.

— Балуешь их зря! — говорил он, кивая на младших дворников. — Откармливаешь как боровов, вишь, какие рожи у них?

— Хлеба-соли нам не жалко, — возражал на это Иван. — А покормишь человека — он лучше и работает, а отощалому и метлы не поднять.

— А сколько ты с них высчитываешь за обеды эти, завтраки и ужины?

Матвей только пожал плечами.

— Глупость все это, — сказал он. — У меня они получали по семи гривен на своих харчах, а у тебя эвона как: разносолы разные для них, чаи и кофеи выдумал. Ты только одно сочти, во что это тебе вскочило за месяц-то?

— У нас хватит, — усмехнулся Иван. — Больше ста Рублев чистоганчиком. Один барин сверх жалованья красненькую прибавил. Да ты сам посуди, проиграл ли я в том, что их на своих харчах держу и жалованья не убавляю? Наоборот, они сделались усердны в деле!..

— Ну да шут с тобой, делай как знаешь, — сказал сердито Матвей, уходя в свою контору.

Он теперь чувствовал, что все его планы относительно ограбления хозяина с помощью своего брата постепенно разбивались о несокрушимую честность брата.

В течение месяца он не раз в виде шутки заговаривал с ним о возможности хорошенько погреть руки около хозяина, но Иван не допускал в этом отношении даже шуток.

— Да если бы нашлась подобная сволочь, — говорил он, сжимая свой огромный кулак, — то я бы ему все рыло разбил.

При этом Матвей заметил, что все симпатии хозяев и жильцов перешли на сторону Ивана, который держал себя скромно и с достоинством, ни перед кем не юлил и не заискивал, по возможности никого ни в чем не стеснял. Извозчики спокойно стояли на своих местах, а когда кто-нибудь из них по заведенному Матвеем обычаю протягивал ему пятак пошлины за право стоянки, то Иван в недоумении спрашивал:

— Это за что?

— Да так, может, вам на табачок понадобится.

— На табак и коли понадобится — сами купим, а тебе на стаканчик нужней будет.

Старик-швейцар Савельич был от Ивана в положительном восторге.

Савельич был любитель политики и потому каждый день не пропускал ни одной газеты. Получив утром от почтальона газеты, которые он должен раздавать по квартирам, он непременно покупал от себя «Голос», «Новое время» или другие, серьезного содержания.

Ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями, но кроме соседнего швейцара, положительно, не с кем было.

Вечно занятый своими расчетами, Матвей решительно ничем не интересовался, и с ним говорить было не о чем. Иван, наоборот, был страстный любитель чтения и интересовался всем, что делалось на свете. Разговаривая с Савельичем, он обнаружил здравые понятия, и потому свободное время они проводили в рассуждениях и спорах.

Чрезвычайно красивая, особенно когда ее научили одеваться прилично, Марьюшка очаровала всех своей приветливостью и душевной простотой. Бедные жильцы дома, с которыми Матвей обходился крайне неприветливо (он только ласков был с богатыми), видели в ней свою заступницу.

— Ах, Марья Васильевна! — кланялась ей такая жилица. — К вам я пришла, будьте такая добренька!..

— Опять за квартиру? — догадывалась Марья.

— Уж простите, надоедаю вам, не откажите ради Христа! Управляющий непременно требует, чтобы заплатили мы завтра, а муж получает жалованье двадцатого, а сегодня только первое.

— И он не может подождать до двадцатого?

— Ни за что! Дня три даст сроку, да и то ругается: «Голь! — кричит, бывало, — шантрапа такая!», на всякие манеры облает.

— Да, это нехорошо. Вы двадцатого отдадите?

— Да что вы, Господи Боже мой! Неужто мы с мужем станем злоупотреблять вашею добротою?

— Хорошо, я вам дам, но только не говорите никому.

И действительно, занятые таким образом деньги с благодарностью возвращались обратно, к величайшему неудовольствию Матвея, который не любил, чтобы баловали всякую бедноту, к которой он относился презрительно.

Чем дальше шло время, тем больше чувствовал Матвей, что планы его постепенно разрушаются. Не этого ждал он, вызывая из деревни брата. Он хорошо знал про честность Ивана, но все-таки думал, что он не устоит против искушения сделаться богачом. Но после сделанных опытов в виде, как было говорено выше, осторожных подходцев, он увидал, что брат, будучи очень доволен и тем, что у него есть, не решится ни на какую подлость.

А тут еще и быстро растущая популярность Ивана и его жены поставила сперва его в тупик, а потом возбудила в нем серьезные опасения: вышло так, что Иван как бы заслонял собой старшего брата, о котором все теперь забыли и думать. И Матвей не на шутку задумался. Первою его мыслью было выжить Ивана из дому, но как это было сделать? К чему привязаться? И он, наконец, решил испробовать почву.

ВСКОРЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ ТОМУ подходящий случай.

С чердака пропало чье-то белье. Владелица этого белья была прачка, которая, разумеется, подняла крик.

— На что это похоже?! — жаловалась она управляющему. — В доме целых три дворника, а с чердаков воруют!

— Этого еще не хватало! — воскликнул Матвей, в душе сильно довольный этим случаем. — Позови Ивана, я с ним поговорю.

Такая вещь, как кража белья с чердаков, случается нередко во многих домах любого большого города, и все дело тем и ограничивается, что составить протокол, потом начнут искать вора, который в большинстве случаев оказывается тут же, дома, а что касается до дворников или других лиц, которым вверено наблюдение за домом, то они за это не отвечают.

Но Матвей, в последнее время сильно возненавидевший брата, решил воспользоваться этим случаем, чтобы сжить его с места. В контору явился Иван в сопровождении плачущей прачки.

— Это что у тебя происходит, а?! — набросился на него управляющий.

— Вот сейчас узнал, что у нее белье украли, — сказал Иван и по привычке хотел сесть на стул, но брат остановил его.

— Раз я перед тобою управляющий, а ты дворник, то ты должен стоять вон там, у порога, и отвечать на то, что у тебя спрашиваю! — оборвал его Матвей.

Иван, недоумевая, взглянул на него, но потом вдруг рассердился:

— Это что еще за генерал такой! — воскликнул он. — С какой я радости должен стоять перед тобой?

— С той, что во время службы нет братьев, и каждый перед начальством должен помнить свою обязанность!

— Только не перед тобой, а перед хозяином! А для меня ты вот что, и больше ничего.

Иван плюнул на пол и растер сапогом и затем, обратясь к прачке, сказал:

— Идем со мною, сейчас мы разберемся.

— Нет, стой! — крикнул взбешенный Матвей. — Ты должен мне сказать, почему в нашем доме произошла кража, и чего вы втроем глядели?

— Ответ на это я дам хозяину, а не вашему превосходительству, — отвечал Иван и затем, надев фуражку, сделал под козырек и вышел из конторы.

— Хорошо! — крикнул ему вслед Матвей. — Я тебя, голубчик, доконаю, будешь ты у меня знать!

И, быстро собрав какие-то бумаги и счета, управляющий побежал к домовладельцу, который в это время был дома.

Павел Михайлович пил утренний кофе, когда горничная доложила ему, что его на кухне ждет управляющий.

— Позови его сюда, — сказал хозяин.

Вошел Матвей и, поклонившись, почтительно стал у двери.

— Что нового? — спросил Павел Михайлович.

— В вашем доме кража случилась.

— Кража? Где?

— На чердаке во втором флигеле белье пропало у прачки Матрены Федотовой из 136-го номера.

Сидевшая тут же за столом жена Бухтоярова, Екатерина Семеновна, только руками всплеснула.

— Ну скажите пожалуйста, — воскликнула она. — Пропасть из запертого чердака белью, как это могло случиться?

— Я об этом спрашивал старшего дворника Ивана, — ответил Матвей. — Но он мне столько дерзостей наговорил, что я не знал, что и делать, норовил даже ударить.

— Да что ты! — воскликнул Павел Михайлович.

— Так точно, словно он взбеленился, а на что, не могу знать.

— Наверно, ты чем-нибудь его оскорбил, — сказала Екатерина Семеновна. — Иначе человек зря не набросится.

— Хорошо, иди в контору и позови туда Ивана и эту прачку, — сказал хозяин. — Я сейчас приду.

Матвей ушел.

— Я уже давно замечала, что этот Матвей косится на брата, — сказала Екатерина Семеновна. — А третьего дня я застала Марью в слезах.

— С чего же это?

— Я спрашивала, да она не хотела говорить. Отговаривается только тем, что будто по деревне скучает. Но я не верю этому.

— Очень просто, что и скучает, — согласился муж.

— А со стороны я потом узнала, что не тоска по родине, а просто-напросто что Матвей очень недоволен ими обоими, ну и привязывается.

— И с чего бы это так?

— Я и сама не знаю, как это объяснить, но вижу, что между братьями давно уже пробежала черная кошка! После этого мне думается, что и эта кража белья не проделка ли самого Матвея?

— Подобный случай у нас еще в первый раз, — сказал Павел Михайлович, вставая из-за стола.

— И это имей в виду, Павел! С тех пор, как поступил к нам этот Иван, бдительность дворников усилилась, и даже он сам по ночам дежурит, и потому никак не могу понять, как воры могут, особенно ночью, пронести краденое.

— А вот мы посмотрим, — сказал Павел Михайлович и, накинув на себя пальто, пошел в контору.

Там были кроме Матвея и Ивана еще две женщины, и между ними происходил громкий спор.

Увидав входившего хозяина, все замолчали.

— Что тут у вас такое случилось? — обратился к Ивану домовладелец.

Иван хотел что-то сказать, но прачка, выступив вперед, заговорила:

— Батюшка, Пал Михалыч! У меня с чердака белье пропало, четыре простыни, шесть наволочек, сорочки и носки.

— Когда ты их повесила?

— Вчера вечером, а наутро не оказалось.

— Кроме твоего было ли еще белье?

— На том чердаке было, — отозвались две женщины, — но оно не тронуто…

— Странно, — сказал хозяин и искоса взглянул на Матвея. — Странно, говорю, что вору, который действовал впотьмах, понадобилось именно твое белье. Ведь вот он мог бы захватить и ихнее, но этого не случилось… После того как ты вешала, ты заперла на замок чердак, разумеется?

— Да, заперла.

— У кого был ключ?

— Вон у них… — указала прачка на Матвея.

— Значит, у тебя был ключ? — обратился хозяин к Матвею.

— Так точно, но я передал его старшему дворнику.

И он кивнул головою на Ивана.

— Ключ и посейчас у меня, — сказал Иван, — и только я одному дивлюсь, почему, ходивши на чердак, у меня его не спросили?

И, вынув из кармана ключ, он показал его хозяину и продолжал:

— Вчера вечером я ходил на чердак и видел, что замок висит. Выходит, значит, замок сломан!

— Да-да, был сломан, — отозвалась прачка.

— Тогда пойдемте на чердак! — сказал хозяин.

— ВОТ ЧТО, МАТРЕНА, — обратился Иван к прачке. — При хозяине я тебя спрашиваю: когда ты входила на чердак, замка не было?

— Не было.

— В таком случае ты не должна была входить туда, а заявить мне или вот этому… управляющему. Почему ты не заявила?

— Да где ж тут заявлять, когда увидела, что белья нет. Я так испужалась, что страсти.

В эту минуту одна из женщин, сердито взглянув на Матрену, сказала:

— А позволь тебя спросить, какая была метка на том белье?

— А тебе какое дело? — огрызнулась Матрена.

— А, не хочешь говорить! — воскликнула женщина. — А я знаю: две буквы — А и К с вензелем под княжеской короной! Вот, батюшка-барин Павел Михайлович, мы и пришли затем, чтобы вывести все на чистую воду. — И она бросила взгляд на управляющего, который густо покраснел.

— Ну говори! — сказал хозяин, предчувствуя что-то особенное. — А вы молчите, — прибавил он, видя, что Матвей и прачка хотят что-то сказать.

— Мой муж и я давно знаем, что господин управляющий недолюбливает своего брата, — начала женщина. — И прямо скажу, подчас и следила за ним. Да что тут долго говорить, под дядю Ивана подвох подведен.

— Ах ты кошелка этакая, как ты смеешь так говорить! — не утерпела Матрена.

— Так и смею, потому, значит, следует позвать городового и отправить вас обоих в часть!.. Пойдем, барин, только не на чердак, а в дровяной сарай, в который и положено белье с такими буквами. В том сарае и вещи Марии Васильевны стоят.

— А это интересно, — сказал Павел Михайлович. — Пойдемте.

Дело оказалось довольно грязненьким.

Вышло так, что Матрена по наущению управляющего и даже с его помощью взломала замок на чердаке, после чего все Матренино белье было перенесено в вышеупомянутый сарай, где хранились вещи Ивана и его жены. Поступая таким образом, Матвей думал уличить брата в краже, за что и был бы он отказан от места.

Но эта комбинация им не удалась, так как за ними неусыпно следили.

Понятно, тут произошла целая история. Оскорбленный Иван прямо отказался от места, Марья сильно плакала.

— Чего такого, а этого я не ожидал от тебя! — говорил бледный от гнева хозяин, обращаясь к Матвею. — Потрудись сдать мне все, что следует, и можешь отправляться, куда тебе угодно.

А тут еще при проверке приходно-расходных книг оказалось немало неточностей и путаницы и много не хватало полученных за квартиры денег.

Одним словом, начатая было Матвеем система расхищения хозяйского добра была предотвращена вовремя.

На другой день Матвей, не простившись даже с братом и его женой, куда-то уехал.

В это же утро Иван явился к хозяину.

На кухне его встретила Екатерина Семеновна.

— Что тебе, Иван? — спросила она.

— В деревню надо бы ехать, — сказал он, кланяясь.

— В деревню? — воскликнула барыня. — Да в уме ты, что ли? Без дворника ты нас хочешь оставить?

— Кто это? Иван? — откликнулся из внутренних комнат Павел Михайлович.

— Так точно!

— Он пришел просить расчета, — сказала Екатерина Семеновна входившему на кухню мужу.

— Зачем тебе расчет, разве гонят? — набросился он на Ивана.

— Премного вам благодарен, Павел Михайлович, за всю вашу к нам доброту, но опосля всего того, что случилось, я оставаться у вас не могу.

— Почему?

— После того как вы изволили уволить моего брата, некоторые начали говорить, будто я нарочно сжил его, чтобы поступить на его место. Видит Бог, что у меня и в мыслях подобного не было. Обидно, знаете, мне стало, я и решил домой ехать. Да и то сказать, Павел Михайлович, недолго меня тянуло в Питер, потому что хозяйство у нас хорошее, жили не бедно, а тут брат в соблазн, приезжай, мол, ты мне очень нужен.

— И нам ты очень нужен, — сказал Бухтояров. — Доживи до весны, а там, пожалуй, и в деревню отпущу на лето, погостишь там, и опять ко мне.

— Благодарим покорно.

— Ну вот, становись на место управляющего.

Иван отступил даже назад.

— Увольте, — взмолился он, — оставьте меня тем же дворником.

— Ну да полно! Жалованье положу хорошее, доволен будешь.

— Простите, не могу, что хотите делайте со мною! А насчет жалованья я и не спрашиваю, пускай будет как прежде.

— Ну ладно, — согласился хозяин. — Останемся пока без управляющего, но смотри, тебе же трудно будет.

— Коли будет трудно, то я еще помощника достану и справимся.

И Иван Демьяныч с женой остались.

О, если бы они знали, что ожидало их впереди, то они бы уехали в свое спокойное Подозерье, а Бухтояровы не стали бы их отговаривать.

Дело в том, что в квартире № 36 произошла значительная перемена. Проживающий там одинокий жилец, Григорий Михайлович Ковалев, оказался вдруг не одиноким.

Давно уже было всем известно, что к Григорию Михайловичу едет из провинции его брат с женой, которая, в свою очередь, везет своего брата.

Для придания квартире настоящего семейного вида Ковалев вздумал устроить в ней капитальную переделку.

Для этого понадобились столяры, обойщики, маляры и другие мастера такого дела.

Ковалев разошелся вовсю, и тут только обитатели дома Бухтояровых заметили, насколько этот господин оказался с крупными средствами, чем невольно возбудил к себе уважение.

Все эти мастера приходили в квартиру Ковалева, стучали там, гремели, мазали, красили и опять уходили, так что никто и не заметил, как между ними проскользнул известный читателю Ланцов.

Переделка эта тянулась недели с три, и не прошло по окончании ее двух-трех дней, как Ковалев поехал на Николаевский вокзал встречать своих дорогих родственников.

Это происходило еще задолго до падения могущественного и грозного в то время управляющего Матвея Дементьева.

К полудню приехал и Ковалев с новоприбывшими.

Это были два изящных господина и полная красивая дама средних лет. Они имели такую располагающую к себе наружность, что Иван и его подручные вертелись перед ними, перетаскивая их чемоданы, саквояжи и другой багаж.

Когда на другой день после их приезда младший дворник Фома понес в участок их паспорта, то приезжие оказались следующими лицами: рыбинский купец Тимофей Михайлович Ковалев с женой Олимпиадой Павловной и купеческий сын Иринарх Павлович Телегин.

Последний, то есть Телегин, был изящный молодой человек, тип настоящего хлыща из тех, которые покоряют сердца модисток, белошвеек, камеристок и вообще тому подобные сорта глупой бабьей породы.

Прежде мертвая квартира Ковалева вдруг оживилась. Начали появляться гости, затем всевозможные справления именин одного, дня рождения другого, так что званые пиры у них происходили чуть ли не каждый день, с немногими исключениями.

После несчастной попытки ошельмовать своего брата Матвей не поехал к себе в деревню, а решил остаться на неопределенное время в Петербурге. Теперь он дышал злобой на родного брата, собственно говоря, сам не зная за что, которого и решил извести во что бы то ни стало.

Чувство благодарности совершенно было чуждо Матвею, что мы и видели из поступка его с Никоновым. В настоящую же минуту, как мы сейчас видим, его душила злоба на самого себя, собственно, из-за затеянной им истории с бельем.

«Оно бы собственно и удалось, если бы не вмешались эти проклятые бабы», — думал он.

С такими мыслями мы застанем его в одном из трактиров около Галерной улицы, где он пил чай.

Уйдя от Бухтояровых, Матвей все-таки унес от них небольшой капиталец, с которым можно было жить, ничего покуда не делая, и потому, поселившись у одного из земляков, он повел вполне праздную жизнь, посещая все трактиры и портерные, заводя новые знакомства.

Вот и теперь, сидя за чаем, он поджидал нового знакомца, тем для него интересного, что тот жил в доме Бухтояровых. Где же люди так быстро и знакомятся, как не в поездах железных дорог и в трактирах!

— Здесь господин Дементьев? — спросил, влетая в комнату, молодой франт.

— Пожалуйте в залу, — почтительно указал буфетчик, — они давно ожидают вас.

— Мерси!

Франт снял с себя пальто и, отдав человеку, стоявшему у вешалки, пошел в залу.

— А! Оченно приятно! — приветствовал его Дементьев. — Вот уже два часа как мы вас поджидаем.

— Вы? Кто еще с вами?

— Я один-с…

— А, хорошо. Эй, чалаэк! — Подлетел слуга. — Полбутылки финь-шампань[2], а там сам знаешь, что.

— Слушаю-с.

Перекинув салфетку с одной руки на другую, слуга бросился исполнять приказание.

Матвей поморщился.

Он был страшно скуп и не любил больших расходов, а тут отлично знал, что этот изящный молодой человек имеет неприятную привычку забывать дома свой бумажник, и потому приходилось платить ему самому.

Но делать было нечего. После нескольких свиданий Дементьев понял, какую он может извлечь пользу от Телегина, и потому покорился своей участи.

— Ну-с, что у вас новенького, Иринарх Павлович? — спросил он.

— Да ничего покуда нет особенного, — ответил Телегин.

— Управляющего там еще не нашли?

— Пока нет еще, ваш братец…

— Не брат он мне теперича! — махнул рукой Матвей.

— Ну, Иван Дементьевич, хотя и состоит в звании дворника, но все дела на него возложены, и он пользуется полным доверием хозяина.

Дементьев залпом выпил стакан холодного чая, чтобы успокоить душившую его злобу.

— Дивлюсь только одному, как он управляющим не сделался, — сказал Телегин. — Ему и предлагали это место, но он отказался наотрез.

— Честность свою соблюдает, — ехидно сказал Матвей.

— Да, человек он, как я вижу, осторожный, — сказал Телегин, в котором читатель узнает Ланцова.

Это был действительно он.

В то время, когда Ковалев отделывал свою квартиру, долго скрываемый им Ланцов незаметно ушел вместе с рабочими и затем, как мы видели, вернулся вместе с поддельным братом Ковалева, под фамилией Телегина, понятно, как и все они, с поддельным паспортом. Таким образом в квартире Ковалева образовалась целая воровская банда.

Слуга принес полбутылки коньяку, финь-шампань с фруктами на закуску.

— Ведь я к вам по серьезному делу, — сказал Дементьев, прекрасно зная, о чем пойдет разговор.

— Если все у нас пойдет на лад, то за успех я смело ручаюсь, тем более, участников в этом деле очень немного.

— А в чем дело-то?

— Сперва давайте выпьем, а потом поговорим, как следует.

Ланцов протянул свою рюмку Дементьеву. Оба чокнулись и выпили.

— Разве еще повторим?

— Можно!

Оба повторили.

— Скажите, пожалуйста, — начал Ланцов, — вы теперь, оставив место управляющего, ничего не имеете общего с этим домом, с хозяевами и вашим братом? Имейте в виду, что вы должны будете действовать против родного брата!

— Так что ж с этого?

— Нет, извините, это много значит. Тут уже надо будет действовать кровь на кровь, и появись только у вас чувство жалости — и все дело будет проиграно.

— Ну уж насчет этого не извольте беспокоиться, — сверкнул глазами Матвей. — Тут теперича не только супротив него жалости не надо иметь, а попадись он мне на глаза — задушу собственными руками.

— Должно быть, он сделал вам немало зла?

— Еще какого! Не выпиши я его из деревни, какие бы тыщи были у меня в кармане.

— Зачем же вы его выписывали?

— А вот зачем!

Дементьев подвинулся ближе к Ланцову и начал ему тихо рассказывать. Когда он кончил, Телегин протянул ему руку и сказал:

— Отлично! Теперь мы союзники.

— Навек, — ответил Матвей.

МАТВЕЙ ДЕМЕНТЬЕВ, НЕ оставлявший мысли ограбить бывшее у Бухтояровых миллионное состояние, волей-неволей принужден был сойтись с мошеннической шайкой с Ковалевым и Ланцовым во главе.

Живя в столичном городе и видя кругом себя богатых людей, у которых, как говорится, денег куры не клюют, он только и думал о том, как нажить несметное богатство не только в тысячах, а даже в миллионах.

Он, понятно, как настоящий православный христианин очень хорошо понимал, что обкрадывать кого-либо — страшный грех, но вместе с тем Господь и разбойника простил за искреннее покаяние, а здесь за приобретенные чужие тысячи можно где-нибудь на иконостас пожертвовать или колокол отлить, глядишь, и человек свят.

Но о том, что богатых людей можно превратить в нищих и подвергнуть много людей бедствиям, он даже и не думал.

Так как в доме Бухтояровых ему бывать было нельзя, то он порешил нанять помещение, куда могли сходиться все лица, имевшие с ним дело. Но чтобы занимать квартиру, нужно быть не одиноким, потому что как бы ни был хорош мужчина, но следить за собой, будучи одиноким, не в состоянии, особенно за квартирой, и для этого нужна, понятно, была женщина.

Но где ее взять?

Иван Дементьев в этом отношении был счастливее своего холостого брата, потому что у него была красавица-жена и хозяйственная, так что в его квартиру любо было войти, так в ней было все хорошо и приветливо.

Впрочем, Матвею Дементьеву долго хлопотать не пришлось. Сообразив, сколько у него было влюбленных девиц и вдовушек, он, не колеблясь, выбрал из них, по его мнению, самую подходящую и написал к ней следующее письмо:

Матвей хорошо знал пышную и красивую молодую вдову Авдотью Гущину, плутоватую девку, способную на все руки.

Та не заставила себя долго просить и переехала со всем своим скарбом к Дементьеву. Квартира Матвея находилась неподалеку от дома Бухтояровых.

Несчастному Ивану и не думалось, что неподалеку от него поселился хотя единокровный брат, вместе с тем страшный и беспощадный враг, а в доме, где он служил, организовалась опасная шайка подлых мошенников, уже избравшая себе жертвы.

Недаром у Ивана щемило сердце от какого-то странного предчувствия. Недаром плакали втайне оба с женой, тоскуя по родному селу.

— Страшно мне здесь, Ваня, — говорила Марья. — Тяжко болит мое сердце.

— Ладно, не тужи, — уговаривал ее муж. — Пройдут незаметно праздники, потом Масленица, а затем весна, Пасху проведем, а потом и в деревню.

Там опять пошли дни за днями в труде и беспрерывной работе.

Иван то бегал в участок с паспортами, то проводил время за домовыми книгами, проверяя полученные за квартиры деньги, то, за отсутствием хозяина, вел переговоры с поставщиками и подрядчиками. Марьюшка проводила время у хозяйки то за стиркой и глажением белья, то за приготовлением кушаний. У того и другой дела было вдоволь, скучать было некогда.

Работая не покладая рук, Мария невольно стала замечать, что молодой родственник Ковалевых, Иринарх Телегин, начал частенько заглядываться на нее и такими страстными, влюбленными глазами, что молодая женщина невольно краснела.

«Что ему нужно от меня? — думала она. — Чего бельма на меня свои таращит? Аль для него девок или баб других нету, что ли?»

Был воскресный день. Екатерина Семеновна в то время, когда шла обедня, на этот раз не пошла в церковь и, будучи на кухне, сама руководила стряпней, ввиду того что к обеду ожидали гостей и потому она хотела отличиться на славу.

Ей помогали, кроме кухарки, Секлитея и дворничиха Марья, месившая тесто к пирогу.

Дело кипело. Все три женщины, сильно раскрасневшись от жаркой плиты, бегали то туда, то сюда, не зная устали.

Висевшие на кухне часы гулко пробили одиннадцать.

— Ах ты, Господи! — в ужасе воскликнула Катерина Семеновна. — Одиннадцать часов, а у нас и тесто к пирогу не готово.

— Готово, сударыня, теперь остается раскатать и положить начинку, — отозвалась Марья.

— А все-таки ставить рано, — сказала кухарка, заглядывая в духовую печь. — Индейка у нас что-то не того…

— Пережарилась?

— Нет, барыня, сыро еще мясо, и картофья еще жестка.

— Так прикрой крышкой, скорей упреет.

В передней раздался звонок.

— Кто бы это мог быть? — соображала хозяйка. — Ступай, Маша, отвори.

Марья быстро вытерла руки, спустила засученные рукава и побежала в переднюю.

Через минуту оттуда послышалось восклицание:

— А, это ты, Марьюшка, — говорил женский голос. — Какая же ты хорошенькая сегодня.

— Ах, полноте вам…

— Барыня-то дома?

— Она тут, на куфне. Пожалуйте…

— Да куда ты, глупая, их зовешь? — откликнулась хозяйка. — Проси в гостиную.

— Нет-нет, Екатерина Семеновна, я к вам на минуту. Только на два слова. Здравствуйте…

В кухню вошла высокая и красивая дама и протянула руку хозяйке.

— Представьте себе, сколько эти праздники нам приносят хлопот, ужас.

— Что же делать, Олимпиада Павловна, это веками уже положенный обычай!

— Знаете, зачем я к вам сейчас зашла? — спросила Ковалева.

— Пока нет.

— Хочу отнять у вас Машу.

— Отнять у меня? — засмеялась Екатерина Семеновна. — Нет, на этот раз я не могу уступить вам ее, потому что она заменяет сегодня горничную, которую я отпустила со двора. У нас ведь будут гости.

— Ах, как жаль! — воскликнула Ковалева. — Ну что ж делать, можно будет рассчитывать на нее завтра?

— А это уже будет зависеть от нее, — кивнула хозяйка на Машу. — Она вполне свободна располагать собою.

— А как я могу быть вам полезной? — спросила дворничиха.

— Куча дела, миленькая, ты уж помоги, пожалуйста. Понятно, я заплачу. Так придешь?

— Не знаю, как барыня.

— Ну, вы, я вижу, начали сваливать друг на друга, — улыбнулась Ковалева.

— Хорошо-с, я пойду, — согласилась Марья.

Ковалева распростилась и ушла.

Она вернулась в свою квартиру, где вся ее «семья» была в сборе.

Там были, кроме самого хозяина, Григория Михайловича Ковалева, и «рыбинский купец» Тимофей Ковалев, и «Иринарх Телегин» или Ланцов, который еще недавно перед этим скрывался здесь как беглый арестант.

Все сидели за столом непраздно, потому что весь стол был заставлен всевозможными выпивками и закусками, и сидевшие были значительно в праздничном настроении.

— Ну что, какова твоя миссия? — спросил Ланцов, когда Олимпиада вошла в столовую.

— Завтра придет твоя краля, — ответила она, сбрасывая с себя платок. — Ну, наливайте мне вашей шампани, ну хоть из этого графинчика!

— Мы все по очереди будем ухаживать за нею… — сказал Тимофей, наливая своей «супруге» чайный стакан очищенной.

Олимпиада выпила залпом и даже не поморщилась. Ткнув вилкой в кусочек селедки и отправив его в рот, она сказала:

— Ухаживать за нею! Это легко только подумать, а не сказать: подобные женщины, как эта деревенщина, совсем не понимают той пользы, которую они могли бы извлечь из своей здоровой красоты, которою одарила их природа. Рабская покорность своим мужьям и собачья верность, вот их и правила! Покорная под мужниным кулаком или, еще чаще, под его сапогом, она гордится своей верностью. Нет, господа, правду я вам скажу, это не петербургская какая-нибудь шлюха, а победить ее вашими пошлыми ухаживаниями прямо невозможно.

— Знаю, но попробую совладать с этой… И совладаю!

— Посмотрим! С завтрашнего дня я ее захоровожу на целую неделю, и на плату денег не жалей. Надо удивить ее нашей щедростью.

— Ввиду предстоящих миллионов, не надо жалеть покуда грошей, — отозвался Григорий.

— Я все еще не могу понять, какую вы цель преследуете? — спросил Тимофей.

— А вот какую, — сказал Ланцов. — Главная наша цель — выжить из дома этого Ивана, который служит для нашего дела помехой. Для этого необходимо поселить между ним и его женой вражду и ревность.

— С риском получить себе от ревнивого мужа удар топором по башке.

— Ну, до этого у нас, пожалуй, и не дойдет. У меня есть на это свои комбинации. Подобные женщины, как эта красивая дворничиха, действительно очень неподатливы, для этого, чтобы овладеть ими, нужно большое искусство и масса терпения. Но зато, когда удастся завладеть ею, она почувствует всю вину перед мужем, будет избегать его и затем, чтобы заглушить перед ним свою совесть, начнет развратничать, пьянствовать, одним словом, превратится в настоящую свинью. Что касается до ее супруга, тут и говорить нечего! Тот тоже бросится в пьянство, и если его еще никто не сумеет поддержать вовремя, он погибнет совсем.

