Дома, где Пол и Джон провели свое детство, отстоят друг от друга меньше чем на милю, но принадлежат разным предместьям, и их разница в статусе по-прежнему хорошо видна. Если Эллертон, по крайней мере в этой части, состоит в основном из муниципального жилья для рабочих, то Вултон — это зажиточный анклав для фабричного начальства, специалистов с хорошей зарплатой и профессуры из Ливерпульского университета. Когда Джон познакомился с Полом в 1957-м, контраст был в тысячу раз заметней.

После нашего маккартниевского пролога мы возвращаемся на голубом микроавтобусе к привычному порядку старшинства. Первая остановка — «Мендипс», полуотдельная вилла с псевдотюдоровскими архитектурными деталями, где Джон, пресловутый «герой рабочего класса»[7], провел свое безукоризненно буржуазное и довольно избалованное отрочество на попечении твердохарактерной тети Мими.

Только через два часа мы покидаем тенистые бульвары Вултона, спускаемся по Мэзер-авеню и паркуемся у дома 20 по Фортлин-роуд. Еще один, такой же, как наш, микроавтобус ожидает предыдущую группу, которая только сейчас выходит на улицу через крошечный палисадник. В возбужденных разговорах можно услышать французскую, испанскую и русскую, или, может быть, польскую, речь. «Well, she was just seventeen…» — запевает мужской голос с голландским акцентом. «You know what I mean»[8], — откликается интернациональный хор.

Для современных британских ушей выражение «муниципальное жилье» обычно ассоциируется с низшими слоями общества, однако в первые годы после Второй мировой эти дома, строившиеся и субсидированные местными властями, воспринимались как чудо-рывок из трущобной тесноты и антисанитарии.

Номер 20 по Фортлин-роуд — классический пример муниципальной блокированной застройки: два этажа, ровный (в пятидесятые это означало: ультрасовременный) фасад, большое окно внизу, два поменьше сверху, входная дверь с остеклением под клиновидным козырьком. Несмотря на статус национального памятника, ему не полагается одна из круглых синих табличек, которые раздает «Английское наследие» — вспомогательная организация Национального фонда. Эти таблички отмечают дома выдающихся исторических фигур и присваиваются, только если фигура скончалась или отпраздновала вековой юбилей.

Как и в «Мендипсе», здесь проживает смотритель, который также выступает в качестве экскурсовода. Большинство из этих людей — преданные фанаты, для которых жить в старом доме Джона или Пола, восстановленном по образцу пятидесятых, — рай на земле. Например, на Фортлин-роуд несколько лет смотрителем работал человек, чертами лица до жути похожий на Пола, хотя — вот парадокс — носивший имя Джон.

Сегодня нас водит по дому по-матерински заботливая женщина с бесцветными вьющимися волосами, которая представляется как Салли, после чего тактично избавляет нас от сумок и фотоаппаратов, пообещав, что они будут в целости и сохранности «в том же самом месте, где Маккартни хранили свои шляпы и пальто».

Когда Национальный фонд приобрел этот дом, Пол поставил единственное условие: он должен был стать не просто музеем Beatles, а памятником семье. «В самом начале, — напоминает нам Салли, — это было для него очень грустное место». В маленькой прихожей над входной дверью висит простая деревянная табличка:

Налево гостиная, где Пол впервые начал писать песни с Джоном (хотя самостоятельно сочинять он пробовал и раньше). Это крошечное пространство, которое почти всё занято приземистой «тройкой» (диван плюс два парных кресла), стандартным торшером с бахромой и телевизором с деревянным корпусом и небольшим экраном. На придиванном столике стоит увесистый черный дисковый телефон (номер — Garston 6922), который какое-то время оставался единственным на всей улице. Желтые обои с ивовым узором, типичные для подобных комнат в начале пятидесятых, были выбраны Национальным фондом; потом, когда гостиную стали оклеивать, обнаружились остатки оригинальных серебряно-голубых обоев в китайском стиле. Их фрагмент, наклеенный на картон и покрытый пластиком, дают подержать привилегированному члену каждой экскурсионной группы, и тот демонстрирует его всем остальным.

К внутренней стене придвинуто пианино — того типа, которое стояло когда-то повсюду в британских передних. «Именно здесь, в этой комнате, шестнадцатилетний Пол, сидя за пианино, сочинил „When I’m Sixty-Four“, — говорит Салли. — И, как вы, наверное, знаете [наверное?], инструмент этот был куплен в „Музыкальных магазинах Норт-Энд-роуд“, NEMS, которые принадлежали семье Брайана Эпстайна. Нет, это не то же самое пианино, — добавляет она, предупреждая вопрос. — Оригинал у Пола».

Над телевизором висит фотография, сделанная его братом Майклом, на которой они с Джоном лицом друг к другу в креслах, сгорбившись над грифами своих право- и леворукой гитар, как нам говорят — во время сочинения «I Saw Her Standing There» (вот что сподвигло поющего голландца на улице). «У них было правило: если назавтра они не могут вспомнить новую песню, ее можно выбросить, — продолжает Салли. — Если песня запоминалась, Пол записывал ее в своей школьной тетрадке. И эта тетрадка по-прежнему у Пола».

Складные деревянные двери ведут в маленькую столовую и дальше в кухню, укомплектованную товарами пятидесятых: стиральным порошком Rinso, крахмалом Robin, мылом Lux. После того как Маккартни съехали в 1964 году, на протяжении тридцати лет в доме жила семья Смит, которая установила современную кухонную мебель, в том числе мойку из нержавейки. Когда Национальный фонд взял дом на попечение, оригинальные деревянные сушки для посуды были обнаружены на антресолях под крышей. Потом прилагающуюся к ним фарфоровую мойку нашли в садике сзади, где ее использовали в качестве вазона.

Сам садик — скромный прямоугольник травы, по-прежнему выходящий на полицейское училище на Мэзер-авеню. «Когда Пол был мальчиком, там, конечно же, держали полицейских лошадей, — говорит Салли. — Так что его отец не испытывал недостатка в хорошем навозе для своих роз». В деревянном сарае располагались прачечная — одежду отмывали вручную, после чего пропускали через «каток» в чугунной стоячей раме, — и уличная уборная. Теперь там уборная для посетителей («Все-таки экскурсия продолжительная», — говорит Салли) и каморка для экскурсовода, где она оставляет свой обед — сэндвич из фокаччи и вяленых помидоров.

Она показывает нам водосточную трубу, по которой поздно ночью Пол вскарабкивался на второй этаж в окно внутреннего туалета, чтобы потом впустить Джона через входную дверь, не разбудив отца. Это, наверное, единственный памятник Национального фонда, где водосточная труба считается представляющей исторический интерес.

Мы поднимаемся наверх в смотрящую во двор большую спальню, которую Пол уступил своему младшему брату Майклу, хотя одежду там продолжали хранить оба. На изголовье кровати висят черные бакелитовые радионаушники, точно как те, через которые когда-то блаженная зараза рок-н-ролла распространилась по всей Британии. Комната Пола, выходящая на улицу, ненамного шире стоящей в ней узкой односпальной кровати. На покрывале разбросана коллекция важных артефактов, в том числе «Под сенью млечного леса» Дилана Томаса в мягкой обложке (как свидетельство прилежания Пола на уроках литературы) и копия его самой первой гитары — Zenith с эфами расцветки рыжий «санберст». «Оригинальная гитара по-прежнему у Пола», — сообщает Салли очевидное.

Здесь каждой группе дают несколько минут для того, что в церкви называют «поразмыслить в тишине». И, как правило, все и правда проходит в тишине, во всяком случае без слов. «Кто-то смеется, кто-то плачет, — говорит Салли. — Для большинства это просто очень-очень волнующий момент».

За все годы, которые дом на Фортлин-роуд открыт для публики, Пол так и не видел его восстановленный интерьер, хотя несколько раз приезжал тайком — посмотреть со стороны. Однажды, когда он оказался здесь вместе с сыном Джеймсом, к нему пристал паренек из соседнего дома. Не понимая, кто перед ним, малец пытался заработать монету со всем ливерпульским нахрапом, присущим Beatles в их расцвете: «Эй, мистер, дай фунт — покажу дом Пола Маккартни».

Одно из его самых ранних воспоминаний — ощущение холода: пронизывающий зимний ветер с Мерси, жжение потрескавшихся губ, оголенные уши, а также колени — из-за коротких штанишек, на которые были обречены в ту пору все дети мужского пола.

1947 год в Британии был самым тяжелым из послевоенных лет. Нацию, жившую в режиме строгой экономии, разоренную и истощенную войной, казалось, лишили всего: тепла, продуктов, веселья, любого цвета, кроме мутного черно-белого цвета кинохроники. И Ливерпуль с множеством разрушенных зданий и зияющих воронок выглядел столицей этой аскетической жизни. Как и у большинства городских детей, главными игровыми площадками для Пола и Майка были места бомбежек, на ливерпульском наречии — которое отказывается принимать что-либо слишком всерьез — известных под уменьшительно-ласкательным названием «bombies».

В доме 72 по Вестерн-авеню холодно не было никогда: двое сыновей Мэри Маккартни жили в окружении безмятежности и любви, которых она сама была лишена. Пол потом вспоминал, как мать «все время обнимала и целовала» его, но также и то, как по-медсестрински быстро и умело она делала все, что необходимо, если он или его брат приходили с ушибом или ссадиной или если вдруг у них поднималась температура. Более успокаивающей, чем даже объятия, была уверенная точность ее движений — то, как она управлялась с бинтом или лейкопластырем или энергично встряхивала градусник, прежде чем засунуть его под язык.

Мэри не жалела сил, ухаживая за роженицами, и по мере заселения нового микрорайона работа отнимала все больше ее времени. Пол навсегда запомнил образ матери, уезжающей в один из снежных зимних вечеров, чтобы принять роды, — на велосипеде с корзинкой для акушерских принадлежностей и мерцающим маленьким фонариком. Она казалась ему окруженной почти ореолом святости, ибо благодарные пациенты всегда оставляли на пороге дома номер 72 цветы или дефицитные сладости — как подношения у алтаря.

Одной из курьезных черт британской классовой системы в 1940–1950-х годах было то, что медицинские сестры, вне зависимости от происхождения, становились почетными членами среднего класса и считали освоение благородного выговора частью своей профессиональной подготовки. Поэтому, будучи важным членом общины, населявшей Спик, Мэри также занимала положение несколько в стороне, и это самоощущение передалось Полу с Майком. Мать особенно заботилась о том, чтобы они не говорили с тем же гортанным ливерпульским прононсом, что другие дети по соседству, и всегда были более вежливы и церемонны, чем принято в Мерсисайде. Проведя пару лет на Вестерн-авеню, семья переселилась в еще один муниципальный дом, номер 12 по Ардвик-авеню, всего в нескольких кварталах от прежнего места. Новое жилище не превосходило старое по площади, и туалет по-прежнему был только во дворе, однако Мэри считала этот квартал классом повыше.

Несмотря на позднее родительство, Джим оказался добросовестным и любящим отцом. Держался он с серьезностью, приличествующей человеку, который каждый день в деловом костюме отправляется на работу «в город», однако, по словам Майка Маккартни, «ему была свойственна едва заметная, как бы булькающая в глубине веселость, которая в любую минуту могла взорваться». Например, мальчики очень рано выяснили, что с папой бесполезно соревноваться, кто как показывает язык, потому что у него язык был куда толще и высовывал он его намного дальше.

Джиму пришлось забросить игру на трубе после того, как он потерял зубы, но пианино оставалось его страстью. На почетном месте в углу гостиной стоял недорогой, но приличный инструмент, купленный в рассрочку в Уолтоне в магазине NEMS. Своими первыми музыкальными впечатлениями Пол был обязан именно Джиму и его энергичному, с перекрещиванием рук, исполнению старых джазовых стандартов, например гершвиновского хита 1922 года «Stairway to Paradise».

Хотя мальчики не знали своих дедушки и бабушки по отцу, дядь и теть с его стороны у них было предостаточно: два брата Джима, Джек и Джо, и четыре сестры, Иди, Энни, Милли и Джинни. Высокий, романтически эффектный дядя Джек, когда-то игравший на тромбоне в Jim Mac Jazz Band, а теперь собиравший арендную плату для ливерпульского муниципалитета, из-за отравления газом в Первую мировую мог говорить только шепотом. Тетя Милли вышла замуж за одного из коллег Джима по Хлопковой бирже, Альберта Кендала, так что у Пола действительно имелся «дядя Альберт», которого он позже вставит в песню. Бедокуром в семье слыл муж тети Иди, Уилл Стэплтон. Он работал корабельным стюардом и, как большинство представителей этой профессии, безоглядно воровал на службе, в конец концов угодив на три года в тюрьму за кражу 500 фунтов из груза банкнот, переправлявшихся в Западную Африку. Еще один член семьи Маккартни вновь испытал все прелести жизни за решеткой только пятьдесят лет спустя.

Самой веселой и яркой из теток была Джинни, или Джин, любимица Пола с самых ранних лет, — она тоже удостоилась упоминания в одной из его песен. Джин была матриархом клана, тем, к кому все остальные обращались за советом. «Мама была очень мудрой женщиной, — вспоминает ее сын Иэн Харрис, — и всегда знала, как добиться того, что ей нужно. Однажды она даже уговорила городские власти изменить автобусный маршрут, чтобы он проходил по нашей улице».

По воспоминаниям Харриса, дети в этом клане жили «как кочевники, потому что мы всегда гостили друг у друга. Я проводил уйму времени у Пола с Майком. Их мама, тетя Мэри, отличалась строгостью — но при этом была милая, добрая женщина». Среди родственников устраивались частые посиделки в ливерпульском стиле, с выпивкой и пением, танцами и смехом, длившимися далеко за полночь. Дядя Джек отпускал шутки своим интригующим шепотом, Джим отбивал что-то на пианино. Когда праздновали Новый год в доме дяди Джо в Эйнтри, полночь знаменовалась сиплым воем шотландского волынщика за входной дверью. Все кричали: «Пусть войдет!», и голос Джин всегда был громче всех.

Католичество Мэри предполагало, что ее сыновья будут воспитываться «в вере». Однако в этом, как и во всем остальном, она больше полагалась на мужа — номинального агностика, но в основе своей носителя протестантской традиции. После католического крещения и кое-каких занятий в воскресной школе в малолетнем возрасте Пол и Майк больше не имели никаких контактов с церковью своей матери. Их отдали в «школу для младенцев» (детский сад) на Стоктон-роуд, в нескольких минутах ходьбы от дома, где религиозное обучение было исключительно англиканское. Детей из других семей, получивших муниципальное жилье, брали туда в таких количествах, что вскоре в ней занималось полторы тысячи человек и она стала самым переполненным учреждением начального образования в Великобритании. Пол и Майк попали в число тех, кого перевели в начальную школу имени Джозефа Уильямса в Гейтэйкре — туда надо было добираться полчаса на автобусе.

Пол вырос левшой — факт, который запросто мог осложнить его начальное образование. Таких детей в ту пору обычно считали упрямыми и своенравными, если не вовсе зловредными, и часто вынуждали пользоваться правой рукой, и иногда дразнили «косорукими» или «леваками». Однако в школе Джозефа Уильямса Полу разрешили все делать левой рукой. В результате он научился писать без малейших помарок — как и его мать — и вдобавок продемонстрировал явный талант к рисованию и живописи.

С самого начала уроки давались ему легко, и учителя были к нему благосклонны — благодаря его проказливо-миловидной внешности, а также привитым матерью вежливости и обходительности. Единственное, за что его тогда (и не раз в последующей жизни) критиковали, было то, что он слишком полагается на свои способности и очарование и потому никогда в полной мере не добивается результатов, которые ему по силам. Одна из школьных характеристик описывает его как «очень умного мальчика, который, приложи он немного внимания и усидчивости, легко мог бы стать первым в классе».

Среди его одноклассников в школе Джозефа Уильямса была высокая беловолосая девочка по имени Бернис Стенсон, чья мать знала Мэри Маккартни и иногда ассистировала ей в акушерской практике. Однажды им пришлось принимать роды у глухой женщины. Мэри, проявив обычное для нее спокойствие и терпение, поручила миссис Стенсон оформлять бумаги, пока она сама «займется родами».

Бернис вспоминает, что в возрасте шести-семи лет Пол уже был известен своим «сильным, чистым» голосом и что ему всегда доставались главные партии в школьных концертах и постановках, а также в рождественских песнопениях. Унаследовавший отцовскую страсть к музыке, он инстинктивно подстраивался вторым голосом к певцам, которых слышал по радио. Джим задумал пристроить одиннадцатилетнего Пола хористом в Ливерпульский собор — монументальное здание из песчаника, возвышающееся над городом, которое каким-то образом выстояло посреди гитлеровских бомб. Пол оказался одним из 90 мальчиков, пришедших на отбор и исполнявших перед музыкальным директором собора Роналдом Воуном рождественский гимн «В городе царя Давида». Когда подошла его очередь, что-то заставило Пола специально сбиться на высокой ноте, которую он совершенно спокойно мог взять, и его забраковали. Пройдет еще почти сорок лет, прежде чем собор снова откроет для него свои двери.

Пока же ему пришлось довольствоваться хором при церкви Св. Варнавы в Моссли-Хилл (известной в народе как «Барни»), неподалеку от Пенни-лейн. Богослужения привили ему искреннюю любовь к англиканским гимнам с их торжественными органными аккордами и словами, исполненными высокой поэзии. Годы спустя, когда он начал писать песни, разлетевшиеся по всему миру, люди часто отмечали, что более серьезные из них «звучат как гимны». Однако в то время главным плюсом Барни было то, что хористам платили за пение на свадьбах и похоронах. «Если тебя брали на свадьбу, ты получал 10 шиллингов [50 пенсов], — вспоминал он. — Я ждал неделями — месяцами, — но ни на одну свадьбу так и не попал».

По понятным причинам Джим Маккартни очень хотел, чтобы Пол освоил фортепиано — освоил «как следует», а не как он, самоучкой. Поскольку музыка в программе школы Джозефа Уильямса отсутствовала, Пол начал брать частные уроки фортепиано у одной пожилой женщины. Вскоре он их забросил, жалуясь, что занятия просто добавляют ему домашней работы и что в доме его учительницы «старушечий запах».

Тем минимумом формального музыкального образования, которое он получил, он большей частью был обязан своему отцу и пианино в гостиной. Исполняя «Stairway to Paradise» или какую-нибудь другую популярную мелодию из прошлого, Джим выкрикивал имена аккордов, показывая ему положение пальцев на черных и белых клавишах и поясняя их последовательность. Его отец обожал духовые оркестры и брал с собой Пола специально, чтобы послушать их в просторных ливерпульских парках, чем навсегда привил ему вкус и к этой музыкальной традиции.

Несмотря на все это, Джим всегда настаивал, что не был «настоящим» музыкантом, поскольку ничему профессионально не учился. Время от времени он отвлекался от излюбленных стандартов Гершвина и Ирвинга Берлина, чтобы сыграть кое-что, написанное им самим еще в составе Jim Mac Jazz Band, — меланхолическую пьеску под названием «Eloise». Правда, он отнекивался от самого слова «написать» — для него, как и для всего мира, авторы песен являлись тайным орденом, члены которого обитали исключительно в Лондоне или Нью-Йорке. Со скромностью, принадлежащей другой эпохе, он говорил, что всего лишь ее «придумал».

Британские дети в ту пору не сталкивались с таким потоком эротики, который сегодня затрагивает даже самых младших. У большинства мальчиков поколения Пола пубертат начинался лет в тринадцать, а о сексе многие узнавали еще позже. Как правило, источником просвещения выступали отцы, которые чувствовали себя не менее неуютно в этой ситуации, чем когда-то их собственные, и облекали информацию в туманные метафоры об «источнике жизни» или «тычинках и пестиках».

Джим Маккартни, как человек сдержанный и довольно традиционных взглядов, был особенно плохо приспособлен для столь важного разговора со старшим сыном. Как потом вспоминал Пол, Джим считал, что в качестве секс-образования достаточно посоветовать обратить внимание на «занятых делом» уличных собак. В поисках дополнительных материалов он тайно просматривал «Медицинский словарь Блэка», который всегда был под рукой у матери-акушерки, пролистывая жуткие главы о фурункулах и геморрое до раздела с иллюстрациями женской анатомии. Даже в глазах тринадцатилетнего подростка, которого распирает от тестостерона, эти картинки нельзя было бы назвать эротическими, хотя термин «mons Veneris» после того, как он выяснил его значение — «венерин бугорок», возбудил его воображение.

Еще с детского сада он знал, что девочки считают его привлекательным, а взгляд его карих глаз, устремленный в их сторону, действует безотказно. Небольшой сбой случился с ним в раннем отрочестве, когда, без всякой видимой причины, он вдруг раздался вширь. Полноватость вскоре сошла на нет и больше никогда его не беспокоила, однако возникшая тогда привычка замыкаться от смущения оставалась с ним еще долго. Годы спустя, повествуя о самой важной встрече в своей жизни на празднике церкви Св. Петра, он опишет себя как «толстого школьника».

В Инни он снова стал предметом массового обожания. Бернис Стенсон, раньше учившаяся с ним в одном классе в начальной школе Джозефа Уильямса, числилась, как и большинство ее подружек, среди его воздыхательниц. «У него было такое, ангельского типа лицо, и мы видели, как он выглядывал с верхнего этажа 86-го автобуса, когда проезжал мимо нас по дороге в Ливерпульский институт, а мы ждали автобуса до нашей школы в Эйгберт-Вейл, — вспоминает Бернис. — Мы все подпрыгивали, кричали, махали ему рукой».

В 1955 году, благодаря доброй репутации Мэри Маккартни у местных властей, ее семья повысила жилищный статус еще на одну ступеньку. Они покинули Спик и переехали в Эллертон, в дом номер 20 по Фортлин-роуд — такую же муниципальную собственность, как и два их предыдущих дома, но в районе, который был преимущественно заселен средним классом, а местами даже и «элитой». Для Мэри с ее постоянными стараниями расширить круг возможностей для двух сыновей это значило чрезвычайно много; как вспоминал Пол, «она надеялась, что мы впитаем немного этой элитности». Как бы он ни любил, даже обожествлял свою мать, он достиг возраста, когда дети безжалостно критикуют своих родителей. Он дразнил Мэри по поводу ее благовоспитанной манеры говорить, например ее привычки всегда произносить «ask» как «ah-sk». «Нет, мама, „ask“», — однажды поправил он ее, использовав аденоидное ливерпульское произношение. Всю свою жизнь он потом корил себя за эти нанесенные походя обиды.

Фортлин-роуд, 20 был первым жильем Маккартни, в котором имелся внутренний туалет. Дом был небольшой, но отвечал всем требованиям: три спальни и не только столовая, но и гостиная. Задние окна выходили на полицейское училище на Мэзер-авеню, обширные угодья которого почти напоминали сельский пейзаж. Арендная плата за неделю составляла 26 шиллингов, то есть меньше полутора фунтов. Чтобы Мэри в экстренном случае всегда была на связи, отдел здравоохранения позаботился, чтобы им провели отдельный телефон. Это был единственный частный аппарат на всей улице, поэтому в доме никогда не переводились желавшие позвонить соседи, оставлявшие после себя по три старых пенни за звонок.

Полицейское училище за задней стеной садика дало почувствовать свое присутствие довольно скоро. В первую ночь после заселения Пол и Майк спали на сдвинутых кроватях в большой задней спальне. На следующее утро их разбудил лай собак и звук, похожий на выстрел. «Мы выглянули, а там полицейский убегает от большой, почти как волк, немецкой овчарки, — вспоминает Майк Маккартни. — Он поворачивался и стрелял в нее из пистолета, и мы видели, что на нем большая толстая рукавица. Потом пистолет опять: бах! бах! — но это были холостые. Они дрессировали собак хватать за руку убегавших и приучали их к звуку выстрелов. Мы подумали: довольно интересный способ нас поприветствовать».

Семья воспринимала новый дом как начало прекрасной новой эпохи и отремонтировала его основательно, хотя лишних денег у них не водилось. На пол в гостиной они могли позволить себе только половички — узкие полоски с разным узором, а на обои пошел набор магазинных остатков, тоже разномастных, включая одни с серебристо-серым ивовым мотивом. Мэри не могла решиться, какие выбрать, поэтому образцы развесили рядом друг с другом, для наглядности. К несчастью, руки до этого у нее так и не дошли.

Когда-то после рождения Майкла у Мэри случился мастит — воспаление молочной железы, случающееся при кормлении грудью. В последнее время она стала чувствовать похожую боль, к которой на первых порах отнеслась как к изжоге и пыталась залечить ее бисодолом, средством от несварения. Когда оно не помогло, она стала думать, что виновата менопауза (в те времена деликатно именуемая «переменой»). Летом 1956 года четырнадцатилетний Пол и двенадцатилетний Майкл, как обычно, вместе уехали в скаутский лагерь. Погода выдалась непривычно холодной и мокрой, и в клинике Мэри поделилась с коллегой Беллой Джонсон, что беспокоится, как бы мальчики не замерзли в палатке. Она так волновалась, что Олив, дочь Беллы, предложила отвезти ее в лагерь, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

С мальчиками все было замечательно, не то что с Мэри: на обратном пути в Ливерпуль ее стала одолевать такая боль, что ей пришлось лечь на заднем сиденье. По возвращении она сразу легла в постель. Будучи опытной медсестрой, она уже подозревала худшее. «Ох, Олив, — прошептала она подруге. — Не время еще мне оставлять моих мальчиков».

Боль, казалось, отступила, но через несколько дней разыгралась снова, теперь еще сильнее. Пол и Майкл уже вернулись из лагеря, ничего не подозревая, потому что Мэри выглядела как обычно, бодрой и все успевающей, — к тому же, как всем известно, медсестры никогда не болеют. Единственной непривычной деталью стало ее внезапное внимание к католической вере, о которой она практически не вспоминала со свадьбы. Майкл был однажды озадачен, застав мать сидящей на кровати и плачущей, держа в руках распятие и фотографию родственника, который недавно стал священником.

В конце концов Джим убедил ее использовать свои знакомства среди медицинских чиновников, чтобы поскорее попасть на прием к специалисту. Тот диагностировал рак груди и устроил так, чтобы ее немедленно положили в ливерпульскую Северную больницу. Как образованный медработник, Мэри понимала, что ей фактически зачитали смертный приговор. Перед тем как покинуть свой драгоценный новый дом — где ряд развешанных обойных полотен по-прежнему ждал ее решения, — она прибрала его сверху донизу, постирала и отгладила всю одежду Джима и мальчиков.

Ее доставили прямо в операционную для мастэктомии, однако от операции отказались: рак распространился слишком далеко. Надеяться было не на что. Полу с Майклом и раньше не говорили, что она больна, а теперь не сказали, что она умирает. Когда Джим взял их проведать мать в больнице, она изо всех сил бодрилась и старалась выглядеть веселой, но Пол со своей всегдашней наблюдательностью заметил кровь на ее простыне и обо всем догадался.

Для соборования к Мэри позвали католического священника; она попросила, чтобы ей на руку надели молитвенные четки. До того, как она впала в кому, ее последние мысли были о сыновьях и о том, как бы она хотела увидеть их взрослыми. Она умерла 31 октября 1956 года, в возрасте сорока семи лет.

Внезапно мир Пола и Майкла лишился своей теплой сердцевины — объятий, вкусной стряпни, нежных пальцев на лбу во время болезни, градусников, так уютно встряхиваемых и засовываемых под язык. Все, что было связано в сознании со словом «мама» — и в чем мальчики-подростки продолжают нуждаться не меньше, чем новорожденные, — теперь сгинуло, кроме последней стопки любовно выстиранных рубашек и полотенец на Фортлин-роуд.

Для Джима Маккартни это был сокрушительный удар. Мэри была не только любовью всей его жизни, но ее организующей силой. Кроме своего любимого сада, он всегда оставлял на ее попечение все домашние дела. Теперь ему предстояло взять на себя заботу о Поле с Майклом, провести их через все перипетии подросткового возраста, и все это без второго заработка, который всегда обеспечивала Мэри. Когда объявили ужасную новость, у Пола непроизвольно вырвалось: «Как мы теперь будем без ее денег?»

Поначалу казалось, что Джим не в состоянии справиться с потерей; рыдая, он говорил, что хочет «быть с Мэри» — как будто тоже собираясь уйти из жизни. Мужчины в ту эпоху, особенно мужчины-северяне, не должны были проявлять эмоций, и сыновья не знали никакого другого отца, кроме как совершенно владеющего собой джентльмена с трубкой.

«Это было для меня самое худшее, — потом скажет Пол. — Видеть, как папа плачет». Тем не менее, как бы он ни был убит горем, на публике из карих глаз не пролилось ни одной слезы. «Я твердо решил, что не дам этому меня задавить. И продолжал, как раньше. Я научился прятаться в раковину».

Рок-н-ролл впервые прокрался в Британию под покровом темноты. Весной и летом 1955 года показы американского фильма под названием «Школьные джунгли» провоцировали волнения среди молодежной части аудитории, оставлявшей после себя разгромленные кинотеатры по всей стране. Реакция была адресована не фильму, повествовавшему о непослушных нью-йоркских старшеклассниках, а песне, звучавшей поверх начальных титров, — «Rock Around the Clock» в исполнении Bill Haley and his Comets.

Теперь, на расстоянии лет, эта вещь кажется довольно безобидной: вокалист приличным, разборчивым тенором попросту перечисляет, как в речовке, часы суток, в которые можно «качаться» («rock»), то есть танцевать. Но тогда для ушей взрослых британцев ритм, выбиваемый слэпом на контрабасе, и блеяние саксофона представляли собой какофонию, почти столь же разрушительную, как звук бомбежек прошедшей войны. Последствия и в самом деле окажутся почти столь же травматичными, да и гораздо более долговременными.