— И об этом заботится родной брат Ивана? — спросила Олимпиада.

— Да, — ответил Ланцов.

И ей вдруг стало искренне жаль бедную Марию и Ивана, для которых ожидалась такая страшная участь. Эта женщина, около трех лет прожившая среди этих извергов, не знавших, что такое сожаление к ближнему, ради своего кармана не имеющих ни к кому пощады, не была еще испорчена до мозга костей. В свое время, будучи замечательной красавицей, она вышла замуж за одного штаб-офицера, который вскоре и умер, оставив приличное состояние. Понятно, за молодой красавицей-вдовушкой явились и ухаживатели, понятно, что среди них были прекрасные люди, но были и такие, которые обращали внимание не столько на ее наружность и душевные качества, сколько на карман.

Один из последних сумел понравиться легкомысленной вдовушке. Ловкий, красивый, он успел покорить ее сердце вкрадчивыми речами, и она в него безумно влюбилась.

Но роман их длился недолго. Красавчик скоро обобрал свою возлюбленную до последней нитки, бросил ее и исчез неизвестно куда.

Олимпиада осталась совершенно без ничего, и впереди предстоял голод. Единственным достоянием ее осталась только красота, которою она и поспешила воспользоваться. А раз нашелся подобный ресурс, то больше и говорить нечего, потому что судьба у всех этих красавиц всегда одинакова, по одному шаблону.

Сперва блестящие выезды и маскарады, театры, кафешантаны, в обществе многочисленных поклонников, затем кутежи, попойки в разных вертепах, а после…

Да что после! Среди всех этих попоек стала быстро вянуть красота, поклонников стало все меньше, и затем совсем их не стало, в ворота Олимпиады Кравцовой постучалась ничем не покрытая бедность.

И вдруг жутко стало молодой женщине. Ей сразу стали донельзя противны все эти ночные оргии, когда ночи превращались в дни, а дни — в ночи, и вся эта окружающая пошлость и нравственная грязь.

Она вспомнила своего покойного мужа, с которым жилось ей хотя недолго, но зато так хорошо. В трезвые минуты она чувствовала в себе гнетущую тоску, которую она и заглушала в усиленном пьянстве…

Наконец, после того, когда и последние поклонники покинули увядшую красавицу, на нее обратил внимание некто Илья Ильич Кубарев, прокутившийся коммерсант, хотя не настолько, чтобы прогореть совсем, и потому решившийся снова поправиться. Но так как он был повсюду должен и другого кредита не имел, то поправить дела ему было невозможно, но он все-таки не унывал. Кубарев часто виделся во время своих кутежей с Кравцовой, которая в свою очередь мало обращала внимания на этого господина. Но пришло время, когда и любовные дела Олимпиады пошатнулись, и ей пришлось уже доедать все то, что она получала от мужчин за оказанное ею им внимание, чувствуя приближение ненастных дней.

Похоронив недавно свою жену (как говорили соседи и знакомые, он вогнал ее в гроб), Илья Ильич решился если не жениться, то, во всяком случае, пренебрегая браком, обзавестись какой-нибудь особой, ближе подходящей к его характеру, то есть чтобы это была бойкая и красивая женщина, умеющая завлечь кого угодно и особенно пригодная в его аферах.

И вот, глядя на Кравцову, Кубарев видел, что не место ей в этих вертепах, замечая, что ее смех не совсем был естественный и она таила в себе какое-то горе, что заставляло ее много пить.

Случалось ему бывать у нее на квартире, так сказать, будто бы по какому-нибудь делу. И тут он уже видел не вчерашнюю беспечно хохочущую кокетку, а совершенно другую — степенную даму, солидную, хотя и с поблекшим, но все еще красивым лицом.

Она хотя и принимала его, но довольно холодно, говорила с ним и обращалась, как требовала вежливость, так что Илья Ильич уходил от нее довольно обескураженный. После нее он посещал других полуночниц, как он выражался, и видел в них совсем уже другое. Те же ухватки, то же требование угощения и золотого на память.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, а в конце концов все-таки вышло так, что Кравцова предпочла иметь лучше одного любовника, чем многих, и сошлась с Кубаревым. Сверх ожидания новая жизнь ей понравилась. Она очутилась полной хозяйкой еще не совсем расстроенного хозяйства, за которое и принялась, позабыв все на свете.

Потекла тихая и спокойная жизнь Олимпиады почти в полном уединении, так как Илья Ильич куда-то исчезал по своим делам по целым дням или на несколько суток. Чем он занимался, что он делал, Олимпиада этим вовсе не интересовалась, в чем впоследствии, как мы увидим, ей пришлось горько раскаяться. Что касается до самого Кубарева, то он был очень рад своему приобретению, потому что, возвращаясь домой, он замечал во всем такой порядок и чистоту, каких не бывало даже у покойной его жены. Окружающие были очень довольны ее ласковым обращением, и были еще такие случаи, что к ней являлись ее прежние ухажеры, но Кравцова так их турнула, что они и носа потом показывать не осмеливались.

Но, как ни доволен ею был Кубарев, все-таки по своей натуре дикой, конечно, счел однажды долгом показать над нею свою власть, что он, бывало, и проделывал со своей женой, которая и умерла потом в чахотке.

— Без ефтово нельзя, — говаривал он. — Распусти вожжи, и она сядет на тебя и поедет.

— Какой тут прах, сядет и поедет, — говорили про покойную посторонние люди. — Она и так еле жива, совсем заколотил.

— Не наше дело!

Но не таковой оказалась Кравцова.

Однажды Илья после долгого отсутствия явился домой, что называется, на втором взводе.

Это было спустя три месяца, как он сошелся с нею.

Несмотря на то что Олимпиада была вполне безупречна во всех отношениях и заслуживала полного уважения, но грубому мужику показалось странным: как же это так? Сколько времени она состоит при нем вроде жены, а кулака его еще не пробовала. Но так как к подобной экзекуции в первый раз было приступить как бы неловко, то он решился для куражу выпить.

— Дома сама? — спросил он, вваливаясь на кухню, отворившую ему дверь кухарку.

— Барыня? Оне дома.

— Ишь ты, барыня, — с иронизировал Илья. — Кажинная шлюха — да барыня… Где она?

— Знамо, у себя, — сердито ответила кухарка, отлично знающая характер своего хозяина.

Сдвинув шапку на затылок и, как был, в шубе, Кубарев ввалился в комнату, где Олимпиада сидела за чаем и читала какую-то книгу.

— Однако хорош, — сказала она, кладя книгу на стол.

— А позвольте перво-наперво мне сказать, что вы тут делаете? — спросил, напуская на себя свирепость, Илья.

— Это еще что значит? — спросила, подымаясь с места, Кравцова.

И при этом она посмотрела на Илью таким взглядом, что тот невольно осекся.

— И притом, про какую вы там, на кухне, шлюху изволили напоминать?

Тут вспомнил Ильич, что покойная жена подобных вопросов ему не задавала, а эта… Эта какая-то была особенная.

— Так что же вы молчите? — топнула ногою Кравцова. — Я отлично знаю, что такие слова относились ко мне… не отговариваться, молчать!.. С этой минуты я не имею с вами ничего общего и завтра утром прошу нанять мне извозчика, я уезжаю.

И, сказав это, Кравцова ушла в спальню и заперлась на ключ. Такого афронта Ильич совсем не ожидал. Он долго стоял на месте, до тех пор, пока кухарка, подойдя к нему, не начала снимать с него шубу.

— Чай будете пить? — спросила она.

Он бросил на пол шубу, снял с головы меховую шапку, тоже бросил и, сев на диван, все еще продолжал смотреть на дверь спальни.

— Чай будете пить? — снова спросила кухарка.

— Брысь! — воскликнул Кубарев и, поднявшись с места, подошел к спальне.

Кухарка так и застыла на месте. Ей страшно было жаль эту добрую барыню, и она сильно боялась, как бы, обозлившись, хозяин ее не изувечил.

— Отворяй! — грозно произнес Кубарев, сильно стукнув в дверь.

Дверь быстро отворилась, и на пороге появилась Кравцова. Илья Ильич в ужасе отшатнулся. Перед ним стояла вся бледная, но страшно грозная Олимпиада и наводила на него револьвер.

— Если ты, подлец, пошевельнешься, то я раздроблю твою глупую башку! — сказала она решительно.

— Не надо! Не надо! — замахал руками Ильич, отступая назад. — Брось… Я ведь пошутил.

Дверь спальни вновь захлопнулась и не отворялась уже до следующего утра.

— Вот что, так баба, — пробормотал он, вновь садясь на диван. — Это не прежняя Анютка, того и гляди, на тот свет отправит… Ах ты, Господи! Леворвером так в морду и тычет.

Свидетельница всей этой сцены, кухарка, была в восторге.

— Ну что, идол, нарвался? — бормотала она. — И барыня хорошая, а пальца ей в рот не клади.

Ильич прилег на диван и предался размышлению, но мозг его плохо работал, и он вскоре захрапел богатырским храпом.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ он проснулся в восемь часов утра.

В квартире шла возня, кухарка бегала из кухни в спальню и обратно, утирая кулаком красные глаза.

— Илья Ильич, вставайте, — сказала она. — Барыня укладываются и собираются уезжать.

— Олимпиада Павловна? — спросил Ильич, вскакивая.

— А то кто же больше?

Кубарев подошел к затворенной двери спальни, но, вспомнив про вчерашний револьвер, остановился и тихо постучал. Сердце его трепетало.

— Можно войти? — спросил он робко.

— Войдите! — послышался ответ.

Олимпиада укладывала в большую корзину свои вещи и не подняла даже головы, когда он вошел.

— Проверьте, пожалуйста, эти вещи, чтобы вы не подумали, что беру вашу собственность.

— Ой, что ты, Олимпиадушка! — воскликнул Илья. — Прости меня за вчерашнюю дурость. Уж больно я был пьян.

— Оправдание, нечего сказать! И благодаря этому пьянству я должна переносить ваши дикие выходки?

В продолжение последнего времени, благодаря воздержанной жизни, она очень похорошела, и Ильич чувствовал себя еще больше влюбленным.

И он упал перед нею на колени и воскликнул:

— Олимпиада Павловна, простите!

И НА ЭТОТ раз Кубарев подучил прощение, к величайшей радости кухарки Ариньи и других, кто имел какие-либо дела с Олимпиадой Павловной.

С тех пор жизнь их пошла как по маслу. Хотя Кравцова и чувствовала, что имеет огромное влияние на своего сожителя, но этим пользоваться не хотела, предпочитая спокойную жизнь всевозможным ссорам и пререканиям.

Так прошло немало времени, как вдруг совершенно неожиданно благополучие это было нарушено.

В один из праздничных дней у них появились нежданные гости, то были Григорий Михайлович Ковалев и Ланцов.

Кубарев давно имел с ними какие-то дела, про которые Олимпиада, конечно, ничего не знала, точно так же, как и про этих господ. Пока она возилась на кухне, приготовляя угощение, гости таинственно совещались между собой.

— Выгода как для вас, так и для нас будет громадная, но сам посуди, я совершенно один! — говорил Ковалев. — Самое малое — это тысяч до двадцати пяти останется на брата, не считая расхода, который, понятно, будет разделен между нами.

— Что же нужно будет сделать с моей стороны? — спросил Кубарев.

— Да почти ничего! Просто называться моим братом, женатым, конечно, а тот господин, — и Григорий указал на Ланцова, — будет в качестве ее брата. О дальнейшем не извольте беспокоиться: соответствующие для вас паспорта или другие документы могут быть готовы хоть завтра. Согласны?

Кубарев задумался.

— Пожалуй, что нет, — сказал он после недолгого молчания. — Дело тут опасное…

— Да кто тут говорит, что не опасное! — вмешался Ланцов. — Тут зато верный и прямой и, главное, скорый путь к богатству, а без риску разве можно разбогатеть, сами посудите? Да и обязанности ваши будут не великие, разве только кое-где дать свою доверенность или подпись, — вымышленной фамилией, конечно. Понятно, переселившись к нам, вы будете жить безвыездно, так как вас могут узнать.

— Да, собственно говоря, в чем будет состоять это дело?

— А вот в чем…

И Ковалев начал излагать своему собеседнику давно задуманный план ограбления Бухтоярова с помощью управляющего его домом.

Прокутившийся купчик слушал внимательно. Ему так сильно хотелось поправить свои пошатнувшиеся дела, что он был не прочь получить несколько тысяч рублей, чтобы поднять свою упавшую торговлю.

А по словам Ковалева, все это выходило так просто и удобно, что просто протяни руки и клади в карманы чужие деньги без всякого риска подвергнуться какой-либо опасности. И он согласился. Только его тревожил один вопрос — как на это взглянет сама Кравцова.

Трудно было думать, чтобы эта женщина могла согласиться на какую-либо мошенническую сделку, но Ковалев обещался уладить и это дело.

Когда ей рассказали, в чем дело, то она настолько возмутилась, что едва не полезла в карман за револьвером и собралась куда-то, но Ковалев и Ланцов все-таки сумели убедить ее.

— Тем более, — говорил Ковалев, — вы давно живете с Ильей Ильичом, сами даже и не знаете, чем он по-настоящему и занимается.

— А мне какое до этого дело!

— Как, какое дело? Наоборот, вы и должны знать, что он делает, потому что, живя с ним, вы должны делить и его будущую судьбу.

— Но, во всяком случае, я ему не жена.

— Это ничего еще не обозначает. В случае, если он попадется в каком-нибудь противозаконном деле…

— А разве он занимается противозаконными делами?

— А чем же вы прикажете заняться порядочному человеку в наше время? Благочестием? Но на нем далеко не уедешь…

Трудиться и работать? Но тут опять вопрос, будет ли от этого польза?

Сколько тут ни бейся, а потерянного капитала не вернешь. Вот и приходится придумывать другие способы как можно скорее вернуть свое благополучие, но в наших законах существует только один способ приобретения — заработай и получи! Но скажите, пожалуйста, где вы можете найти такую работу, чтобы в один какой-нибудь месяц приобрести более двадцати тысяч рублей?

— Вот уж не знаю. Ясно, что это невозможно, но зато есть и способ, хотя и не одобряемый законом. Зато самый верный, это — афера.

— Да-с! Разве не аферист был тот негодяй, который бессовестно ограбил вас после смерти вашего супруга, который прекрасно живет на ваши деньги и в ус себе не дует?

— Молчите и не смейте мне говорить об этом! — вся покраснев, воскликнула Олимпиада.

— Простите меня, что я невольно вам напомнил об этом, — сказал Ковалев. — Но нельзя забыть и то, какие страшные последствия были для вас.

— Да, это верно.

— Точно таким же образом поступили все эти господа. Бухтояров и другие господа, нажившие себе громадный дом и капитал. Неужели, по-вашему, щадить и их?

— Но почему вы думаете, что Бухтояров нажил себе состояние такою подлостью?

— Я знаю всю его биографию как свои пять пальцев, — соврал Ковалев. — И потому не считаю нисколько преступным, если часть его капиталов перейдет в наши руки. Слушайте, Олимпиада Павловна, бросьте все ваши устаревшие убеждения о какой-то честности, необходимой только для нищих людишек и побирух. Вам надо жить и по-прежнему блистать и блистать. Раз вы были сами жертвою других, то пусть будут жертвы у вас.

Разбередив старые раны в сердце молодой женщины, хитрый Ковалев был убежден в том, что Кравцова пожелает выместить происшедшее с нею горе, доведшее ее до положения падшей женщины, еще на ком-нибудь. Он продолжал ей рассказывать выдуманную им самим историю прошлой жизни Бухтоярова, который, будучи якобы блестящим гвардейским офицером, соблазнил какую-то вдовушку, бросил ее, забрав все ее капиталы, и так далее в этом роде.

В унисон ему пели Илья Кубарев и Ланцов, так что, окруженная одними только негодяями, молодая женщина не слышала ничего лучшего и невольно должна была согласиться на все их предложения.

И вот мы видели уже их въезжающими торжественно в дом Бухтояровых с измененными физиономиями и фамилиями, потому что Илья Ильич Кубарев вдруг превратился в рыбинского купца Тимофея Михайловича Ковалева, Олимпиада — в госпожу Ковалеву, а Ланцов — в ее родного брата Иринарха Телегина. Причем у всех документы были в такой исправности, что только один управляющий домом Матвей Дементьев мог знать, что это за люди.

Чем больше жила Олимпиада в доме Бухтояровых, тем больше убеждалась, что все это были прекрасные люди, совсем не похожие на тех, среди которых она вращалась. Ей положительно все нравились: солидный и вместе с тем чрезвычайно добродушный Павел Михайлович Бухтояров, его жена Екатерина Семеновна, которою не могла нахвалиться жившая у нее прислуга, наконец, дворник Иван с его миловидной Марьюшкой.

Теперь после этого долгого отступления будем продолжать прерванный рассказ.

Олимпиада с болью в сердце выслушивала рассуждение Ланцова, так тонко наметившего гибель совсем ни в чем не повинных Ивана и Марьи ради их общей хищнической цели. Но она молчала в тайной надежде, что все ухаживания молодого, но зато опытного мошенника за Марией будут бесплодны.

«Баба она, пожалуй, не из тех, которые легко поддадутся, — думала Олимпиада. — Попрыгаешь около нее, попрыгаешь, а потом и отстанешь, если не нарвешься на кулак ее мужа».

На другой день в квартире Ковалевых появилась Марья.

У них был обычай такой.

Живя уединенно в своей квартире, господа Ковалевы вели пьяную и беспутную жизнь. По временам мужчины куда-то уходили на долгое или короткое время и потом возвращались, нагруженные закусками. Но если появлялось какое-нибудь постороннее лицо, будь то хоть дворник, то картина сразу менялась. Все тут казалось степенно и ладно, и выпивка куда-то исчезала, более пьяные прятались в спальне, только Олимпиада встречала пришедшего со своей обычной приветливой улыбкой на помятом, но все еще красивом лице.

При входе Марии водворился тот же порядок: все было чисто убрано, подметено, вымыто, и только из дальней комнаты слышался мужской разговор.

— А я думала, что тебя барыня не отпустит! — приветствовала Олимпиада дворничиху.

— Я заходила к ним, а оне меня сюда прогнали, — улыбнулась Марья.

— Ну, зайди, зайди. Глаженья у меня сегодня страсть! Одной не справиться.

Обе вошли в чисто убранную кухню, в которой топилась плита, но никаких признаков предстоящего глаженья какого-то белья не было. Зато на плите что-то кипело, шипело, и жарилось, и бурлило.

— Дров-то не маловато у вас? — спросила Марья.

— Хватит. Присядь-ка к столу, сейчас будем кофе пить. Сливки у меня чудные. Не хочешь ли вишневочки рюмочку, хочешь?

— Ой, что вы, барыня, я вовсе ничего не пью.

— Так-таки ничего?

— Мы деревенские и этим баловством не занимаемся.

— Неужели у вас в деревне все так невинны от рождения? — засмеялась Олимпиада.

— Мужики у нас пьют, это правда, а бабы этим не занимаются, — сказала Марья.

Хозяйка принесла две большие чайные чашки, сахар и сдобных булок и затем, взяв с плиты медный кофейник, начала наливать кофе.

— Какая ты счастливая, — сказала внезапно Олимпиада, взглянув на пышущее здоровьем лицо красавицы-дворничихи.

— Чем же-с?

— Да всем, у тебя прекрасный муж, который тебя любит. В деревне хозяйство, и правда, зачем ты сюда приехала? Здесь столько всевозможного соблазна и всякой мерзости, а у вас там благодать, такая тишина и покой.

Обе женщины вздохнули сразу. Одна потому, что с ранней молодости лишилась любимого мужа и навсегда испортила свою жизнь, другая — вспомнив свое родное село, Подозерье, бабушку Иринью и даже собаку Михрютку.

— Ах, как не хотела я ехать в этот Питер, — сказала Марья, — но Иван меня насильно потащил.

Послышались твердые мужские шаги, и на пороге показался Ланцов. Он был одет в приличный пиджачный костюм, пенсне на носу придавало ему франтоватый вид.

— Вот куда перешла пить кофе, а о нас и забыла, — сказал он Олимпиаде, делая вид, что не замечает Марьи.

— Что же там никто ничего не скажет? Делать тебе нечего, волоки сюда стаканы, и налью всем.

Иринарх повернулся на одном каблуке и вернулся в комнаты.

ПРОШЛО ЧЕТЫРЕ ДНЯ, а работа для Марьи не убавлялась, а скорее прибавлялась. Кроме глажения или стирки приходилось варить кушанья, мыть полы, чистить посуду и прочее. Уходя домой, она получала по рублю за проведенный день, что Ивану крайне не понравилось.

— Небось в поденщицы нанялась у них, — сказал он резко. — Ишь ты, по целковому получаешь за каждый день, какие ты делаешь у них дела?

— Знамо какие, бабьи, — отвечала Мария. — Али жаль тебе ихних денег?

— Оно не жалко, а то досадно, что нам приходится каждый день жрать всухомятку, особенно подручным, и это после такой египетской работы. Да и что тебе за рублями гоняться, когда нас доходами и без того Бог не обидел?

И Марья осталась стряпать обед своему мужу, сама того не замечая, что какая-то таинственная сила влекла ее в квартиру Ковалевых, и, конечно, не рубли, получаемые ею, до которых она была вовсе не жадна.

За эти четыре дня она много наслушалась от Ланцова того, чего не знала прежде. Сидя на кухне, молодой франт смеялся над ее деревенской неловкостью.

— С такой красотой, как у вас, разве можно жить с таким человеком, как ваш муженек? — говорил он. — Вечно гнет спину над тяжелой работой и очень рад, когда получает несколькими грошами больше других.

— На то есть закон, — возражала Марья, — не знаю, как по-вашему, но у нас все делается по-православному. Это даже в Писании сказано, и сама я слышала, когда венчалась: «Жена да боится своего мужа!»

— Старо! — махнул рукою Ланцов. — В наше время на это и внимания не обращают. Свободная любовь — вот оно что!

Захочу — полюблю, Захочу — разлюблю…—

продекламировал он и бросил на Марью такой взгляд, что молодая женщина густо покраснела.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ лекция Ланцова о свободной любви повторилась опять, и на этот раз он говорил так ярко и красиво, что Марья невольно загляделась на красивое одушевленное лицо молодого человека и сравнила его с мужем.

И вот этот дюжий человек богатырского склада, ровный и спокойный, медлительный и молчаливый, вечно думающий об одной только работе, теперь только показался ей сравнительно серым мужиком.

И чем больше распевал Ланцов про ее красоту, тем противнее становилась ей эта дворницкая, казавшаяся раньше такой уютной. Все чаще и чаще подходила она к зеркалу, в котором отражалось красивое румяное лицо скорее молодой девушки, чем женщины, пробывшей три года замужем.

Жить вечно в этой тесноте, работать как ломовая лошадь из-за каких-то грошей, между тем как это лицо может дать все то, что составляет полное счастье в земной и особенно в питерской жизни: экипажи, шляпки, богатые ротонды[3], роскошные квартиры, и все что хочешь, того просишь.

Марья стряпала обед для дворников, ставила самовар для них, Иван со своими подручными приходил обедать или пить чай и, сильно озабоченный делами по дому, вовсе не замечал почти своей жены и думать не мог о том, что творится в ее сердце и в бабьем уме.

По нескольку дней она иногда не видала Иринарха Павловича Телегина (под этим именем проживал Ланцов), который куда-то исчезал, и, чувствуя поэтому, что ей будто кого-то не хватает, долго просиживала у окна своей квартирки, выходящего на двор, выжидая, когда появится знакомая щеголеватая фигура.

Один раз у домовой хозяйки случилась большая стирка, в которой принимала деятельное участие и сама Мария. Вымытое и выполосканное белье нужно было развесить на чердаке.

С помощью подручного Фомы Марья потащила туда большую корзину с бельем, и когда младший дворник ушел, она, оставшись совершенно одна, занялась развешиванием. В громадном пространстве чердака большого дома было пусто и царила тишина, невольно наводившая на размышление.

Задумалась Марья, но не прежние были эти думы! На этот раз родная деревня, вместе с дядей Елизаром, бабушкой Ириньей и с мохнатым Михрюткой отошли куда-то на задний план и заволоклись будто туманом, а вместо этого витала стройная фигура Телегина, с черными красивыми усиками и жгучим страстным взглядом.

— Господи, да что же это такое?! — воскликнула она. — Просто наваждение какое-то!

Она подняла руку, чтобы перекреститься, как услышала позади себя голос:

— Чего вы испугались, Марья Васильевна?

Марья вздрогнула и оглянулась.

Перед ней стоял Ланцов. Она схватилась за веревку, чтобы не упасть, и едва проговорила:

— Господин Телегин, зачем вы здесь?

— Неужели я так страшен? — сказал Ланцов-Телегин, подходя к ней. — Маша! Я пришел сказать тебе один раз и последний. Я люблю тебя! Люблю так, что без тебя…

— Что вы! — в ужасе воскликнула Марья. — Вы не знаете сами, что говорите. Не забывайте, что я мужняя жена и таких глупостев слушать не согласна. Уйдите!

И она сделала такой жест рукою и так сверкнула глазами, что Ланцов невольно отступил назад. Но этот человек был не из таких, каких можно было бы чем-нибудь обескуражить. Он остановился, скрестил по-наполеоновски на груди руки, склонил голову и принял грустный вид.

— Да… — проговорил он трагически. — Это правда… Я ищу невозможного! Действительно, мыслимо ли отбить честную жену от мужа? Но что же делать, без тебя у меня жизнь не в жизнь. Без тебя тоска в разлуке.

Последние две фразы он позаимствовал из какого-то романа и с убитым видом взглянул на открытое слуховое окно чердака.

— Прости меня! — произнес он. — Я не должен так делать, но кто может устоять против невольного движения любящего сердца? Прощай, Маша! Этот дом имеет шесть этажей, и посмотри, что станет с моим телом, когда я брошусь с этого окна! Не поминай лихом любящего тебя Иринарха…

И он с решительным видом твердыми шагами направился к окну. Марья, побледнев, провожала его глазами. Вот он взглянул на нее в последний раз и занес ногу за окно. Марья вскрикнула и, бросившись к нему, схватила за полы пальто.

— Что ты делаешь, глупый!

Он опять стоял перед ней со страстно горевшими глазами.

Не успела она опомниться, как Ланцов обхватил ее, начал осыпать горячими поцелуями ее лицо и открытую шею.

Ланцов ушел, торжествуя свою победу. Марья, прислонившись к печной трубе и закрыв руками лицо, горько плакала. Она не устояла против этого человека и отдалась ему. Уходя, он поцеловал ее последний раз и сказал:

— Теперь ты моя навсегда! Попробуй только попытку, хоть малую, отделаться от меня — и тогда… понимаешь?

Он взглянул на нее такими глазами, что она невольно вздрогнула.

— Сегодня, в четвертом часу вечера, заходи к нам, я буду один.

И правда, в назначенное время она была у Ланцова и проводила с ним время в полном уединении.

С этого времени она почувствовала, что не принадлежит больше мужу.

ИВАН, ПОНЯТНО, И не подозревал об измене своей жены.

Только как ни занят он был своими делами, а все-таки не мог не заметить в ней странной перемены.

Говоря с ним, Мария, как бы боясь направленного на нее взгляда мужа, смотрела в сторону, кроме того, она заметно побледнела и осунулась. Когда после первого своего преступления с Аанцовым она должна была лечь с мужем спать, то вдруг почувствовала сильный приступ лихорадки. Она дрожала как осиновый лист, смотря на Ивана, который снимал с ног сапоги.

— Что с тобой, Марьюшка? — спросил он, взглянув на ее побледневшее лицо.

— Ох! Больна я совсем… — простонала Марья, стараясь не глядеть ему в лицо. — Лихорадка меня так и треплет… Сама не знаю с чего.

— Оно известно отчего, — сказал Иван. — Прачешная холодная, а она стоит в ней в воде чуть не по колена и в башмаках на босу ногу.

— Знамо, простудилась, — ответила жена, кутаясь с головою в одеяло.

— А ты бы дернула рюмочку перцовки, вот оно и лучше будет: жар появится, ну и заснешь крепче.

— Ну, давай…

Никогда ничего не пила Марья, но тут она положительно не могла взглянуть на него от страшного стыда. Когда Ланцов сказал о своей победе Кравцовой, то Олимпиада Павловна не на шутку перепугалась за участь бедной Марии.

— Ах ты, негодяй, что ты наделал! — вырвалось у нее.

— Особенно ничего, — усмехнулся Ланцов. — Я только еще раз доказал, что ни одна женщина, какая бы то ни была, против меня не устоит. Вот и ты тоже не устояла.

— Замолчи! Мне очень жаль этого Ивана, который вдруг узнает об этом. Что будет с ним, трудно и понять.

— Случится то, что входит в наши планы.

— Ах, как жаль! Какие это были честные труженики, и вдруг их честная и спокойная жизнь должна перевернуться вверх ногами.

— Брось свою сентиментальность!

— Ничего не сентиментальность, а просто не знаю, как хватает у людей жестокости губить один другого.

— А ты читала Дарвина о борьбе за существование? — спросил Ланцов.

— Провались ты со своим Дарвиным.

— В этом сочинении он говорит, что в нашем мире все так устроено, что животные, населяющие его, поглощают и уничтожают друг друга, чтобы поддержать свое существование. Волк, или там медведь, или шакал, чтобы не умереть с голоду, пожирают других животных, не справляясь о том, добродетельны они или не добродетельны. Так же поступают рыбы, птицы и даже едва заметные через микроскоп инфузории. Что касается до человека, то он перещеголял в своем, что называется, хищничестве всех животных, вместе взятых. Но поверь, это не хищничество, а закон природы! Повинуясь этому закону, мы должны заботиться только сами о себе. Желая жить в довольстве, лучше других пользоваться всеми удобствами жизни, мы и должны заботиться об этом, устраняя все препятствия, которые встречаются нам на пути к обогащению. Попались теперь на этом пути Иван и Марья, долой их! Если мы будем все разбирать да всех щадить, правых и невинных, то при чем мы сами-то останемся?

— Ноу нас есть еще другие законы, которые говорят совсем иначе! По этим законам…

— Знаю, знаю! — замахал руками Ланцов. — Ничего я не признаю, кроме закона природы, который самый что ни на есть естественный.

Но Кравцова более не слушала и ушла к себе на кухню. Она чуть не плакала от сожаления, что не могла вовремя предупредить Марью, рассчитывая на ее стойкость.

Между тем Ланцов отправился к Матвею Дементьеву.

Как сказано выше, он поселился неподалеку от дома Бухтояровых и, не будучи сам замечен, следил за всем, что там делается.

Поселившись вместе со своей недавней сожительницей Авдотьей Гущиной в новой квартире, Дементьев больше всего позаботился о наружном блеске.

В ПЕТЕРБУРГЕ И других больших городах все так и делается.