Поскольку войне так и не удалось расшатать британскую классовую систему, поначалу рок-н-ролл распространялся только в рабочей среде. Его первыми энтузиастами, зачинщиками тех самых беспорядков в кинотеатрах, были тедди-бои: молодые люди, бросившие вызов унылому национальному стилю своими эдвардианскими сюртуками с бархатным воротником и брюками-«дудочками», к которым прилагались такие аксессуары, как выкидные ножи, бритвы, кастеты и велосипедные цепи. Своей реакцией на рок-н-ролл «теды» пробуждали опасения, что подростковое хулиганство достигнет американских масштабов, накладывавшиеся на более древний и глубокий страх истэблишмента перед бунтом пролетариев.

Однако, как вскоре оказалось, музыкальная чума распространилась гораздо шире. За «Rock Around the Clock», взлетевшей на верхнюю строчку в новой «Первой двадцатке», последовала целая череда хитов Билла Хейли, каждый из которых имел в названии слово «рок» и провоцировал дальнейшую вакханалию. Когда Хейли посетил Британию в 1956 году, его, прибывшего на океанском лайнере, встречали толпы, которые вряд ли могла бы собрать даже молодая королева. Это была большая ошибка с его стороны. В полном противоречии со своей музыкой, Хейли оказался полноватым добряком с прилизанным завитком на лбу, в котором не было ни капли угрозы или провокации. Когда вскоре продажи его пластинок пошли на спад, британские родители вздохнули с облегчением, решив, что кризис миновал.

Но к тому моменту в Америке уже появился рок-н-ролльщик совсем другого типа. Подобно Биллу Хейли, носивший чудно́е имя Элвис Пресли выступал с гитарой наперевес, но, в отличие от любого другого солиста — любого белого солиста, — он использовал свое тело, особенно бедра и подкашивающиеся колени, для обнажения чувственной подоплеки своей музыки. Говоря иначе, это был чистый секс на каучуковой подошве. И если пагубному влиянию Хейли подвергся в основном мужской пол, то Пресли прежде всего воздействовал на женский, побуждая девиц пятидесятых, недавно еще таких сдержанных и благопристойных, заходиться в истерических воплях и ритмичных содроганиях, а также, повинуясь какому-то повальному импульсу, пытаться сорвать одежду со своего идола.

«Heartbreak Hotel» Пресли, записанный в январе 1956 года, оказался первой рок-н-ролльной вещью, правдиво отражавшей психику подростка со всей его тягой к драматизации и жалостью к самому себе. Пресли ни тогда, ни потом не повторил ошибки Билла Хейли и не стал встречаться со своей британской публикой, однако киносъемка донесла до зрителей образ абсолютного тедди-боя — с черными, зачесанными вверх волосами, задумчивыми глазами, постоянно приподнятой верхней губой, словно в знак презрения ко всему взрослому миру, который ненавидел его, боялся, высмеивал и проклинал. Следующие два года он будет иметь такой успех в британском хит-параде, какого до наступления следующего десятилетия не добьется никто.

Пол мгновенно стал адептом культа Элвиса, которого теперь уже называли только по имени. «Впервые я увидел его фотографию в журнале — кажется, это была реклама „Heartbreak Hotel“ — и подумал: „Ничего себе! Такой красавец… просто идеал. Мессия явился“». Теперь, когда его начинали одолевать мысли о матери, «Hound Dog», «Blue Suede Shoes», «Teddy Bear» и особенно «All Shook Up» (с его восхитительным — и проповедническим — бормотанием: «Mm-hm-hm-hm yay-yay-yeah») были ему неизменным утешением.

Еще он обожал Литтл Ричарда, первого чернокожего рок-н-ролльщика, обращавшего на себя внимание как своими исступленными воплями, так и откровенно голубыми манерами — в Британии, кстати, последнее абсолютно ускользало от внимания большинства. Хотя от природы Пол имел легчайший альт, он обнаружил, что может один в один подражать как мычанию Пресли, так и выкрикам Ричарда. Теперь на игровой площадке Инни толпа собиралась вокруг него послушать не радио, а рок-н-ролльный концерт.

Сегодня поп-музыка — неизбежная часть повседневной жизни, безостановочно звучащая в магазинах, офисах, барах, ресторанах и общественных местах, жужжащая в наушниках пассажиров автобусов и поездов, бухающая из проезжающих машин, разносящаяся со строительных площадок, шепчущая в лифте и позвякивающая на том конце телефонных линий. Но в свои первые дни рок-н-ролл в Британии звучал на публике только в сомнительных местах, облюбованных тедди-боями: эспрессо-барах, байкерских кафе, залах игровых автоматов, парках аттракционов.

Если в Америке рок-н-ролл мгновенно распространился через сотни коммерческих радиостанций, британский радиоэфир являлся монополией привычно консервативной, пуританской BBC, и она, будучи работодателем тех самых традиционных эстрадных оркестров, была для него полностью неприступной. Его единственным рупором стало вещавшее откуда-то из европейского далека «Радио Люксембург», у которого работала ночная служба на английском языке и которое сквозь помехи и пробивавшиеся тут и там французские и бельгийские голоса передавало все новые американские релизы.

Подобно большинству семей в дотранзисторную эпоху, Маккартни владели единственным радиоприемником — громоздким ламповым аппаратом в деревянном корпусе, который тогда все называли словом «беспроводное» («wireless»). К сожалению, он неподвижно восседал в гостиной, где Джим Маккартни любил слушать на проигрывателе свои любимые пластинки — как раз во время вечерних трансляций из Люксембурга. Будучи человеком по натуре хозяйственным, Джим держал в столе ящик, куда складывал разные электронные детали «на случай, если вдруг пригодятся». Однажды вечером он поднялся в комнаты Пола и Майка — они уже перестали делить одну спальню — и презентовал каждому черные бакелитовые наушники.

«Провода через доски пола уходили вниз к радиоприемнику, чтобы мы имели возможность слушать „Радио Люксембург“ в наших спальнях, — вспоминает Майк Маккартни. — Так что у папы внизу играл его Мантовани, а у нас наверху мы слушали Элвиса, Литтл Ричарда, Фэтса Домино и Чака Берри… и наш паренек [Пол] все время подпевал или пытался записать слова. Я иногда думаю, если б не эти бакелитовые наушники, не было бы никаких Beatles».

Громить кинотеатры из-за новой музыки перестали, однако пресса не утихала в своих нападках, при поддержке конъюнктурщиков от политики, учителей, духовенства и «настоящих» музыкантов из поколения Джима Маккартни. Слова песен, часто почти абсурдные, словно вышедшие из-под пера Льюиса Кэрролла, осуждались как «непристойные», ритм называли «дикарским» — расистски намекая на его черные, ритм-энд-блюзовые корни. Рок-н-ролльных солистов высмеивали как косноязычных недоумков на крючке у недобросовестных менеджеров (что в большинстве случаев было правдой), а как на окончательное доказательство их фальши указывали на элементарное неумение играть на гитаре, которой они зато любили размахивать и крутить ею вокруг себя. Все комментаторы были едины во мнении: еще чуть-чуть, и молодежь поймет, как ее теперь надувают, после чего все это громыхающее безобразие сойдет на нет.

Но дороги назад уже не было. Благодаря Элвису и тедди-боям массы британских мальчиков массово открыли для себя нечто, ранее неизвестное никому в их насупленной и сонной стране, за исключением узкого круга столичной элиты. Они открыли для себя стиль. И теперь вместе со всеми Пол встал в очередь в парикмахерскую Биолетти, рядом с автобусным кольцом на Пенни-лейн, чтобы дождаться, пока его по-мальчишески взъерошенные волосы взобьют в элвисовский кок и сделают зачесы по бокам, которые, будучи переплетены сзади, образуют силуэт, известный под названием «утиная гузка». К сожалению, как и многие другие четырнадцатилетние элвисы, все будние дни он проводил в школьной форме, а поскольку на голове полагалось носить форменную фуражку, это означало конец любой прическе, не говоря уже о такой воздушной и неустойчивой.

В Институте существовали строгие правила по части одежды, за соблюдением которых следил лично директор, Дж. П. Эдвардс, известный как Баз (сокращенно от «bastard», сволочь). И ни в чем не был большей сволочью, чем в вопросе фуражек, которые надлежало носить в любое время под страхом сурового наказания. Для Пола единственным способом выполнить это правило без ущерба для драгоценного хохолка было сдвинуть фуражку на затылок, на манер еврейской кипы.

Ученикам гимназий теперь тоже во что бы то ни стало понадобились тедди-боевские брюки-дудочки, которые британские родители ненавидели почти с той же силой, что и рок-н-ролл. Даже не особенно строгий Джим не мог смириться с «дудками» и требовал, чтобы широкие 24-дюймовые манжеты на темно-серых школьных брюках Пола оставались в неприкосновенности (притом что в детстве Джима, еще до Первой мировой, узкие в голени брюки носили все английские мужчины, включая премьер-министра).

Многие мальчики вступали по этому поводу в яростные споры со своими отцами — многие, но не Пол. Магазинов готовой мужской одежды, где продавались бы зауженные брюки, почти не было; обычно желающие относили свои мешковатые брюки портному-перешивщику, который «отнимал» нужное количество. Пол же ушивал у портного свои форменные штаны несколько раз и понемногу: сначала до 20 дюймов, потом до 18, потом до 16 — так, чтобы Джим не заметил убыли.

Он находил и другие способы провести отца, не прибегая к прямому обману. «Рядом с моим домом был портной, который все делал прямо при тебе, — вспоминает Иэн Джеймс. — Пол отправлялся в школу в штанах обычной ширины, а потом в обед ходил их перешивать. Если, придя домой, он услышал бы от Джима какое-нибудь замечание, он бы сказал: „Это те же штаны, которые ты видел, когда я уходил сегодня утром“».

На самом деле Джон Леннон не был ни крутым парнем, которым казался, ни тем более «героем рабочего класса», каким он однажды себя назовет. Альфред, его отец, работавший корабельным стюардом, сбежал, когда Джону было семь лет, и мать Джулия, не сумев справиться с ситуацией, отдала его своей бездетной старшей сестре Мэри, которую все называли Мими. Он вырос в вултонском доме Мими, в идеальной чистоте и порядке и со всем возможным комфортом, однако под бременем тетиной строгой дисциплины и ее непреклонного классового высокомерия. Почти все, что он сделал или сделает потом в жизни, было в отместку этой удушливой буржуазной среде.

Он рано обнаружил свои таланты — к рисованию и письму, как и у Пола. Отличие в случае Джона заключалось в том, что по причине крайней близорукости ему были прописаны сильные очки, которые он ненавидел и отказывался носить. Вызывающий взгляд, которым он обводил окружающий мир, на самом деле объяснялся постоянным усилием на этом мире сфокусироваться. Близорукость во многом объясняла и сюрреалистический характер его рисунков и сочинений, а также его навязчивое желание превратить каждое второе слово в каламбур.

Он учился в начальной школе на Довдейл-роуд, недалеко от Пенни-лейн, а потом пошел в среднюю школу «Куорри-Бэнк» — гимназию из той же престижной категории, что и Ливерпульский институт. Там, подстегиваемый своим дружком Питом Шоттоном, он заработал репутацию бунтаря и провокатора, не выполнял никаких заданий и порождал на свет кипы весьма оригинальных рассказов и карикатур, в которых издевался над преподавателями.

Мать, хотя и отдала Джона на воспитание сестре, оставалась важной частью его жизни. Она жила неподалеку от тети Мими вместе с мужчиной, от которого у нее родилось еще двое детей. В отличие от своей резковатой старшей сестры, Джулия Леннон была человеком веселым и обаятельным, с развитыми артистическими талантами — она пела и играла на банджо и укулеле. Когда Джон заразился Элвисом и рок-н-роллом, Джулия купила ему гитару и научила первым аккордам, хотя только четырехструнным, подходящим для банджо. Этого ему оказалось достаточно, чтобы собрать собственную группу, первоначально из числа одноклассников по «Куорри-Бэнк». В качестве названия они взяли слова из официального школьного гимна, в котором ученики торжественно пели про себя: «Quarry men, strong before our birth» («Шахтеры мы — еще не родившись, были мы сильны»).

Ко времени встречи с Полом в жизни его не волновало ничего, кроме гитары и рок-н-ролла. Он только что достиг пика своей школьной карьеры: провалился по всем предметам на выпускных экзаменах обычного уровня и собирался приступить к получению того типа высшего образования, которое в ту пору было легкодоступно для таких же, как он, неуспевающих, — в сентябре он должен был пойти учиться в Ливерпульский колледж искусств.

Обстоятельства сложились так, что прошло почти три месяца, прежде чем Пол занял в Quarrymen свое место. У него уже были планы до конца школьных каникул, а именно поездка с Майком в бойскаутский лагерь в Пик-Дистрикте, что в Дербишире, и неделя развлечений в «батлинзовском» кемпинге в Файли в Йоркшире — мальчики впервые отправлялись отдыхать в «Батлинз» после смерти матери.

В результате он пропустил августовский дебют Quarrymen в ливерпульском подвальном клубе под названием «Каверн» (Cavern — «Пещера»), бывшем в то время оплотом трад-джаза. К скиффлу, который считался ответвлением джаза, местный контингент относился терпимо, но рок-н-ролл был под запретом. Когда Джон затянул элвисовскую «Don’t Be Cruel», ему передали записку от менеджера Алана Ситнера, приказавшего «кончать с этим чертовым роком».

В «батлинзовском» кемпинге в Файли среди «красных мундиров», как называли персонал, отвечавший за развлечения, был муж двоюродной сестры Пола и Майкла, веселый и энергичный усатый человек по имени Майк Роббинс. Роббинсу, как раз когда они там находились, было поручено вести местный этап национального конкурса талантов, спонсируемого газетой People и обещавшего «денежные призы размером больше пяти тысяч фунтов». Пол, который теперь не расставался с гитарой, записался участвовать вместе с Майклом под названием «Братья Маккартни» — в подражание американскому вокальному дуэту братьев Фила и Дона Эверли.

Представление несколько подпортил младший «брат Маккартни», который как раз накануне поездки сломал руку в скаутском лагере и до сих пор ходил во внушительных размеров гипсе. Парочка спела эверлиевский хит «Bye Bye Love», затем Пол сольным номером исполнил «Long Tall Sally» Литтл Ричарда. Поскольку они по возрасту не подходили под условия конкурса, их дисквалифицировали, и даже родственник — «красный мундир» не смог им помочь. В качестве утешения, уйдя со сцены, они обнаружили, что приобрели поклонницу — девочку из Халла по имени Анджела. Правда, оказалось, что ее благосклонность снискал вовсе не Пол, а его травмированный братец.

Что касается первого публичного выступления Пола в составе Quarrymen, то оно состоялось только 18 октября, когда они играли в зале «Нью-Клабмор-холл» в районе Норрис-Грин. Увы, оно оказалось полной противоположностью его звездному часу на празднике в Вултоне. Джон поручил ему инструментальное соло на «Guitar Boogie» Артура Смита — ерунда для виртуоза, способного одновременно играть и петь «Twenty Flight Rock». Однако где-то в середине у Пола свело пальцы, и вещь была запорота напрочь.

На этом этапе Quarrymen, если им везло, удавалось получить ангажемент два или три раза в неделю в каком-нибудь из множества полугородских поселений, составляющих ливерпульскую метрополию. Они добирались до места в двухэтажном автобусе, держа гитары и стиральную доску на коленях, а ударную установку Колина Хэнтона сваливали в багажный уголок под лестницей.

Местом выступления обычно становился муниципальный или церковный зал, на сцену которого 30 лет назад отец Пола вполне мог выводить свой Jim Mac Jazz Band. Устроителем неизменно оказывался мужчина в возрасте с зачесанными назад волосами и бьющим в нос лосьоном для бритья, который ненавидел всю эту молодежную музыку и просто хотел успеть заработать в оставшееся ей — вне всяких сомнений — короткое время. Quarrymen редко получали больше чем пару фунтов на всех, нехотя отсчитываемых в полукронах, шиллингах, пенсах и даже полупенсах. Некоторые устроители давали им, как в школе, письменные отчеты о выступлении с оценками, и каждый цеплялся за малейший предлог, чтобы недоплатить, а то и вовсе оставить их ни с чем.

Аудитория Quarrymen состояла из девочек-подростков в по-старомодному взрослых широких платьях и кардиганах, с профессиональной или домашней завивкой на голове, которые покачивались в танце с мальчиками, по-прежнему не носившими ничего более смелого, чем блейзеры и серые фланелевые брюки. И танцующие, и музыканты то и дело посматривали на дверь на тот случай, если вдруг нагрянут страшные Гарстонские Теды — как какие-нибудь пьяные ковбои из вестерна, на всем скаку врывающиеся в беззащитный городок, чтобы устроить пальбу по всему живому. Помимо этих заведений, им иногда доводилось играть в гольф-клубах, на фабричных танцах, на частных вечеринках (за бесплатное пиво и кормежку) и даже один раз на бойне.

После концерта музыкантов, как правило, поджидала избранная группа поклонниц, готовых целоваться, тискаться и даже, если очень повезет, прижавшись к стенке, «сделать это стоя». Этого Джону никогда не бывало много — он, казалось, имел неутолимый сексуальный аппетит и похвалялся тем, что один раз мастурбировал девять раз за день (тем самым проспорив Питу Шоттону насчет своей способности достичь двузначного числа).

Джон был лидером Quarrymen не только на сцене, но и в регулярных мастурбационных сеансах, которые обычно проходили дома у Найджела Уолли и к которым Пол теперь тоже был допущен. Участники устраивались в креслах, выключали свет, после чего каждый дрочил самостоятельно, при этом возбуждая себя и соседей выкрикиванием имен тогдашних секс-богинь вроде Джины Лоллобриджиды или Брижит Бардо. Часто в самый ответственный момент Джон мог испортить общий настрой криком: «Уинстон Черчилль!»

Прогулы, конечно же, не обошлись без последствий. Летом 1958 года шестнадцатилетний Пол сдавал выпускные экзамены обычного уровня, но получил проходной балл только по французскому. Это означало, что для пересдачи ему предстоит просидеть большую часть еще одного года в пятом классе Института. На следующий раз он подготовился достаточно, чтобы сдать английский, литературу, изо и математику, но все равно завалил историю, географию, религиозное образование и немецкий.

После этого он перешел в шестой класс Института — отсюда начинался финальный двухлетний курс, заканчивавшийся выпускными экзаменами повышенного уровня и, традиционно, поступлением в университет. Однако, как ни странно, Пола не считали достойным кандидатом в университет; ему предложили подумать о том, чтобы пойти учиться на преподавателя, — так, например, сделала старшая сестра Джорджа Луиза. Что именно он бы мог преподавать, определяли два предмета, по которым он планировал сдавать экзамены: изо и английский.

Последний он проходил под началом старшего преподавателя Института по английскому языку, Алана «Дасти» Дербанда — великолепного педагога, который, помимо прочего, был одним из основателей ливерпульского театра «Эвримэн» и автором многочисленных учебников и пособий. Поначалу Пол произвел не самое выгодное впечатление. «Он просачивался в класс и сидел с таким видом, что ему ни до чего нет дела», — вспоминал позже Дербанд.

Отношение Пола изменилось, когда класс проходил «Кентерберийские рассказы» Чосера. Преодолеть настороженность учеников по поводу английского языка XIV века Дербанд сумел, указав на многочисленные непристойные упоминания задниц и пускания газов. «Пол очень воодушевился. Было видно, что он открыл для себя что-то в Чосере, и то же случилось с другими писателями, которых мы потом проходили. Он очень увлекся словами, тем, что можно с ними делать самому, и возможностью пользоваться чужими открытиями. Я думаю, в нем всегда жило это желание написать что-то такое, чтобы людям это запомнилось».

Но даже в глазах столь просвещенного преподавателя Джон Леннон и Quarrymen не представляли ничего хорошего и лишь отнимали у Пола ценное время для занятий. И за 1959 год не произошло ничего, что смогло бы его переубедить.

Год начался сразу с невезения. 1 января после обеда группа возвращалась на автобусе со своей уже традиционной площадки, «Уилсон-холл», отыграв перед тем на новогодней вечеринке клуба при автобусном депо в Спике. Концерт был устроен с помощью отца Джорджа, который входил в организационный комитет, а вознаграждением было такое количество бесплатного пива, что под конец даже Пол едва мог держаться на сцене. По пути домой, среди похмелья и раздражения, было сказано что-то, что вывело из себя барабанщика Колина Хэнтона, который высадился со всем своим хозяйством на остановку раньше и больше никогда не объявлялся.

Вообще, казалось, что рок-н-ролл выдохся, как будто в оправдание пророчеств всех, кто считал его мимолетным поветрием, а его звезд — жалкими шарлатанами. Элвис публично исполнил ритуал покаяния, записавшись в армию и пустив под машинку свой великолепный кок и бакенбарды. Литтл Ричард, неподражаемый крикун и истязатель рояля, прервал мировое турне, чтобы переквалифицироваться в проповедника. Карьера Джерри Ли Льюиса резко затормозила после британских гастролей, когда обнаружилось, что он, будучи уже женат, повторно женился на своей тринадцатилетней кузине. Наконец, 3 февраля в авиакатастрофе погиб Бадди Холли — вместе с Дж. П. Ричардсоном по прозвищу Биг Боппер и шестнадцатилетним рокером мексиканского происхождения Ричи Валенсом. Эта потеря была особенно болезненна для Quarrymen, которые до сих пор во многом полагались на холлиевский репертуар с его готовыми для употребления трехаккордными мелодиями и риффами.

В Америке шумиха вокруг разных исполнителей, а также взяточный скандал с участием нескольких знаменитых диск-жокеев — включая Алана «Мундога» Фрида, человека, подарившего название рок-н-роллу, — казалось, запятнали эту музыку бесповоротно. На смену вопящим, вызывающе дерзким, гримасничающим рокерам пришли смазливые эстрадные мальчики-вокалисты, чаще всего по имени Бобби, которые каждым заискивающим придыханием выдавали свою полную стерильность и безвредность.

По-настоящему будоражащая музыка сохранилась лишь на блюзовых, ритм-энд-блюзовых и рокабилльных пластинках, которые продавались почти исключительно в дорогих «импортных» отделах специализированных магазинов в Лондоне. Однако у Ливерпуля имелись свои неофициальные каналы, которым он был обязан по-прежнему процветающим трансатлантическим перевозкам. Экипажи судов, заходящих в Нью-Йорк, — подчеркнуто высокомерный и стильно одетый контингент, известный под коллективным прозвищем «кунард-янки»[14], — привозили домой только что отпечатанный в Штатах винил и передавали его родственникам и друзьям, которые сами исполняли музыку. Существовала острая конкуренция за право первым услышать новую вещь Чака Берри, Карла Перкинса, Бо Диддли или Coasters, чтобы потом сыграть ее на сцене.

На одном поле с недалеко ушедшими от скиффла Quarrymen работали десятки компетентных рок-бэндов с подражательно американскими названиями: Kingsize Taylor and the Dominoes, Karl Terry and the Cruisers, Derry and the Seniors, Cass and the Cassanovas, Rory Storm and the Hurricanes. Играли в них, как правило, рабочие ребята постарше, которые, неплохо зарабатывая днем в доках и на фабриках, могли позволить себе пошить одинаковые костюмы и закупить впечатляющее снаряжение в магазине Фрэнка Хесси: гитары, саксофоны, усилители. И главным пропуском в это братство было наличие ударника. В Hurricanes Рори Сторма эту роль выполнял Ричи Старки, парень из Дингла с грустными глазами, известный под сценическим псевдонимом Ринго Старр.

Колин Хэнтон был не самым выдающимся музыкантом, но его малоразмерная установка искупала все. И найти для него замену теперь казалось за пределами возможного. Даже за самые подержанные барабаны нужно было выложить минимум фунтов двадцать пять. Любой обладавший таким сокровищем претендовал бы на место в какой-нибудь взрослой группе с саксофонами и форменными костюмами и не стал бы якшаться со студентом худколледжа и двумя школьниками.

Не снизошедшие до того, чтобы спрыгнуть с автобуса вслед за Колином и упросить его вернуться, Джон, Пол и Джордж продолжили играть как чисто гитарное трио, но вскоре обнаружили, что их и до того скромный ручеек концертов совсем пересох. С каким бы промоутером они ни связывались, каждый задавал один и тот же вопрос: «А где ваш барабанщик?» Слова о том, что «ритм в самих гитарах», не производили особенного впечатления в ситуации, когда грохочущие коллеги Ринго Старра были доступны по той же цене.

По этой причине их единственное публичное выступление за примерно восемь месяцев — не считая совместного бренчания в пустых аудиториях Ливерпульского колледжа искусств — состоялось на вечеринке, устроенной родственниками Пола в доме тети Джин. Среди гостей оказался друг его двоюродного брата Иэна Харриса по имени Деннис Литтлер — узнав, что у него есть своя, более успешная группа, Quarrymen попросились в нее всей троицей, но получили отказ по причине молодости и неопытности.

Чтобы избавиться от скиффловского имиджа, они стали называть себя Japage 3, составив название из первых слогов своих имен, но, по-видимому, никто был не в состоянии произнести его правильно — «джейпейдж», — да и война еще не настолько забылась, чтобы кто-то положительно реагировал на слово, начинающееся с «Jap»[15]. К лету Джордж настолько разуверился в будущем, что стал играть на стороне с Les Stewart Quartet, который имел и барабанщика, и постоянный ангажемент в кафе под названием «Лоулэндз» в пригородном районе Уэст-Дерби.

К концу августа на улице Хейманс-Грин в том же районе женщина по имени Мона Бест решила переоборудовать подвал своего большого викторианского дома во что-то среднее между клубом и кафе для своих сыновей Рори и Питера и их друзей. Les Stewart Quartet должны были играть на открытии 29 августа, но в последнюю минуту Стюарт отказался, и тогда Джордж привлек на замену Джона и Пола. Миссис Бест, которую не беспокоило отсутствие ударника, согласилась им заплатить — по-прежнему под вывеской Quarrymen, с дополнением в виде гитариста Кена Брауна, который был перебежчиком из квартета Стюарта.

Все четверо также были рекрутированы хозяйкой и ее сыновьями для доделки оформления нового клуба. Джон покрыл стены танцевальной зоны некими ацтекоподобными фигурами, а Пол — о художественных наклонностях которого его товарищи едва догадывались — расписал радугой пространство над закутком, где им предстояло играть. Любимым фильмом Моны Бест был «Алжир» с его знаменитой фразой «Давайте отправимся в Касбу»[16], которой главный герой завлекал девушку. Именно это интригующее, сексуально окрашенное название она и дала своему подвалу.

Уэст-Дерби не изобиловал развлечениями для подростков, и хотя «Касба» задумывалась как частный клуб, в вечер открытия явилась огромная толпа, взгляду которой предстали Джон, Пол, Джордж и Кен Браун, которые играли в тесном алькове под размалеванным Полом радужным потолком. Несмотря на отсутствие ударника, все прошло так удачно, что миссис Бест предложила им регулярный субботний ангажемент за три фунта на всех. Когда репортаж о клубе напечатали в местной газете, сюда стали подтягиваться клиенты из соседних предместий — и даже из центра — и быстро образовалась очередь из групп, желавших там выступать. Совсем скоро миссис Бест пришлось нанять вышибалу, чтобы тот контролировал толпу посетителей и отфильтровывал неблагонадежный контингент.

У Пола к тому времени уже сменилось несколько необязательных подружек — из толпы тех самых девиц, которые обожали его на расстоянии. Одна, Лэйла, была чуть постарше, с развитыми не по годам формами, — с ней он встречался, когда та сидела с чужими детьми, и это было довольно удобно с точки зрения возможности провести несколько никем не потревоженных часов на диване. Другая, Джули Артур, была племянницей комика Теда Рэя — эти отношения стали для него первым контактом с миром знаменитостей. Но именно в «Касбе» он встретил свою первую любовь.

Ей оказалась Дороти «Дот» Роун, субтильная шестнадцатилетняя девушка из Чилдуолла, которая недавно закончила Ливерпульский институт для девочек (учреждение, строго отделенное от мужской школы) и теперь работала в аптеке в центре. Дот изначально больше привлекало «суровое» лицо Джона Леннона, однако, узнав, что тот уже в отношениях с сокурсницей Синтией Пауэлл, она дала согласие встречаться с Полом.

Это была эпоха безраздельного мужского господства, причем на индустриальном севере больше, чем где бы то ни было. Хотя, как правило, ливерпульские девушки умели постоять за себя лучше других, Дот выросла в доме с властным алкоголиком-отцом, работавшим табельщиком в доках, и потому была слишком робка и не имела ни малейшего понятия о своей пленительной миловидности.

Как на «постоянную» Пола, на нее — как и на столь же кроткую и податливую Синтию в случае с Джоном — распространялся почти викторианский кодекс покорности и послушания. С одной стороны, у Пола и близко не было ревнивости и собственничества Джона, который мог напасть с кулаками на любого заподозренного в симпатиях к Синтии. С другой — в «Касбе» Дот не разрешалось танцевать ни с кем, даже с самыми платоническими друзьями из прошлого. Кроме того, вслед за Синтией ей пришлось изменить свою внешность, чтобы больше походить на обожествляемую и Джоном, и Полом Брижит Бардо: обесцветить волосы, завести гардероб из облегающих юбок и сетчатых чулок.

Среди гораздо более заметных плюсов Пола было то, что он был любящим и внимательным молодым человеком — в порыве чувств он часто подхватывал ее и держал на руках, как куклу. Кроме того, после проблем и рукоприкладства у себя дома она просто оттаивала в беспечной и счастливой обстановке дома Маккартни, особенно когда тети, дяди и кузены устраивали на Фортлин-роуд, 20 совместные праздники или посиделки. «У меня никогда не было ничего похожего, — вспоминает она. — Там было просто чудесно».