Живет человек впроголодь, проживая на кусочках хлебных обрезков стоимостью по копейке за фунт с кваском и не имея на плечах рубашки, но все-таки надевает на голую грудь белую манишку, подвязывает галстук и надевает хоть крайне поношенный, но все-таки хоть немного приличный костюм. В таком виде (тут нужна непременно шляпа!) он может зайти и в любой ресторан, найти какого-нибудь знакомого и занять сколько-нибудь для поддержания себя до следующего дня, а там что Бог даст.

Такие и многие семейные люди, хотя и не обремененные ребятишками, посмотришь, перебиваются с хлеба на квас, едят какой-нибудь жиденький супец, откуда даже и мясом не пахнет, а войдите к нему, попробуйте!

Встречает вас хозяйка или хозяин, сохраняющие на своих лицах самодовольство и важность, и понятно, очутившись в прилично обставленной комнате, вам и в голову не придет, что здесь тоже царят прикрытая нищета и голод.

Зато небогатому трудящемуся человеку, не живущему напоказ, а так, как нужно по трудам своим, бывает плохо. Его не пустят не только в ресторан, но даже в мало-мальски порядочный трактир, хотя у него и новенькая фуражка, а не манишка, надетая на голое тело, и не шляпа, купленная у татарина или тряпичника за гривенник, и хотя он бы пришел с несколькими рублями денег.

Таков дикий взгляд, господствующий у нас и повсюду, отчего многие труженики этим много теряют, потому что они ходят туда не ради пьянства, а для дела.

Придет такой человек, закажет себе чаю, почитает газеты, а тут, смотришь, и недаром он затратил двугривенный или гривенник: явится какой-нибудь знакомый и даст ему заказ.

Таков был и Матвей Дементьев.

Хотя он и порядочно пограбил Бухтоярова, но все-таки не настолько, чтобы шикарно обставить свою квартиру, и ограничился только тем, что устроил что-то вроде гостиной, обставленной мебелью, покрытой чехлами (непременно чехлами, потому что так принято у господ!), картинами и всем, что требует петербургская убогая роскошь, а сам со своей сожительницей, Авдотьей Никифоровной Гущиной, жил в грязной, наполненной разным хламом каморке, куда посторонним лицам входить строго воспрещалось.

Дементьев сидел в своей гостиной, читая по складам какую-то газету, как вбежал Ланцов.

Он был весел, и по лицу его было видно, что он совершил великое дело.

— Началось! — воскликнул он.

Матвей бросил на стол газету и встал с кресла.

— Что, началось? — спросил он.

В это время вошла Гущина. Это была полная особа, хотя не слишком красивая лицом, но сложенная на купеческий вкус, или, как иные говорят, в русском стиле.

— Здравствуйте, Авдотья Никифоровна! — подскочил к ней Ланцов.

— Здрасьте! — произнесла церемонно Авдотья и сделала книксен.

Поздоровавшись, Ланцов бросился в кресло и начал рассказывать про известную нам сцену на чердаке.

ВЫПИТОЕ В ОГРОМНОМ количестве вино мало подействовало на Ивана. Теперь он был твердо убежден, что жена его оклеветана Матвеем, и твердо порешил расправиться с коварным братом как следует. Когда пришла жена, он прочитал ей письмо и пытливо взглянул на нее.

— Что ты скажешь на это? — спросил он.

Она не отвечала. Бледная как скатерть она смотрела на мужа расширенными глазами и потом, тихо вскрикнув, тяжело грохнулась на пол. Страшно перепуганные Иван и его гость начали приводить в чувство лежавшую в глубоком обмороке женщину, спрыскивая ее лицо и открытую грудь водой и вливая в рот водку. Марья открыла глаза и теми же расширенными зрачками смотрела на мужа, которому стало даже страшно. С помощью гостя он уложил ее в постель и заботливо прикрыл одеялом.

— Поспи немного, вот оно и пройдет, — сказал он и снова сел к столу. — Наделал же делов этот Матвей, — проговорил он сердито.

— Еще бы, кому это приятно! — сказал земляк. — Клевету напущает на неповинного человека. На нашего брата это туда-сюда, а вот бабе беда. Кажинный будет в нее пальцем тыкать, ты, мол, такая да сякая, вот оно что!

Вошел Фома.

— Аль что случилось с Марьей Васильевной? — спросил он, взглянув на кровать.

— Да, есть такая пословица: спишь и то беду наживешь, — сказал Иван. — Погляди-ко, какую шутку проделал наш бывший господин управляющий. На-ко, почитай.

Фома взял поданное ему письмо, прочитал его и покрутил головой.

— Дела, — произнес он. — Уж ты не пришиб ли ее грехом?

— Что я, дурак, что ли, чтобы верить всякой клевете? Я только прочел ей, что из деревни пишут, и этим письмом словно обухом по башке саданул.

— Как услыхала, так и грохнулась наземь, — добавил гость.

— Вот тут-то я понял теперь, — воскликнул Фома, схватившись за голову.

— Чего понял? — спросил Иван.

— Это ты только, Иван Дементьевич, ходишь как глухой или слепой и не видишь, что кругом тебя делается. Про Марью Васильевну все бабы языки истрепали, говоря про нее, что будто она с кем-то снюхалась, окромя своего мужа. Понятно, на чужой роток не накинешь платок, и я не хотел говорить тебе об этом, потому что сам этому не верю и тебя зря сердить не хотел, а теперь и вижу, откуда это пошло! Ладно, как попадется мне эта Гущина, накостыляю я ей затылок.

— Какая это Гущина?

— Аль забыл? Это та самая, которая жила в номере 154, что в среднем флигеле.

— Эта такая толстая и высокая баба?

— Она самая и есть. Все ходит в наш дом и смутьянство заводит… А живет она, сказывают, с братом твоим.

— С Матвеем? — вскочил с места Иван.

— Сказывают, а я сам хорошо не знаю. А теперь, как Матвей отписал в деревню, я понял, кем эта музыка заведена.

— Завтра надо будет сходить в адресный стол, — сказал Иван, наливая в стакан водку. — Там, кстати, тебе справляться нужно и узнать, где Матвей проживает. На-ка, выпей да закуси хорошенько.

Марья все слышала и дрожала как в лихорадке. Было ясно, что муж пока ничего не знает, но все-таки придет время, и он узнает всю правду. Пробило одиннадцать часов вечера, Иван, положив гостя спать, начал надевать тулуп.

— Дежурить ведь моя очередь, — сказал Фома.

— Ладно, знаю. Ты отдохни пока, согрей самовар, попей чаю и отдохни. Ужина на сегодня нету, ешь то, что тут на столе, а под столом еще не початая сороковка, можешь выпить, отдохнешь, а потом часу во втором меня сменишь.

Целую ночь Марья не могла сомкнуть глаз. Она теперь от всей души ненавидела Ланцова, так нагло нарушившего ее душевный покой.

«Приколдовал он меня! — думала она. — Словно сила нечистая влечет меня к нему, так влечет, что я и сама не знаю, что делаю».

Действительно, этот разбойник, как ни странно кажется, имел демоническую власть над женщинами, которые имели несчастье увлечься его пылкими речами. Выходило так, что сперва они отдавались ему с безумною страстью, в то же время ненавидя его за глаза.

Глядя на мужа, который перед уходом на ночное дежурство заботливо прикрыл ее одеялом и перекрестил, она чувствовала, что сердце ее разрывается на части, и у нее был даже порыв соскочить с постели и, упав к его ногам, сознаться в своей вине, но вовремя одумалась. Она знала отлично горячий нрав этого добродушного человека, и сознайся она, он моментально ее убьет.

Она лежала и смотрела на сидевшего за столом Фому, который, предварительно выпив, аппетитно закусывал.

«Вот что значит чистая совесть, — думала она. — Ест себе и знать ничего не хочет… А мне и кусок в горло нейдет, а подойдешь к зеркалу, посмотреть на себя страшно».

Видя, что хозяйка его лежит с открытыми глазами, на которых блестели слезы, Фома заботливо спросил:

— Марья Васильевна, не хочешь ли попить чайку? Сейчас самовар ставить буду.

— Спасибо, я не хочу, пей сам.

— Ах, проклятые бабы, — возмущался Фома. — Супротив кого они такую мораль напущают? Супротив людей, от которых, окромя добра, никто ничего не видел! Хорошо, что из деревни прислали, и все объяснилось, кто этому причиной, а то бы, долго ли до греха, поверил и скандал бы затеял… Эх, народ!

Только под утро забылась Марья тяжелым сном и проснулась в десять часов утра.

В дворницкой никого не было, потому что Фома ушел в адресный стол, а Иван — в участок, второй же подручный был отказан за ненадобностью.

Наскоро одевшись и умывшись, не причесав даже головы, Марья пошла к Кравцовой.

Как нарочно, Олимпиада была одна, потому что все ее сожители, в том числе и Ланцов, разошлись кто куда по своим темным делишкам.

— Кто там? — крикнула она, не выходя из комнат.

— Это я, — отозвалась Марья, запирая за собою дверь.

— Иди сюда!

Дементьева вошла в небольшой кабинет, где за письменным столом сидела Кравцова и что-то писала.

— Садись, пока моих чертогонов здесь нет, я хочу серьезно поговорить с тобой. Да что это? Ты страшно бледна!

— Ах, Олимпиада Павловна, вы бы знали, что вчера случилось! — сказала Дементьева и горько заплакала.

— Опять слезы! — воскликнула Кравцова, сердито швыряя в сторону перо, которое воткнулось острием в пол.

Марья поспешила поднять его и, кладя на стол, проговорила сквозь слезы:

— Простите, но вы бы знали…

— Главное, не реви. От слез красота лица портится и муж любить не станет. Ну, говори, что у тебя там стряслось?

Выслушав рассказ Марьи про письмо и про распространяемые про нее сплетни, Кравцова покачала головой и сказала:

— Это и должно было случиться. Но может быть и хуже. Ты говоришь, что Иван послал Фому в адресный стол?

— Да, послал.

— Значит, встреча между братьями будет неминуема и Иван узнает всю правду.

— Разве Матвей все знает?

— Да как же ему, подлецу этакому, и не знать, когда все они вместе с моими одна шайка? Ты только одно пойми: этого только и нужно, чтобы возбудить в твоем муже ревность, чтобы он, Иван, в безумном гневе совершил что-нибудь такое, от чего он мог бы пропасть. Вот как нынче поступают родные братья!

— Господи! Что же мы с мужем против него сделали?

— Очень многое! Во-первых, твой Иван со своею честностью помешал Матвею обокрасть Бухтоярова. Разве это с его стороны не преступление? Вообще мне это страстно опротивело и омерзело. Я не могу равнодушно видеть окружающих меня зверей в образе человеческом, с которыми меня свело мое горе и мое собственное безумие.

Она судорожно схватила руку Дементьевой и продолжала:

— Я сама — несчастная, обманутая женщина! Обманутая моим первым любовником и им ограбленная, я осталась ни с чем, кроме красоты, которую и выставила на продажу всем, кому угодно. Я потеряла голову, не зная, что делать, я по уши погрязла в разврате… Я отдавалась тем, которые были для меня отвратительны, как любая гадина! Я думала, что этим я поправлю свои материальные обстоятельства для того, чтобы жить одиноко и в покое, но это мне не удалось, потому что у меня не хватило силы воли лазать бывшим со мной мужчинам в карманы за бумажником, что делают другие женщины. Наконец, мне это все страшно опротивело, тем более я начала уже дурнеть. Я бросила все и стала жить одна, но некоторые мужчины все еще продолжали преследовать меня своею любовью, и вот с одним из них я и сошлась.

— С Тимофеем Михайловичем?

— Какой он, к черту, Тимофей Михайлович! Когда я перебралась к нему, он был просто Илья Ильич Кубарев, я думала, что это настоящий купец, хотя разорившийся, который бросит кутежи, вновь примется за хозяйство и остепенится, так он и уверял меня, я поверила ему и согласилась, но потом оказалось, что он настоящий мошенник!

— Неужели?

— Иначе зачем ему нужно было переезжать сюда под вымышленным именем и называться братом этого Ковалева?

— Зачем это он так сделал?

— Зачем? Впрочем, пока этого я тебе объяснять не буду, потому что в этих делах ты глупа и ничего не смыслишь. А теперь я скажу только то, что, поселившись в этом доме, я поняла, что не перевелись еще хорошие люди, но и тех хотят погубить.

— Кто это хочет? — с испугом спросила Дементьева.

— Ах, оставь с этими вопросами! — крикнула Кравцова и топнула ногой. — Ничего я не скажу тебе до поры до времени, а скажу только одно, что нам с тобой надо бежать отсюда, да как можно скорей.

— Бежать?

— Ну да, что же остается иначе делать, особенно тебе?.. Прежде всего, ты мне скажи правду без всякой утайки, любишь ты этого Ланцова, то бишь, что это я… Этого Телегина?

— Право, не знаю… — сказала, покраснев, Дементьева. — Я и сама не знаю, что со мною делается. Вот как не вижу я его, то чувствую, как он мне опостылел, хуже ворога лютого, а как увижу, тянет меня к нему, просто удержу нет, и так тогда кажется мне, что век бы не отошла от него.

— Да, это правда, я и сама испытала на себе… В этом человеке есть что-то такое, против чего не может устоять ни одна женщина, как бы она ни была добродетельна. Одни его поцелуи чего стоят…

Олимпиада при этих словах густо покраснела и махнула рукою, как бы желая отогнать от себя какое-то видение.

— Но теперь я чувствую то же самое, что и ты, я ненавижу его, как пса смердящего, и хотела бы как можно поскорей избавиться от него.

— Должно быть, он слово такое знает, — сказала Марья.

— Ну, одним словом, плакать не будешь, когда с ним расстанешься?

— О, скорей бы избавил от него Господь! Грех тут только один.

— Значит, у нас с тобой желания одинаковы. Отлично! А насчет мужа и беспокоиться тебе будет нечего. Я все обдумала как следует; сперва он, понятно, взбесится, подумает, что ты сбежала с любовником, а тем временем я и сама зевать не буду. После того как мы устроимся как следует, я первым долгом напишу письмо Екатерине Семеновне, в котором будет объяснено, что ты перед мужем невинна как голубица, и что всю эту историю придумали Матвей, Телегин и компания, потом и к самому Ивану пошлем письмо, чтобы он ни о чем не беспокоился, объясним, в чем дело, и даже пригласим его к себе. Поняла?

Лицо Марьи просветлело.

— И тогда мы опять будем вместе?

— Понятно! И даже вне всяких подозрений.

— А куда же мы убежим?

— У меня все это устроено. Сначала мы отправимся на богомолье в какой-нибудь женский монастырь, так что нас нелегко будет найти. Этим мы сделаем два добрых дела: во-первых, грехи свои отмолим, а во-вторых, спасем от лихой беды Бухтояровых.

— Батюшки-светы, да неужто им грозит беда? — не на шутку перепугалась Марья.

— Да еще какая! Ну, Бог помилует, свинья не съест. Так ты согласна?

Дементьева сообразила, что это был единственный исход в ее положении, потому что не сегодня, так завтра может состояться встреча двух враждующих братьев, причем Матвей, понятно, докажет перед Иваном всю виновность его жены.

— Да, я согласна! — воскликнула Марья и бросилась целовать руки Кравцовой. — Благодетельница вы моя!

Но та привлекла ее к себе и, целуя в лоб, сказала:

— Несчастье соединило нас вместе, и кто знает, может быть, счастье разъединит нас и мы пойдем по разному пути. А теперь, Маша, ты с этой минуты не принадлежишь ни мужу, ни разбойнику, и вообще никому. Иди теперь, пока не вернулся Фома, как ни в чем не бывало, свари для них обед, а потом попросись у мужа в Гостиный двор, и там я буду тебя ожидать. Не бери с собою ничего!

— СКАЖИ НА МИЛОСТЬ, двенадцатый час, люди говорят, а она незнамо где путается. Не задарма и сплетни разные распространяются супротив тебя, когда ты вечно дома не бываешь!

Так Иван приветствовал свою жену, которая, выйдя от Кравцовой, перебегала через двор в свою квартиру.

— А дрова ты принес?

— Принес. У плиты лежат. Да гляди, земляк там наш сидит, дядя Федор, напой его чаем. Давеча он рано ушел не пивши, не евши, и только что вернулся.

Проговорив эти слова, Иван плюнул на руки и, взяв лопату, энергично принялся сгребать выпавший накануне снег.

С сильно бьющимся сердцем вошла Марья в дворницкую, где на корточках перед плитою сидел дядя Федор и, натужась, что есть сил раздувал огонь.

— А, здравствуй, Марьюшка! — приветствовал он дворничиху. — Полегче тебе стало опосля вчерашнего?

— Спасибо, дядя Федор, прошло, только голова болит что-то.

Мужик поднялся на ноги и сел на стул около окна.

— Да и угостил же ты нас письмецом-то, — продолжала она. — Просто так ошарашил, что мое почтение!

Федор как-то виновато взглянул на молодую женщину и сказал:

— Господи! Да коли бы я знал да ведал, что это проклятое письмо столько наделает неприятностей, то я бы в первую бы канаву бросил, вот оно что.

— Да какие неприятности-то! Вот дернула, прости Господи, Елизара нелегкая писать-то. Ведь он небось и не знает, что два родные брата теперь враги лютые и друг друга без ножа зарезать норовят.

— Да, про это у нас никто не знает.

— И маменька наша небось ничего не знает. А знай, что тут творится, умерла бы с горя, не токмо что заболела. Недаром, когда я ехала в этот поганый Питер, у меня так болело сердце! Чуяло оно бедное беду неминучую. А теперь, погляди-ка, что будет, сегодня или завтра Иван мой с Матвеем повстречаются. Матвей-то на язык востер, мужик хитрый-прехитрый, муженька моего кругом пальца своего окрутит, наговорит он на мою бедную головушку, и будет бить меня Иван смертным боем.

Марья вытерла слезы и стала мыть говядину. Дядя Федор участливо взглянул на молодуху и почувствовал, что и у него на глазах выступают слезы.

— Вижу теперь я, Марьюшка, все вижу, — проговорил он. — Ишь как извелась ты в Питере, а в деревне-то была что солнышко ясное. А теперь попробуй-ка приехать туда, то все, Матюшкину письму поверивши, пальцем тыкать начнут, вот она, мол, какая — напитерилась, мол. Нет, завтра же отпишу в село, пусть знают все, что туточка творится. Скажу я, что ты ни в чем не повинная и только зря из-за вражды братниной муки на себя принимаешь.

— Спасибо тебе, дядя Федор, за твое доброе слово, а не видать больше моего милого Подозерья, не видать мне больше света белого и не стерпеть мне страма лютого, руки наложу на себя. Не допущу, чтобы задарма бил меня муж!

— Да что ты, Машутка! — в ужасе воскликнул Федор. — Да нетто можно говорить такие слова, руки наложить на себя. Ах, Господи, силы небесные!

— А что же, разве легче мне будет, когда по злому навету Матюхиному муж ноги и руки у меня повыдергает, по липу да телу моему грешному ногами топтать начнет, кожу со спины драть начнет?

Мужик печально поник головой. Он теперь ясно понимал безвыходное положение несчастной женщины и не знал, как этому помочь.

Между тем мысль о том, что она наложит на себя руки, так неожиданно для самой себя выраженная, понравилась Марьюшке. Теперь побег будет объяснен Федором тем, что она действительно лишила себя жизни, и потому муж ее искать не будет.

«Пусть тогда поищет меня да побегает!» — подумала она. И злорадное чувство шевельнулось в ее сердце.

Наступило время обеда.

К этому времени вернулся Фомка и сообщил Ивану, что Матвей живет тут же на Большой Морской улице, номер дома такой-то.

— Это неподалеку от нас, а мы этого даже и не знали, — сказал Иван, злобно сверкнув глазами. — Ладно, вот опосля обеда мы с ним рассчитаемся, и я тогда покажу ему, где раки зимуют.

— Я был и в том доме, — сказал Фома.

— Был?

— Да. Я заходил к тамошнему дворнику, он меня даже знает немного, понятно, расспросил про Матвея, как он живет и когда можно будет повидать его по делу. Оказалось, что он живет с этой Гущиной в любви и согласии, только неизвестно, чем они занимаются, а живут при средствиях и довольно хорошо, а на дверях у них даже надпись есть такая, как у господ порядочных: «Можно видеть от девяти часов утра до одиннадцати», вот оно как.

— Что он, доктор, что ли? — усмехнулся Иван.

— Что-то такое из себя изображает, — ответил Фома и затем прибавил: — Эх, хозяин, водочки бы опосля этакого походу!

— Это можно. Держи целковый и беги за полуштофом[4].

Пока Фомка бегал за водкой, Марья начала подавать на стол вкусные жирные щи.

Дядя Федор был мрачен. Смотря на молодую женщину, он с горечью думал, что видит ее последний раз в жизни, так как не нынче, так завтра здесь должна разыграться страшная драма, жертвой которой должна пасть эта добрая и красивая Марьюшка.

Все стали садиться за стол, прибежал и Фома с бутылкой в руке. Только Федор не двигался с места.

— Да что же ты, дядя Федор, подвигайся, — обратился к нему Иван.

— Спасибо, неохота.

— Это что еще за новости, отказываться от хлеба-соли, это не резон! Вот присаживайся, стаканчик водочки выпьешь, глядишь, и повеселеешь, а то, как я вижу, ты что-то приуныл.

— Как же не приуныть тут, — ответил он, подвигаясь к столу. — Письмо это меня очинно беспокоит, и прямо я тебе скажу, Иван Дементьевич, гони меня взашей от этого стола, больно боюсь за Марьюшку.

— Э, полно, плюнь ты на все это, да и разотри! Я верю моей жене больше, чем самому себе, а кто про нее скажет что-нибудь, так ему во!

И Иван, сжав свой огромный кулак, потряс им в воздухе.

— А коли Матвей будет свое твердить? — не унимался Федор.

— А нетто я ему в зубы глядеть стану, что он мне брат родной?! Дудки. По-моему, нужно так: коли хочешь братом быть, так в моей семье смутьянства не заводи, а будь по-братски, чтобы все было по-хорошему, а нет — так и на тот свет к чертям на рога спроважу! А ты, Марьюшка, тоже не унывай! Опротивела нам с тобой эта канитель питерская, возьму у хозяина расчет, заместо себя Фому поставлю, благо он мастер бутылки откупоривать, да поедем домой в наше Подозерье!

— Это после такого сраму? — отозвалась Марьюшка.

— А кто тебя там осмелится срамить, когда с тобою муж? — гордо подбоченился Иван. — Кто осмелится на тебя пальцем указывать? Жив тот не будет, вот что я тебе скажу! А вот братца я там осрамлю. Все его мошеннические дела и как он подговаривал меня хозяина обокрасть, все как на ладонь выложу, и так сделаю, что его как собаку паршивую в околицу не пустят! Наливай, Фомушка, твоя рука владыка.

На эту речь Ивана дядя Федор только одобрительно кивал головой.

— Да-да, это верно, следует, следует, — говорил он. — А пока ты соберешься домой ехать, я сам туда отпишу обо всем, что здесь творится.

Кончился обед, и Марья принялась мыть посуду. Не будь она виновата перед мужем в сношении с Ланцовым, то она с радостью схватилась бы уехать в деревню, но теперь она считала это невозможным, потому что Ланцов вновь стал бы ее преследовать и там, и поэтому надо было бежать, и как можно скорей. Она взглянула на часы, стрелка на которых приближалась к трем. Это был назначенный час, в который она должна была расстаться с мужем — на какое время, на долгое ли, короткое или навсегда?

Иван лежал на постели и курил папиросу. Глаза его слипались, и ему хотелось заснуть.

— Знаешь, Ваня, что я придумала? — обратилась к нему жена.

— Говори что, а то я спать хочу.

Они были вдвоем, и стесняться было некого.

— Отпусти меня в Гостиный двор.

— В Гостиный? Это еще что выдумала?

Марья обтерла руки, подошла к Ивану и, обхватив его шею руками, приблизила свое красивое лицо к его лицу:

— Дядя Федор давеча как сказал, что от себя написать письмо в село хочет, то этим и мне намек дал: не послать ли и нам письмо Елизару о том, что никаких глупостев у меня ни с кем не было и что все Матвей писал облыжно, а маменьку нашу Иринью тоже успокоить надо и подарок ей послать как можно поскорей, хотя бы и завтра.

— А какой подарок ты придумала? — спросил Иван, крепче прижимая к себе жену.

Та крепко поцеловала его в губы и сказала:

— Темной шерстяной материи с цветочками на платье, потом платок большой головной такой же.

— Ну что ж, посылай. И то надо сказать, понапрасну только крик подняли на все село. Скажи, пожалуйста, добродетель у них у всех какая, так все в святые и метят! А поглядеть если на всех их, то почти всякая из них как была шлюхой, шлюхой и осталась. Ну да ладно, сколько капиталу требуется, чтобы успокоить маменьку?

— Рублей шесть потребуется.

— Надо тоже ублаготворить и дядю Елизара. Купи ему трубку, серебром отделанную, с такой же крышечкой, шелковый пояс с молитвой, это он любит, ну, рубаху бамазейную, что потеплее… Словом, бери из сундука красненькую. Пока я буду отдыхать, ты успеешь вернуться и самовар поставить.

Марья поцеловала мужа в последний раз (именно последний, потому что ей пришлось увидеться с ним через два года с лишним) и при этом, склонив голову на его груди, глухо зарыдала.

— Господи! Что это с тобой сегодня? — воскликнул в испуге Дементьев.

— Милый мой! Не могу перенести того, как меня обнесли. четвертый год я обвенчана с тобой, все верной женой была, а тут вдруг…

— Да полно тебе, успокойся, ничему я этому не верю.

— А завтра поверишь! Как пойдешь к Матвею, так и поверишь… Вот про это самое давеча мне Олимпиада Павловна и упреждала. Несдобровать тебе, говорит, у них, говорит, с Телегиным и Ковалевым одна шайка мазуриков! Им, видишь, тебя выжить из дому охота, вот и подымают такой скандал. Матвеич очень хорошо знает твой характер и так подстроил дело, что комар носу не подточит. Я тебе вот что говорю, если Бог даст, все обойдется благополучно, то первым долгом гони из дома этих Ковалева и Телегина. Чтобы ихним духом не пахло!.. Олимпиада Павловна тоже уйти от них норовит, не может она перенести ихних воровских делов, я, говорит, из-за их, подлецов, в тюрьме сидеть не намерена. А кому знать ихние дела, как не ей. С ними же вместе и живет.

— По правде сказать, и я тут замечаю что-то неладное, — сказал Иван, закуривая новую папироску. — Все жильцы в доме живут обыкновенно, люди как люди, а эти — как мыслете… Те уходят на службу или по делам утром, а эти утром только еще возвращаются. Попробуй спроси их, откуда они, где путаются по ночам, сейчас в амбицию. Какое тебе дело и все такое. А раз Олимпиада Павловна так про них говорит, что это одна мошенническая шайка, да еще сама хочет уйти от них, то это надо иметь в виду. Сегодня же сделаю заявление в участок, что у нас живут подозрительные жильцы. А ты тем временем упреди эту барыню.

— Хорошо!

Пока Иван говорил все это, Марья вынула из сундука деньги, пересчитала их и положила в кошелек. Затем она стала надевать на себя платок и шубку.

— Тебе самому ничего не нужно покупать? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

— Да почти что ничего… А, впрочем, захвати полфунта табаку «шапшал» и тысячу гильз в коробочке.

— Больше ничего? — спросила она, взявшись за ручку двери и смотря на мужа.

— Больше ничего.

— Ну, прощай!

Она издалека перекрестила его и, отворив дверь, быстро вышла.

Это показалось Ивану странным.

И прежде его жена уходила иной раз на целый день, и ничего подобного не было. Сердце Ивана как-то защемило, и он вскочил с кровати, быстро надел валяные сапоги, полушубок и, схватив шапку, чуть не бегом бросился к воротам.

— Жена проходила тут? — спросил он стоявшего тут Фому.

— Вот сию минуту наняла извозчика и поехала. Вон она!..

И он указал на виднеющуюся уже вдали ехавшую темную фигуру.

— Эх, досада, — махнул рукою Иван. — Я хотел ей сказать, чтобы она еще купила… Ну наплевать!..

И он медленно отправился обратно.

Не доходя своей квартиры, он встретился с Кравцовой, которая несла с собою большой, туго набитый саквояж.

— Здравствуйте, Дементьич! — приветливо кивнула она головой. — Жена ваша дома?

— Сейчас отправилась в Гостиный двор за покупками.

— Ах, какая досада! Когда она вернется, скажите ей, чтобы она зашла ко мне вечером.

— Хорошо-с.

Кравцова вышла из ворот на улицу и, наняв извозчика, тоже помчалась в Гостиный двор.

Иван пошел к себе, разделся, лег и проспал до самого вечера.

Проснувшись, он увидел сидевшего у стола Федора.

— А где жена? — спросил он.

— Не знаю, не видал. А пришедши я давно… — ответил Федор.

— А который теперь час?

— Шесть, седьмой.

Иван вскочил с постели:

— Да что же это такое, седьмой час, а ее еще нет! Что же это такое?!

— Это не к добру, — сказал Федор.

— Как это не к добру?

— А так… Давеча без тебя, когда она обед варила и очень сильно плакала, — начал Федор, — так убивалась, бедная, что у меня самого сердце упало и слеза прошибла. Я, говорит, сколько годов с мужем законным прожила и греха на уме не держала супротив его и держать не намерена, а теперь срамоту такую возвели, а если Иван, говорит, пойдет к Матвею, то я руки на себя наложу.

— Так и сказала?

— Понятно, я испугался, и говорю ей: что ты, Господь с тобою, грех тебе говорить так, а она свое ладит и говорит Лимияду какую-то поминаючи, что будто Матвей так повернул ловко дело, что, как ни кинь, все она будет виновата.

— Это самое она и мне говорила, — произнес Иван, мрачно смотря на дверь.

— Оно так и вышло, значит, — продолжал Федор. — А как ты за обедом порешил видеться с этим Матвеем… Злодей он тебе, а не брат родной! — раздражительно произнес он. — Как порешил, так она, никто и того не заметил, окромя меня, побелела вся, что твое полотенце, и чуть было тарелку не уронила, которую держала в руках. А сама улыбается и таково весело так отвечает. Ну, думаю, теперь дело табак!

— Да, значит, не задарма она, уходивши, меня благословила, — тихо произнес Иван, и вдруг, в приливе страшного бешенства, он вскочил из-за стола и с такой силой ударил по нему, что одна доска разлетелась надвое и вся посуда, подпрыгнув кверху, очутилась на полу.

— Вот как я завтра благословлю всю эту шайку! — крикнул он дико, сверкнув глазами.

Федор съежился, прижался спиной к стене и со страхом смотрел на Ивана. Но это был только момент, старик вдруг ободрился, встал с места и твердыми шагами подошел к Дементьеву.

— Не дело ты хочешь делать, — произнес он почти властно. — Это только будет тебе во вред и на радость твоим врагам.