В течение двух месяцев постоянных выступлений в «Касбе» Quarrymen сблизились с Моной Бест и подружились с ее восемнадцатилетним сыном Питом, который своим меланхоличным лицом довольно сильно напоминал голливудскую звезду Джеффа Чандлера. Учитывая затянувшееся отсутствие барабанщика, их особенно интересовал тот факт, что миссис Бест недавно купила Питу бледно-голубую ударную установку, в обращении с которой тот уже демонстрировал явные способности.

Вечером 10 октября четвертый гитарист Кен Браун прибыл в клуб, чувствуя себя нехорошо. По-матерински заботливая миссис Бест, освободив его от обязанности выступать, вместо этого поставила его на дверь. Под занавес она настояла на том, чтобы выплатить ему причитающуюся долю из трех фунтов за концерт — 15 шиллингов (75 пенсов).

По словам Брауна, тот факт, что кому-то заплатят за то, что он не играл, привел Пола в бешенство. «Он всегда был прижимистым — если у Джона денег никогда не было, Пол их никогда не тратил, — а тут просто поднял крик… выскочил со словами: „Ну все, хватит! Мы здесь больше не играем!“»

У этого гордого бегства, к которому безмолвно присоединились Джон и Джордж, вполне возможно, была и еще одна причина: вера в то, что совсем скоро они перестанут зависеть от жалких трехфунтовых гонораров. Всего через несколько дней они приняли участие в конкурсе талантов «Открытия» Кэррола Левиса — говорили, что подопечным этого канадца с приторной улыбкой гарантирован всебританский звездный статус. Перед выходом на сцену ливерпульского зала «Эмпайр» они под действием момента поменяли название на Johnny and the Moondogs — отчасти в честь американцев Johnny and the Hurricanes, отчасти в знак уважения к недавно опозоренному Алану «Мундогу» Фриду.

Джон уже когда-то пробовал стать «открытием» Кэрролла Левиса с домаккартниевским составом Quarrymen, но проиграл группе, где на контрабасе из чайного ящика играл карлик, забиравшийся на ящик прямо с ногами. Несмотря на отсутствие ударника, Johnny and the Moondogs продвинулись гораздо дальше: сыграв в «Эмпайре», они вышли из предварительного этапа в полуфинал, который должен был состояться в манчестерском зале «Хипподром» 15 ноября.

Однако в Манчестере их погубила собственная бедность: шоу затянулось допоздна, и им пришлось вместо выступления в финальном раунде, от которого зависели окончательные результаты, поспешить на последний поезд до Ливерпуля. Потом в автобусе, едущем до вокзала, Пол обнаружил, что оставшихся денег ему не хватит даже на железнодорожный билет.

Все трое сидели на верхнем этаже для курильщиков, и какой-то мужчина, который собирался выходить, услышав его жалобы, беззвучно сунул ему в ладонь двухшиллинговую монету (10 пенсов). Пол погнался за этим неизвестным благодетелем и с вершины лестницы крикнул вслед: «Я вас просто обожаю!»

Американские первопроходцы рок-н-ролла, чья карьера пошла прахом на родине, не растеряли своих фанатов в Англии, и в марте 1960 года двое из самых любимых, Джин («Be-Bop-A-Lula») Винсент и Эдди («Twenty Flight Rock») Кокран, гастролировавшие по городам английского севера, остановились в Ливерпуле, чтобы дать шесть вечеров подряд в театре «Эмпайр».

Устроителем тура был Ларри Парнс, в то время единственный крупный поп-импресарио в Великобритании. Парнс открыл Томми Стила, первую британскую звезду рок-н-ролла, однако, в силу отсутствия серьезных перспектив у подобной карьеры, быстро переделал его в киноактера и многостаночника от поп-музыки. Теперь под началом Парнса была целая когорта поп-вокалистов в новом, более мягком стиле и с говорящими псевдонимами, призванными возбуждать эмоциональный отклик у юных дев во всех возможных регистрах: Билли Фьюри («Ярость»), Марти Уайлд («Дикий»), Дикки Прайд («Гордость»), Даффи Пауэр («Мощь»), Джонни Джентл («Нежный»), Винс Игер («Рьяный»). Из-за того, что он обычно селил их прямо в своей кенсингтонской квартире, его подопечных окрестили «конюшней Ларри Парнса».

Само собой, Джон с Полом отправились в «Эмпайр», чтобы вживую лицезреть своих главных после Элвиса и Бадди музыкальных героев. Пол навсегда запомнил тот момент, когда занавес открылся и все увидели Эдди Кокрана, стоящего спиной к зрителям и проводящего гребнем по волосам. На самом деле он был настолько пьян, что, чтобы удержать его в равновесии, микрофонную стойку пришлось поставить между ним и гитарой.

В тот же вечер произошло превращение Аллана Уильямса из владельца кафе в бизнесмена от поп-музыки. Нисколько не смущаясь своей неопытностью, он договорился с Ларри Парнсом на паях организовать повторное выступление Кокрана и Джина Винсента в Ливерпуле — 3 мая на городской боксерской арене. В его задачу входило привлечь на помощь американским звездам лучшие местные группы, вроде Rory Storm and the Hurricanes и Cass and the Cassanovas. Несмотря на знакомство с Уильямсом, у только что появившихся на свет Silver Beatles при отсутствии барабанщика не было никаких надежд стать участниками концерта.

17 апреля Кокран скончался от увечий, полученных после того, как шофер его машины врезался в фонарный столб на пути из Бристоля в Лондон. Несмотря на это, было принято решение, что концерт на ливерпульской боксерской арене все равно состоится, с Джином Винсентом — сломавшим ключицу в той же аварии — в качестве единственного хедлайнера. Чтобы укомплектовать программу, Аллан Уильямс поспешно нанял еще несколько местных команд, в том числе бывших Gerry Marsden Skiffle Group, которые теперь назывались Gerry and the Pacemakers. Но даже в этих условиях Джон, Пол, Джордж и Стю могли не рассчитывать на участие и на концерте, разочарованные, смотрели на сцену из партера (стоячего).

Мероприятие продемонстрировало Ларри Парнсу, что в Ливерпуле имеется солидный резерв способных музыкантов-любителей, из которого он мог бы набирать ансамбли для своих солистов по ощутимо меньшей цене, чем стоили лондонские профессионалы. Не прошло и недели, как он вернулся к Аллану Уильямсу с просьбой, взбудоражившей каждого гитариста и прельстившей каждого барабанщика в Мерсисайде: ему было нужно собрать гастрольный ансамбль для самой известной фигуры из своей конюшни: Билли Фьюри. Уильямсу поручалось организовать прослушивание, на котором Парнс вместе с самой звездой выбрал бы, кому повезет попасть в его коллектив.

Среди британских поп-звезд мужского пола Фьюри уступал только Клиффу Ричарду. Этот двадцатилетний парень каким-то образом сочетал чувственный огонь Элвиса с жалостливостью Оливера Твиста. На самом деле звали его Роналд Уичерли, и он был коренным ливерпульцем, который работал помощником на одном из мерсийских буксиров, прежде чем Ларри Парнс открыл его талант на концерте в Беркенхеде и наградил новым именем. В согласии с давней традицией шоу-бизнеса разговаривал он теперь со смутно американским акцентом, а его происхождение нигде не афишировалось. Но интереснее всего для Джона и Пола было, что Фьюри был первым британским поп-кумиром, обходящимся без помощи профессиональных песенников с Тин-Пэн-элли. Если другие имели в репертуаре одну-две вещи собственного сочинения, то на как раз тогда продававшемся дебютном альбоме Фьюри, The Sound of Fury, автором всех песен был он сам.

На сей раз Silver Beatles не остались в стороне, потому что стараниями Брайана Кассера у них, наконец, появился ударник: Томас Мур, водитель погрузчика на бутылочном заводе в Гарстоне. В свои 29 лет на фоне двух студентов, подмастерья из магазина и школьника он казался взрослым дядей, однако они все равно накинулись на него, как оголодавшие пираньи.

Прослушивание проходило 10 мая, в бывшем клубе для встреч на Стил-стрит, который Алан Уильямс планировал переоборудовать в первоклассное ночное заведение. Лучшие из лучших ливерпульских бэндов отрабатывали свои номера перед Парнсом и Фьюри, пока те сидели за столом и делали пометки, как судьи на музыкальном конкурсе. Для фотоотчета Уильямс нанял своего соседа по Слейтер-стрит Ченистона Роланда, в чей объектив обычно попадали знаменитости, останавливавшиеся в гостинице «Адельфи», такие как Марлен Дитрих или джазовый трубач Диззи Гиллеспи.

Ради такой невероятной возможности Silver Beatles произвели небольшую революцию в гардеробе, явившись в одинаковых черных рубашках, черных джинсах с белым кантом на задних карманах и в двухцветных итальянских туфлях, которые Ларри Парнс в темноте принял за теннисные. Они дрожали от благоговейного трепета перед звездой, к которой собирались поступить в ансамбль, обращались к нему «мистер Фьюри» и отреагировали как скандализированные тетушки, когда фотограф Ченистон Роланд запросто назвал его «Ронни» — дело было в том, что еще мальчиком будущий кумир работал в квартале Роланда разносчиком газет.

Их новый барабанщик Томми Мур не приехал вместе со всеми, ибо отправился забирать установку в клуб на другом конце города. Когда подошла их очередь, Мур все еще не объявился, поэтому пришлось позаимствовать барабанщика Cassanovas Джонни Хатчинсона, грубоватого парня, не скрывавшего своей антипатии к Джону и считавшего, что Silver Beatles «и морковки не стоят».

На знаменитом снимке Ченистона Роланда, запечатлевшем их в момент выступления, Джон и Пол неистово скачут в своих двухцветных туфельках, как будто пытаясь компенсировать скованность остальных: Джорджа с его вечно постным лицом, Стю Сатклиффа с его увесистым басом, как обычно смущенно отвернувшегося, чтобы скрыть неумение; «Джонни Хатча» за барабанами, одетого обыкновенно по-уличному и явно смертельно скучающего.

Среди присутствовавших в зале был и новый бас-гитарист Cassanovas Джон Густафсон. «У них были дребезжащие усилки с практически нулевой громкостью, — вспоминает Густафсон. — Никаких своих вещей Джон с Полом в тот день не играли, один чистый рок-н-ролл: Карл Перкинс, Чак Берри, Ларри Уильямс. Но мне в память запал голос Пола. Этот милашка, которого обожали все девицы, открывал рот, и оттуда вылетал убойнейший вопль, как у Литтл Ричарда».

Они не получили заветный ангажемент у Билли Фьюри, однако Ларри Парнс отметил про себя этих скачущих парней в теннисках. Через восемь дней Аллан Уильямс передал им предложение Парнса: недельное турне по Шотландии в качестве группы поддержки еще одного вокалиста из его конюшни, Джонни Джентла. Решать нужно было быстро, поскольку тур стартовал через 48 часов.

Для двух студентов-художников, подмастерья электрика и водителя погрузчика воспользоваться такой возможностью не составляло проблем. Но у Пола уже шел летний триместр в Инни, и выпускные должны были начаться всего через несколько недель. Мало кто из отцов одобрил бы подобную отлучку, тем более если говорить о человеке с таким уважением к образованию, как Джим Маккартни.

Однако, когда Silver Beatles два дня спустя сели на поезд до Шотландии, Пол был вместе с ними. Ему удалось убедить Джима, что в школе неожиданно случилась свободная от занятий неделя и что гастроли «хорошо проветрят ему мозги».

Обе ливерпульские группы приехали в Западную Германию без необходимых разрешений на работу. Если у кого-то возникали вопросы, Beatles должны были выдавать себя за студентов на каникулах (которыми двое из них и правда были), а Derry and the Seniors — за сантехников, захвативших с собой музыкальные инструменты, чтобы развлекаться в свободное от работы время.

В начале октября легенда Seniors была разоблачена, и иммиграционные власти Западной Германии предписали им покинуть страну. Однако, потратив все до единой заработанные дойчмарки, они лишились возможности вернуться в Великобританию. Выкинутые из «Кайзеркеллера», они на несколько дней превратились в бездомных, прежде чем попросить о помощи британского консула. Брайан Гриффитс провел ночь на скамейке в парке, после чего Пол предложил ему свою кровать в «Бэмби кино» на те часы, когда Beatles играли на сцене. Джон предложил то же самое солисту группы Дерри Уилки, а Пит Бест — их барабанщику Джеффу Уоллингтону.

«Лежу в кровати Пола примерно до шести утра, а он уже возвращается, и надо сдавать пост, — вспоминает Грифф. — Единственным местом, которое нашлось, чтобы поспать, были кресла в зале — жутко холодно, и повсюду бегают крысы».

На замену в «Кайзеркеллер» Аллан Уильямс послал Rory Storm and the Hurricanes, которые к тому времени уже отыграли свой контракт в «Батлинзе». Рори — настоящее имя Алан Колдуэлл — был высоким светловолосым Адонисом, страдавшим от тяжелого заикания, которое, к счастью, исчезало во время пения. Будучи одновременно спортсменом и эксцентриком, он оживлял шоу, взбираясь на ближайшую стену подобно гигантской мухе или, если сцена была рядом с бассейном, делая посреди песни тройное сальто с трамплина в плавках из золотой парчи.

Beatles хорошо знали Рори, поскольку часто делили с ним вечерние выступления в «Касбе». Хуже они были знакомы с ударником Hurricanes Ричи Старки, чья склонность носить сразу по три-четыре здоровенных перстня на каждой руке — а также предыдущее название группы, Ravin’ Texans, ассоциировавшееся с Диким Западом, — дали ему сценический псевдоним Ринго Старр[17].

Хотя Ринго был всего на несколько месяцев старше Джона, он казался гораздо взрослее и искушенней любого из них: имел собственный автомобиль Ford Zephyr, курил американские сигареты Lark. Джордж всегда думал, что «он выглядел крутым парнем… с этим пятном седины в волосах, и седой половиной брови, и этим своим большим носом», и даже Джон позже признавался, что немного робел перед ним.

Полу чрезвычайно льстило, когда Ринго приходил на них посмотреть, что обычно происходило поздно ночью, на этапе исполнения очень медленных номеров вроде «Three-30-Blues» Дуэйна Эдди. Но им никогда не приходило в голову, что однажды он станет одним из них. В письме Джорджа ливерпульскому другу, датируемом примерно тем временем, высказывается, по-видимому, общее мнение: «Пит Бест барабанит что надо».

По всей видимости, именно золотые кудри Рори Сторма и скорбный лик Ринго принесли Beatles удачу. Одна пожилая офицерская вдова, жившая над клубом «Индра», засыпала Бруно Кошмидера все более и более гневными жалобами на то, что каждую ночь до самого утра не может уснуть из-за музыки. Во избежание конфликта с властями Кошмидер закрыл заведение и перевел их в «Кайзеркеллер» в качестве дополнения к Hurricanes. Как и предсказывал Пол в письме домой, их контракт продлили до 31 декабря.

В «Кайзеркеллере» график работы оказался еще хуже прежнего: пять с половиной часов за ночь с тремя получасовыми перерывами. Большой подвальный клуб вмещал до пятисот человек, при полном отсутствии вентиляции. Как следствие, внутри стояла невыносимая жара, не говоря о запахе пота и сигаретном дыме. Поскольку клиентура состояла в основном из портовых и моряков (гамбургский порт размерами не уступал ливерпульскому, правда, приносил куда больше прибыли), вспышки насилия были настолько привычными, что на их фоне «Гроувенор боллрум» в Уолласи казался образцом умиротворенности. Чтобы контролировать обстановку, Кошмидер держал команду официантов, набранных в основном из местных боксерских и бодибилдерских спортзалов и известных скоростью и безжалостностью, с которой они пресекали любые беспорядки. Особо задиристых посетителей не просто выставляли за дверь, а препровождали в кабинет босса, где сам Кошмидер обрабатывал их резиновой дубинкой или ножкой антикварного стула, спрятанной у него под брючиной. Однако в отличие от Ливерпуля, нападения на музыкантов были под негласным запретом. Подобно тем персонажам вестернов, что продолжают спокойно потягивать свое пиво, пока в салуне бушует драка, Пол, бывало, стоически выпевал «It’s Now or Never» на фоне мелькающих кулаков и сверкающих выкидных ножей.

Также, в отличие от Ливерпуля, здесь группе во время выступления периодически подносили выпивку от благодарных зрителей — в таких количествах, что к концу сета край сцены украшали ряды бутылок и стаканов. Обычно это было пиво, хотя время от времени кто-нибудь из специальной боковой кабинки — традиционно забронированной для преступной элиты Репербана: гангстеров, рэкетиров, порнодельцов — посылал им поднос шнапса, настаивая, чтобы каждая рюмка была выпита тут же, с ритуальным восклицанием «Prost!».

Это чувство неуязвимости иногда заставляло Джона «давать шоу», за которое в городе, еще больше Ливерпуля пострадавшем от военных бомбардировок, его, по идее, должны были бы линчевать. Он мог маршировать по сцене с криками «Нацисты хреновы!» или «Зиг хайль!», с прижатой к губе черной расческой, имитировавшей гилеровские усы. Но до немцев все это либо не доходило, либо казалось уморительным.

Дразнить Бруно было популярным видом спорта среди музыкантов — и опять же, по всей видимости, не несло за собой никаких последствий. Полусгнившая деревянная сцена «Кайзеркеллера» уже однажды была растоптана на кусочки силами Derry and the Seniors, и теперь Beatles и группа Рори Сторма соревновались, кто быстрее снова доведет ее до этого состояния. Победил Рори, который как-то запрыгнул на пианино во время исполнения «Blue Suede Shoes». Худосочные доски не выдержали их общего веса, и пианино опустилось на дно, как подбитый фрегат с Рори, стоящим на полуюте.

Пол тоже принимал участие в этой клоунаде, хотя никогда не увлекался так сильно, как Джон. «Обычно если один начинал валять дурака, остальные к нему присоединялись, — говорит Брайан Гриффитс. — Но у Пола это никогда не мешало самой песне или качеству вокала».

Позже он признавался, что в Гамбурге совершил-таки «пару безумных вещей». Одно из безумств имело место как-то ночью, когда он, Джон, Дордж и Пит Бест были временно на мели и Джон предложил решить проблему, ограбив пьяного моряка. Подходящую жертву отыскали в «Кайзеркеллере»: с моряком завели знакомство, после чего выманили наружу обещаниями отвести в место получше за углом. Однако в этот момент Пол с Джорджем струсили и тихо смылись, оставив грязное дело на долю Джона и Пита Беста. К их несчастью, моряк был не настолько безнадежно пьян, как показалось сначала, и вынул газовый пистолет — так что им тоже пришлось ретироваться.

«Чему Гамбург научил Beatles, так это тому, что им не нужно больше никого копировать, — свидетельствовал Тони Шеридан. — Они могли быть самими собой — и что они в себе обнаружили, удивило даже их самих. Кроме того, они получили возможность репетировать ради своего будущего — еженочно и за счет публики. Наблюдая за ними, я, помню, думал, что Пол, наверное, мог бы справиться и один, без Джона, а вот Джон никогда бы ничего не добился без Пола».

Ливерпульский клуб «Каверн» давно отобрал у нашвиллской «Грэнд Оул Опри» титул самой знаменитой концертной площадки в истории популярной музыки. Кроме того, пресловутый «дом кантри-музыки» никогда с такой силой не воздействовал на коллективное воображение масс, как этот куда более домашний и уютный дом Beatles доэпстайновского периода. Даже для не видевших своими глазами его современной копии «Каверн» не менее зрим и осязаем, чем любая реальная вещь: они почти готовы поверить, что спускались по этим восемнадцати каменным ступенькам, ощущали жару внутри и вдыхали его разнообразные запахи, сидели на одном из его деревянных мини-стульев у крошечной сцены с Полом, Джоном и Джорджем, близкими настолько, что можно до них дотянуться.

Сегодня вряд ли есть нужда рассказывать кому-то, что «Каверн» располагался на Мэтью-стрит, мощеной улочке в складском квартале центрального Ливерпуля; что когда-то он служил винным погребом и состоял из трех сообщающихся кирпичных туннелей, своими сводами напоминавших викторианские подземные канализационные коллекторы; что на фоне здешних удобств, точнее, их отсутствия музыкальные клубы Репербана казались образцом респектабельности. Меньше известно о связи между семьей Маккартни и «Каверн» в период незадолго до его битловского расцвета. Двоюродный брат Пола Иэн Харрис (сын тети Джин) был столяром, участвовавшим в переделке клуба: он перестилал здесь полы и модернизировал оборудование туалетов. Однако уже к 1961 году мало кто из посетителей поверил бы, что клуб кто-то вообще ремонтировал за последние двадцать лет.

Пол однажды уже почти попал на сцену «Каверн» — когда только-только стал членом Quarrymen, а клуб по-прежнему упрямо держался за традиционный джаз. С тех пор его владелец Рэй Макфол поостыл в своей идейной ненависти к року, что объяснялось отчасти убылью джазовой аудитории, а отчасти — успехом «Касбы», клуба Моны Бест, в котором теперь было больше трех тысяч официальных членов. Пока Beatles ездили в Германию, в «Каверн» стали пускать рок-группы, правда столь же постепенно и неохотно, как когда-то торговое сословие на королевскую трибуну ипподрома в Аскоте. Когда у Beatles случилось послегамбургское затишье, именно миссис Бест — по-прежнему без устали старавшаяся ради «группы Пита» — уговорила Рэя Макфола дать им шанс.

Макфолу к тому моменту пришла в голову блестящая идея устраивать живые выступления в обеденное время, дабы привлечь девушек, которые каждый день съезжались на работу в конторы центра города. Дебют Beatles состоялся как раз в один из таких обеденных перерывов 9 февраля 1961 года, при участии вернувшегося в январе и снова взявшегося за бас Стю Сатклиффа.

Снобизм Рэя Макфола еще давал о себе знать. Шокированный отсутствием у Beatles одинаковых костюмов, воротничков и галстуков, он поначалу пригрозил, что не выпустит их на сцену, однако перестал быть столь категоричным, когда диджей «Каверн» Боб Вулер указал ему на их огромное преимущество перед другими музыкантами, у которых день был занят «настоящей» работой. Учитывая поголовную незанятость членов Beatles, их всегда можно было привлечь для выступлений в обеденное время. За это Вулер окрестил их «рок-н-доул-группой»[19].

В «Каверн» им нужно было выступать всего лишь по часу за раз, что по сравнению с их марафонскими сетами в «Индре» и «Кайзеркеллере» было сущей ерундой. После безостановочного 60-минутного «mach Schau» у них оставался огромный избыток энергии, находивший выход в дуракавалянии, болтовне с аудиторией и друг с другом и пародировании поп-звезд. Специальностью Пола было передразнивать Джета Харриса, неудачливого басиста Shadows, который во время недавнего выступления в «Каверн» умудрился упасть со сцены.

«В те времена курили все, и Beatles тоже не выпускали сигареты изо рта во время сетов, — вспоминает завсегдатай „Каверн“ Фрида Келли, которой тогда было девятнадцать. — Джордж оставлял одну штуку за ухом на потом или засовывал ее под струны рядом с колками. Пол курил не меньше остальных, но мы знали, что он покупал сигареты в „Джордж Генри Ли“, универмаге, где был специальный лоток. По сравнению с обычной табачной лавкой это тогда казалось просто верхом изысканности».

Поначалу Beatles не были звездами «Каверн», а всего лишь одним из целого реестра коллективов, исполнявших один и тот же американский рок-н-ролльный и ритм-энд-блюзовый материал и включавших Rory Storm and the Hurricanes, Big Three (бывших Cass and the Cassanovas) и Gerry and the Pacemakers, которые подменили их в гамбургском клубе «Топ Тен». На фоне этих конкурентов Beatles выделялись эклектикой материала: в их репертуаре были и малоизвестные би-сайды популярных синглов, и песни, прославившиеся в женском исполнении — например, «Boys», спетая Shirelles, — и джазовые стандарты, и мелодии из мюзиклов, к которым до тех пор не решалась притронуться ни одна рок-группа.

Пол всегда был главным инициатором этих экспериментов, причем как в направлении большей крутости, так и большей мягкости. С одной стороны, он упросил Боба Вулера одолжить ему (и больше никому) «Hippy Hippy Shake» — хрипатый рок-н-ролл Чана Ромеро, бывший главным сокровищем вулеровской коллекции импортных синглов, — дабы попробовать воспроизвести этот кусок бесшабашного веселья собственными силами. С другой — он тщательно изучал и имитировал две сорокопятки джаз-дивы Пегги Ли, позаимствованные у его двоюродной сестры Бетт: «Fever» и «Till There Was You» — последняя представляла собой сентиментальную балладу из популярного бродвейского шоу The Music Man («Музыкант»). Однако до сих пор в их репертуаре практически отсутствовали композиции Леннона — Маккартни — из опасения, что ливерпульская публика будет возражать, что у нее отнимают ценное время, которое было бы лучше потратить на Чака Берри или Карла Перкинса.

Для бывших посетителей «Каверн» (и миллионов тех, кто знаком с ним понаслышке) не требуется никакого стихотворения в прозе, чтобы воссоздать в воображении все его райские прелести: санитарно-пожарный кошмар невентилируемого подвала, набитого постоянно курящими посетителями и опутанного ненадежной проводкой в отсутствие какой-либо системы тушения и даже аварийного выхода; мужской туалет, где, стоя на доске, ты балансировал над вечным зловонным озером; женский туалет, где дерзкие крысы иногда восседали сверху распахивающихся дверей; постоянный снегопад из хлопьев отколупывающейся с потолка белой клеевой краски, известных как «пещерная перхоть»; энергию и эйфорию, которая — по контрасту с Гамбургом — не подпитывалась ничем крепче кофе и кока-колы; жар тел, поднимавшийся на восемнадцать ступенек и выходивший наружу на Мэтью-стрит облаками пара; коктейль из запахов пота, плесени, сырной кожуры, гниющих овощей, мышиного помета и дезинфицирующих средств, который пропитывал одежду так, что ей после этого не могла помочь никакая химчистка.

«Бывало, едешь в автобусе, и в самом конце салона две девушки, — вспоминает Фрида Келли. — И сразу понятно, что едут из „Каверн“».

Сама Фрида предпочитала полуденные сессии Beatles по понедельникам, средам и пятницам, когда было не так людно, атмосфера была более расслабленной, а среди посетителей заметно преобладал женский пол. Группа играла два сета: с двенадцати до часу и с часа пятнадцати до двух пятнадцати. «Я специально подгадывала свой обед, чтобы попасть на второй сет. Кто-то из них мог опоздать — как правило, Джордж, — поэтому первый сет длился меньше часа. А ко второму они уже как следует разогревались».

Центральный туннель, в котором стояла сцена, был настолько узким, что даже на своих деревянных мини-стульчиках девушки умещались только по семь в ряд, из-за чего напоминали детсадовскую группу, только с начесами и подведенными глазами. Каждой было отведено свое место, или «точка», поэтому все устраивались почти без толкотни и ругани. Для своих кумиров сидевшие впереди наводили идеальный лоск: разряжались в самое лучшее и прибывали на концерт, только-только вымыв голову, с пучками бигудей, которые снимались лишь за секунды перед выходом группы.

«Точкой» Фриды Келли было стоячее место у левой стены, лицом к выходу из крошечной подсобки, где группы переодевались и настраивались и откуда Боб Вулер делал свои знаменитые рифмованные объявления («Приветствую всех пещерных жителей! Добро пожаловать в лучшую из подземных обителей!») и во время перерывов ставил пластинки из личной коллекции. «Получалось, что нужно было провести час на ногах, но меня это никогда не беспокоило. Каждый раз было ощущение, что пролетело минут пять, не больше».

Фрида, чья жизнь потом была тесно переплетена с Beatles, вспоминает о тех днях как о времени наибольшей видимой близости между Полом с Джоном. «Пока они играли, казалось, будто они читают мысли друг друга. Одному только стоило сыграть ноту, или сказать слово, или просто кивнуть, и другой уже знал, что от него требуется. Джон, разумеется, ничего не видел, но очков на сцене никогда не носил. Если кто-то совал ему записку с просьбой, он бы все равно не смог ее прочитать, поэтому записка переходила к Полу».

Многие из девушек сидели или стояли так близко, что им не требовалось выкрикивать или даже поднимать голос, чтобы заказать песню. Пол до сих пор вспоминает парочку по имени Крис и Вэл, которые с сильным ливерпульским прононсом всегда просили одну и ту же вещь Coasters. «Спой „Searchin“, Пол», — тихим дуэтом умоляли они, растягивая название так, что получалось «sea-urchin».

Джим Маккартни впервые узнал о концертах в «Каверн», найдя вымокшие от пота рубашки Пола — их пришлось отжимать над кухонной раковиной. Контора Джима при хлопковой бирже была всего в нескольких минутах ходьбы от Мэтью-стрит, и при первой же возможности он заскочил в клуб во время собственного обеда. Однако толпа перед сценой была слишком плотной, и он так и не смог привлечь внимания сына.

Тетя Мими видела Beatles в «Каверн» всего лишь раз, после чего поклялась, что ноги ее больше не будет в этом месте. Напротив, Джим, работавший всего в нескольких кварталах, часто заходил туда в обеденное время. Если вечером он собирался готовить на Фортлин-роуд, 20, то оставлял Полу купленные в обед отбивные или фунт сосисок, чтобы тот отнес их домой после концерта и положил в холодильник.

Если говорить о Beatles, то с их стороны не было ни малейшего сомнения в том, что попасть под начало столь видного местного предпринимателя — неважно, по каким причинам — было для них важным шагом вперед. Однако, как у королей подпольного мира Мэтью-стрит, у них уже выработалось огромное самомнение, которое сказывалось даже на их самом ответственном и озабоченном карьерой участнике. На ознакомительной встрече с Брайаном, которая была назначена в магазине NEMS вечером после закрытия, Пола не оказалось. Джордж позвонил по телефону на Фортлин-роуд, 20, чтобы разузнать, что случилось, и выяснил, что тот, никуда не торопясь, принимает ванну. Брайан покраснел от раздражения — он имел такую досадную черту — и процедил: «Это будет уже очень поздно».