Он взял ковш, наполнил его водою и поднес Ивану, который весь трясся от страшной злобы.

— Ha-ко, попей немного да успокойся! А потом поговорим.

Иван выпил залпом ковш холодной воды и, немного успокоившись, сел на стул.

— Вот этак, — произнес старик, вешая ковш на прежнее место. — При таких делах горячка не у места, а нужен только разум, такой же холодный, как эта вода.

Он взял стул, подвинул его и сел рядом с Иваном.

— Мы часто думаем так, а выходит иначе, и потому мы часто ошибаемся. Вот хотя бы насчет Марьюшки: думаем мы с тобою, что она и впрямь руки на себя наложила, а она, может быть, сидит где-нибудь да время пережидает, пока гроза эта не пройдет и невинность ее наверх всплывет. Деньги у ней есть?

— Как же! Я сам ей дал красненькую.

— А знакомые у вас в городе есть?

— Есть, две кумы, у которых она ребят крестила, потом Емельян Жеребцов. Ты знаешь его?

— Знаю, его жена приходится Марьюшке двоюродной сестрой.

— Верно. У них на Васильевском острове своя фруктовая торговля.

— Твоя бывает у них?

— Почти каждый праздник.

— Ну, значит, оно и выходит так, как и говорил сейчас. Она знала хорошо, что и как придумано Матвеем.

— Об этом ей сказала жилица из номера тридцать шестого.

— Ну, значит, оно так и выходит, она у кого-нибудь из знакомых пережидает время. Так попроситься у тебя, ты не пустишь ее, придется, значит, хитрить. А ты за это не серчай.

— Была бы только она жива, а там что серчать, и без моих сердцев измучили ее, бедную… Чай, я не зверь и сам хорошо понимаю.

— Вот и ладно! — похлопал Ивана по плечу старик. — Это лучше, чем столы ломать. Ну а к Матвею пойдешь завтра?

— Непременно.

— Иди, иди, но только не один. В таких делах без свидетелев быть никак невозможно, а то наплетут на тебя того, чего и во сне не грезилось.

— А где же возьму свидетелей?

— Ну, первым буду я, благо родственником вам обоим прихожусь и из деревни приехал, значит, надо и поклоны передать.

Выходит, значит, что я даже и обязан прийти. А второго кого-нибудь из жильцов здешних приспособь, который пограмотнее и законы хоть немного знает. Да будешь говорить с ним, горячку не пори, а было бы лучше, чтобы он в горячку вошел, вот оно что. Будет он при свидетелях жену твою порочить да вины ее доказывать, а тут свидетели! Пожалуйте, Матвей Дементьич, к мировому. А за клевету сам знаешь, что бывает. А то здравствуйте, наплел бы, как сейчас, хрясь, хрясь, глядишь, и доброго молодца свяжут да в часть попросят.

— Да, это верно, дядя Федор! — согласился Иван. — Завтра так и поступим. К этому времени я постараюсь даже трезвым быть.

Не то происходило в квартире господина Ковалева. Все трое, Ковалев, Кубарев и Ланцов, явились в радужном настроении духа. На этот раз им удалось совершить довольно сложную мошенническую проделку, и потому они возвращались домой обремененные деньгами, фруктами, закусками и винами разных сортов. Они начали звониться в свою квартиру, но отклика не было и двери не отворялись.

— Фу, черт возьми, что это такое и куда девалась Олимпиада! — возмущался Ковалев.

Все опять начали звонить, каждый по очереди, но результат вышел тот же самый. В это время отворилась дверь в соседней квартире, и оттуда вышла кухарка с ключом в руке.

— Барыня, когда уходили, оставили ключ у нас и велели сказать, чтобы ее не ждали и что они больше сюда не придут, потому, значит, что они уехамши в город Киев.

Все три мошенника остолбенели и молча смотрели друг на друга, каждый разинул рот.

— Вот это так сюрприз! — воскликнул Ланцов.

— Должно быть, не один! — сказал Ковалев, отворяя двери. — Тут нужно ждать теперь не одного, а нескольких. Наверно, она не с пустыми руками отправилась помолиться киевским чудотворцам.

— Ах, она анафема! — злился Илья Ильич. — Перед тем как проделать такую штуку, она и виду не показала.

— И даже была очень любезна, — сказал Ланцов.

— В особенности с тобой, пряничное рыло… — проворчал Кубарев, особенно ненавидевший Ланцова.

— Знаю, слыхали! — ответил Ланцов. — Достаточно мне владеть одной хоть прелестной дворничихой, мне и этого довольно.

Все с зажженными спичками в руках вошли в кабинет. Ковалев зажег лампу, и тут только всем в глаза бросилось лежавшее на видном месте письмо.

— Ага, поглядим, чем она мотивирует свой внезапный отъезд, — сказал Ковалев, взяв письмо.

— Читай нам всем вслух! — закричали остальные двое.

— А вот слушайте!

Ковалев развернул мелко исписанный лист бумаги и начал читать.

— Ого! Начало недурно! — воскликнул Ланцов.

— Ах она, гадина! — возмутился Кубарев.

— А ты еще хвалился добродетелями своей Олимпиады.

— Убирайся к черту!

— Да полно вам пикироваться, тут дело серьезное, — взмолился Ковалев.

— Ну-ну, читай, мы слушаем!

…Понятно, что эти титулы для кого оскорбительны, только не для вас, так как воровство и мошенничество — ваша единственная специальность, которою вы занимаетесь, а подобное занятие свойственно только одним подлецам, и потому я не думаю, что я вас оскорбила чем-нибудь…

— Недурно! — сказал Ланцов.

…Особенно милы эти занятия первейшему негодяю, премьер-негодяю, беглому каторжнику и бездушному (его душа давно принадлежит черту) получеловеку и кандидату на виселицу Ланцову…

— Вот титул! — воскликнул Кубарев.

…которого, как застарелого злодея, несмотря на его молодые годы, невозможно заставить идти торной дорогой, по которой идет все человечество, руководимое высшим общечеловеческим законом.

Но, отбросив в сторону эту воплощенную мерзость (Ланцова, конечно), я обращаюсь к вам, Ковалев и Кубарев: бросьте эту несчастную жизнь, которую вы взяли на себя.

Опомнитесь, пока вы не попали в руки правосудия.

Да, я понять не могу, какая же это жизнь без сердца, без ума и без всего того, чем окрашивается и без того невзрачная жизнь.

А ваша жизнь чем окрашивается?

Только пьянством и распутством. Вне ее это уже каторга! И вот на вашем пути попадаются люди, идущие общечеловеческим путем, и вся вина которых в том и заключается, что в противоположность вам они, безусловно, честные и хорошие люди. И за это вы задумали их погубить и уже принялись за это грязное дело.

Да, вы начали, но мне интересно знать, как окончите. Марью Дементьеву я увожу с собою, а насчет ее мужа приняты меры.

Не прикасайтесь своими грязными руками ни до этих добрых домовладельцев, ни до Ивана Дементьева!

Они все под нашей защитой.

Уезжая (тут не ваше дело, куда), я захватила на непредвиденные расходы 18 000 рублей, что, понятно, нельзя назвать ни вашей собственностью, ни моею, так как награбленные деньги считаются только собственностью того, кому принадлежали раньше.

Затем предупреждаю: не принимайте против меня и Марьи Дементьевой никаких мер, если только хотите, чтобы ваши шкуры были целы!

Затем предлагаю ради безопасности г. Бухтояровых оставить этот дом, иначе будут приняты меры.

Искренне ненавидящая вас

Олимпиада Кравцова.

По прочтении этого длинного письма все три мошенника тревожно переглянулись между собой.

Ланцов злобно сжал кулаки. Ему не хотелось расстаться с Марьей, которую он любил, по-своему, всем разбойничьим сердцем.

— Что вы на это скажете? — спросил Ковалев.

— А то, что у нас она слизнула целых восемнадцать тысяч! — воскликнул с горечью Илья.

— Но этого еще мало, она еще хочет держать нас в своих лапах.

— Ну, это уже атанде[5]! — возразил Илья.

— Ничего не атанде, если эта барынька стала изображать из себя честную женщину и познакомилась с полицией…

— Это скверно, — произнес Ковалев.

— Вы заметили, тут есть выражение, особенно подчеркнутое: «Они все под нашей защитой». Это обозначает то, что Кравцова действует не одна, а с целым обществом. И что, имея при этом огромные деньги, она с нами как кошка с мышью.

— И главное тут то, что она знает каждый наш шаг и все наши тайны.

В передней раздался звонок. Все трое вздрогнули, и даже неустрашимый Ланцов и тот растерялся. Ковалев взял лампу и пошел к дверям.

— Кто там? — спросил он.

— Это я, Фома, дворник.

Ковалев отпер дверь и впустил дворника, который, как был, в шапке и в тулупе, ввалился в квартиру.

— Все ли вы здесь? — спросил он, не снимая шапки.

— Все.

— А барыня?

— Она куда-то уехала.

— Из участка приказание вышло, — важно объявил Фома. — Завтра очищайте фатеру.

— Как очищать, за что? — возмутился Ковалев. — Нами заплачено вперед до первого числа, а теперь только пятое!

— Завтра эти деньги вы получите из конторы обратно.

— Но черт возьми! Надо же знать, за что нас гонят отсюда! — горячился Ковалев. — По закону вы должны подать мировому о нашем выселении и объяснить причины, за что!

— Это дело не наше, приказано, и все тут.

Фома повернулся было и двинулся обратно, но вдруг остановился и сказал:

— Вы еще «спасибо» скажите, что вас упреждают! В участке на вас глядят как на подозрительных личностей. Там какого-то Ланцова разыскивают, будь он, анафема, проклят, из-за него, дьявола, нам, дворникам, одно только беспокойство. Так, пожалуйста, завтра извольте выбраться.

Фома закутался в свой тулуп и неуклюже вышел. Ковалев поспешно запер за ним дверь.

— Как я говорил, так и есть, — сказал он. — Сегодня весь вечер сюрпризов, так один за другим и валят.

— Что тут ни говори, а завтра выбираться надо, — мрачно произнес Илья. — Ловко же нас поддела Олимпиада.

— Я говорил, что она будет теперь играть с нами как кошка с мышью. Например, она отлично знает, кто у нас за господин Телегин такой, а покуда помалкивает.

— Значит, я покуда им не нужен, — усмехнулся Ланцов. — Ну, господа, что же мы не пьем, или вас госпожа Кравцова так напугала?

— А это все из-за тебя! — упрекнул его Ковалев.

— Как из-за меня?

— Да так. Молодец ты по всяким делам, но вот что скверно, бабник ты страшный! Возился бы ты с одной, а то сразу с двумя. Вот и наделал теперь беды себе и нам.

— Теперь все наши планы рассеялись как дым! — вздохнул Илья Ильич.

— Интересно, как теперь Матвей Дементьев обойдется без нас?

— Ну, я скажу на это, что не такой он мужик, чтобы отступиться от того, что он задумал.

— Завтра утром надо кому-нибудь из нас побывать у него.

— Хорошо, я пойду! — отозвался Ковалев.

— А мы что будем делать? — спросил Илья.

— Запрете квартиру, а ключ отдадите управляющему. Ты, господин Телегин, вали на Петербургскую, там квартир много, найдешь такую, отдашь вперед деньги, а Илья Ильич похлопочет насчет ломовых.

— А куда я их, к черту, найму?

— Вали на Большой проспект неподалеку от Каменноостровского. В этом районе Телегин и квартиру подыщет.

— Утро вечера мудренее. При деньгах все можно сделать, — сказал Ланцов и наполнил вином стакан.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ рано утром Иван встал часа в четыре, и первым его движением было взглянуть на то место, где спала его жена.

Ее не было. И не будет, по крайней мере, до тех пор, покуда будет длиться эта грязная канитель, затеянная Матвеем и его шайкой, как назвала это Марья.

Иван был один. Фома, за которого по очереди дежурил дворник из соседнего дома, крепко еще спал в отдельной дворницкой. Там же находился и дядя Федор.

«А что, если она сама на себя руки наложила?» — думал Иван.

Все это легко могло и быть, потому что сколько было в ней горя, когда она прощалась с ним вот здесь, сидя на этой кровати. Сколько искренней любви она выказала, и сколько было страшного горя на ее осунувшемся, но все еще прекрасном лице. И все это доказывало, что она верна была ему, иначе она вела бы себя совсем по-другому.

«А как там жилось хорошо, дома-то! Хотя работы было много, зато душа спокойна… Нужды не было никакой, и сам виноват, зачем послушал Матвея? Да чего тут и себя-то винить? Можно ли было думать, что, живучи в Питере, мог он сделаться таким стервецом. Ведь дома когда он жил, казался путным человеком, хотя с ленцой. А что, впрочем, касалось до денег, то все замечали, что он был очень жаден до них, вот эта-то жадность и сделала его неразборчивым ни на какие средства».

Иван встал с постели и посмотрел на стенные часы. Было уже три четверти пятого. Он принялся ставить самовар, сердито думая про мирно спавшего Фому.

«Ишь дрыхнет, не разбуди вовремя, так до десяти часов проспит, как барин, благо сердце у него спокойно, жена у него не сбежала и возни никакой нет!»

Ему почему-то хотелось, чтобы весь мир сочувствовал его горю, а выходило наоборот. Казалось, что все ополчилось на него, с дядей Елизаром во главе.

Не было еще пяти часов, а госпожа Бухтоярова проснулась и при свете лампы, лежа в постели, читала письмо. Она с мужем вернулась домой поздно ночью, причем муж остался спать в своем кабинете, а она, придя в свою спальню, заметила лежащее письмо. Екатерине Семеновне сильно хотелось спать, и потому, положив письмо обратно, где оно лежало, она наскоро разделась и бросилась в постель. Но спала она недолго, потому что ей приснился страшный сон.

Сон этот был настолько реален, что казалось, будто все это совершенно наяву. Она крепко спала, как вдруг почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо. В испуге открыв глаза, она увидала, что комната освещена красноватым светом, а посреди нее стоит Матвей Дементьев, бывший управляющий, с ножом в руке. Она вскрикнула и проснулась.

— Господи! — произнесла, крестясь, Екатерина Семеновна. — Видно, это не к добру.

После этого она уж больше не могла сомкнуть глаз. Тут она вспомнила про письмо, взяла его и принялась читать. Ей только странно показалось то, что под этим письмом Олимпиада подписывалась не Ковалевой, как она значилась по домовым книгам, а Кравцовой.

Больше вы меня не увидите, — писала она, — точно так же, как несчастной Маши, которую я увожу с собой, так как бедной, ни в чем не повинной женщине угрожает гибель. Когда все уладится и когда подлая клевета, распространяемая вашим бывшим управляющим Матвеем Дементьевым, обнаружится, то тогда она вернется к мужу чистой, непорочной, какой и была. По возможности, успокойте несчастного Ивана, оказавшего вам услугу, о которой вы и сами пока не подозреваете. Он спас вас от страшного несчастья, подготовляемого вам его братом. Вообще, будьте осторожны, Ковалевых и Телегина вы должны немедленно выселить из вашего дома, Матвея и его любовницу Гущину не допускайте близко и, если возможно, прибегните к помощи полиции. Я искренно люблю и уважаю вас, кланяется вам и несчастная Маша, до свиданья. Обо всем, что может с вами случиться, вы будете предупреждены. Письмо это секретное, и по прочтении прошу его уничтожить, так как я по долгу службы никаких секретов открывать никому не имею права.

Агент тайной полиции Олимпиада Кравцова.

Приснившийся сон и это письмо положительно изумили Бухтоярову, в этом она видела, что сам Бог предупредил ее, и потому она, одевшись, начала горячо молиться, после чего с письмом в руке пошла в кабинет мужа.

БЫЛО ОКОЛО ДЕСЯТИ часов, когда Матвей Дементьев с Гущиной уселись в своем кабинете пить чай. Тут же сидел Ковалев, который пришел уже давно и долго ожидал, когда эти господа изволят встать.

— Ну, говори, что принес нового? — спросил важно Матвей.

Вообще, в последнее время Матвей стал держать себя очень гордо, а почему, мы увидим после.

— Целый ворох новостей, Матвей Дементьевич! — грустно сказал Ковалев, помешивая ложечкой в стакане с чаем. — Вот, во-первых, наша Олимпиада тю-тю!

И он по порядку рассказал все, что нам уже известно. Слушая это, Матвей чуть не подавился кусочком сахара, а Авдотья Гущина даже вся позеленела.

— Теперь я понимаю, чьи это дела! — воскликнул Матвей.

— А чьи, вы думали? — спросил Ковалев.

— Понятно, Ивана!

— Нет, Иван ни во что не лезет, он даже и не подозревает об измене своей жены. А всему этому главная причина Ланцов.

— Ланцов?

— Да, именно женолюбием и своим легкомыслием. Он, видите ли, одинаково вошел в связь с Олимпиадой и с Марьей. Последствия известны, и потому обе бабы решили за это отомстить ему, а с ним вместе и всей нашей компании.

В передней раздался звонок. Авдотья побежала отворять и вскоре вернулась с выражением испуга на лице.

— Твой брат Иван и с ним еще два человека! — сказала она.

Матвей вздрогнул. Ничего доброго он не предвидел от этих неожиданных гостей, в особенности от брата. Но делать было нечего. Преодолев себя, он с деланной приветливой улыбкой пошел им навстречу.

В передней стоял Иван, а позади него — дядя Федор и чиновник Птицын. Последнего Иван не один раз выручал при трудных обстоятельствах, и потому он с готовностью взялся помочь делу.

— Здравствуй, Ваня! — воскликнул Матвей. — Наконец-то догадался навестить нас. Ах, дядя Федор! Ты здесь? Какими судьбами? Оченно рад, милости просим в комнаты. Авдотья! Подогрей самовар!..

Авдотья, взглянув в глаза Ивана, сразу поняла, что его приход не приведет к добру, настолько выражение его красивого лица было сурово и даже страшно. Она схватила дрожащими руками самовар и почти выбежала на кухню.

— Третьего дня я из деревни приехал, — говорил между тем Федор, здороваясь с Матвеем. — Поклон тебе принес!

— Очень рад. Ну, садитесь. Очень рад…

— Погоди еще радоваться! — грозно заговорил Иван. — Вот дядя Федор окромя поклонов и письмецо ко мне принес. На, читай!

И в лицо Матвея полетел скомканный лист бумаги. Птицын заволновался и начал дергать за рукав Ивана.

— Не так, не так… — шептал он.

— А ты говорить-то говори, а швыряться не моги, — освирепел, в свою очередь, Матвей.

— А ты прежде всего скажи, по какому праву ты нас бесчестишь, что мы тебе с женою худого сделали? Должно быть, завидно тебе, подлецу, стало, что мы у себя дома жили в покое, так в Питер ты звал. Что тебе сделала моя жена, что ты ее бесчестить начал, в худых делах обвинять и о том, что она полюбовников имеет, в село отписал?

— Я отписал правду!

Ивана всего передернуло, такого, по его мнению, нахальства он не ожидал.

— Ты говоришь, правду?! — заревел он как зверь. — Правду? С места меня сжить? Нет, врешь! Я тебя сживу с этого света!

И бросившись неожиданно на брата, он схватил его за горло и начал так сильно душить, что Матвей, хрипя, упал на пол.

КАК МЫ ВИДЕЛИ, Ковалев, после того как получил приглашение оставить со своей компанией навсегда дом Бухтояровых, поручил Ланцову отыскать квартиру на Большом проспекте Петербургской стороны, близ Каменноостровского проспекта, и дал ему на расходы значительную сумму денег.

Положив деньги в карман, молодой мошенник отправился не туда, куда следовало, а прямо на Сенную.

— Пускай ищут сами, если это им угодно! — сказал он сам себе. — А я им больше не слуга, вот им хомут и дуга! Когда меня преследуют по пятам, то после этого вряд ли можно оставаться в этой компании, господа-члены которой, с Ковалевым во главе, не сегодня так завтра попадутся в каменный мешок. Ах, эта Олимпиада, наделала же она беды…

И тут он вспомнил про Марью.

Какое-то тяжелое чувство сжало сердце закоренелого злодея, совершенно бессердечного в своих делах и не знавшего, что такое жалость к кому бы то ни было. А тут явилось в нем нечто похожее на любовь.

Он имел дело с множеством женщин разного сорта и калибра, но не испытывал к ним такого чувства привязанности, как к Марье. Что-то особенное влекло его к ней, и, узнав о ее бегстве с Кравцовой, он почувствовал тоску.

— Где теперь ее найдешь? — подумал он вслух, и тут же столкнулся с шедшим ему навстречу человеком.

— Иринарху Павловичу почет! — воскликнул прохожий, останавливаясь.

— Лукаш! — воскликнул, в свою очередь, Ланцов.

Тот, которого звали Лукашом, был человек среднего роста, одетый в пальто с воротником из поддельного барашка, довольно полинявшего, и в такой же шапке. Ему на вид было не больше тридцати пяти лет. Его черные глаза, казалось, так и пронизывали душу того, на кого он глядел.

— Кого же ты ищешь и не можешь найти? — спросил он, пожимая руку Ланцова.

— Ну, хотя бы и тебя…

— По правде сказать, и я тебя давно искал, более двух месяцев. Ну, думаю, пропал наш сокол ясный, пропал и в руки полицейских крючков попал. Куда ты теперь стремишься?

— Сам не знаю куда.

— А! Если так, то зайдем в трактир «Беседа друзей», вон, напротив. Только у меня насчет министерства финансов слабо.

И Лукаш стукнул рукой по карману, в котором что-то брякнуло.

— Восемь гривен медными! — объявил он.

— А у меня восемьдесят рублей, — похвастался Ланцов. — Идем, расходы на мой счет.

Они перешли дорогу Садовой улицы и вошли в трактир. Там было много народа, так как время было обеденное, и потому все столы были заняты торговцами, рыночниками и просто разным людом. С большим трудом приятели нашли себе стоящий в укромном углу стол, только что перед этим освободившийся.

— Свободен? — спросил Ланцов слугу, который смахивал салфеткой со стола крошки прямо на пол.

Тот окинул с ног до головы взглядом посетителей, как бы оценивая кредитоспособность, и затем спросил:

— Что прикажете?

— Сперва подай чаю на двоих, потом полбутылки нежинской рябины.

— А ну тебя с рябиной, — протестовал Лукаш. — Тащи полбутылки очищенной первого сорта.

— А рябину все-таки подай!

— Слушаю-с… Закусить чего прикажете?

— Приготовь обед получше, так, рублишка на два, пока с водкой подашь чего-нибудь, знаешь… пикантнее.

Слуга сразу из сурового сделался чрезвычайно любезным. Улыбаясь во всю ширину рта и перегнувшись, он сказал «слушаю-с», моментально бросился к стоящему у стены шкафу, вынул чистую скатерть, постелил ее на стол вместо грязной и затем побежал исполнять заказ.

— Ну, рассказывай теперь, где ты пропадал в последнее время? — спросил Лукаш после того, как оба уселись за стол. — Тут, брат, столько о тебе разговоров после того, как ты так ловко удрал из предварительного. Ну что, теперь вполне пользуешься свободой?

— Да, пользовался, насколько было возможно до вчерашнего дня, и дельце хорошенькое начали было обделывать, после которого я придумывал удрать за границу, в Америку хотя, но тут черт подсунул нам бабу, и дело наше не выгорело.

И тут Ланцов начал рассказывать о своем пребывании у Ковалева до того момента, когда дворник Фома попросил всех о выходе.

— Вот теперь, — дополнил Ланцов, — послал меня этот Ковалев искать квартиру, но теперь плевать я на него хотел, благо что ушел благополучно, безо всякого спроса и разговора.

— Куда же ты думаешь теперь деваться?

— Этого я еще не сообразил, — сказал Ланцов. — Но теперь рассчитываю на тебя.

Слуга принес чай и две полбутылки: одну с рябиновой настойкой, а другую «чистую», с закуской. Все это он аккуратно поставил на стол, аккуратно положил ножик и вилки, а затем было начал тщательно вытирать рюмки, как Ланцов крикнул на него:

— А ну тебя! Эка, разусердовался. Воображает, что мы дадим ему на чай.

— Хорошим господам мы всегда служить рады, — холопски осклабился слуга.

— Здравствуйте, — засмеялся Ланцов. — В первый раз на свете людей видит, и вдруг…

— Извините-с! — опять улыбнулся слуга. — Наоборот, отлично вас знаю, господин Телегин.

Сказав это, он поставил рюмки на стол и быстро удалился. Мошенники переглянулись между собой.

— Впрочем, это немудрено, — сказал Лукаш. — Этот слуга живет здесь недавно, и легко может быть, он видел тебя в других трактирах, где ты щедро, по своей привычке, бросал деньгами направо и налево.

— Да, я люблю бросать пыль в глаза.

— Это даже необходимо, но, к сожалению, не всегда, потому что этот презренный металл не всегда бывает у нас в изобилии.

Лукаш налил себе водки прямо в чайный стакан, выпил и с аппетитом, как голодный волк, принялся закусывать. То же сделал и Ланцов. Приятели ели молча до тех пор, пока обе бутылки не были опорожнены и вся закуска не уничтожена.

— Значит, у тебя дело насчет Бухтояровых швах? — спросил Лукаш, отирая губы салфеткой.

— Теперь да. Но все-таки подобного куска из рук выпускать, по-моему, не следует.

— По-моему тоже. А теперь у меня намечено другое дельце, побольше, выгодное, но один тут в поле не воин.

— Как один? Ведь мастера насчет очищения чужих карманов у тебя всегда находились. Неужели среди них у тебя не найдется достойных помощников?

— Сколько угодно. Но они все страшные болваны и на серьезное дело не годятся. А дело действительно сложное, требующее ума и находчивости.

— А я бы мог пригодиться для такого дела? — спросил Ланцов.

— Вот о тебе-то я и думал!

— Ну так говори, в чем дело. Я весь твой.

— Изволь.

Лукаш замолчал и, что-то думая, начал разливать чай. Любопытство Ланцова было сильно возбуждено, но он спокойно ждал, что скажет его товарищ по ремеслу.

— На Петербургской стороне, ближе к Колтовским, живет совершенно один старичонка, принадлежащий к породе благодетелей рода человеческого и к нищим домовладельцам.

— Ага!

— Понятно, тут и говорить нечего, что он ужасно скуп, имеет миллионные капиталы.

— Кусок жирный!

— Но зато сам сухой как щепка, потому что живет впроголодь и сосет человеческую кровь.

— Вампир?

— Самый что ни на есть настоящий кровопийца, о чем могут засвидетельствовать местные жители, которых он превратил в нищих.

— А интересно, можно превратить его самого в нищего? — сказал Ланцов.

— Это можно, но осторожно. Старик живет один-одинешенек, и его особу охраняет только дворник. А впрочем, он выходит из дому даже часто и посещает…

— Церковь?

— Нет. Камеру мирового судьи. Он весь свой век тем только и живет, что с кого-нибудь взыскивает. Кроме того, имей в виду, что у него страсть, которой мы можем все пользоваться: он любит грошики.

— Что такое?

— Монету грош[6]! Вот тут и есть главный источник его богатства.

— Ну?

— Верно говорю. Он скупает, особенно у нищих, монету грош за бесценок! За рубль грошей он дает всего тридцать и сорок копеек. Чего ты глаза вытаращил, я правду тебе говорю. Нарочно обходит все места, где живут нищие, и покупает у них грошей: пятнадцать штук — пятачок, за двадцать — семь копеек.

— И есть такие дураки, что отдают?

— Сколько угодно, хотя небольшой убыток и потерпят, но все-таки получают чистыми пятачки и гривенники, ведь не всякий же им лавочник будет разменивать крупные на мелкие. Кроме того, он сам одевается нищим и просит милостыни.

— Все из-за тех же грошиков?

— Разумеется! Известно, что во всех лавках и лабазах подают обязательно грошиками. Вот этой-то монеты у него скапливаются целые мешки.

— И, понятно, все эти мешки тащит потом в банк для размена?

— Обязательно!

— Откуда ты узнал все это?

— От его сына.

— Как, у него есть сын?

— С которым я познакомлю. Он живет в Вязьме…

— Как он туда попал?

— Как обыкновенно попадают туда люди, не умеющие жить на свете. Отец его выгнал из дому и даже предал анафеме только за то, что он осмелился принести домой сороковку водки и полфунта ветчины.

— На отцовские деньги?

— В том-то и горе, что на свои собственные, личным трудом заработанные. Полфунта ветчины показались неслыханной роскошью.

— А сам-то что жрет?

— Да всякую всячину. Пойдет, например, в мелочную лавку и купит там на пятачок хлебных обрезков фунтов шесть, которых ему и хватает на неделю. Пьет чай, конечно, купленной осьмушки ему хватает на месяц. Кажется, все, если не считать того, что люди, которые имеют несчастие занимать у него деньги под бешеные проценты, сведут его в трактир, попоят чайком, ну выпивкой и закусочкой угостят.

— Это бывает часто?

— Очень даже часто! Его обыкновенно ловят в камере мирового, просят переговорить по делу. Это для него настоящий праздник. Опытные люди знают его слабость, потчуют котлеткой или телячьей грудинкой, в которой обязательно находятся косточки.

— Ну? — заинтересовался Ланцов.

— Эти косточки он не обгладывает, чтобы оставить на них сколько-нибудь мяса. Соберет в носовой платок, принесет домой и потом варит из них суп.

— Какой же из них может быть суп?

— Самый великолепный, лучше которого нельзя и придумать. К тому супу не требуется луку, картошки и всего того, что стоит денег, а просто берутся хлебные обрезки, кладутся в чугун, и вот является суп-пюре. Потом, когда пожрет, эти переваренные кости он прячет.

— Потом из них опять суп?

— Затем он прячет их в укромное местечко, где копит и продает тряпичнику.

— А сына он чем кормил, когда тот жил у него?

— Что за глупости — кормить своего сына? Наоборот, сын должен кормить своего отца. Впрочем, он прожил у отца всего три дня, пока старик не прогнал.

— А где же он теперь?

Разговор их прервал слуга, который принес обед.

— Еще прикажете подать? — кивнул он на пустые бутылки.

— Тащи сюда полбутылки водки Поповой[7].

— Слушаю-с!

После того как принесена была водка Поповой, прерванный разговор продолжался.

— А где же он находился до этого времени, сын-то? — спросил Ланцов, наливая себе суп.

— Кто знает об этом, я его спрашивал, да тот ничего не говорит. Да, впрочем, это не интересно, а вот в чем беда!

— В чем?

— Больно уж честен, что нам не на руку. Ни на какие дела его не направишь.

— А пьет?

— Этим только и занимается. Но что в этом толку?

— Скверно. Ну, авось мы его как-нибудь и подведем.

— Под чего?

— Дурак, не знает, чего спрашивает! — возмутился Ланцов.

— Знаю, пробовали. Он никогда против отца и пальцем не шевельнет.

— Посмотрим.