«Зато он будет уже очень чистый», — невозмутимо отметил Джордж.

На последующих встречах, теперь уже не совпадавших по времени с ваннами Пола, Брайан рассказал, что он собирается сделать для Beatles, если те отдадут себя под его руководство. Для начала он намеревался обеспечить им контракт с крупным британским лейблом вместо мало кому известного западногерманского, затем — известность в масштабах всей страны. Обещание было чистым блефом — и, разумеется, как потом оказалось, колоссальным преуменьшением.

Из всех четверых именно Пол допрашивал Брайана с наибольшим пристрастием, уточняя, входит ли в его планы изменить то, что они играют, и то, как они играют. Получив заверения (как оказалось, ложные), что их оставят точно в таком виде, в каком они есть, он доверил вынести окончательный вердикт Джону, что тот и сделал с типичной ленноновской прямотой: «Ладно, Брайан. Давай руководи».

Несмотря на то, что у двух человек уже имелись притязания на место менеджера Beatles, ни один из них не стал мешать Брайану или пытаться отхватить себе какую-то долю. Аллан Уильямс охотно уступил их, не взяв ни пенни, однако — по-прежнему обиженный за невыплаченные гамбургские комиссионные — сказал, что на месте Брайана в жизни не стал бы иметь с ними дела. Мона Бест, преемница Уильямса, согласилась, что Брайан способен сделать для них намного больше, чем она сама, и довольствовалась сознанием того, что это предприятие обернется выгодой для ее сына.

Поскольку Полу, как и Джорджу с Питом, еще не исполнился двадцать один год, он не мог подписать контракт без согласия отца. Джим Маккартни не стал возражать, уповая на популярное мнение о евреях как о людях, «умеющих обращаться с деньгами». Какую-то роль сыграл и тот факт, что семейное пианино Маккартни, на котором Джим показывал Полу его первые аккорды, а Пол написал свои первые песни, было куплено в первом открытом Эпстайнами магазине NEMS в Уолтоне.

Обретаясь на периферии подпольного мира Ливерпуля, Beatles были прекрасно осведомлены о тайной жизни Брайана и быстро раскусили, что он неравнодушен к Джону. (Как ни странно, из членов их семей, по-видимому, никто про это даже не догадывался.) Хотя в Джоне не было ни капли гомосексуальности, он получал извращенное удовольствие от того, чтобы подыгрывать Брайану, притворно подстрекать его, а затем отталкивать с жестокостью, на которую был способен только он. При этом Джон был не единственным битлом, возбудившим энтузиазм Брайана: Пит Бест позже рассказывал про интимное предложение, с которым тот подступился к нему в машине, пока они ехали в Блэкпул вместе с Джоном и Синтией на заднем сиденье. Как бы то ни было, за все время Брайан не выказал ни малейшего влечения к Полу.

«Я думаю, Брайан немного винил себя из-за того, что Пол вроде должен был его привлекать, но не привлекал, — вспоминает один из его подчиненных в NEMS. — От этого он, кажется, всегда чувствовал себя рядом с Полом немного неловко и старался вдвойне, если ему что приходилось для него делать».

Вскоре после того, как Брайан занял свое место, Mersey Beat устроила опрос читателей, в котором они должны были определить самую популярную из 350 с лишним ливерпульских групп. Как и многие остальные, Beatles собственноручно отослали в редакцию десятки листков для голосования, в которых ставили себя в списке кандидатов на первое место, а своих главных конкурентов, Rory Storm and the Hurricanes, — на последнее. На самом деле группа Рори получила в итоге больше голосов, однако Билл Хэрри позволил Beatles выиграть с заметным перевесом. На верхней половине первой страницы Mersey Beat было напечатано их фото, еще гамбургское, в черных кожаных костюмах (копии которых теперь носили многочисленные завсегдатаи «Каверн», причем как мужского, так женского пола). Фамилию Пола снова написали как «McArtrey».

На фоне этой пьянящей атмосферы был составлен договор о менеджменте, согласно которому Джон Уинстон Леннон, Джеймс Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Рэндолф Питер Бест связывали себя обязательствами с новообразованной Брайаном компанией NEMS Enterprises, сроком на пять лет и с отчислением комиссионных в размере от 10 до 15 %. Хотя все четверо «мальчиков» поставили подписи под документом, сам Брайан забыл это сделать, и это лишило событие всякого смысла. Контракт по всем правилам был заключен только в следующем октябре, и, согласно новой версии, Брайану причиталось уже 25 %. По инициативе Пола битлы пытались сбить его долю до 20 %, однако он настоял на том, что пять лишних процентов пойдут на компенсацию его неизбежных расходов — расходов на кампанию, которая должна сделать их «популярнее Элвиса».

Весь существовавший у них на тот момент «обслуживающий персонал» также перешел под эгиду NEMS Enterprises. Помимо водителя / роуди Нила Эспинолла, он состоял всего из одного человека, забавного подростка по имени Тони Брамуэлл, который знал Джорджа с малых лет и был одним из множества детей, появившихся на свет с помощью Мэри Маккартни. Брамуэлл сопровождал их на всех концертах, получив от Джона за свою прилипчивость кличку Бацилла, и занимался тем, что носил их гитары. «Я несколько месяцев делал это за просто так, — вспоминает он. — А тут Брайан предлагает мне за это зарплату».

В первую очередь Брайан позаботился о том, чтобы Beatles работали с такой же отдачей, как и его пластиночный отдел в магазине. К самым незначительным и малооплачиваемым концертам отношение теперь было как к выступлению перед королевой: перед каждым мероприятием они с Нилом Эспиноллом получали подробную инструкцию, отпечатанную на фирменном бланке Брайана, в которой указывался адрес места, имя промоутера, время встречи с Нилом и продолжительность выступления. Каждую неделю кассир NEMS вкладывал их зарплату — по 20 фунтов каждому — в стандартные конверты, после чего Тони Брамуэлл доставлял их по месту.

Брайан также лично взялся за их рекламу, придумывая роскошные вставки в Liverpool Echo и другие местные газеты, а также кричащие афиши: «Победители опроса Mersey Beat! Обладатели контракта с компанией Polydor! Накануне европейского турне [т. е. очередной поездки в Гамбург]!» «Одно только упоминание на афишах контракта с Polydor мгновенно подняло планку их концертов, — говорит Брамуэлл. — Теперь они уже играли не в церковных зальчиках, а в танцевальных заведениях первого ряда».

Сдержав обещание не вмешиваться в их творчество, Брайан тем не менее (отступив от сказанного Полу) в корне изменил их сценический образ, точнее его отсутствие, объявив, что отныне во время выступлений отменяются курение, еда, дуракаваляние и перебранки с публикой. Потребление алкоголя, конечно же, было неизбежно, но теперь между сетами им не разрешалось удаляться в ближайший бар, где всегда имелся риск — как правило, благодаря Джону — влипнуть в какие-нибудь неприятности. Вместо этого Нил должен был приносить им алкоголь и бутерброды за кулисы. Поэтому начиная с этого момента у затянутой в черную кожу шпаны из «Каверн» всегда имелась собственная «гримерка».

Последней мишенью Брайана был тот самый гамбургский гардероб Beatles, из-за которого, по иронии судьбы, он главным образом и положил на них глаз. Случилось так, что Shadows Клиффа Ричарда, ставшие теперь успешной группой сами по себе, должны были играть в ливерпульском «Эмпайре». Брайан взял с собой на концерт Джона, Пола, Джорджа и Пита и сообщил, что, если они всерьез хотят чего-то добиться, им придется обзавестись такими же одинаковыми парадными костюмами.

Как традиционно считается, именно Пол был главным союзником Брайана в этом прихорашивании Beatles — метаморфозе, лишившей их выступления столь ценимой посетителями «Каверн» эмоциональной непосредственности и ставшей первым актом «выхода в тираж», по поводу которого потом, ретроспективно, так негодовал Джон.

Однако, хотя Пол и был обеими руками за костюмы, и даже уже сделал кое-какие наброски будущей сценической униформы Beatles, Джон в тот момент точно так же жаждал успеха любой ценой — по его позднейшему признанию, он готов был надеть хоть «воздушный шар, лишь бы кто-то мне за это заплатил». Кроме того, как подчеркивает Тони Брамуэлл, костюмы, заказанные Брайаном, были не «безвкусными, кричащими тряпками, в которых выходили другие группы», а штучными изделиями из «серого чесаного твида» по цене 40 фунтов каждый (сегодня это было бы 1000 фунтов). Джон не стал возражать и тогда, когда Брайан — при поддержке Пола — сказал, что все концерты они должны заканчивать дружным глубоким поклоном, как актеры, выходящие к публике после спектакля.

Брайан работал не совсем вслепую. В самом начале он заручился поддержкой Джо Фланнери, еще одного члена подпольного ливерпульского гей-сообщества, с которым за несколько лет до того у него были нехарактерно счастливые и стабильные отношения и у которого уже имелся менеджерский опыт — он управлял группой Lee Curtis and the All Stars, где солистом состоял его младший брат. «Когда я встретился с Брайаном, он работал с Beatles всего лишь около недели, — вспоминает Фланнери. — Это было в клубе „Айрон Дор“ [главном конкуренте „Каверн“ на Темпл-стрит]. Группе моего брата понадобился на время басовый усилитель, поэтому я спросил Пола, не одолжит ли он свой. Но тот только кивнул на Джона и проронил: „Как босс скажет“».

После поздних концертов Beatles часто ночевали в большой квартире Фланнери на Гарднер-роуд. «Когда они оставались спать у меня в гостиной, я обратил внимание, что у них есть своя иерархия. Джону всегда доставался диван, а Полу приходилось довольствоваться двумя сдвинутыми креслами».

«У меня тогда служила домработница, наполовину норвежка, по имени Энн, которая оставалась допоздна, чтобы сделать им бутерброды, и ей помогала семнадцатилетняя дочка, очень симпатичная, которую звали Гирда. Пол положил на Гирду глаз и всегда болтал с ней на кухне. Однажды ее мать наставила на него хлебный нож и сказала: „Нечего тебе здесь делать. Иди в гостиную, там твое место!“»

Фланнери брал на себя переговоры с хамоватыми промоутерами, которых мог отпугнуть благородный выговор Брайана. Он также участвовал в небольших уловках, к которым Брайан прибегал, что произвести впечатление на Beatles, — например, передавал ему в их присутствии, что из Америки звонит полковник Том Паркер (менеджер Элвиса Пресли).

Однако Брайан был далек от того, чтобы полагаться только на блеф. Благодаря репутации NEMS как одного из главных центров розничной торговли грампластинками в Северной Англии он почти сразу смог организовать Beatles аудиенцию у крупнейшего лейбла Decca. Продюсер из Decca Майк Смит приехал в Ливерпуль, посмотрел на них в «Каверн» и остался достаточно удовлетворен, чтобы предложить им приехать на студийное прослушивание 1 января 1962 года.

31 декабря они по отдельности выехали в Лондон: Брайан на поезде, Beatles в фургоне Нила Эспинолла. К несчастью, Нил заблудился, и на путешествие, которое должно было занять лишь около четырех часов, ушло больше десяти. Добравшись, наконец, до центра Лондона, они присоединились к традиционно шумным предновогодним гуляниям вокруг фонтанов на Трафальгарской площади. В какой-то момент к ним подошел мужчина и предложил нечто под названием «анаша», которую предложил всем вместе «дунуть» прямо в фургоне Нила. Ливерпульские провинциалы в страхе ретировались.

Наутро все четверо в тяжелом похмелье встретили Брайана в студии Decca на Бродхерст-Гарденс в Сент-Джонс-Вуде — Пол впервые оказался в этом зеленом районе Северного Лондона, где однажды поселится. Приехавших долго продержали в приемной, к неудовольствию раскрасневшегося Брайана, после чего сообщили, что их усилители не годятся для записи, поэтому придется воспользоваться студийными. В их распоряжении был всего лишь час, за который нужно было успеть сделать демоверсии 15 песен, выбранных (Брайаном) из их огромного репертуара ритм-энд-блюзовых и популярных каверов (плюс три оригинала Леннона — Маккартни).

Согласно традиционной версии событий, Beatles сыграли в студии Decca катастрофически плохо и по результату нельзя было догадаться, что они из себя представляют. Однако на самом деле, несмотря на похмелье и спешку, эти пробы продемонстрировали их огромное обаяние и разносторонность: от «Money» Баррета Стронга, исполненной Джоном со всем его язвительным апломбом, до душевной маккартниевской версии «Till There Was You» и на удивление трогательной «Take Good Care of My Baby» Бобби Ви, перепетой Джорджем; от полукомических «Sheik of Araby» и «Three Cool Cats» до квикстепа, в который они превратили «September in the Rain» Хэрри Уоррена и которую Пол спел так, как будто никогда не знал, что такое рок-н-ролл. Блок песен Леннона — Маккартни состоял из «Hello Little Girl» Джона и «Like Dreamers Do» и «Love of the Loved» Пола.

В конечном счете разносторонность их и погубила; в условиях довольно примитивного британского поп-рынка 1962 года люди из Decca просто не понимали, в какую категорию можно пристроить этих всеядных музыкальных эксцентриков. Тот факт, что они были родом из далекой и малодоступной части страны, тоже помог склонить чашу весов против них. В итоге Beatles получили отказ, а вместо них контракт достался бывшему мяснику из Северного Лондона по имени Брайан Пул и его группе Tremeloes.

В «Стар-клубе» заправлял один из самых известных подпольных авторитетов Санкт-Паули по имени Хорст Фашер — бывший чемпион по боксу в полулегком весе, который отсидел срок за то, что случайно убил моряка в уличной драке. Фашер любил рок-н-ролл и преклонялся перед Beatles, поэтому на все время они стали неуязвимы для преступного сообщества Репербана — от шишек вроде гангстеров и рэкетиров до низового состава вроде уличных грабителей и карманников.

Помимо найма команды сверхбрутальных официантов / вышибал, известных как «банда Ходделя», главным новшеством Фашера стало приглашение в «Стар-клуб» американских легенд рок-н-ролла, чья карьера на родине практически сошла на нет. Первым из тех, с кем удалось пересечься Beatles, оказался их величайший герой после Элвиса — Джин Винсент.

Правда, в близком общении герой оказался не слишком приятен: с замашками психопата и неизменным заряженным пистолетом («А смысл его брать с собой, если он не заряжен?» — объяснял он), он любил показывать на ком-нибудь рукопашные приемы, которым научился, служа в морской пехоте. Ему особенно нравилось использовать Пола для демонстрации своего умения «вырубать» кого угодно простым нажатием на пару болевых точек. «Да ладно… всех делов — на пару минут», — клянчил тот же самый боготворимый голос, которым пелась «Be-Bop-A-Lula». Но Пол и не думал соглашаться и все меньше и меньше церемонился, чтобы довести это до его сведения.