— И смотреть тут нечего, опыты уже у нас были. А! Вот легок на помине. Тот, про которого я говорю сейчас…

И он указал глазами на появившегося среди множества гостей молодого человека. С виду он совсем не напоминал типичного обитателя Вяземской лавры. Одетый в теплое, немного потертое пальто и в сапоги с заплатками, он походил на ученика старшего класса какой-нибудь школы. Лицо его, еще юное и довольно красивое, начинало уже носить признаки алкоголизма. Большие черные глаза грустно смотрели исподлобья.

— Позови его сюда, — шепнул Ланцов приятелю.

— Володя, иди сюда! — крикнул Лукаш.

Тот взглянул, улыбнулся и подошел к Лукашу как к давно знакомому.

— Лука Лукич, — сказал он, искоса взглянув на Ланцова.

Лукаш тоже пожал руку молодого человека и сказал:

— Если вы не знакомы с моим старинным другом, то будьте и знакомы. Купеческий сын Иринарх Павлович Телегин.

— Я Владимир Корнев.

— Как по отчеству?

— Антонович.

— Очень приятно… Прошу присесть. Эй, человек, рюмку и стакан под чай.

Владимир сел.

— Прекрасный молодой человек, с образованием! — заговорил Лукаш, но тут же осекся.

— Простите, — сказал Корнев, подымаясь с места. — Я вообще не могу выносить, когда меня начинают жалеть, как заблудившуюся собачку. Ах, она бедная, такая хорошенькая и умная и без хозяев.

— Да полноте вам, не сердитесь, — успокаивал его Ланцов.

— Простите, но к чему тут сожаления! Раз я волею судьбы принужден таскаться по разным домам, то тут для сожаления нет места, — сказал Владимир и опять сел.

— Ну, скажите! — сказал Лукаш. — Как же так, не жалеть нужно только тех людей, которые привыкли к такой жизни, как в Вязьме, например, их на хороший путь уже не воротишь. А наше дело иное: вы вот сильно пьете! Но что вы мне скажете, кто же, попав в такое положение, не станет пить? Вы, например, молодой человек, жили и вращались среди обыкновенных хороших людей, всюду вокруг вас все было хорошо и в порядке. Худых слов вы не слыхали, а все была вежливость, хорошая обстановка, и вдруг, трах! Грязные нары, пьяные люди, везде грязь и мразь, крики и ругань, и нет людей, а все какое-то зверье!.. Эх, молодой человек! Никому не в осуждение ваше питье, потому что трезвому человеку того не вынести, а пьяному с полугоря. Напьется, ничего не видит вокруг себя, ткнулся носом куда ни попало, забылся, заснул. Верно я говорю, Владимир Антонович?

Тот грустно кивнул головой.

— Ну, бросим говорить об этом, а лучше выпейте и закусите!

— А вы?

— У нас было дело, мы уже подкрепились, — сказал Ланцов и подвинул к нему кушанье и налил все три рюмки.

Бедный Владимир! Судя по радушию двух этих отпетых, но не похороненных негодяев, он, жертва своего отца, воображал, что сидит среди добрых и сочувствующих ему людей, и чем он больше пил, тем становился откровенней. Рассказывая про своего отца, он объяснял его странную скаредность тем, что это не что иное, как психическая болезнь, и обвинять его ни в чем было нельзя. Все это слушали мошенники и мотали себе на ус.

В ОДНОЙ ИЗ ГЛУХИХ в то время улиц Петербургской стороны находился деревянный трехэтажный дом отставного сенатского чиновника Антона Федоровича Корнева.

То, что здесь рассказывается, было двадцать восемь лет тому назад, когда жить было проще и не так много спрашивалось, как в настоящее время, когда усовершенствовалось.

Пошли новые порядки и новые требования, о которых тогда и во сне не снилось. В настоящее время этих местностей и не узнать. Там, где были еще огороды и пустыри, появились новые улицы и на них — огромные каменные дома с затейливой архитектурой, в числе которых красуется театр Неметти.

Дом Корнева, давно уже исчезнувший бесследно, имел около пятнадцати квартир, заселенных жильцами. Сам же домовладелец жил где-то в заднем флигеле, занимая крошечную квартиру из двух комнат и кухни.

Скупость Корнева была известна всему околотку, и все знали, что не всегда он был таким. Быть может, давно существовал в его сердце этот порок, заглушенный влиянием его покойной жены, в противоположность мужу — очень доброй и хорошей женщины. Но после ее смерти Антон Федорович резко и сразу изменился. Прежде сдерживаемая скаредность сразу вырвалась наружу. Первым долгом он прекратил плату в гимназию за своего сына, который собирался было переходить в старший класс.

— Нечего ему дальше там быть, — говорил он своему брату Александру Федоровичу, который, узнав о таком намерении брата, нарочно приехал и уговаривал его. — Не по нашим временам ученость-то эта. Глядишь, и в нигилисты попадет… Зря только денег трата!

— Но ты только то пойми, что без окончания полного курса гимназии ни на какую службу не примут! — пробовал уверять брат.

— Глупости. Я сам поступил в сенат только из-за того, что у меня был почерк хороший, и никакого образования, сам ты знаешь, и не получал.

— Но ведь это было полсотни лет тому назад. Теперь все другое.

— Брось! Пускай Володька кончает, и больше никаких. Шутка ли сказать, платить такую уйму денег. Нам это не по карману. И сам Володька того не стоит.

Александр Федорович отлично знал, что у брата припрятано скопленных правдами и неправдами денег около шестнадцати тысяч рублей, и крайне скорбел об обуявшей того скупости. Он с тоской смотрел на такую прежде чистенькую, уютную квартиру, а теперь превратившуюся в какую-то грязную и вонючую клоаку. Куда девалась вся эта недорогая, но удобная мебель, картины, зеркала и другие украшения квартиры, не было даже прежней мягкой постели с пуховыми подушками. Не стало кухонной посуды, а стояли на холодной плите пара чугунов и кастрюля. Все это было превращено в деньги. Антон Федорович намеревался продать даже письменный стол, но одумался, потому что не на чем было бы писать и не в чем хранить нужные бумаги.

— Ну хорошо, — сказал Александр Федорович. — Владимир из-за невзноса денег должен будет покинуть гимназию. Где же он жить будет?

— Как где, тут места хватит, квартира велика, — развел руками Антон Федорович.

— Но ведь тут неуютно и грязно, мебели нет. Где же он спать будет?

— На полу. Взял веничек, подмел и лег.

— На голом полу?

— Зачем на голом? Там у меня где-то старый тюфяк есть. Хотел я продать его, да дешево дают за него. Подлецы и грабители. Норовят все даром.

— Да на кой черт тебе все это продавать? Какая нужда?

— Потому что все это излишняя роскошь. Ни к чему она не ведет. Вот Володька когда-то читал мне, что есть на свете государство. Не помню, какое. Ах да, спартанское.

— Но оно уже полторы тысячи лет не существует.

— Но все-таки существовало! Так там жители были избавлены от всяких нежностей. Не смели даже иметь деньги.

— Знаю, знаю. И ты тоже хочешь подражать спартанскому житию?

— Обязательно!

— Ну не совсем. Вот ты говоришь, что спартанцы не имели права иметь у себя денег, а ты копишь.

Услышав эти слова, Антон Федорович даже испугался.

— У меня есть деньги? — засуетился он. — Я коплю деньги? Да ты, никак, братец, с ума спятил! Имел бы ты сам дом, какой у меня, тогда узнал бы, сколько над ним хлопот и затрат. Нужно вносить в Кредитное общество, повсюду пошлины, ремонт и все такое, денег выходит уйма, а где их взять? Домишко-то ни гроша походу не приносит.

— Нет, кому угодно пой эту песню, а не мне. При покойной Марье Григорьевне дом приносил столько же доходов, что и теперь, да пенсию еще получаешь немаленькую вдобавок, и жили по-человечески и за ребенка еще платили, на все хватало. А теперь мальчика из гимназии вытащил и хочешь, чтобы он еще на полу валялся, как собачонка, без подушек, простынь и одеяла. Ах ты, скаред чертов, подавишься своими деньгами. Плюшкина гоголевского даже перещеголял!

— А ты, пожалуйста, здесь не ругайся, — рассердился в свою очередь Антон Федорович.

— Не только буду ругать, морду твою плюшкинскую всю разбил бы, да марать рук своих не желаю.

— Да ты что же это, а? — затрясся и затопал даже ногами Антон Федорович. — Я сейчас дворника позову. Полицию!

— Там как тебе угодно, а я о тебе заявлю психиатру. Ты сумасшедший! Ишь, дурь на себя напустил. Делать нечего, не богат я, семейством обременен, но Володю не дам я мучить. Пусть живет у меня, хлеба ему хватит.

Александр Федорович пошел было к дверям, но вернулся.

— У Владимира было белье, пиджак, брюки, жилет, галстухи, куда все это девалось?

— Я продал как ненужный хлам.

— По какому праву?

— По праву отца! Я могу распорядиться, как мне угодно. А Володька может сам себе заработать.

— Тогда ладно!

Александр угрожающе взглянул на брата и ушел, сильно хлопнув дверью.

Он был на четыре года младше Антона, которому было тогда пятьдесят шесть лет. Добрый и живой, несмотря на свою полноту, был веселый в противоположность брату, суровому и неприветливому человеку.

Продолжая служить в одном из департаментов министерства внутренних дел в качестве начальника отделения, он жил открыто и не стеснялся в средствах.

У него было трое детей, и самый старший сын тоже начал оканчивать курс гимназии и готовился вступить в университет. Остальные две дочери воспитывались в Патриотическом институте.

Александр пришел домой крайне сердитый, что окончательно не шло к его лицу, вечно озаренному добродушной улыбкой.

— Что же такое? — спросила его жена. — Ты сегодня злой, каким я тебя еще не видала.

— Не видала, так полюбуйся! Сегодня что у тебя наварено?

— Твой любимый суп с клецками, ростбиф по-английски.

— Марфа!

Прибежала кухарка:

— Что угодно, барин?

— Возьми сейчас кастрюлю, нет, не кастрюлю, а так, горшок какой-нибудь, а то он быстро остынет.

— Кто и чего остынет? — спросила жена.

— Отстань! Так вот, возьми горшок, влей туда суп с клецками, положи хлеба и тащи к брату Антону.

Кухарка и барыня с удивлением взглянули на него.

— Это еще что за новость? — спросила последняя.

— Из опасения, что мой милый братец, имея дом, капитал, пенсию, доходы, собирается околеть с голоду. Я сейчас был у него…

И он подробно рассказал жене вышеописанную сцену.

Та, выслушав, только улыбнулась.

— Тебе что же, смешно? — закричал на нее муж.

— По-моему, тут и возмущаться нечего, — сказала она. — Тем и лучше, пусть копит. Володе больше останется. А в нем самом какой же толк?

— Но каково ему придется жить у отца!

— Зачем? Мы возьмем его к себе. Мальчик он хороший и, когда будет нужно, в чем-нибудь и поможет.

— Я и сам так думал.

— Я же тебе говорила, что у нас мысли с тобой одинаковы.

— Знаю, знаю! Давай обедать.

Как было сказано, так и сделано. Марфа понесла клецки Антону Федоровичу. Тот, евши в то время свои хлебные обрезки, запивая их водой, был очень обрадован вниманием брата. Взяв горшок, он осторожно поставил его на плиту, накрепко запер за кухаркой дверь и начал делить принесенный суп на два блюда — клецки отдельно, бульон отдельно. Бывший там кусочек говядины он аккуратно завернул в бумагу, положил его в укромное местечко, так чтобы крысы не съели. Это до воскресенья.

Хорошо в такой праздничек Господень поесть кусочек говядинки, благо еще даровая, и не беда, если она до того времени немного и протухнет.

Так прошло два года.

Владимир вышел из училища, окончательно поселился у дяди и сделался членом его семейства.

Отец сперва было обрадовался тому, что Бог избавил его от лишнего рта, но потом сообразил следующее: ведь сын должен же, в самом деле, помогать родителю под старость, а тут он живет у дяди и благоденствует, между тем как у отца в доме живет лодырь-дворник, который знает только, что пьянствует и требует себе жалованье. А сын теперь настоящий мужчина, молодой и здоровый, отчего ему не заменить собой дворника? Тогда и жалованья ему платить незачем, а поесть он сам у кого-нибудь из жильцов достанет. Эта мысль так понравилась нашему современному Плюшкину, что Антон Федорович окончательно порешил взять сына к себе.

А тут, как на грех, Александр Федорович заболел и умер. Владимир так любил своего дядю, что чуть не заболел от горя. Семья Александра Федоровича должна была теперь уменьшить свои расходы, а тут еще бывший на его похоронах отец прямо так и сказал сыну:

— А ты, Володя, пожил у них и достаточно, спасибо им за это! Теперь ты должен жить при мне: мало ли у меня дел по дому, вот и дворника я отказать хочу, зря только деньги получает.

— Вы меня дворником у себя поставить хотите? — спросил в испуге Владимир.

— А если бы и так! Ты обязан… Что заставлю делать, все обязан. На то и сын ты мне.

Этот разговор происходил на поминках при гостях.

— Вы что, папашенька, — возмутился один из родственников. — Родного сына в дворники? А сколько вы ему жалования платить будете?

— Он и так обязан.

— Ну а содержание ему нужно же какое-нибудь, обувь, одежда, например.

— В этом я никак не могу ему помочь. Я сам человек бедный, не глядите, что у меня дом.

Все гости переглянулись между собой.

— Да, нелегко достанется ему наследство, — сказал кто-то.

Услышав эти слова, старик злобно сверкнул глазами.

— Это еще вопрос, — сказал он. — Как он еще заслужит.

Как бы то ни было, а сын поселился у отца. Прощаясь с ним, тетка сказала ему:

— Ну что ж делать, тебе нужно повиноваться ему, старик он злой и мало-мальски что — наследства лишит, а говорят, что у него около миллиона. Повинуйся всему, что он прикажет, без ропота и с терпением. В случае нужды, а она, наверно, будет у тебя, приходи к нам.

Старик, как неисправимый психопат, твердо запомнил, что говорили на поминках у его брата, особенно когда упомянули про наследство, после чего он думал: «Вот на что они надеются! Когда мальчишка после моей смерти воспользуется моими деньгами, то, понятно, начнет кутить и пьянствовать, так что все мои сбережения прахом пойдут. Нет, дудки!.. Оставлю тебе двадцать рублей на кутеж после моей смерти, и сыт будешь, а остальное в монастырь, пусть монахи грехи отмаливают».

И началась каторжная жизнь Владимира. Старик почти вовсе не кормил его и только наутро наливал ему стакана два жиденького чая и кусочек черствого хлеба, за что он должен был чистить во дворе снег, подметать панель, носить жильцам воду и дрова, ходить с паспортами в участок и так далее.

Глядя на него, отец только радовался. Не усердию сына, конечно, а тому, что те двенадцать рублей, какие он платил дворнику, оставались у него в кармане, а сын ничего ему не стоил.

И действительно, при такой каторжной работе, за которую он получал вместо платы только одну ругань и попреки за «дармоедство», Владимир умер бы от голода и изнеможения. Но знавшая это тетка постоянно присылала ему с Марфой обед и немного денег.

Все это приносимое Владимир тщательно прятал от жадных взоров отца.

Сначала он хотел жить в дворницкой, но Антон Федорович запротестовал.

— Ты не дворник, ты сын домовладельца и должен спать у меня, — говорил он, при этом сам запер дворницкую на замок, причем ключ оставил у себя.

Главной причиной подобного поступка было опасение, чтобы сын не стащил чего-нибудь и не продал. Поэтому он тщательно осматривал каждый уголок, в сараях, кладовых и на чердаке.

Такая жизнь стала невыносимой для несчастного молодого человека, тем более и днем и ночью он дрожал от холода, потому что старый скряга, найдя где-то ободранный матрас, на котором не стала бы спать собака, бросил его на полу, что и служило для сына постелью. Квартира постоянно была не топлена как следует, потому что для своего чая он грел воду на найденных на дворе или на улице щепках или палочках, очень сырых, и понятно, процедура приготовления кипятка было томительно долгая. И так, дрожа, лежа на полу во время сна, а днем на дворе, Владимир же волей-неволей вынужден был прибегнуть к единственному средству: согревать себя водкой.

Впрочем, Антон Федорович не всегда был дома. Предварительно припрятав каждую вещичку и заперев на замок комнату, предоставив во владение сыну одну только кухню, он, надев старенькую фризовую[8] шинель и фуражку с засаленным красным околышем, уходил по своим делам.

И действительно, дел у него было масса.

Местный мировой судья был положительно завален делами от одного только господина Корнева, кроме прочих. Антон Федорович вечно с кого-нибудь взыскивал, то требуя уплаты по векселям, то выселения из квартиры неисправных жильцов. Пощады от него никому не было: горе было тому, кто занимал у него деньги под безбожные проценты и не отдал в назначенный срок, или жильцу, не уплатившему за квартиру к назначенному числу. Никакие просьбы и мольбы о том, чтобы он обождал день или другой, не имели на него ни малейшего влияния. Антон Федорович был известен повсюду под именем Вампира.

— СКОРЕЕ БЫ ОКОЛЕЛ околел проклятый старик, воздух бы чище стал!

Так говорили про Антона Федоровича жильцы его дома и те люди, которые имели несчастие иметь с ним дело, и с глубоким сочувствием глядели на Владимира, злополучного наследника дома и громадного капитала, скопленного этим скрягой.

Но старик, кажется, и не думал умирать, о чем свидетельствовало его красное, цветущее здоровьем лицо и крепкое сложение. Да как же ему было и не быть здоровым?

Поев утром хлебных обрезков и напившись жиденького чаю, Антон Федорович, забрав нужные бумаги и облекшись в свою фризовую шинель, уходил в ближайший трактир, в котором он был завсегдатаем в продолжение чуть ли не тридцати лет. Понятно, все хорошо его знали, но хотя за глаза все относились почтительно, видя в нем ходячую ссудную кассу.

Кто только у него не занимал, не исключая и самого трактирщика. И всех он беспрекословно ссужал деньгами, кому только угодно, и брал при этом такие большие проценты, что страшно было и выговорить. Но все-таки находились люди, которым до зарезу нужны были деньги, а взять было негде. Проиграется какой-нибудь субъект в пух и прах на бильярде, бежит к этому благодетелю:

— Антон Федорович, дорогой мой, дело до вас есть!

— Сколько? — лаконически спрашивает Корнев.

— Рублей десять всего, будьте настолько добры.

— А когда отдадите?

— Двадцатого.

— Гм… двадцатого… Значит, вы чиновник?

— Чайку не хотите ли?

— Это можно.

— Подать чаю, полбутылки водки и закуску!

Антон Федорович блаженно улыбается. Но это еще не значит, что от него можно ожидать пощады. Подадут того и другого, и вот начинается допрос.

— Где изволите служить? — спрашивает Антон Федорович.

— В министерстве финансов.

— Так-так… Сколько изволите жалованья получать?

— Пятьдесят пять рублей в месяц.

— Ваш адрес?

Вынув записную книжку, Корнев аккуратно записывает адрес кредитора, день, число и даже час, в который он выдает деньги.

— Так вам десять рублей?

— Десять.

— С удовольствием. Пишите расписку в двадцать рублей.

— Да что вы, никак с ума спятили?

— Нисколько. Вы просите одолжить вам денег, извольте. Но мне позвольте и заработать за это. Ведь не всякий же вам одолжит, попробуйте достать. Нигде не достанете в нужную минуту, да-с! А я всегда могу выручить кого угодно из затруднения.

— Ну в таком случае уступите хоть немного, я плательщик аккуратный. Двадцать много, вы в тот же час за этим же столом получите мой долг.

— Ну хорошо. Пишите пятнадцать.

— Ну уж ладно!

Так как в трактире писать чернилами даже простой адрес, как и теперь, запрещалось, то уходили куда-нибудь в укромное местечко, например в кабинет, требовали чернила и перо, писалась расписка, после чего Антон Федорович тут же вручал кредитору требуемую сумму.

Бывали такие случаи, что кредитор давал вымышленный адрес и затем куда-то улетучивался, и тогда горю несчастного скряги не было конца. Он рвал и метал, плакал как ребенок, бил себя в грудь, драл на себе волосы и в конце концов уменьшал себе и без того скудную порцию обеда и вместо чая пил один кипяток.

Так проводил он целые дни в трактире, затем возвращался домой с полным бумажником векселей и расписок и затем, переодевшись в полный костюм нищего, ходил по мелочным лавкам, лабазам и прочим торговым заведениям, выпрашивая или скупая у других нищих грошики. Этой мало ходячей монеты у него скоплялись целые мешки. Владимир, понятно, был очень доволен отсутствием своего отца, по крайней мере, он на время избавлялся от надзора над каждым его шагом и движением и вечного ворчания.

— Господи, да когда же будет конец этой невыносимой жизни в грязи, в холоде? — говорил Владимир, который никогда даже бани не видал, потому что отец называл это телячьими нежностями и переводом денег, поэтому все тело старика, не переменявшего белья, так и кишело насекомыми.

Так длилась жизнь молодого человека, подававшего лучшие надежды в будущем. Но теперь, в силу печальных обстоятельств, начинавшего постепенно становиться алкоголиком. Но вскоре и эта жизнь привела к неожиданной катастрофе.

Это было рано утром, около семи часов, когда Владимир, выпив с отцом стакана два чая (сахару, как излишней роскоши, не полагалось) и втайне подкрепившись водочкой, энергично сгребал с панели выпавший за ночь снег, между тем как старик начал собираться по своим делам.

А дел на этот раз предстояло немало. Во-первых, нужно было сегодня с помощью судебного пристава выселить из квартиры жильца, не заплатившего в срок. То был бедный отставной чиновник, у которого была чахоточная жена, вечно кашляющая, и трое маленьких ребятишек.

Напрасно он клялся перед Антоном Федоровичем всеми святыми, что отдаст немедленно после получения от кого-то пособия, но ни эти уверения, ни жалкий вид больной женщины, ни ребятишки, ничто не могло возбудить похожего на жалость в этом черством сердце. А сегодня надо получить исполнительный лист, затем нужно подать взыскание по векселям и распискам.

Забрав все эти документы, надев шинель и фуражку и заперев свою квартиру, старик направился к квартире неисправного жильца. В эту минуту жилец колол на дворе дрова.

— Здравствуйте, дрова колете? — обратился к нему Антон Федорович.

— Как видите, — ответил тот.

— Дрова хорошие, березовые…

— Да, березовые.

— Вот видите, я, хоть и домовладелец, не в состоянии отапливать себя березовыми дровами, а вы можете.

— Дрова эти у меня не покупные.

— Неужели вам дают их даром?

— Сколько угодно. Не поленитесь взять саночки и пойти к лесному двору. Там, если дадите гривенник сторожу…

— Гривенник?

— Куда! Разве дается что-нибудь на свете даром? Наберете за гривенник полные сани, вот на неделю и хватит.

— Ну, это дорого. Сегодня, во всяком случае, ожидайте судебного пристава.

— Пристава? Да помилуйте, у меня еще квартиры нет, куда я денусь с больной женою и ребятишками?

— Это до меня не касается, — сухо отвечает Антон Федорович.

— Слушайте, неужели вы не можете подождать трех дней?

— Не могу!

— У меня вчера получена повестка на получение пособия.

— Ничего не знаю.

— Фу ты, черт возьми! Да подождите же немного.

— У меня правило! Аккуратность прежде всего-с.

Антон Федорович мрачно уходит. Жилец злобно смотрит на него.

— Вампир чертов! — кричит он ему вслед.

Антон Федорович делает вид, что не слышит, и ускоряет шаги. Выйдя за ворота, он видит Владимира, который стоит, опершись на лопату.

— Надо дело делать, а не стоять, — замечает ему отец. — Я и то работаю.

— Устал и отдыхаю, — отвечает тот.

— Лентяй! Я в твои года такую панель в десять минут очищал.

— Это верно. Вам, наверно, чем-нибудь платили?

— Ах ты, негодяй! Ты еще дерзости отцу будешь говорить!

— Никакой тут дерзости нет, а с ваших обрезков хлебных ног не потащишь.

— От чего же я…

Владимир только злобно отмахивается и с ожесточением вновь принимается за работу. Старик, что-то ворча под нос, удаляется. По уходе отца Владимир, наскоро покончив с панелью, уходит в свою кухню.

В девятом часу появляется Марфа с судком с кушаньем.

— Здравствуй, Марфушка! — радостно встречает ее Владимир. — Как здорова тетя?

— Слава богу! Ну, а как этот идол?

— День ото дня хуже. Должно быть, перед смертью.

— Скорей прибрал бы его Господь, а то и не живет и людям мешает жить!

— Что же делать, видно такая судьба.

— Измучился небось?

— Да, попробуй-ка один вычистить весь двор да воду по всему дому разнести.

— Ох, не говори. И без всякой пищи.

— Спасибо тетушке, она поддерживает, а то прямо хоть беги.

— Барыня вот прислала тебе пять целковых. Говорила я ей, что у тебя сапожонки плохие.

Марфа вынула из кармана пятирублевую бумажку и отдала Владимиру. В приливе благодарности он чуть не заплакал.

— Беда, если увидит отец такие деньги, отымет.

— А ты припрячь подальше.

— И то, припрячу…

Марфа ушла, сопровождаемая благодарностями.

Рассчитав, что отец придет не скоро, Владимир поставил закуску на кухонный стол и, раскрыв судки, он с наслаждением вдыхал в себя запах вкусных, только что подогретых вчерашних щей, в которые был положен кусок говядины, а во втором судке вкусное жаркое и, кроме того, половина пирога.

— Да, перед такой закуской не грех и выпить, — решил Владимир и побежал в ближайший кабак за водкой.

Вот тут-то и случилось трагическое происшествие.

Расположившись за столом, Владимир, влив в себя стакан водки, с аппетитом принялся за еду и так увлекся этим делом, что не заметил, как на пороге появился отец. Перед таким невиданным зрелищем, как стоявший на столе полуштоф и около него превосходный обед, до того изумился старик, что попятился назад к дверям.

— Это что такое! — воскликнул он, опомнившись и злобно сверкая своими зеленоватыми глазами. — А теперь я вижу. Все вижу. Пока я хожу, меня грабят?! На мои деньги обеды заказывают, водку пьют.

— Папа! Это мне принесла от…

— Ага! Значит, и сообщники у него завелись. И это родной сын. Что же я должен ожидать от других!

Старик весь дрожал, и губы его тряслись.

— Папа! Не сердись, мне принесли, — пробовал уверять его сын.

— Знаю, что принесли. За мои деньги все принесут… все…

Он бросился к сыну и начал шарить у него по карманам, где действительно нашлась принесенная Марфой пятирублевка, кроме мелких денег, принесенных ею же накануне.

— Так и есть! Вор… Подлец! Обокрал своего отца!

— Прочь! — крикнул в негодовании Владимир и так сильно оттолкнул от себя старика, что тот бы упал, если бы не удержался рукой за стену. — Я не вор и не буду таким. Опомнись и выслушай: эти деньги прислала мне…

— Вон! Вон отсюда! Будь ты, сатана, проклят! Вон с глаз моих… Проклят! Проклят!

Последние слова взбесившийся старик провизжал каким-то диким визгом, после чего упал на пол без чувств, разбросав вокруг себя деньги.

Владимир отлично знал, что подобные пароксизмы случались с ним не раз и кончались всегда благополучно, и потому, собрав все разбросанные деньги и положив себе в карман, перекрестил отца и затем вышел из его дома навсегда.

Выходя, он как бы чувствовал над своей головой проклятие старого безумца, заплакал, но потом, встряхнувшись и сдвинув шапку набекрень, молодцевато направился прочь.

МЫ ОСТАВИЛИ ИВАНА в ту минуту, когда он, стиснув гордо Матвею, бросил его на пол. Понятно, произошла страшная суматоха, и пока дядя Федор и Птицын старались оттащить обозленного Ивана от брата, Авдотья Гущина успела позвать дворника.

Их явилось трое здоровенных рязанских мужиков. Несмотря на большую силу Ивана, его скрутили веревками и отправили в часть. Самого же Матвея едва привели в чувство.

После этого было возбуждено дело о покушении Ивана Дементьева на братоубийство в присутствии свидетелей таких-то и таких-то. По поводу такого страшного преступления много писали почти во всех газетах Петербурга. В некоторых из них возмущались диким поступком крестьянина против родного брага и в слезных статьях писали о падении нравственности русского крестьянина, прежде добродушного и религиозного, а теперь развращенного до мозга костей.

Иван томился в доме предварительного заключения, пока шло следствие, а в это время дядя Федор отписал в деревню со всеми подробностями этого события, во всем обвиняя Матвея.

«А Матюшка-то, — писал он между прочим, — сам полюбовницу имеет и с мазурьем разным знаица и из себя изображаит, а Марьюшка, так без весточки пропавши, и перед этим говорила мне, что такой обиды не стерпит и руки на себя наложит, и мне ее оченно жалко было».

Посылая это письмо, дядя Федор и не думал, что перед этим Елизар получил роскошную посылку для бабушки Ириньи и для себя, и в той посылке было материи для платья, ковровый платок, а для него — роскошная обитая серебром трубка, о какой он давно мечтал, и материя на рубаху и порты, а в приложенной посылке было письмо от Олимпиады от имени Марьюшки, в котором описываются все деяния Матвея.

«Ясно, — писала Кравцова, — что на моей обязанности было спасти несчастную, ни в чем не повинную женщину от подлой клеветы и от ревности ожесточенного мужа».

Вообще, сам Матвей, силившийся во что бы то ни стало погубить Ивана, чувствовал, что шансы его час от часу слабеют. На имя прокурора пошли отовсюду заявления о благонадежности и честности подсудимого Ивана Дементьева. Кроме собственного заявления, волостное правление прислало письма Олимпиады Кравцовой и Федора.

В свою очередь и священник о. Павел отписал к следователю, прося о смягчении участи подсудимого, заверяя, что такой человек, как Иван Дементьев, ни в каком случае, по доброму своему характеру и глубокой честности, не может быть братоубийцей.

Но особенно хлопотал о своем бывшем дворнике Павел Михайлович Бухтояров. Он сам лично ездил к судебному следователю и прокурору, желая изъять Ивана на поруки.

— Тут и беспокоиться вам нечего, — сказал ему следователь. — Все данные тут за подсудимого, отвергающие факт преступления. Бывши в сильном раздражении и запальчивости, он напал на брата без намерений убить его, а просто в этом можно видеть драку, сильно преувеличенную Матвеем Дементьевым и его сожительницей Гущиной. Принимая во внимание все полученные об Иване отзывы в очень благоприятном для него смысле, очень ясно, что он будет оправдан.

Уходя от следователя, Павел Михайлович столкнулся лицом к лицу с Матвеем.

— Ну что, заел родного брата, затем, должно быть, и из деревни его потребовал? — обратился к нему Бухтояров.

Тот теребил в руках шапку и не знал, что сказать, и только переминался с ноги на ногу.

— Посмотрим, много ли ты тут выиграешь, — сказал Бухтояров и вышел. Замыслы Матвея все разлетались в прах.

Наступило время суда.

Иван, весь бледный, приведен был двумя жандармами с обнаженными саблями. Среди присутствующей публики были Бухтояров с женой и Олимпиада Кравцова, но только одна. Защищал подсудимого один из известных адвокатов.

Скажем короче! Иван был оправдан.

— Вы свободны! — объявил ему председатель.

Иван поклонился судьям и набожно перекрестился на икону.

— Проскочил, — прошипел сквозь зубы Матвей.

Жандармы вложили сабли в ножны и отошли от Ивана, который нетвердыми шагами направился к выходу. В коридоре суда его встретил Бухтояров.

— Поздравляю тебя, — произнес он.

— Благодарим покорно, Павел Михайлович, — ответил тот.

— Теперь иди прямо ко мне. Место для тебя у меня готово.

— Позвольте спросить вас, не слыхали ли вы что-нибудь о моей жене?

— К сожалению, я в настоящую минуту о ней не слыхал ничего. Но накануне твоего столкновения с братом бывшая у меня в доме Кравцова сообщила мне письмом, что Марья находится пока у нее.

Иван печально опустил голову.

— У тебя ведь теперь денег нет, — сказал Павел Михайлович, вынимая из бокового кармана бумажник. — Возьми пока тридцать рублей. Это твои заработанные, жалованье ты ведь не получал от меня за последних два месяца.

Иван взглянул на своего бывшего хозяина и вдруг, зарыдав, упал в ноги.

— Павел Михайлович, — заговорил он, рыдая. — Теперь я, в тюрьме сидевший, прямо и к вам? Нет, благодарю вас, дорогой мой благодетель! Не место быть мне, арестанту, у вас.

— Да полно тебе. Все будет по-хорошему, и никто не считает тебя дурным человеком. Так придешь?

Иван встал на ноги и ничего не отвечал. Около них начала собираться любопытствующая публика. Чувствуя, что становится неловко, Бухтояров, сунув ему деньги, быстро вышел.

Мысли Ивана путались. Хозяин, так великодушно звавший его к себе, деньги, полученные от него. Он больше всего боялся встречи с Матвеем, погубившим его жизнь. Он вышел на Литейный, все еще держа шапку в руке. Пройдя несколько шагов, он услышал окрик извозчика:

— Аль не опохмелился еще? Садись, довезу до первого трактира!

Чистый воздух, которым он дышал после выхода из душной тюрьмы, пережитые впечатления во время разбора дела и эта встреча с хозяином, все это так затуманило его мозги, что он, надев шапку, сел в пролетку и только сказал:

— Вези!

Извозчик повез его, считая седока пьяным, в какое-то захолустье.

— Тут малинник, — сообщил он, остановившись около какого-то подозрительного вида заведения.

— Малинник?..

Иван сразу пришел в себя, слез с пролетки, рассчитался с извозчиком и пошел по Сенному рынку.

Ему страшно хотелось есть. Он зашел в первый попавшийся трактир и потребовал чаю и булок. Водки ему не хотелось. Посидев час, он почувствовал себя свежим и нормальным и предался размышлению.

Куда он теперь денется? Идти к этому доброму барину, который так трогательно о нем заботился и ждет к себе? А жена? По словам Павла Михайловича, она находится у Кравцовой, но где эта Кравцова? На это мог только ответить адресный стол, который был, кстати, не слишком далеко.

Большие стенные часы пробили два, и Иван поднялся с места, нужно было идти поскорей, чтобы не опоздать. Расплатившись за чай, он вышел из трактира и быстро зашагал по Садовой по направлению к виднеющейся каланче Спасской части, в которой помещался адресный стол. Навел он там справку о купеческой жене Олимпиаде Павловне Ковалевой (под этой фамилией она жила в доме Бухтоярова), но таковой на жительстве в городе С.-Петербурге не оказалось. Странно. Находясь в зале окружного суда, он, кажется, ясно узнал среди публики Олимпиаду, которая бросала на него взгляды сочувствия.

«Как же это так! — думал он, выходя на улицу со справочным листком в руке. — Неужто она живет в Питере без прописки?»

Проходя опять мимо Сенного рынка, Иван почувствовал голод и опять зашел в трактир, чтобы закусить кое-чего. Зайдя в буфетную комнату, он сел за стол и заказал себе порцию московской солянки. Это был единственный свободный стол, который он и занял. Народу было много. В воздухе носился табачный дым и какой-то противный затхлый запах от кушаний местного приготовления.

Но Иван, выпив предварительно стакан водки, принялся с аппетитом закусывать, предполагая после идти к Бухтоярову. Но тут вспомнился ему Матвей, которого он, после перенесенных из-за него страданий и унижений и тем более опечаленный потерей жены, так горячо им любимой, возненавидел от всей души настолько, что их встреча была бы роковой для обоих.

«Нет, не стоит, — подумал он. — Этот Матюшка почитай рядом живет, и как бы греха опять не случилось. Павла Михайловича мне жалко, потому что из-за меня неприятности могут быть».

— Можно присесть? — послышался вежливый вопрос.

Перед ним стоял Владимир. Иван подвинул ближе к себе посуду и освободил часть стола, сказав:

— Садитесь.

Молодой человек сел. Иван смотрел на его интеллигентное, слегка одутловатое лицо и довольно потертое пальто. Особенно он обратил внимание на его глаза, глядевшие с выражением глубокого горя и тоски.

— Здравствуй, Володя! — крикнул пробегавший мимо слуга, кивнув ему головой.

— Принеси стаканчик очищенной и рубца на закуску, — сказал Владимир.

— Разве богат сегодня?

— Есть немножко.

— Постой, — сказал Иван слуге. — Принеси-ка полбутылочки, а вам, молодой человек, и тратиться нечего, я побогаче вас.

— Благодарю вас, — ответил Владимир, — мы ведь не знакомы.

— На то и трактир — место общественное, где все знакомятся. Быть может, чайку не хотите ли?

Действительно, голодный и порядочно промерзший Корнев сильно хотел горячего чая, но у него в кармане был только гривенник, который он предпочитал истратить на водку. Потому он не знал, как и благодарить так кстати попавшего ему доброго человека.

Понятно, произошел разговор и взаимные расспросы, кто и откуда и так далее. Иван сказал про себя, что он недавно приехал из деревни и ищет себе место в дворники, и затем выслушал откровенный рассказ Владимира об его отце, у которого он влачил жалкое существование в качестве дворника, и обо всем, что нам уже известно. Иван слушал все это с глубоким сочувствием, покачивая головой и удивляясь крайней жестокости родного отца, безжалостно терзавшего своего сына.

— Значит, у вашего папаши и посейчас нет дворника?

— И посейчас, отец даже вывесил объявление, что нужен дворник, а такого покуда не находится.

— Вы сейчас где в настоящее время живете? — спросил Иван.

Владимир покраснел, немного замялся, но все-таки ответил:

— В доме Вяземского.

— Да, это плохо! А знаете, что мне сейчас пришло в голову?

— А что?

— Поступить к вашему отцу в дворники.

— Это можно, но вам у него не ужиться!

— Уживусь. С голоду помирать, пожалуй, не буду, потому что у меня у самого есть деньги, а кое-что для вас тут сумел бы сделать.

— Для меня? Но знайте, что моего отца трудно в чем-нибудь разуверить, а тем более что он твердо убежден, что я обокрал его. Представьте себе, что тетушка к нему ездила по этому поводу и ничего не могла сделать, тот только замахал руками и закричал: «Ты, мол, зря заступаешься за мазурика и зря его балуешь».

— Это ничего не значит, — сказал Иван. — Я с ним и разговаривать о вас не стану и буду так держать себя, что будто вас не знаю, есть ли вы на свете.

— Тогда что же вы намерены делать?

— Да ничего! У него есть отдельная дворницкая?

— Есть.

— Вот и хорошо! А коли будет дворницкая, то хозяин над нею буду я. А вы, вместо того чтобы по вяземским лаврам путаться, у меня будете ночевать, и хлеба-соли хватит для вас.

— Да это невозможно! — воскликнул Владимир.

— Ну, это посмотрим, меня тоже на мякине не проведешь. Так вот что, Владимир Иванович…

— Антонович.

— Владимир Антонович. Вы меня проводите до Петербургской и покажете, где этот дом?

— С удовольствием. Но только мне самому показаться страшно.

— И не нужно. Благо повешено там объявление, что нужен дворник, а там мы все устроим. А вы, в то время, когда буду торговаться с вашим папашей, подождете меня в ближайшем трактире. А на расходы возьмите пока рублик.

— Слушайте… мне так совестно…

— В нужде нет совести, она должна быть забыта, стыдно только воровать. Ну-с, берите целковый, рассчитаемся здесь и поедем. Как вы думаете, когда ваш папаша будет дома?

Владимир взглянул на стенные часы и сказал:

— К половине пятого, если на извозчике, мы будем там.

— Тогда наймем извозчика.

Через несколько минут они на извозчичьих санях мчались на Петербургскую. Они ехали по той улице, где находился дом Антона Федоровича Корнева.

— Глядите, что это там за народ? — сказал Иван, пристально вглядываясь вперед.

Действительно, далеко впереди около какого-то дома стояла толпа народа. Туда же спешили бегом люди. По-видимому, там случилось какое-то происшествие.

— Господи, да это около нашего дома! — воскликнул Владимир.

— Никак пожар?

— Нет, дыму не видать. Извозчик, ради Бога, поскорей!

Молодому Корневу пришла мысль, не случилось ли чего-нибудь с его отцом.

— Что там случилось? — спросил Иван у встречного прохожего.

— Антона Федоровича зарезали!

Владимир страшно побледнел и чуть не упал с саней, если бы его не поддержал Дементьев.

Вскоре они подъехали к воротам этого дома. Около них стояли городовые и дворники и не пускали никого во двор. Многие из толпы узнали Владимира и стали кричать:

— Вот сын его приехал! Пропустите!

Народ посторонился. Некоторые, видя в нем наследника богача, каким считался Антон Федорович, снимали шапки и кланялись. Городовые тоже все знали его. В калитке показался околоточный надзиратель.

— Что случилось с папашей? — крикнул ему Владимир.

— Он убит, по-видимому, сегодня ночью. Ждем следователя. Пройдите в дом. А вы кто такой? — взглянул он на Ивана.

— Он со мною. Пропустите, пожалуйста, и его, — сказал Корнев, вылезая из саней.

— Проходи!

На дворе толпились жильцы дома и опять полицейские. У входа во флигель, где жил старик, стояли пристав и его помощник и о чем-то горячо спорили. Они оба знали Владимира.

— Ага, и вы здесь! — воскликнул пристав. — Где вы были?

— Я не был здесь около месяца и жил у тетки.

— Вы, кажется, прежде жили у покойного?

— Да, жил. Но он прогнал меня.

— За что?

— Он заподозрил меня в краже у него денег.

— В краже?

— Да. Но, понятно, я и не думал поступать так. В тот день, когда папаша был в отсутствии, моя тетушка, то есть жена моего дяди, а я все называю ее тетушкой, прислала мне пять рублей денег и кушанье. В то время когда я садился обедать, пришел папаша и начал меня обыскивать, нашел в кармане тетушкины деньги, проклял меня и выгнал на улицу.

— Покойник вообще отличался подозрительностью, — сказал околоточный. — Он то и дело являлся к нам в участок со всевозможными заявлениями, что его хотят обокрасть или убить. Мы его успокаивали.

В это время появилась Анна Ивановна Корнева, одетая в глубокий траур.

— Здравствуй, Володя, — обратилась она к племяннику. — Что тебя так долго не было видно?

Приставы переглянулись между собою. Они поздоровались с нею, и главный пристав, отведя ее в сторону, что-то начал говорить с нею, по временам поглядывая на Владимира. Затем все вошли в комнату, где находился покойник. Он лежал на полу в одном белье, с горлом, перерезанным настолько сильно, что голова его была на одном позвонке.

— Ах, какой ужас! — воскликнула Анна Ивановна и закрыла платком свои глаза.

Владимир, наклонясь над трупом отца, плакал.

— Он меня проклял и не простил! — говорил он сквозь рыдания.

— Ну, этакие подобные проклятия, по-моему, сущие пустяки, — сказал кто-то из окружающих. — Раз оно было сказано в припадке умственного исступления.

По-видимому, воры перелезли через забор в сад, примыкавший к флигелю, и проникли через окно, рамы которого были выбиты. Благодаря тому что это был одноэтажный особняк, в котором находились квартира хозяина и прачечная, и отсутствию дежурного дворника, воры действовали свободно. Повсюду было полное разгромление. Ящики у столов, шкафы и все то, где могли храниться деньги или какие-либо вещи, все было взломано или открыто.

— Он что же, все деньги держал у себя дома? — спросил пристав Владимира.

— Он часто возил их в государственный банк.

Ждали судебного следователя, который вскоре явился в сопровождении врача и других лиц. Следствие тянулось томительно долго. Рассматривалась подробно каждая вещичка, по-видимому никуда не нужная, и вписывалась в общий список. Скопленная монета в виде грошей во множестве валялась на полу и находилась в мешках. Воры, по-видимому, ею не интересовались, а искали крупных денег.

— Мой отец оставался здесь один, не пуская сюда меня, — отвечал Владимир на вопрос судебного пристава. — Уходя, он все аккуратно запирал, так что я не имею ни малейшего понятия о том, что у него находилось.

— И он вам ничего не говорил про какие бы то ни было денежные бумаги?

— Ровно ничего. Вообще, он относился ко мне очень сухо, постоянно бранил и вел себя недоверчиво.

— Но все-таки, вы не знаете, носил он с собою деньги?

— И довольно крупные, я в этом уверен, потому что он давал взаймы многим лицам, хотя при мне на квартиру к себе никого не приглашал.

— Где же он совершал свои денежные операции?

— Преимущественно в ближайших трактирах.

— Ваше благородие, — сказал Иван, поднимая с полу блестящий предмет. — Вот, извольте поглядеть, этот портсигар мне известен…

— Ага! Вы разве здешний?

— Никак нет, я со стороны. Извольте взглянуть на надпись на крышке.

Следователь внимательно взглянул. Действительно, на крышке красовался вензель: Ир. Т.

— Иринарх Телегин, — сообщил Иван. — Это я знаю потому, что он был жильцом в том доме, где я служил дворником. Большая Морская, двадцать, дом Бухтояровых.

— Так этот портсигар был у Телегина?

— Так точно. Он из него меня папиросками угощал и говорил, что его поднесли ему какие-то господа в подарок и имя его выгравировали.

— А кто был этот Телегин?

— Личность крайне подозрительная.

И Иван рассказал все подробности об Ковалевых и Телегине, которых он по приказанию своего барина выселил из дома.

— А вас как зовут?

— Иван Дементьев.

— По-видимому, этот портсигар был заложен покойному, — сообразил следователь.

Владимир вспомнил прилично одетого человека, с которым он познакомился в трактире «Свидание друзей» и который тоже потчевал его из этого же портсигара. Он тоже называл себя Иринархом Телегиным.

Но Владимир молчал. Ему не хотелось сознаться перед всеми, в особенности перед теткой, в том, что он скитался по разным трущобам среди воров и бродяг, и особенно про Лукаша, который советовал ему расправиться с отцом как следует и завладеть наследством, от чего Владимир с негодованием отказывался. Следствие кончилось, в результате чего оказалось: несколько процентных бумаг на сумму 12 000 рублей и другие документы. Все наличные деньги, тоже должные быть на порядочную сумму, были обобраны, несмотря на то что на дне сундука и в комоде, в тайниках, куда не мог проникнуть воровской глаз, находилось немало золота и серебра в дорогих вещах вроде часов, браслет, цепочек и брошек и наличных денег, исключая грошей, которых было такое множество, что сосчитать их требовалось очень много времени, и потому их свалили пока в один мешок. После чего следователем были приложены повсюду печати, труп злосчастного богача уложен был в гроб и увезен в покойницкую Петербургской части, затем опечатана и сама квартира, откуда так неожиданно выбыл Антон Федорович, и все разошлись.

Теперь жалкая и плохо одетая фигура Владимира сразу возвысилась в глазах жильцов этого дома, который стал его полною собственностью.

— Куда теперь ты пойдешь? — спросила его тетка.

— Право, не знаю, тетя!

— Как не знаешь, разве у тебя квартиры нет?

— Говоря откровенно, нет. Вот спасибо этому человеку, который одолжил мне рубль, а то с утра был с одним только гривенником, с которым я не знал, что делать: проесть или оставить на ночлег.

— Ах ты, глупый! И ты не мог мне об этом ничего сказать?

— Мне было неловко. Я и так вам много обязан!

— Обязан! Как это глупо. Отец тебя морил, так неужели же я стала бы делать то же самое?

При этом госпожа Корнева взглянула на стоявшего в стороне Ивана.

— Этот человек приехал только что из деревни и пока не имеет места. Я встретился с ним в трактире на Сенной, где мы, сидя за одним столом, разговорились. Он был настолько добр, что накормил обедом меня и чаем попотчевал. Тут я вспомнил, что папаша вывесил объявление на воротах, что нужен дворник, я и сказал ему об этом. Он согласился, приехали сюда, а тут вдруг этакое несчастие.

Все это Владимир говорил так тихо, что Иван не мог слышать.

— Ну, какое тут несчастие, — махнула рукой Анна Ивановна. — Я не люблю кривить душою, а прямо скажу, что смерть его послужила тебе спасением. Шутка ли сказать, из-за этой несчастной скаредности бросить родного сына на произвол судьбы. Ну, за это потерпел он Божие наказание. Ну, перестанем говорить об этом.

И с ласковой улыбкой она обратилась к Ивану:

— Слушайте, вот сейчас мой племянник, то есть сын моего брата, говорил, что вы ищете себе место дворника.

— Так точно.

Честное, красивое лицо Ивана располагало к нему всякого, так что Корнева невольно почувствовала к нему доверие.

— Да, дворник необходим в особенности теперь. Володя, ты тут лучше все знаешь, как ему устроиться?

— Право, не знаю, тетя. Дворницкая заперта, а ключи постоянно находились у отца. Вот разве нет ли где свободной квартиры?

— Есть, господин хозяин. Только не квартира, а комнатка свободная, — подскочил из стоявших поблизости жильцов. — У нас. Я в восьмом номере… Комната хорошая, и покеда все устроится, оне пущай поживут у нас.

— Отлично. Так вот, Иван Дементьевич, оставайтесь, — сказала Анна Ивановна, слышавшая уже это имя во время следствия.

— Благодарим покорно!

— Нет, вас благодарить нужно, — с чувством сказал Владимир.

— Ну, пусть устроится! — сказала тетка. — Понятно, ты, Володя, поедешь к нам.

Тетка и племянник уехали. К Ивану подошел жилец, предложивший свою комнату. Это был рабочий из ситцевой фабрики братьев Леонтьевых по имени Михей Терентьев, принадлежавший, кстати сказать, к той категории рабочего люда, которые получают недурные заработки, умеют сберечь деньгу и жить как следует, по-человечески.

Квартира его небольшая, состоящая из двух комнат и кухни, была хотя и бедно обставлена, но уютна. Не было тут обычной у других грязи и скверного запаха. Тут были даже на окнах занавеси и горшки с геранью, а на стенах картины, перед иконами приветливо теплились лампадки. При входе на кухню им навстречу вышла хозяйка, женщина лет тридцати.

— Вот и моя супружница, — отрекомендовал ее Михей. — Принимай гостя, Орина, жилец он у нас будет покеда, потому что они дворником будут у нас.

Орина молча поклонилась.

— А вот вам и комната. Кровать и стол — все готово. Тут никто вам не помешает, я с женою только двое. Орина, ставь самовар, кстати, чай пора пить.

— Тут надобно мне постелить что-нибудь, а завтра я принесу мои вещи, — сказал Иван.

— Это можно с удовольствием.

— Спасибо. Вы водку пьете? Тогда нельзя ли нам бутылочку, а супружнице вашей вишневочки?

Михей очень этому обрадовался, хотя ради приличия начал отказываться, но быстро уступил, взял у Ивана рубль и побежал в погреб. Потом, сидя за самоваром, Михей рассказывал положительные ужасы про скрягу-домовладельца.

— Прямо я вам скажу, — говорил он. — Это был настоящий идол! Сына родного морил и хуже собаки держал, вот какой он был, и Царствия Небесного ему нельзя даже пожелать, вот оно что.

Посидев до позднего вечера, Иван, подавленный впечатлениями этого дня и под влиянием выпитой водки и плотной закуски, на которую не поскупилась хозяйка, крепко заснул.

— МАНЯ, ПОЗДРАВЛЯЮ: ИВАНА оправдали и выпустили на свободу!

Так воскликнула Олимпиада Кравцова, обнимая и целуя хорошенькую женщину. Кто бы теперь мог узнать в этой изящной, со вкусом одетой даме, скорей похожей на барышню из купеческой семьи, ту самую деревенскую Марьюшку, жену старшего дворника Марью Дементьеву?

Почти год без малого прошел с той поры, когда она покинула своего мужа. И за это сравнительно недавнее время она изменилась положительно до неузнаваемости. Прежде чем продолжать наше повествование, мы вернемся к тому моменту, когда Марья простилась с ничего не подозревавшим о ее намерениях мужем.

Поспешно выйдя из ворот, у которых стоял Фома, она наняла извозчика в Гостиный двор. Хотя расстояние от Большой Морской туда было не совсем далеко и можно было бы пройти пешком, но Марья, опасаясь, что Иван может спохватиться и пойти за нею, решилась ехать. Тем более она чувствовала такое сильное волнение и так билось ее сердце, подкашивались ноги, что ей казалось, вот-вот упадет она на эту скользкую панель, по которой шла. Извозчик заломил несуразную цену, но она не обратила внимания на это и села в сани.

— Остановишься у Перинной линии, — сказала она, вспомнив наставление Олимпиады.

Почти вслед за нею ехала Кравцова, так что обе одновременно очутились в условленном месте.

— Ну вот и отлично! — воскликнула Кравцова. — Ну, слезай и расплачивайся, садись со мной и прямо на Николаевский вокзал.

— Неужто на машину?

— А что же, тянуть канитель будем, что ли?

Расплатившись с извозчиком, Мария села в сани рядом с Олимпиадой. Последняя не только была спокойна, но и весела, она, улыбаясь, посмотрела неузнаваемости на побледневшее лицо своей спутницы и на покрасневшие от слез глаза и наставительно сказала:

— Если ты так вечно будешь плакать, то никакого не будет от тебя толку. Во-первых, ты можешь подурнеть, а это нехорошо.

— Куда мы теперь поедем?

— За Москву куда-нибудь, а там увидим, средств у нас хватит!

И она выразительно похлопала рукой по своему узлу.

Прошло после этого три месяца. Кравцовой так опротивела жизнь, полная разгула и разврата среди подонков общества, что она решила радикальным образом изменить ее. Понятно, что забрать у этих господ Ковалевых и прочих из своей компании несколько тысяч рублей она не считала даже преступлением.

— Так и надо им! — говорила она Марьюшке. — Ты знаешь, что из всех животных самый подлый человек. Лютый зверь, например лев или тигр, делаются кроткими, если они сыты. Больше того, что у них есть, они не требуют. То ли дело человек, вот хотя про Ковалева сказать, Ланцова и им подобных, включая в это число и меня. Награбили мы около ста тысяч капиталу, и чего, казалось бы, лучше. На эти деньги весь век можно было бы жить припеваючи, ан нет, этого мало, давай еще да еще. Недаром наш баснописец Крылов сказал: «Вору дай хоть миллион, а он все воровать будет». Теперь мы с тобою будем жить иначе. Денег я захватила у этих негодяев настолько достаточно, что если разделить всю эту сумму на две половины, то на одну из них мы вполне будем жить безбедно, вторую мы употребим на добрые дела.

— Иван-то как? — вспомнила Марья про мужа.

— Ты о нем не беспокойся. Пусть живет на этом месте, пока я не расправлюсь с Ланцовым и остальными. Их необходимо устранить с нашей дороги, а то жить иначе не дадут. А потом, знаешь, что я придумала?

Дементьева вопросительно взглянула на свою приятельницу.

— Ты не понимаешь, — засмеялась Кравцова. — Ну так слушай: когда все у нас уладится, я придумала вот какую комбинацию…

— А что значит комбинация?

— Молчи, деревня неотесанная! Вот Бог даст, весной я приеду в ваше село и в его окрестностях или в нем самом куплю место, построим дом и заведем школу.

— У нас есть приходская школа.

— Есть, а сама ты безграмотна, и мне приходится тебя учить. Ну, впрочем, это все равно, не школу, а что-нибудь другое, что-нибудь полезное, а потом вызовем Ивана, и мы все заживем на славу!

Дементьева ничего не сказала и горячо обняла Олимпиаду.

Обе молодые женщины, чтобы замести, как говорится, свои следы от могущих, по всему вероятию, их преследовать мошенников, разошлись по-цыгански по разным местам, то в Москве, то под Москвой, и по ее окрестностям, преимущественно посещая монастыри многих из них, они проживали по неделе и по месяцу, но не больше, так как Олимпиаде нужно было быть в Петербурге.

— А потом мы совсем покинем этот омут, навсегда, — говорила она Марье.

Посещение святых обителей и проживание в них долгое или короткое время сильно повлияло на впечатлительную душу Кравцовой, которая была от природы доброй женщиной, но силой печальных обстоятельств принужденной вращаться во всевозможных столичных кабаках и притонах.

Теперь она не могла успокоиться до тех пор, пока Кубарев, Ковалев и особенно Ланцов не будут преданы в руки правосудия, почему, прежде чем бежать от них, явилась в охранную полицию, где попросила себе место агента для свободного разыскания и преследования шайки мошенников, на что получила полное согласие.

Вот почему Екатерина Семеновна Бухтоярова и получила письмо с удивившею ее подписью «агент сыскной полиции Олимпиада Павловна Кравцова». В свою очередь не дремала и шайка негодяев с Ковалевым во главе. Они с истинно лучшей энергией принялись не хуже сыщиков разыскивать так ловко их обобравшую и скрывшуюся бесследно Кравцову.

Особенно энергично действовал Ланцов. Если бы пропала одна только Олимпиада, то это было бы с полгоря и он стал бы только сожалеть о потерянных деньгах, но она увлекла с собой Марью.

Должно быть, этот злодей видел что-нибудь особенное в этой простой бесхитростной женщине, он заметил в ней большую разницу между другими многочисленными женщинами, с которыми ему приходилось сходиться. Как бы то ни было, чем дольше он не виделся с Марьей, тем больше думал о ней и терял душевное спокойствие.

«Видно, это недаром! — думал он. — Мало ли кого у меня не было, а она особенная. Ласковость у нее такая, или черт знает что, разобрать не могу, одним словом, чувствую, что жить без нее не могу… Но нет, найду я ее во что бы то ни стало, хоть на сто сажень под землей!»

И он энергично принялся за дело. Но, как мы уже знаем, Кравцова так хорошо пообчистила кошельки этой компании, что лучше и требовать было нельзя. Положим, у них оставалась все же такая порядочная сумма, что честным людям и этого было бы достаточно, чтобы сделать дело, но для воров — мало, они действовали по правилам дележа «дувана» и вообще аккуратности исполнения всех условий, которые совершались между ними, в противном случае бывало, что с самими главарями поступали и не имея никакой жалости: «голову на рукомойник», да и все тут.

Значит, денег не хватало, и надо было раздобыть их всевозможными способами и как можно скорей. И потому знакомство Ланцова с Владимиром произошло как нельзя более кстати. Выгнанный отцом на улицу, несчастный молодой человек чувствовал тогда себя окончательно погибшим.

В нашем обществе существует странный взгляд на людей, бедно одетых. Как бы скромно он ни держал себя, хотя бы совсем не употреблял вина, первая ему оценка: «Это, наверно, пьяница!» И нет ему никакой пощады.

Сколько погибает талантливых и хороших людей благодаря подобному взгляду. Пусть представит себе уважаемый читатель такого рода случай: трудится человек дни и ночи за грошовую плату, которой ему едва хватает на ежедневное содержание и для оплаты занимаемого им угла. Как бы то ни было, дела у него все-таки идут, и труженик как-нибудь сыт, обут и одет, и для него, кажется, чего же больше и нужно, по-своему, он очень даже доволен. Но вот вдруг совершенно неожиданно над ним разражается страшная гроза.

Дело в том, что в Петербурге (в Москве и других городах пока этого обычая не существует) принято как за углы, так и за квартиры брать деньги непременно вперед.

Заплативший спокоен, но вот хозяина или хозяйку, у которых он живет, выселяют из квартиры с любезностью судебного пристава. Затем идет известная процедура, вещи ни в чем не повинных комнатных и угловых жильцов при этом выкидывают куда попало, и квартира запирается. Жилец в отчаянии ищет себе другое помещение, но повсюду получает одинаковый отпор: деньги, пожалуйста, вперед! А за работу платят после, а вперед ничего не дают… Деньги нужны, и потому идут в продажу последняя одежонка, кое-какие вещи, последняя жестяная лампа. Но это продается за такую ничтожную сумму, что и за угол отдать нечего. Бежит несчастный к людям, с кем имеет дело и которые его могли бы выручить рублем-другим, но повсюду слышится почти одно и то же:

— Что же не принесли работу?

Тот объясняет причину, но у нас правило для всех одинаково:

— Несите и получайте что следует. Впрочем, если на хлеб нужно, то возьмите полтинник, больше, право, не могу…

А время летит, дело не делается. Приходится обращаться за помощью к посторонним, а тут скептический взгляд и затем обычный ответ:

— Надо бы меньше пить, тогда бы и хватило на все.

Это тяжелое «пить» как кошмар тяготеет над каждым погибающим без помощи человеком, благодаря только тому, что он не может прилично быть одетым.

Таково было и с Владимиром. Выгнанный совершенно неожиданно и сам не зная за что полоумным стариком, он так растерялся, что положительно не знал, что делать. Чтобы успокоить возбужденные нервы, он, как мы видели, зашел в кабак, что вышло еще хуже. Он выпил две косушки, порядочно охмелел и не заметил, как у него выудили из кармана последние деньги, остались какие-то ничтожные мелочи.

Что было делать? К отцу вернуться ему было немыслимо, то же самое и к тетке, которая бы ужаснулась, когда бы он предстал перед нею в таком безобразно пьяном виде.

Куда же деваться? И вот наши трущобы Петербурга приняли в свои недра нового несчастного.

Мы уже видели его встречу с Ланцовым и Лукашом. Еще не знакомый с трущобным бытом, Владимир не мог хорошенько отличить людей дурных от хороших и потому в чисто одетом господине, каковым казался Телегин (Ланцов), он видел порядочного человека. А тут его ласковые речи, приправленные щедрым угощением, совсем размягчили сердце молодого человека, сделали его откровенным, и он не мог не излить перед этими двумя негодяями столько накопившегося в его сердце страшного горя!

Но зато, расставшись с этим крайне любезным и подарившим ему рубль господином, он и не подозревал, что, рассказывая о своем отце и его страшной скупости при богатстве, он готовил старику верную смерть. И действительно, спустя после этого немного времени несчастный старик был варварски убит, после чего убийцы Ланцов и Лукаш, как опытные в таком искусстве, ловко скрылись, похитив всего только около трех тысяч рублей.

Теперь вернемся к нашему рассказу.

КРАВЦОВА ВЕРНУЛАСЬ ИЗ окружного суда домой на Пантелеймоновскую улицу и, чтобы обрадовать Марью, мчалась на извозчичьих санях как вихрь. Желтоглазый ванька, поощряемый щедрыми наградами, в свою очередь поощрял свою ретивую кобылу щедрыми ударами кнута.

Когда извозчик подкатил к дому, где жила Кравцова, и остановился у подъезда, молодая женщина быстро выскочила из саней, быстро сунула в его руку пятирублевку и моментально скрылась в подъезде.

Увидя данную сумму, извозчик снял шапку и перекрестился на видневшуюся невдалеке церковь Св. Пантелеймона, полюбовался бумажкой, словно он ее отродясь не видал, и затем рассудил по своему, чисто извозчичьему, умозаключению:

— Вот так барыня, дай ей Бог здоровья, заместо сорока копеек ряженых пятишницу отсыпала, а все-таки по всему видно, что деньги у ней шальные. Да для такой красоты иной и сотенной не пожалеет!

Квартира Кравцовой хотя небольшая, но была убрана с чисто женским вкусом и казалась даже роскошной.

Марья полулежала и читала какую-то книгу. В короткое время, как мы уже говорили в начале первой главы, Олимпиада преобразовала эту простую деревенскую бабенку в прелестную куколку, которой нельзя было не залюбоваться. Прежняя простая прическа исчезла бесследно, и вместо нее были уже роскошные, слегка взбитые каштанового цвета волосы, обрамлявшие свежее розовое личико, с сочными, как спелая вишня, губами. Вся стройная, немного полная фигура с развитой грудью была облечена в темное шерстяное платье. Белоснежный воротничок и такие же рукавчики дополняли этот скромный наряд.

Бросив свою шубку на руки горничной, Кравцова, не снимая с головы меховой шапочки, бросилась целовать Дементьеву.

— Маня, поздравляю, Ивана оправдали и выпустили на свободу! — воскликнула она.

Книга упала из рук Дементьевой на пол.

— Ваню ослобонили?

— Ах, Господи, когда она бросит этот варварский жаргон… Не ослобонили, а освободили, поняла?

— Слава Тебе, Господи! — перекрестилась Дементьева, не обращая внимания на педагогический выговор своей подруги. — Так как, выпустили, али он сидит еще покедова?

Кравцова в отчаянии плюхнулась в кресло и всплеснула руками.

— Да что же это! Только что я упомянула об Иване, как вдруг она сразу превратилась в прежнюю дворничиху. «Покедова»… Да?

— Ну, ладно, бросьте, я от радости забыла, чему училась. Ну, слава Богу… А Матвей-то как, видали вы его?

— Еще бы! Сидит, как зверь… Я просто не знаю, за что он так окрысился на родного брата. Чернил его как хотел, и когда Ивана оправдали и судья сказал ему: «Можете идти, вы свободны», то он так сверкнул глазами, что я даже сама испугалась.

— Как бы он чего-нибудь не сделал над Ваней.

— Очень легко может быть. Когда все потом вышли в коридор, то к нему подошел Бухтояров и начал говорить с ним. Мне же было неудобно там находиться с Матвеем или с кем-нибудь из моей бывшей компании, поспешила уехать.

— Ах, какой добрый этот Павел Михайлович, он, должно быть, возьмет Ваню к себе.

— Не иначе, а то куда же ему деваться. Я только опасаюсь, как бы у него опять не произошла стычка с Матвеем.

— А разве его нельзя взять к нам?

— К сожалению, ни под каким предлогом. Паша, обед готов?

— Готов, барыня, — послышался ответ из кухни.

— Так собирай поскорей, я сильно проголодалась!

Несмотря на обладание значительным богатством, Кравцова жила довольно скромно, однако не стесняя себя ни в чем. Она с Дементьевой довольствовалась небольшой квартирой из трех комнат и кухни, и как мы говорили, со вкусом обставленной. Они жили очень скромно, почти уединенно, и никто не видал, чтобы к ним заходил хоть один мужчина, так что в отношении их двоих не было повода ни к каким сплетням.

— Надеюсь, Маня, — говорила Кравцова, когда обе они сели за стол, — что все наши скитания вскоре кончатся, нужно только устранить с нашей дороги всю эту мерзость вроде Ковалевых и прочих. Ах, без ужаса не могу вспомнить, как я могла жить среди них. А теперь смотри, какая у нас благодать, не правда ли?

— Господь тебя благословляет за твою доброту.

— И благодарение Ему! Только очень жалко, что твой муж должен оставаться до поры до времени в неведении, где ты находишься.

— А как бы мне оповестить Ваню, что я жива и здорова, чтобы он не беспокоился? — спросила Дементьева.

— Очень просто, завтра мы поедем с тобою к Бухтояровым, и ты с ним увидишься.

На другой день к подъезду дома Бухтояровых подкатил экипаж, из которого вышли две изящно одетые дамы, на их лицах были опущенные густые вуали, сквозь которые были видны красивые черты.

Швейцар Савельич, увидя их, быстро соскочил со своего стула, бросил на столик газету, которую он только что перед этим читал, и распахнул перед ними дверь подъезда.

— Госпожу Бухтоярову можно видеть, дома она? — спросила одна из них.

— Дома, пожалуйте во второй этаж, двери направо, — произнес Савельич и указал по тому направлению снятой с головы фуражкой с золотым околышем.

Обе барыни поднялись по устланной ковром каменной лестнице и позвонили у дверей квартиры, которую обе они и без того давно уже знали. Дверь отворил лакей, пропустив мимо себя гостей, он бросился снимать с них одинаковые ротонды из темно-малинового бархата на бобровом меху.

— Доложите: Кравцова, — сказала Олимпиада, подавая свою визитную карточку.

Лакей, пригласив их в гостиную, ушел с карточкой.

— Слушай, Маня, на кого ты становишься похожа! — воскликнула Олимпиада, взглянув на Дементьеву. — Ты совсем бледна.

— Да как же не побледнеть? Увидят, что я так вырядилась, невесть что обо мне будут думать.

— Брось эти пустяки, я вчера им послала письмо и обо всем предупредила, не такая дура, в самом деле.

Они обе стояли против большого трюмо, поправляя свои прически, как вдруг в нем отразилась фигура входившей Екатерины Семеновны. Обе гостьи сразу обернулись к ней.

Лицо Бухтояровой выражало изумление.

— Здравствуйте, Олимпиада Павловна, — произнесла она. — Право, не напипти вы мне вчера, я бы не могла узнать прежнюю Машу!

Поцеловав обеих женщин, она отступила от Дементьевой и с восхищением окинула ее взглядом с ног до головы.

— Ну, Олимпиада Павловна, вашему искусству нужно честь воздать, — сказала она. — Вы сделали из нее прелесть что такое. Павел, иди сюда!

Вошел Павел Михайлович.

Он раскланялся перед Кравцовой, пожал ей руку, смотря на Машу и совершенно не узнавая ее.

— Позволь тебе представить — Мария Васильевна Дементьева! — отрекомендовала ее жена. — Прошу любить и жаловать.

Бухтояров был положительно восхищен изящной фигурой высокой и стройной красавицы, которая, краснея, смущенно пожимала протянутую ей руку.

— Да уж, знаете, и помучилась я над нею, — сказала Кравцова. — И, думается, не без успеха. Вы бы видели, какая у нее еще прекрасная душа.

— Ну, прошу попросту, без всяких церемоний! — весело воскликнула Екатерина Семеновна, увлекая за собою Машу. — Я боюсь, что мой муженек в тебя втюрится. На следующий раз являйся к нам поскромней, без всяких нарядов, и вместе будем печь блины. Этакие большие, пышные, деревенские.

И она вновь поцеловала ее.

— Ты не обижаешься, что я так говорю?

— Ой, что вы, бар…

— Ты разве забыла, как меня зовут по имени?

— Екатерина Семеновна, костюм, по-моему, ничего тут не обозначает, а признаться, даже и стесняет. Словно в цепи сковали. Сядешь, встанешь, пойдешь, все не так… И прямо признаюсь, если Бог даст, буду жить в селе, то первым долгом сброшу с себя всю эту обузу.

— Особенно она терпеть не может корсета, — сказала Кравцова.

Несмотря на то что Бухтояров занимал видный пост и был известный городской деятель, он держал себя чрезвычайно просто, особенно в отношении к низшим. К своим слугам он относился участливо, вникая в их личные нужды и первый приходя им на помощь. Поэтому он был уважаем и любим всеми.

— Не знаю, как другие, а я понимаю так, что человек должен быть всегда человеком, в каком бы ранге он ни стоял, или будь он беден или богат. А то, изволите ли видеть: если у одного есть грош, начинает важничать над тем, кто его не имеет, чувствует перед ним, что будто он создан из другого материала, и всех оскорбляет своею важностью. Справедливо ли это?

Сели пить кофе, причем подававшая на стол горничная с недоумением смотрела на Дементьеву, которая спросила ее:

— Разве ты не узнала меня, Даша?

— Как же-с, узнала-с, — отвечает конфузливо девушка.

Маня встала со стула и, не обращая никакого внимания, поцеловала ее.

— Ну, здравствуй! Я, слава Богу, поправилась, желаю этого и тебе.

— Да только не так, как поправляются другие женщины, — прибавила от себя Олимпиада. — Посредством всякой гадости и баловства. На это есть другие пути.

Прошло много времени в разговорах, и Маша была удивлена тем, что хозяева ничего не решаются говорить про Ивана. Это было на третий день после известного нам убийства старика Антона Федоровича Корнева. Это даже заметила и Кравцова.

— А что вы не упоминаете об Иване, разве он у вас не служит больше? — спросила она.

— Вот в том-то и горе, что нет, — ответил Павел Михайлович. — Я его встретил в коридоре, после того как все вышли из зала окружного суда, и просил его служить у меня и дал ему на расходы тридцать рублей. Нужно же было купить кое-что человеку после такой долгой высидки. Приехав домой, я ждал его с минуты на минуту, но его нет до сих пор. Не знаю, что с ним такое сделалось.

— Это очень просто, — соображала Олимпиада. — Он, понятно, встревожен отсутствием жены и решил найти ее во что бы то ни стало.

— Пожалуй, что это так.

— Да затем у него горячий характер, вспыльчивый, — прибавила от себя Маша. — Он без меня, наверно, раздражен и нервен и за свои поступки ручаться не может, и потому поступить к вам пока не решился.

— Понятно, из уважения к вам, — добавила Кравцова.

В эту минуту горничная принесла газету.

— Что это за безобразие! — воскликнул Павел Михайлович. — Савельич просто неисправим. Присылает газету после того, как сам соблаговолит прочесть. Нет, это просто из рук вон… Кажется, дождется, что я его уволю.

Он, не читая, отложил газету в сторону и вступил в разговор с Кравцовой, слегка упрекнув ее в том, что она напрасно превратила Дементьеву в барыню и что это скорее ей ко вреду, чем в пользу. Кравцова объяснила ему свои намерения и планы насчет будущего.

— У меня денег много, и я совершенно одинока. Вернуться к той жизни, какую я вела до этого времени, — Боже сохрани и помилуй. Довольно с меня… И вот, в конце концов, я решила пожить подальше от города в полном уединении, устроить какой-нибудь приют, что ли, или школу. Для этого нужно найти честных и полезных помощников, которые могли бы быть бескорыстно полезными. Во все время я была окружена подлыми людишками, которые меня только обманывали и обкрадывали… Что было тут делать, я потеряла веру в людей и думала, что честность уже умерла и ее давно похоронили. Но, поселившись в вашем доме, я поняла, что честные люди еще существуют. Появился цветок «Иван-да-Марья». Да, Маня, ты еще не знаешь, что я приблизила тебя к себе не без испытаний.

Не слушая этих разговоров, Дементьева взяла газету и начала читать. При обращении к ней Олимпиады она подняла на нее свои большие красивые глаза.

— О каких испытаниях ты говоришь? — спросила она.

— О таких, о которых ты с мужем и посейчас не подозреваешь. Вы представить себе не можете, какие я над ними шутки проделывала! — обратилась она к хозяину. — Такие, на которые человек идеальной честности мог бы соблазниться. И вот, после всего того, что я над ними проделала, я решилась оказать им полное доверие и приблизить их к себе.

— Постойте, что это такое, посмотрите, — прервала ее Маша. — Кровавое преступление… Убийство скупого богача.

— Это у нас сплошь и рядом, — махнул рукою Павел Михайлович. — Я даже давно перестал читать об этом.

— Но, позвольте, тут попадаются фамилии моего мужа и Телегина!..

— Неужели? — воскликнули все хором и потянулись к газете.

— Вот, посмотрите!

И Марья указала дрожащей рукой на то место, где были упомянуты эти фамилии.

— Позвольте, я прочту, — предложил Павел Михайлович.

В газете описывались подробности убийства злополучного Корнева. Между прочим, там было напечатано следующее:

КРАСИВАЯ КАРТИНА! БОЛЬШАЯ комната с когда-то белыми, но в данное время сильно прокопченными потолком и стенами. Она освещена двумя висящими у потолка керосиновыми лампами. Третья стоит на выручке содержателя чайного заведения без крепких напитков.

Несмотря на это объявление на вывеске, что крепких напитков в этой чайной не существует, и несмотря на то, что был воскресный день, когда по обыкновению все трактиры, торгующие водкой, и кабаки запирались также, что было еще рано — около семи часов утра, все посетители этого симпатичного заведения были почти поголовно пьяны! Все посетители трактира состояли из такого сорта людей, которых называют подонками или отребьями человеческого общества, живущего собственною жизнью. Большая часть их состояла из людей, дошедших до подобного состояния с течениями неблагоприятных обстоятельств, слабовольных, павших в борьбе под натиском злого рока. Они и в настоящее время не брезгуют таким средством добывать себе на пропитание, как воровство, и предпочитают жить милостыней. Там были и мелкие воришки, и крупные воры, предпочитавшие это опасное ремесло обыкновенному честному труду, и недалеко от них ушедшие люди, погибшие благодаря только клочку бумаги, называемому паспортом. Стоит только потерять этот клочок, и несчастный труженик, не успевший вовремя заменить эту бумажку другой, гибнет. Его арестуют, содержат в частях или тюрьмах среди настоящих бродяг, воров и беглых каторжников и затем судят и отправляют в ссылку, в места не столь отдаленные.

Легче убить или ограбить человека, чем потерять эту злосчастную бумажку. При первом случае его судят правильным судом, с присяжными и защитниками, и человек может быть оправдан, потому что тут разбирается вся подноготная его прошлой жизни и взвешивается каждый его поступок. А в последнем — просто пожалуйте! Без всякого суда, не разбирая, хороший ли он человек или худой, это безразлично, он уже погиб.

А чего было бы проще: потерял он этот важный документ и при бедности не может в скором времени приобрести другой, дать ему новый и затем высчитать с него что следует, хоть понемногу. Были еще такие несчастные, которые не принадлежали ни к ворам, ни к бродягам и не просили милостыни. Это просто страдающие от лихой болезни, которая называется «хроническая безработица». Мучается человек без работы, ищет ее и не находит, проходят так недели, месяцы, приходится распродать свои пожитки, чтобы поддержать свое существование, затем лишается всего: угла, одежды, и в конце концов оседает на дно нашей общественной жизни.

Но тут были и люди домовитые, со средствами, пришедшие сюда из-за того, что негде достать было водки, а у содержателя этого грязного притона Митрия Митрича Праведного было этого добра сколько угодно, понятно, только не для всякого.

Впрочем, у «самого» в редких случаях можно было выпросить косушечку[9] даже за тройную цену. Он только отмахивается рукою или выругается трехэтажными словами. Только для хороших знакомых он был всегда на этот счет услужлив, а остальные, как он называл, «шалыганы» (тогда еще об нынешних хулиганах не слыхивали) пользовались непосредственно от слуг, которым секретно и было поручено это дело.

Трактир до двенадцати часов был полон. Митрий Митрич суетился как угорелый, не знающий устали, огребая доходы своими праведными трудами. Бедняга был, надо сказать, замечательный труженик и неустанный работник, о чем можно судить по его красным воспаленным глазам.

Ночи ему приходилось не спать, считая спрятанные далеко от полицейского ока запасы водки. В это же время, вплоть до утра, драгоценный напиток отпускался всем желающим. В шесть часов он будил заспавшихся, утомленных дневным и ночным трудом слуг и открывал свое заведение.

Это происходило в седьмом часу утра. В трактир вошли два новых посетителя, на которых вертевшийся как белка в колесе за своей выручкой Митрич невольно обратил внимание, настолько они резко отличались от остальных гостей. Это были, по-видимому, торговые люди, прекрасно одетые по-купечески, из достаточных.

— Фу, как табачищем разит! — сморщился первый, в котором мы сразу узнаем Матвея Дементьева. — Неужели в другом месте, где почище, нельзя?

— К сожалению, нельзя, — ответил его спутник пониже ростом и, как говорится, пожиже сложением, с рыжей растительностью на голове и подбородке. — Мы должны обязательно ждать его здесь.

— Да, скверно, — пробурчал изнеженный хорошей жизнью Матвей. — Ну, делать нечего, хоть бы кабинетишко какой-нибудь…

Митрий Митрич как бомба вылетел из-за выручки и подбежал к ним:

— Вам кабинет-с? Пожалуйте. Степан, проводи!..

Он взмахнул рукою куда-то в неопределенное пространство, поклонился гостям и опять очутился за выручкой. То было в верхнем этаже, где находилась чистая половина и кабинеты. Один из них занял Матвей со своим рыжим спутником. Заказав, что нужно, последний обратился к слуге со следующими словами:

— Придет человек и будет спрашивать господина Жихарева. Помни, Жихарева.

— Слушаю-с.

— В какой бы он одежде ни был, в худой или хорошей, проводи его сюда.

— Хорошо-с.

— Ну иди, — махнул рукой рыжий.

Когда они, заперев предварительно дверь, остались вдвоем, то Матвей долго пристально смотрел на собеседника и затем проговорил:

— Ну, Ланцов, теперь тебя не только паук, но даже сам черт не узнает!

Ланцов самодовольно улыбнулся. Он теперь был совершенно не похож на того молодого и красивого покорителя женских сердец. Вместо него был мужчина лет сорока, с рыжими курчавыми волосами, сквозь которые виднелась лысина. Красные щеки были опушены рыжей бородкой и жиденькими усиками. На его носу были синие очки.

— Тут уж, братец ты мой, волей-неволей приходится себя перекрашивать, — сказал он. — Да ты прими во внимание, что вы имеете честь собеседовать не с Ланцовым, а с Жихаревым. И вообще, позабудь ты первое имя, оно навеки похоронено.

— Как бы не воскресло оно где-нибудь там…

— Не беспокойся, у нас ушки на макушке. Такую птицу, как наш брат, ни в каких клетках не удержишь.

При слове «брат» Матвей вспомнил про Ивана и нахмурился.

— А братец-то мой Иванушка хорошо пристроился у новоиспеченного богатея, — сказал он.

— Ничего, тепло ему и не дует! После тюрьмы счастье ему опять привалило, — сказал Ланцов.

Оба замолчали, потому что явился слуга с чаем.

Ставя прибор на стол, он почтительно склонился над Матвеем и таинственно произнес:

— Если водочки прикажете, то к вашим услугам-с. У нас есть, сколько вам потребуется.

— А, есть? Тогда давай… Да, кстати, закуску принеси. Небось у вас все дрянь и нечего поесть.

— Сколько угодно-с, самая лучшая, для господ первостепеннейших покупателей бережем.

— Ладно, тащи, что у вас лучшего, да смотри, дрянь принесешь — хозяину вашему в морду швырну. Что она там будет стоить, нам все единственно, за деньгами не постоим.

Проговорив эту тираду, Матвей важно махнул рукой, давая этим знать, чтобы слуга ушел.

— А вот интересно, куда эти лахудры подевались, Лимпиадка эта самая и Машка, Иванова жена? — обратился он к Ланцову.

— Вот Олимпиадка и есть для нас помеха, которую нам нужно устранить, — сказал Ланцов. — Знаешь, какую новость я узнал о ней?

— Ну?

— Она в сыщики записалась.

— Да неужто? Ихнего брата, бабья этого, мало ли там… Надоест путаться с хахалями, ну и пойдет туда. А она баба красивая и ловкая, кого угодно проведет-выведет. Сами мы на своей шее испытали, за примером далеко ходить не надо.

Матвей смутился.

— В том-то и дело, что она для нас страшней всех пауков (сыщиков), вместе взятых, тем, что она жила среди нас, знает каждую подноготную, и стоит ей только двинуть пальцем, и мы все, как корюшка, прямо очутимся в бадейке.

— Да, это скверно, — покрутил головой Матвей.

— Вот эту-то скверность и надо отдалить поскорей, а то будет нам настоящий кранкени[10]. Я только тому удивляюсь, чего она тянет. Баба, я знаю, не из тех, которые зевают.

— Значит, у ней есть какой-нибудь расчет.

— Должно быть, так. А я знаешь, что придумал?

— Пока не знаю.

Ланцов подвинулся ближе к Матвею и тихо спросил:

— Сколько у нас теперь чистого капиталу находится?

Матвей числился казначеем в воровской шайке, величающей себя артелью. У него были деньги в большом сундуке, а в голове замыслы — как бы присвоить их себе! Он вынул из кармана записную книжку, поглядел на нее и сказал:

— Двенадцать тыщ триста семьдесят рублев восемьдесят шесть копеек у нас аккуратно.

— Маловато.

— Как маловато? Тут хватит на столько, что можно будет бросить всю эту канитель, которая становится для нас опасной, — того и гляди, попадешь в каменный мешок, долго ли до греха.

— Я и сам чувствую, что недолго, но только тут в том дело, что и артель ваша очень велика, каждому дать надо, вот и считай, сколько нам останется.

— Да и немало! Кажись, я на той наделе раздавал дуваненные деньги и знаю хорошо, что даже мелкоте досталось по несколько сотенных. Звона сколько капиталов у каждого, а ходят рвань рванью. А впрочем, до меня это не касается, я отдал что кому следует, а там пусть тратят, как им угодно!

— Это верно, но я об том говорю, нельзя ли приступить нам к дележу этих денег?

— А нетто больше прибылей нам не предвидится? — спросил Матвей, пряча книжку обратно в карман.

— Мало ли что предвидится, делов предстоит у нас много, а вот я говорил, какая у нас предстоит опасность.

Матвей все это знал и без Ланцова, и потому он оттягивал новую дележку в расчете, что всю шайку в один прекрасный день переловят, и он один останется обладателем значительного капитала, после чего, бросив это опасное, хотя выгодное ремесло, может почить на лаврах и зажить, по его мнению, спокойной жизнью. О Божьей каре и даже о самом Боге подобные люди и не думают.

— Понимаю, понимаю! — сказал он. — Да и вам всем советую: бросить эти дела и удирать кто куда знает.

Этот разговор прервал вошедший слуга, который нес на подносе вполне приличную для таких важных особ закуску. Водку он осторожно вынул из внутреннего, довольно вместительного кармана своего пиджака и, поставив ее под стол, сказал:

— Вас человек спрашивает.

— Кого? — спросил Ланцов.

— Господина Жихарева.

— Зови его сюда.

Слуга ушел.

— К самой водке всегда поспевает, словно нюхом ее чует, — усмехнулся Матвей.

— Ну, вряд ли. Ковалев сам трясся, как осиновый лист, когда узнал, что Олимпиада в Петербурге. До того ли ему!

— Это я так говорю, шутя.

Через минуту вошел господин, одетый в меховое пальто и с меховой шапкой в руках. Он был так прекрасно загримирован, что в нем трудно было узнать Григория Михайловича Ковалева. Он был сильно расстроен. Бросив шапку на порожний стол, он подвинул стул и, отдуваясь, сел.

— Судя по твоей роже, я замечаю, что дела неважны, — заметил Ланцов.

— Что это? — сказал Ковалев, окидывая взглядом стол. — Неужели вы проголодались, что потребовали без водки такую закуску?

— Есть, есть и водка, только говори, в чем дело! — торопил Ланцов.

— Прежде налей.

— Фу, какой нетерпеливый!

— А ты проторчи на морозе, на улице почти целую ночь, продрогни хорошенько, тогда узнаешь, где раки зимуют!

— Но ты, надеюсь, собирал сведения не о раках? — сказал Ланцов, наполняя стакан живительной влагой.

Выпив это залпом, Ковалев с удовольствием крякнул и закусил, утер салфеткой усы и, наконец, заговорил:

— Примите к сведению, господа, что Кравцова поселилась на Пантелеймонской улице (адрес у меня записан) и живет там не одна.

— С любовником?

— Тьфу, черт возьми, ему везде мерещится подлость. В том-то и дело, что они живут замечательно скромно, не принимают никого, особенно мужчин. Из дому выезжает почти постоянно одна, а родственница постоянно дома. Я видел и родственницу.

При последнем слове Ковалев поперхнулся и начал как-то неловко тыкать вилкой в закуску.

— Ну и красота же, черт ее возьми, уму непостижимо, сам черт теперь не узнает бывшую дворничиху.

— Как, дворничиху? — воскликнули оба.

— Да нашу Марью, жену Ивана.

— Как же она одета, по-деревенскому? — спросил Матвей.

— Тогда стал бы разве я изумляться? — воскликнул Ковалев. — Слушайте по порядку и не сбивайте. Вчера это было к вечеру, часов около пяти. Подъезжаю, знаете, с шиком к подъезду того дома, где они живут, и спрашиваю у швейцара: «Тут ли живет госпожа Кравцова?» — «Здесь», — и указал мне, куда идти.

Подымаюсь я по лестнице (пальто мое было оставлено у швейцара) и думаю: вот вдруг узнает! Баба, я знаю, проницательная. Ну, думаю, делать нечего, попался так попался. Звонюсь. Отворяет горничная. Спрашиваю, могу ли я видеть госпожу Кравцову, отвечает, что ее нет, но барыня, Марья Васильевна, принять может. Я сунул ей карточку, на которой было означено: «Инженер Иван Петрович Жухранов». Отнесла она карточку и возвращается, «пожалуйте», говорит. Я как следует оправил перед зеркалом парик и гримировку и пошел. Обстановка — роскошь!

— Еще бы, на наши деньги, — процедил сквозь зубы Ланцов.

— Ну, это все равно. Вхожу в гостиную, вижу на диване прелестное существо, не говорю уже о том, как одетое. Я обалдел и стою как пень. Она взглянула на карточку и сказала: «Присядьте, Жухранов». Я сел и смотрю: черты лица и голос нашей Марьи, но движения и манеры самые утонченные. Начал я ей говорить, сам не помню, что такое, сообщил что-то такое, она взяла карандаш и записала. А та, Марья, помните, вовсе была безграмотна. «Хорошо, — говорит. — Я сообщу Олимпиаде, но сама объяснить не могу, потому что несведуща в этих делах». Фу ты, черт возьми, и манера говорить совсем другая. Ну, господа, как тут ни толкуй, что это Марья Дементьева, я не поверю, потому что невозможно же в такое короткое время неотесанную деревенщину превратить в настоящую салонную барыню. Эй, человек! Нет, как хотите, а я после этой встречи посейчас не могу прийти в себя при виде этой обворожительной красоты.

Вошел слуга.

— Неужели кроме водки у вас ничего нет? — обрушился на него Ковалев. Вид его был настолько внушительный, что слуга склонился в три погибели.

— У нас не полагается и этого, но если прикажете, все можно достать.

— Бутылку финь-шампань. О цене не спрашиваю… живо!

— Я доложу хозяину-с.

— Хоть черту, только поскорей!

Слушая рассказ Ковалева, Ланцов дрожал как в лихорадке, он почувствовал к Марье такую страсть, что серьезно был готов пожертвовать жизнью для этой женщины, которая была прекрасна, будучи еще крестьянкой, то что же может она быть теперь, под руководством такой опытной, как Кравцова.

— Да, — сказал, задумываясь, Матвей. — Хороша эта листократия, но не было бы еще лучше, если ее совсем убрать.

Глаза Ланцова сверкнули: кого другого, а Маню он в обиду не даст.

— Всех их надо убрать с вашей дороги, — продолжал слегка захмелевший Матвей. — Чтобы никого не оставалось.

— А с братом как ты поступишь? — спросил Ковалев.

— С братом! Да какой он мне брат? Да и то еще сказать, какая может быть родня во время цивилизации, а? Чем же я виноват, что мы родились от одной матери и, быть может, разных отцов? Нам свои антиресы дороги, а не родня. Я так же в своем антиресе перережу Ваньке глотку, как и всякому другому.

— Да ведь это будет уже кровь на кровь! Нам что, все единственно.

ПРОШЛО ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ после убийства Антона Федоровича Корнева.

Помимо своего желания, покойный старик оставил сыну скопленный всеми правдами и неправдами огромный капитал, не считая дома.

Все, знавшие прошлое Владимира, думали, что он, как и все беспутные сынки, получив шальные деньги, распустит удила и начнет кутить напропалую. Но, к величайшему неудовольствию предполагавших быть его будущими собутыльниками, Владимир поступил совершенно иначе. Будучи от природы серьезного пытливого ума, он смотрел на претерпенные при своем несчастном отце невзгоды, как на данный свыше провидением урок, чтобы он, как будущий миллионер, мог заранее знать, что такое настоящая бедность.

Сделавшись богачом, Владимир обратился к тетке с такими словами:

— Предположите, тетя, что я начну кутить и пьянствовать!

— Да что ты! — в испуге всплеснула руками Анна Ивановна. — Володя, да как тебе не стыдно?

— Нисколько, тетенька, — улыбнулся молодой человек, — вы меня сейчас поймете. Предполагаю, на все кутежи, расходы на вины, тройки и другие удовольствия я кладу десять тысяч рублей.

— Десять тысяч!

— И я предполагаю, что этого даже немного. Ну, кладем десять тысяч. Но я от всех этих кутежей отказываюсь, и эта сумма, значит, свободна.

— Да, свободна, — облегченно вздохнула тетушка.

— Вот я и хочу эти деньги, которые я бы мог прокутить, и пожертвовать в пользу тех людей, которым вместо богатства должно выносить только горе и бедность.

— И ты хочешь все это уничтожить?

— Не уничтожить, а сколько-нибудь облегчить.

— Как же это сделаешь, будешь ходить по этим трущобам, раздавать оборванцам деньги, а они за твое здоровие будут пропивать, не правда ли?

— Вы не смейтесь, тетя, потому что я говорю сознательно, я не хочу делать так, как поступают многие благотворители, которые швыряют деньги направо и налево, не принося этим никакой пользы. Я хочу устроить иначе.

— Что же ты намерен делать? — спросила Анна Ивановна, невольно залюбовавшись воодушевленным лицом Владимира.

— Во-первых, я хочу этой весной приступить к перестройке нашего дома, который, кстати сказать, настолько стар, что рано или поздно полиция заставит его ломать.

— Да, это верно.

— Вместо него будем строить каменный трехэтажный или четырехэтажный. Начнутся тогда земляные работы, ломка старого дома, вот вам и заработок для бедняков.

— Старо! Таких людей, строящих новые дома, найдется сколько угодно.

— Позвольте, вы не поняли моей мысли. На всех этих постройках они получают грошовую плату, едва хватающую на дневное пропитание, а об угле или одежде и думать им нечего. Ведь я сам в поденщиках бывал, снег сгребал с конки. Получали мы за каторжный труд, особенно во время метелей, шесть гривен с шести часов утра до позднего вечера, и вот, сами рассудите, что нам от этой платы. Нужно утром попить чаю и закусить — вот уже гривенник. До двенадцати дня, работая на холоде под сильным ветром, является необходимым выпить — опять гривенник. Затем нужно и пообедать. В закусочной подадут бурды, именуемой супом или щами, полпорции — 2 копейки, хлеб — 2 копейки, каша— 4 копейки, всего 8 копеек. Ну, вздумаешь говядины взять— 6 копеек, вот вам 14 копеек, к вечеру опять с холоду чай — 10 копеек, да на ночлег 5 копеек, спички и табак 5 коп. Вот вам, при самом умеренном расчете, рабочий тратит в день 55 копеек, так что из всей поденной платы у него остается пятачок. Выходит, значит, что человеку, попавшему в эту колею, как бы он сдержан ни был, ему уже не вырваться, жизненное болото его засосало окончательно. Брошенный всеми, он невольно теряет человеческий вид, превращается в жалкого, всеми отталкиваемого оборванца, всеми презираемого и гонимого. Правду я вам скажу, тетя, я жил среди них, и за них сердце мое обливалось кровью! Сколько из них есть истинно прекрасных людей, которым если помочь бы как следует, то они немало приносили бы пользы. Но осуждать разве их за то, что несчастный бьется, как утопающий, которого некому спасти, ожесточается сердцем и постепенно превращается уже в неисправимого вора, пьяницу и забулдыгу? Вот именно их-то и надо спасти!

— Тем, что ты будешь нанимать у себя работать за те же шесть гривен? — иронически спросила тетка.

— Нет, не шесть гривен, а по полтора рубля в день, но только на тех условиях, что будут они получать на руки по полтиннику и рубль у них будет оставаться в экономии, таким образом, через месяц он получит целиком тридцать рублей, на которые он может поправиться вполне.

— То, что ты придумал, очень хорошо, — сказала Анна Ивановна. — Я не ожидала, что ты такой умник. Ну, делай, а я тебе помогу.

На том было и решено.

Владимир деятельно занялся предварительной подготовкой к будущей постройке, зашел в городскую управу, заказывал планы архитекторам, и вообще в этих хлопотах время у него проходило незаметно.

Близился день Пасхи, и Владимир, выйдя как-то из городской управы, пошел по направлению к Гостиному двору. Проходя мимо часовни, он вошел в нее, послушал происходивший там молебен и, бросив на блюдо мелкую монету, вышел.

Только что он хотел перейти улицу к галерее Гостиного двора, как принужден был остановиться, так как мимо него поехали извозчичьи сани, в которых сидели две дамы. Извозчик проехал так близко около Владимира, что тот невольно отступил назад, и эту самую минуту к его ногам упал туго набитый кожаный портфель. Он быстро нагнулся, поднял портфель и обернулся назад, но тут, как нарочно, пришлось переждать, так как проезжала целая вереница извозчиков.

Потеряв из виду дам, обронивших портфель, Владимир положительно не знал, что с ним делать, но потом, сообразив, что в нем могут быть важные бумаги, порешил вскрыть его в надежде, что там найдется и адрес потерявших.

Тогда он вернулся обратно, зашел в Думский трактир, потребовал себе небольшой графин водки и закуску, сел в укромное местечко и начал рассматривать свою находку. Портфель был заперт на маленький висячий замочек. Приходилось его взломать, иначе невозможно было узнать, кто был его владелец.

— Слушайте, — сказал он слуге, который подавал на стол требуемое. — Какая досада! Я потерял ключ от моего портфеля и не знаю, как его открыть… А сейчас нужно вынуть важные бумаги.

— Позвольте посмотреть, — наклонился слуга.

— Мне бы нужно сломать весь этот замок.

— Позвольте, я принесу щипчики, вещь тонкая, и можно сломать в один момент.

— Несите щипчики.

Принесенными щипчиками замок был сломан, и портфель вскрыт. Не торопясь выпив рюмку водки и закусив, Владимир начал расследование.

Там было много разных бумаг и писем, квитанции, пачка денег в бумажках разного достоинства. Вот и визитные карточки в коробочках, по-видимому недавно еще отпечатанные, на некоторых было изображено: «Марья Васильевна Дементьева», на других: «Олимпиада Павловна Кравцова», у обеих один и тот же адрес: Пантелеймонская, дом № 10, квартира № 06.

«Странное совпадение! — подумал Владимир. — У нашего дворника Ивана тоже жена была Марья Васильевна Дементьева! Но вряд ли простая женщина будет заказывать себе такие карточки».

Решив, что это и есть хозяева потерянного портфеля, в котором находилось несколько сот рублей, Владимир решился ехать по имеющемуся у него адресу. Расплатившись и дав слуге на чай, Владимир вышел из трактира, нанял извозчика и поехал на Пантелеймонскую улицу.

— Извозчик, стой! — крикнула в испуге Кравцова, когда они порядочно отъехали от Гостиного двора. — Ах ты господи, портфель… Маня, не у тебя ли портфель?

— У меня нет, — ответила Дементьева.

— Ну да, так и есть, потеряла!

— С деньгами небось? — сочувственно спросил извозчик.

— Деньги-то бог с ними, а вот нужные бумаги там были. Вот горе!

— Где теперь найтить ево, барыня, — резонно заметил извозчик. — Народу много, и любую вещь коли оборонить, минутки не пролежит, живо подхватят.

— Ну, делать нечего, поезжай дальше.

Домой вернулись обе молодые женщины в очень дурном расположении духа, потому что бывшие в портфеле бумаги были очень важные, и теперь из-за них предстояло немало хлопот.

— Это я, должно быть, очень заболталась с тобой и не заметила, как он выскользнул, — говорила Олимпиада. — Завтра придется сделать объявление в газетах, может быть, кто-нибудь и доставит. Нашедший деньги может оставить у себя, а остальное — доставить.

— Не много ли будет? — возразила Дементьева. — Ведь там было около семисот рублей.

— Это уж будет его счастье. А разве лучше будет, что не вернуть ни денег, ни бумаг?

— Барыни, пожалуйте обедать, — сказала горничная.

— Сейчас. Ну, Маня! С горя я хочу даже выпить.

— Этого еще не хватало!

— Но все-таки я выпью, тогда хоть сердце успокоится, а теперь я сама не своя. Лиза, сбегай в погреб и принеси полбутылки коньяку в рубль. На стол мы сами накроем.

В эту минуту в передней раздался звонок.

— Лиза! — воскликнула Кравцова. — Если это мужчины, то скажи, что нас дома нет. Ну их, надоели, вечно с какими-нибудь пустяками лезут. А я так сегодня расстроена, что наговорю, пожалуй, дерзостей.

Лиза ушла. Послышался звук дверного крюка и затем мужской голос:

— Скажите, пожалуйста, здесь живет госпожа Кравцова?

— Да, здесь, но их дома нет, оне уехавши.

— Очень жаль! Я, видите ли, когда ехали мимо меня на извозчике, портфель… Тогда придется передать его швейцару под расписку.

— Портфель! Вы нашли портфель… Ах, как я вам благодарна! — воскликнула Олимпиада Павловна, выбегая из своей комнаты.

Перед нею стоял красивый, изящно одетый молодой человек, как-то конфузливо держа в руке портфель.

— Вы сами, должно быть, госпожа…

— Да, я Кравцова… Извините, пожалуйста, что велела сказать прислуге, что нас дома нет. Вообще мы не принимаем мужчин во избежание всяких со стороны нареканий. Лиза, сними с них шубу.

— Но извините, мне нужно ехать.

— Нет, уж извините, вы кстати попали к обеду. Мы только что хотели сесть за стол!

Она сама бросилась помогать Лизе снять с Владимира шубу и, взяв его под руку, увлекла в столовую. Владимир смутился, увидя себя в обществе двух действительно хорошеньких женщин. В самом деле, Кравцова в последний год, ведя скромную жизнь, совершенно не знакомясь с мужчинами (в этом она дала торжественную клятву перед иконою Божьей Матери во время говения в одном из монастырей и свято исполняла ее), окончательно потеряла все следы прежней распутной жизни, чем и вернула свою прежнюю обворожительную красоту.

— В ту самую минуту, когда я стоял у часовни Гостиного двора, пережидая, когда проедут извозчики, вы, проезжая мимо меня, выронили портфель к моим ногам. Пока я поднял его, вы уже успели смешаться в общей толпе. Простите в том меня, что, предполагая в нем какие-нибудь важные бумаги, я должен был вскрыть его в надежде найти адрес того, кому он принадлежит. В нем оказались деньги, но я их не тронул… Вообще все цело, извольте получить.

— Ах, как я вам благодарна, — сказала Кравцова, взяв портфель и положив его на этажерку. — Вы избавили меня от таких ужасных неприятностей. С кем имею честь познакомиться?

— Владимир Антонович Корнев.

— Очень приятно. Маня, займи их, я сейчас пойду распоряжусь. Ах, как вы нас обрадовали!

Через несколько минут Владимир чувствовал себя свободным и весело болтал, сидя за столом вместе с ними.

— Ах, я вот что вспомнила, — сказала между прочим Кравцова. — Ваша фамилия будто знакома. Корнев… Ну да… Вы не родственник ли того Корнева, которого злодейски умертвили там где-то, на Петербургской?

— Я его сын.

— Сын? Скажите, пожалуйста…

Дамы пожелали узнать о подробностях убийства. Совершенно не стесняясь, Владимир подробно рассказал о своей жизни до смерти отца, о перенесенных им бедствиях и, наконец, о встрече с Иваном Дементьевым.

— Этот человек принял во мне участие, когда я вошел в тот трактир, где он сидел и закусывал, — говорил Владимир, не замечая волнения Дементьевой. — За неимением свободного места мне пришлось сесть с ним за один стол. Буду говорить короче: он вникнул в мое положение, накормил, напоил меня, а потом вдобавок дал мне рубль. Тут я вспомнил, что отцу моему нужен был дворник, о чем я ему сказал. Тот охотно согласился на это, и мы поехали на извозчике. Приехали же после совершившейся над отцом катастрофы. Теперь он служит у меня. Ну, скажу я вам, это не дворник, а настоящий клад! Только то жаль, что он сильно тоскует о своей пропавшей жене.

— Так и считает ее пропавшей? — спросила Кравцова, бросив взгляд на Машу.

Та еле сдерживала душившее ее рыдание и потому все время почти молчала, глядя в сторону.

— Да пропавшей в нравственном отношении. Откуда-то дошли до него слухи, что она ведет безнравственную жизнь, ездит в экипажах, вообще щедро рассыпает ласки кому угодно и…

Владимир вдруг остановился и с ужасом взглянул на Дементьеву. Она страшно побледнела и, вся дрожа, встала из-за стола, хотела что-то сказать, но пошатнулась и упала на руки подскочившего к ней Владимира.

Она была в обмороке.

— Ах ты, Господи! — воскликнула Кравцова. — Лиза! Лиза! Спирту… Нашатырного спирту, там, на комоде. Помогите, господин Корнев, довести ее до спальной.

Горничная прибежала со спиртом, дала понюхать Маше, которая вскоре открыла глаза.

— Простите, мне нездоровится, — слабо произнесла она и, опираясь на плечо Лизы, ушла к себе.

Владимир стоял, как потерянный.

— Со своей стороны, Владимир Антонович, я вас попрошу уверить вашего Ивана, что его жена совершенно не такая женщина, как осмеливаются некоторые говорить о ней. Я знаю, откуда идет эта нелепая сплетня, и те негодяи, которые распространяют ее, вскоре жестоко поплатятся за то, что испортили жизнь этих людей. Вы сейчас видели жену Ивана Дементьева.

— Как, она…

— Повторяю, это жена вашего дворника, Марья.

Владимир не верил своим глазам. Эта прелестная дама, державшая себя с кротким достоинством, совершенно не похожая на женщин известного пошиба, совершенно не похожая на деревенскую бабенку, каковой он ее воображал, и вдруг — жена Ивана!

— Садитесь, что же вы стоите. И выслушайте то, что я вам расскажу, тогда вы ясно поймете, что меня заставило скрывать ее от мужа.

И она рассказала Владимиру про все интриги Матвея против родного брата, вообще про все то, что известно читателю. Она рассказала ему и о своих будущих планах, почти о тех, о которых мечтал Владимир. Мысли и желания их были настолько сходны, что молодой человек почувствовал к Кравцовой симпатию. Он горячо пожал ее руку и, очарованный, уехал.

— Вот тот, кого я искала, — сказала Олимпиада про себя и почувствовала, как сильно забилось ее сердце.

ВЛАДИМИР ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ положительно очарованный.

— Ну что за жена у этого Ивана, просто роскошь! А эта Кравцова! Да обе они симпатичны. Только одно не понимаю, как Марья теперь может сойтись с Иваном, ведь теперь взгляды их противоположны один другому, как два полюса, а это будет новый толчок к разногласию между ними. А это скверно!

Иван стоял на улице и о чем-то разговаривал с постовым городовым. Увидя подъезжающего молодого барина, он отошел от своего собеседника и пошел ему навстречу.

— У тебя есть мелочь? — спросил Владимир Антонович, почти на ходу соскакивая с саней.

— Есть. Сколько прикажете?

— Отдай извозчику семь гривен, а потом зайди ко мне.

— Слушаю-с.

Корнев направился в свою квартиру и прошел через кухню, где Анна Ивановна с кухаркой возилась около плиты.

— Я так и предчувствовала, что ты придешь поздно, потому и не спешила с обедом, — обратилась она к племяннику, — обедал ли ты сегодня?

— Я не понимаю, как человек, имеющий в кармане деньги, может быть голодным, — ответил тот, бросая на руки прислуги шубу и шапку. — И представить себе, тетенька, не можете, у кого я обедал.

— Понятно, не могу, раз ты не скажешь.

— У супруги нашего дворника Ивана.

— Что?

— У супруги нашего Ивана, то есть у Марьи Васильевны, госпожи Дементьевой!

Анна Ивановна покачала головой:

— Видишь, какую честь оказала дворничиха, которую ты так величаешь.

— Да позвольте, чем же она виновата, что муж ее дворник, а не действительный тайный советник? Я знаю только то, что я видел, поймите, не бабу, а даму, приличную, замечательно хорошенькую, живущую скромно, в приличной обстановке. Постойте, кажется, идет Иван, вот я его порадую. Иди сюда! — крикнул из кабинета Владимир Антонович.

Тщательно отерев ноги об лежавший у порога мат, Дементьев вошел в кабинет хозяина, который, стоя у письменного стола, что-то шарил у себя в карманах.

— Фу ты, черт… Куда я девал… Тетя! Нет ли там, в кармане шубы, свертка? Садись, Иван Дементьевич, вот сюда, в кресло… Ах, какая досада, такой был у меня прекрасный дворник, и я должен его лишиться. Да садитесь же! — крикнул он, сразу переходя на «вы».

Иван изумленно таращил глаза, но все-таки, сказав «благодарю покорно», сел в ожидании, что такое будет. Владимир, держа в руке принесенный сверток, вспоминал, что, прощаясь с ним, Кравцова сказала:

— Будьте так добры, передайте это Ивану, пусть облегчит свое положение. Тут шестьсот рублей. По возможности, утешьте его и скажите, что Маня не такая женщина, как о ней говорят подлые люди, которым нужно погубить их обоих. И представьте себе, кто их самый страшный враг, жестоко их преследующий… его старший брат Матвей! От него я оберегаю Машу, как от дьявола, на которого он и похож в самом деле.

И теперь, сев за стол и положив сверток под руку, Владимир взглянул на Ивана, который сидел, выпрямившись, словно аршин проглотил.

— Ничего, если я войду, это не секрет? — спросила Анна Ивановна.

— Какие могут быть от вас секреты, тетя, наоборот, вы тут-то и нужны. Присядьте, я вам расскажу, что сегодня со мной случилось.

При этом Владимир подробно рассказал свое приключение с портфелем. Он до последнего слова умолчал об именах двух этих красавиц и особенно напирал на то, что они хотят делать с весны.

— Как это совпадает с твоими намерениями, — сказала тетушка.

— Затем произошел разговор об убийстве моего отца. Тут я рассказал о своих бедствиях, обе участливо слушали, и потом между ними произошел легкий спор о том, что не лучше ли основать приют для погибающих детей здесь, в Петербурге, другая стояла за деревню. В конце концов они порешили на том, чтобы основать обширную колонию в провинции и несчастных, погибающих детей перевозить туда, там, мол, и воздух лучше, и дурных примеров не будет.

— Ах, какие они славные! — воскликнула Анна Ивановна. — К тому делу я думаю, не мешкая, присоединиться.

— Право, не знаю. В разговоре про себя я, между прочим, упомянул про встречу с тобой в трактире на Сенной и о прочем, но когда я, не зная все еще, с кем говорю, сказал, что у тебя пропала жена и что про нее носятся разные подлые слухи, вдруг младшая из них сильно побледнела, пошатнулась и упала без чувств!.. Я, понятно, был страшно перепуган, но потом все объяснилось. Упавшая в обморок, Иван Дементьевич, была ваша жена!

— Господи! Да неужели это правда! — воскликнул Иван дрогнувшим голосом, и из глаз его хлынули слезы.

— Да, это была она, твоя жена, милая и прекрасная женщина. Выходя, я узнаю, что весь дом, где они живут, благословляет их. «Это, — говорили мне швейцар и дворник, — два ангела, поселившиеся к нам неизвестно откуда». Их благословляют подвальные жильцы, их маленькие дети, к которым во время беды, как с неба, является внезапная помощь. По обыкновению это делается так: утром является дворник и приносит дрова. Пока он их складывает, является твоя жена с записной книжечкой в руках и спрашивает: «Ну, как у вас там… есть еще непоправимые?» Дворник уже знает свое дело, и он начинает докладывать, что в номере таком-то не платят за квартиру такие-то, сильно голодают такие-то, та записывает, а потом выносит запечатанные конвертики. Сами посудите, какая радость этих бедняков, получивших помощь в несколько рублей. Живут они сами уединенно, никого к себе не допускают, особенно мужчин. Швейцар был удивлен, когда узнал, что я ими был принят, да и то благодаря этому портфелю.

— Вот, а клевета делает свое, — с негодованием произнесла тетушка.

— Вот здесь денег шестьсот рублей, — сказал Владимир, подвигая пачку Дементьеву. — Они рассчитывают дожить здесь еще месяца два, пока не покончат своих дел, а потом вы соединитесь с женой в провинции, уже навсегда. На эти деньги вы возьмите себе помещение.

— Да у нас есть, Володя! — сказала Анна Ивановна. — Отдадим ему и отделаем. Быть может, она посетит мужа, а теперь в ее материальном положении прийти в его дворницкую будто неудобно. Вообще, Иван, тебе теперь предстоит завидная будущность, и потому тебе придется изменить свою жизнь. Устроить тебе у нас квартиру мы, понятно, поможем, так что ей будет любо зайти. Так как житья теперь здесь полагается всего два месяца, тебе не стоит обзаводиться мебелью.

У нас есть много лишней. Вообще, мы все устроим, как только ты рекомендуешь хорошего дворника.

Все это Иван слушал, не говоря ни слова. Да он и не мог этого сделать. Вся душа его была переполнена неизъяснимой радостью и признательностью к добрым людям, против которых он сейчас сидел. Он только сделал одно: встав с кресла, он упал на колени и, склонив голову перед теткой и племянником, закрыл лицо руками и глухо зарыдал.

— Да что ты? Бог с тобой, — встревожилась Анна Ивановна. — Успокойся… Встань!

И она сама чуть не заплакала. Но Владимир сделал иначе. Он положил деньги Ивану в карман, поднял его на ноги и весело продекламировал:

— Да что вы, Владимир Антонович, какая тут тоска, тут радость, непомерная радость! — воскликнул Иван, вскочив на ноги. — Уж я так благодарен, что и слов не найдешь!

— Ну, ладно! Тетя, там, в шкафу, графинчик, не грех нам и вспрыснуть, и пропьем его дворницкое звание.

Иван шел, слегка пошатываясь и блаженно улыбаясь. Все теперь горе, вся затаенная печаль исчезли из его сердца. Он нашел теперь жену, хотя и не видал ее. Но, по словам Корнева, он верил, что она теперь такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Что она теперь очень богата и не во зло употреблено это богатство, каким бы путем оно ни досталось, а только на одни добрые дела. Эка беда, если бы она и согрешила с кем-нибудь, и это простить можно. За добрые дела и все прощается.

Размышляя, он шел глухим переулком. Этим путем ему нужно было зайти в магазин, чтобы купить себе новый костюм. Такой костюм, что можно было выглядеть настоящим господином из купеческого звания. А затем сейчас же после этого отписать в село Подозерье письмо и посылочку для матери и дяди Елизара — пусть они знают, что Марьюшка не такая, как клевещет на нее брат-злодей, Матюшка.

Наступили сумерки. Кое-где начали зажигаться фонари. В переулке не было прохожих, не видно еще дворников, только ему навстречу шагал высокий человек, который вскоре поравнялся с Иваном.

— Брат Матвей! — воскликнул тот, узнав прохожего.

Оба остановились и окинули друг друга взглядом. Иван был так счастлив, что не чувствовал в сердце никакой злобы. Он протянул руку брату и ласково сказал, с легким страхом взглянув на его свирепое лицо.

— Ну, Матюша, не серчай, пожалуйста, пойдем в трактир и поговорим малость.

Матвей оглянулся. В эту минуту на улице никого не было.

— Поговорить хочешь, изволь!

И не успел Иван рта разинуть, как Матвей взмахнул вынутым из-за голенища ножом и вонзил ему прямо в сердце.

Бедный Иван упал на панель, не издав ни одного звука. Матвей бросил нож и быстро зашагал дальше. Он отомстил брату, но за что — этого он и сам хорошенько не знал.

ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ СЫСКНОГО отделения выходила нарядно одетая дама с опущенной вуалью, так что трудно было разглядеть черты ее лица.

— Сегодня нужно положить всему этому конец. Вообще, нужно все устроить так, как мы вас просили.

— Да как же, сударыня, в таких делах нужно ловить момент, — сказал сыскной и сделал движение рукой, будто поймал в воздухе.

— Я понимаю вас, до свидания!

Она протянула ему маленькую изящную ручку, которую чиновник пожал с видимым удовольствием.

— Если сегодня совершится все так удачно, как предполагаете, то вы вполне гарантированы, что правительство не оставит вас без солидной награды.

— Я со своей стороны сделала что могла, остальное зависит от вас.

Дама кивнула головой и вышла из подъезда. Подкатила карета, швейцар бросился отворять дверцы, дама тихонько сунула ему бумажку, села, и затем карета, шурша колесами по снегу, поехала.

Марья Васильевна Дементьева сидела одна и, по-видимому сильно скучая, принялась за свое обычное занятие: лежа на кушетке, держала перед собою книгу, почти ее не читая. И странно, она чувствовала, как томит ее сердце, будто предчувствуя что-то неладное. Были в это время сумерки, те самые сумерки, когда ее муж пал от руки родного брата. Она еще и того не знала, понятно, и не могла еще знать, но сердце все-таки билось все тревожней и беспокойней. Она чувствовала, что бледнеет.

— Господи, да что же это такое, — проговорила она и зазвонила в колокольчик.

Вошла Лиза.

— Ради Бога, холодной воды, мне трудно! Я тебе говорила, что нужно постоянно держать графин с холодной водой.

Раздался в передней резкий торопливый звонок.

— Отвори, Лиза. Это барыня, воды не надо.

Горничная побежала отворять.

— Постой, не запирай, — сказала, входя, Кравцова, в которой мы узнаем ту самую даму, которая была в сыскном отделении.

— Маша! Сейчас явится Ланцов. Прими его объяснение в любви. Если нужно, то приласкай подлеца, будь он проклят. Услади его последние минуты, потому что ему недолго ждать виселицы.

— Разве сегодня все будет кончено? — спросила Маня.

— Все… Преодолей свое отвращение хоть на минуту.

Она повернулась и пришла обратно, проговорив горничной:

— Сюда придет мужчина. После него двери не затворяй и, кто появится, пропускай беспрепятственно.

Проходили тяжелые минуты за минутами. Вот уж бьет и пять часов.

Лиза зажигает лампы и одну из них несет в кабинет. Там стоит Марья Васильевна перед зеркалом, распустив свои роскошные волосы.

— Ну что, я так не дурна? — спрашивает она горничную.

Лиза сильно смущена. Сейчас должен прийти кавалер, и барыня собирается его принять в таком виде. Почти в одной ночной кофте.

— Я же тебя спрашиваю, — нетерпеливо повторяет барыня.

— Да, вы хороши… — нехотя отвечает Лиза и убегает к себе на кухню.

Она не видала, как Маня, лежа на софе, принимала самые соблазнительные позы перед большим зеркалом, по временам распахивая кофточку, обнажая упругую грудь или полное плечо.

— Попадешься же ты мне, — злобно шептала красавица.

Она вздрогнула, когда раздался звонок.

— Постой! — крикнула Маня, выбегая в переднюю. — Скажи, что я сплю, а все-таки пропусти.

— Хорошо-с, — сказала презрительно девушка, окидывая взглядом открытые прелести своей барыни.

«Вот чем она вздумала заниматься… Ах, страмница, мужчин принимать в таком виде! Завтра же сойду с места!» Но все-таки она отворила дверь. Вошел молодой человек.

— Дома Марья Васильевна? — спросил он.

— Дома, я сейчас доложу…

Она подошла к двери спальни и заглянула туда.

— Кто там? — громко спросила Маша.

— Это я… Телегин. Позвольте войти.

— Ну, идите.

Ланцов вошел и остановился в удивлении. Перед ним полулежала на софе замечательная красавица.

— Что же ты стоишь, милый, я жду тебя, — услышал он страстный шепот.

Ланцов задрожал как в лихорадке, он подошел к ней и хотел заключить ее в свои объятия, но она тихонько отстранила его рукою и сказала:

— Сядьте, вы слишком торопитесь, еще успеете. Сперва поговорим.

— Говорить? О чем мы будем говорить, когда так дороги минуты счастья.

— Какого счастья?

— Какого? Она еще спрашивает!

— А, понимаю, — воскликнула Маша, вставая с места. — Насладиться ты хочешь мною как животное. Нет, подождешь.

— Но ты сама звала меня.

— Как не позвать такое сокровище! Да, звала, но только затем, чтобы тоже насладиться.

— Чем?

— Твоими муками, которых ты, как негодяй и душегубец, вдвойне и заслужил. Неужели такую мразь, как ты, может полюбить порядочная женщина?

Смотревшая в это время в щелку Лиза видела, как страшно обозлился молодой кавалер и как он сжал кулаки и заскрипел зубами, а молодая барыня подошла к комоду и взяла с него что-то маленькое.

— Левольвер!.. — с испугом шепнула Лиза и вдруг почувствовала, что кто-то положил ей руку на плечо.

Она в страхе оглянулась и увидела необычайное явление. В передней стояли два господина, одетые по-штатски, пристав, колодочный, двое городовых и дворники. Все они вошли так тихо, словно бесплотные духи, так что Лиза их и не слыхала, увлеченная подглядыванием.

— Ага, вот что! — воскликнул разбойник, дико сверкая глазами. — Так ты издеваться надо мною хочешь?

— Отчего же и не так! Ведь ты издеваешься над людьми, почему же и мне нельзя?

— Гадина! — воскликнул злодей в бешенстве. — Если бы ты знала, с кем имеешь дело…

— Господин Телегин, кажется?

— Нет, я не Телегин, а тот самый Ланцов, которого все трепещут. Понимаешь, все, даже полиция!

— Неужели, братец? Много о себе думаешь, — послышался мужской голос, и в комнату вошел господин в штатском.

За его спиной виднелась усатая физиономия полицейского пристава. Ланцов побледнел и бросился было на Дементьеву с ножом, но подскочивший городовой схватил его за руку. Разбойник был моментально связан.

По заранее распределенному плану вся шайка была переловлена, кроме Матвея. Подлый братоубийца, уложив Ивана на месте, быстро прошел на следующую улицу, подошел к городовому и сказал:

— Слушайте! Вон там лежит какой-то человек, он, должно быть, пьян и может замерзнуть. Отправьте его в часть.

Городовой медленно, не торопясь, пошел по данному направлению, а Матвей — своей дорогой. Как ни в чем не бывало, он зашел в трактир, сел за стол и потребовал водки.

— Ну сам ты подумай, за что ты его убил? — послышался голос от соседнего стола.

Матвей вздрогнул и начал прислушиваться. Разговор шел между двумя торговцами, и один упрекал другого за то, что тот убил кота Ваську, который был блуден, но зато мышей ловил хорошо. Но, во всяком случае, слова эти подействовали на него скверно. Он еще выпил стакан водки, бросил на стол деньги и вышел на улицу.

Он быстрыми шагами шел к себе домой на Морскую. Вдруг он почувствовал, что кто-то толкнул его под локоть и сказал:

— Ну, иди же!

Матвей оглянулся, но около него никого не было. Были прохожие, но очень далеко от него.

— Это брат требует, — пробормотал Матвей и почувствовал, как волосы у него под шапкой становятся дыбом.

Он почувствовал, что нужно еще выпить. Как раз перед ним краснела вывеска трактира. Он вошел туда.

Народу там было много, все говорили.

— Что же, живого подняли? — спрашивал один посетитель другого.

— Говорят, что будто дышит еще.

— При нем, сказывают, много денег нашли.

— Известно, проклятый убивец знал наверно, убил, а ограбить не успел.

Повсюду разговор был только об убийстве. Матвей не выдержал, хотел было уйти, но сперва подошел к стойке, потребовал полбутылки, сразу выпил и грохнулся на пол.

Его повезли в часть на вытрезвление. Под утро он проснулся, но не почувствовал себя легче. Страшные угрызения совести мучили его. Он теперь только сознавал, что убил человека честного и великодушного. Посейчас, как гром, гремели в его ушах последние слова покойника: «Ну, Матюша, не серчай, пожалуйста».

Его выпустили из части. Матвей шел, сам не зная куда, все бормоча «зачем?» В одной из улиц мелькнула перед его глазами вывеска.

— Иди, иди! — послышался над его ухом голос, и опять толчок в локоть.

Оглянулся Матвей, опять нет никого.

Он снял шапку, перекрестился и сквозь слезы произнес:

— Прости, Ваня, ты требуешь, я пойду!..

Он вошел в участок, встал на колени и громко произнес:

— Простите, православные, я вчера убил своего родного брата Ивана! Вяжите меня!

Матвея немедленно арестовали.