В «Стар-клубе» Beatles также делили вечера — а часто и сцену — с Роем Янгом, темпераментным певцом-пианистом, носившим титул «английского Литтл Ричарда» и виденным ими однажды в Drumbeat, первом рок-н-ролльном телешоу BBC. «Я приехал работать в клуб „Топ Тен“ на несколько месяцев раньше, как раз когда их выдворяли после проблем с Бруно Кошмидером, — вспоминает Янг. — Когда я вылез из машины у входа в „Топ Тен“, они подбежали и буквально подняли меня в воздух».

Пол, которому очень нравился его стиль, намекнул, что Брайану нужно предложить Янгу постоянное место в Beatles. Однако тот уже подписал трехлетний контракт с владельцем «Стар-клуба» Манфредом Вайследером.

У Вайследера Янг также исполнял и административные функции, а именно договаривался о приезде американских звезд вроде Джерри Ли Льюиса и Рэя Чарльза, за что имел компенсацию в виде дорогой квартиры и шикарного кабриолета Ford Taunus. «Beatles всё упрашивали меня взять их с собой на побережье. Когда я их, наконец, вывез, они зашли в море прямо в одежде, стали носиться по воде и звать меня к себе. Я знал, что, если откажусь, меня туда просто затащат. А потом оборачиваюсь и вижу, что Джон катит мой новенький Taunus по пляжу прямо к воде… Когда мы возвращались в Гамбург, я их всех заставил сидеть, наклонившись вперед, как малых детей, чтобы они мне совсем уж не замочили обивку».

После новостей о смерти Стю Сатклиффа Джон — не сдерживаемый отсутствующим Брайаном — стал вести себя и на сцене, и в быту даже более отвязно, чем во время предыдущих приездов в Гамбург. «Он закидывал в себя столько таблеток, что буквально не мог закрыть глаза, чтобы заснуть, — говорит Рой Янг. — Пол, наоборот, всегда стремился просыпаться пораньше, чтобы иметь время для сочинения песен и репетиций. И еще он переживал, что они тратят все заработанное — что они, прокарабкавшись столько лет наверх, останутся ни с чем и им придется идти устраиваться на работу, как обычным людям, а это было невыносимо».

«Однажды вечером Beatles уже было пора выходить на сцену, а Джон как под землю провалился. В итоге Хорст Фашер отыскал его в кабинке туалета рядом со сценой, где он занимался сексом с какой-то девицей. Хорст принес ведро воды, поднял над закрытой дверью и окатил эту парочку. В отместку Джон выломал стульчак, надел его себе на шею и в таком виде вышел к публике. Хорст заорал, что всё, Beatles уволены, и пусть они пакуют чемоданы и уматывают на ближайшем самолете».

«Заглянув к ним в гримерку, я увидел в углу Пола — он был в слезах. Сказал, что занял кое-какие деньги у отца на машину, и если их уволят из „Стар-клуба“, он не сможет их вернуть».

Однако, в который раз, Репербан закрыл на все глаза. А несколько дней спустя пришла судьбоносная (хотя и не вполне правдивая) телеграмма от Брайана:

Beatles были не только величайшей поп-группой в истории; можно утверждать, что они были и самой везучей. Их первым колоссальным подарком судьбы было заполучить себе в менеджеры Брайана Эпстайна; вторым — то, что Брайан случайно наткнулся на Parlophone Records и Джорджа Мартина.

В 1962 году ни у кого из начальников лондонских фирм грамзаписи не было такого особого сочетания качеств, как у Мартина. Он получил образование по классу фортепиано и гобоя в престижной музыкальной школе «Гилдхолл» и был одаренным композитором, аранжировщиком и дирижером. Одновременно его отличала страсть к комедии в ее самых эпатажных формах, и запечатление ее на пленке стало для него чем-то вроде призвания. Parlophone в то время был прежде всего известен альбомами труппы Goon Show — чьи радиопостановки приводили в экстаз Джона и Пола задолго до всякого Элвиса, — а также концертными записями вест-эндских комедийных хитов вроде At the Drop of a Hat Фландерса и Суонна и опередившего свое время сатирического ревю Beyond the Fringe.

При этом в созвездии звукозаписывающих фирм, принадлежащих гигантскому конгломерату EMI, Parlophone был самой тусклой звездой, и Брайан уже безуспешно пытался предложить Beatles нескольким другим. В ходе последнего, как он решил, визита в Лондон с этой целью его участь неожиданно переменилась. Следуя ничего не обещающей наводке, он приехал на встречу с Мартином — высоким элегантным мужчиной тридцати шести лет, производившим впечатление (как он потом вспоминал) «строгого, но справедливого школьного учителя».

Заверения Брайана, что Beatles могут быть «популярнее Элвиса», Мартин пропустил мимо ушей — он знал, что на такое не будет способен никто и никогда. Однако, в отличие от остальных, что-то в их демо-записи привлекло его внимание, и он согласился устроить им прослушивание в студии EMI на Эбби-роуд 6 июня — после их возвращения из Гамбурга. Вот что на самом деле означала фраза «EMI организуют сессию звукозаписи».

Для тех, кто еще не знает, студийный комплекс Abbey Road расположен на утопающем в зелени бульваре, проходящем через Сент-Джонс-Вуд, самый зажиточный квартал Северного Лондона. Снаружи это скромное белое строение с просторной передней площадкой и высоким парадным крыльцом, за которым начинается лабиринт различных отделов и кабинетов, занимающий, наверное, в три раза большую площадь. В 1962 году это место выглядело почти как сегодня, за исключением того, что низкое белое уличное ограждение еще не было исписано обожателями, а близлежащая «зебра» считалась заурядным пешеходным переходом.

Прием, оказанный здесь Beatles, был полной противоположностью тому, с чем они столкнулись полгода назад в Decca. Джордж Мартин, хотя и имел «культурный» прононс диктора BBC, происходил из довольно скромной северолондонской семьи и, несмотря на строгий и авторитетный облик, был дружелюбен и приветлив. Он импонировал Beatles тем, что не относился к ним как к провинциалам; они тоже мгновенно завоевали его симпатию своим ливерпульским шармом и нахальством.

На Эбби-роуд, в рассчитанном на симфонические оркестры помещении Студии 2, они записали на пробу три композиции Леннона — Маккартни: «Love Me Do», «P. S. I Love You» и «Ask Me Why», а также несколько каверов, включая исполняемый Полом полукомический вариант «Besame Mucho» — мексиканского болеро 1940 года, которое было частью музыкального наследства его отца.

По иронии судьбы, в цели Джорджа Мартина на тот момент не входило отыскать что-нибудь особенно оригинальное. Выпуск комедийных альбомов, на которых специализировался Parlophone — и которые Мартин почти всегда продюсировал лично, был чрезвычайно трудозатратным предприятием, при этом они лишь в редких случаях расходились крупными тиражами или попадали в чарты. В то же время на принадлежащем EMI престижном лейбле Columbia продюсер Клиффа Ричарда Норри Парамор штамповал золотые поп-хиты, практически не изменяя раз найденной формуле. Изначально Мартин надеялся на то, что Beatles наконец смогут стать его собственным эквивалентом Cliff and the Shadows.

Именно поэтому ничего не подозревающих Джона, Пола и Джорджа по очереди протестировали в роли соло-вокалиста — чтобы понять, кого из них было бы удобнее всего превратить во фронтмена по образцу Клиффа Ричарда. «Я думал сделать лидером Пола, — вспоминал Мартин. — Просто потому, что он был самый симпатичный». И все же — идя против всех правил поп-музыки и, возможно, своих собственных интересов — он решил не трогать сложившийся в группе расклад голосов.

Кроме того, он принял решение, которое невозможно представить себе исходящим от любого другого из тогдашних британских продюсеров, а именно: если Beatles все-таки будут записывать что-то для Parlophone, это должны быть вещи авторства Леннона — Маккартни. Даже Пол с Джоном слегка удивились, что Мартин отдал предпочтение «Ask Me Why» и «Love Me Do» перед «Besame Mucho» или «The Sheik of Araby». Пол вспоминает, что по сравнению с материалом Чака Берри, Рэя Чарльза и других гигантов, которых они перепевали, собственные вещи казались ему с Джоном «рыхловатыми».

Был еще один нюанс, который предназначался только для ушей Брайана. Мартин решил, что как ударник Пит Бест не дотягивает до уровня, необходимого для записи, и если Parlophone подпишет с ними контракт, он хотел бы использовать на его месте своего сессионщика. Мартин не требовал, чтобы Пита исключили из состава, — только чтобы он не играл в студии. Однако это придало актуальности давно лелеемой мечте Джона, Пола и Джорджа уволить Пита и заменить его Ринго Старром.

Говорят, что главной причиной этого желания были комплексы Пола по поводу привлекательности Пита и количества его поклонниц. Что было, то было: на ливерпульских концертах его барабаны не раз переставляли с заднего на передний план, а крики «Пит!» иногда, бывало, заглушали крики «Пол!». В любом случае именно этим утешался Пит в последующие годы, смотря на мир самыми печальными на свете глазами. На вопрос, почему от него отделались в самый канун начала битломании, он отвечал просто: «Зависть».

Но дело было в том, что Пит так и не вписался в этот коллектив: он был слишком молчалив, слишком замкнут, ему не хватало живости языка и ума, свойственной Джону и Полу. Он стал казаться еще большим аутсайдером, когда трое остальных начали зачесывать волосы на лоб, а его собственные продолжали возвышаться честным, аккуратным коком. Как он сейчас говорит, он был вполне готов последовать примеру остальных, однако ему так никто и не предложил: Астрид считала, что у него слишком кудрявые волосы.

Наоборот, с Ринго битлам должно было быть комфортно, как с разношенной парой домашних шлепанцев, причем даже до его вступления в группу: он был дружелюбен, покладист и, по-видимому, обделен самомнением или темпераментом — все эти качества окажутся гораздо более ценными в его жизни, чем он мог бы предполагать. Выросший в бедном ливерпульском районе Дингл и из-за болезней лишенный в детстве нормального образования, он обладал при этом веселым умом, умел подначить и поиграть словами, что находило живой отклик у Джона и Пола. Они подружились в Гамбурге, куда Ринго приехал в составе Rory Storm and the Hurricanes, и позже, когда он играл в группе Тони Шеридана; Джон, Пол и Джордж даже однажды сделали демо-запись с Ринго на барабанах и его коллегой по группе Лу Уолтерсом у микрофона (под именем «The Beatles mit Wally»).

При этом увольнение Пита и принятие в состав Ринго имело последствия, намного более серьезные, чем неизбежное возмущение ливерпульских фанатов Пита. Отработав в Гамбурге с Тони Шериданом, Ринго снова присоединился к Rory Storm and the Hurricanes и на лето собирался отбыть с ними в Линкольншир, где их ждала работа в «батлинзовском» кемпинге в Скегнессе. Увести у Рори ударника, тем самым, возможно, поставив под удар контракт в Скегнессе, казалось проблематичным, особенно учитывая, что сестра Рори до сих пор встречалась с Полом.

Была еще одна проблема: лучшим другом Пита был Нил Эспинолл, незаменимый битловский водитель и роуди. Что, если бы Нил решил уйти из преданности Питу и остальным Бестам, в доме которых он квартировал? Дополнительным хитросплетением, достойным Гилберта и Салливана, было то, что у Нила, как в фильме «Выпускник», развивался роман с матерью Пита Моной, в клубе которой Beatles пережили свой первый звездный час и которая фактически выполняла функции их менеджера до появления Брайана Эпстайна. В довершение опереточного сюжета, миссис Бест вот-вот должна была родить от Нила ребенка.

В реальности главным сторонником увольнения Пита и переманивания Ринго был Джордж. Хотя Пол уже давно был недоволен игрой Беста — слышной во всей ее тяжеловесности на первой демо-записи «Love Me Do», — он был слишком воспитанным, чтобы не чувствовать угрызений совести, к тому же Пит и не подозревал о том, что его ждет. Однажды вечером, когда Beatles собрались в доме Бестов, он увлеченно говорил о том, что собирается купить новую машину. Пол выглядел сконфуженно и лишь пробормотал: «Лучше б ты поберег свои деньги».

Как выяснилось потом, много времени спустя, контракт с Parlophone был решенным делом еще до того, как Мартин впервые вошел в студию с Beatles. Ardmore and Beechwood, издательское подразделение EMI, знало о Ленноне и Маккартни как об авторах песен, однако заполучить их можно было, только подписав их также в качестве исполнителей. В итоге битловский контракт на звукозапись был заключен на семилетний срок и предполагал гонорар в размере одного старого пенни за двухстороннюю пластинку, то есть 1,25 % от розничной цены, с ежегодным прибавлением одного фартинга, то есть четверти пенни. Позже это предложение будут приводить в пример как одно из самых нещедрых в истории, однако в то время, когда даже популярные артисты рассматривали выпуск пластинок больше как дело репутации, нежели как источник заработка, подобные условия были нормой.

В конечном счете Джон, Пол и Джордж не нашли в себе смелости поговорить с Питом лично и откомандировали для этого Брайана. Для последнего поручение было вдвойне неловким, поскольку он не только однажды предложил Питу вместе спать, но и рассчитывал на его помощь в качестве своего рода младшего менеджера группы. Во время их болезненного разговора в кабинете Брайана раздался телефонный звонок: это Пол интересовался, покончено с делом или нет. Для Пита этот звонок навсегда остался неопровержимым доказательством виновности Пола.

Дальше все утряслось с легкостью, свойственной лишь той, куда менее меркантильной эпохе. Рори Сторм отпустил Ринго из Hurricanes без всяких обид на Beatles, а тем более на молодого человека своей младшей сестры. Бесты, со своей стороны, не предприняли никаких попыток добиться от Брайана финансовой компенсации, довольствуясь его обещанием пристроить Пита в другую группу (All Stars, где солистом был брат его друга Джо Фланнери). Послушавшись бескорыстного совета Пита, Нил Эспинолл решил остаться в роли битловского роуди, а младенца, которого родила от него Мона, Бесты назвали Роаг и вырастили в своей семье.

Какое-то время после этого Beatles стыдливо обходили дом Бестов стороной. Но однажды вечером Пол — которого вся семья считала главным злодеем в этой истории — постучал в дверь и спросил, можно ли ему поставить свою машину у них на въезде. Миссис Бест, по ее позднейшим воспоминаниям, смогла удержать себя в руках, однако Кэти, девушка Пита, «высказала ему все напрямик».

Совсем иначе дело обстояло с поклонниками Пита. После того как 23 августа сенсационную новость опубликовала Mersey Beat, недовольные не только начали бунтовать снаружи «Каверн», но и задирали Beatles внутри — что было неслыханно. Когда Джордж Харрисон выходил на сцену, кто-то двинул ему в лицо, оставив под глазом синяк. Брайан стал мишенью стольких угроз и обвинений, что даже нанял себе телохранителя.

Единственная кинопленка, запечатлевшая Beatles в «Каверн», — зернистые черно-белые кадры, отснятые манчестерским Granada Television, — была сделана как раз в те бурные дни. Ринго со своей новой битловской стрижкой сидит за барабанами, явно обескураженный ясно слышимыми криками «Мы хотим Пита!». Пытаясь заглушить протесты, Пол с Джоном исполняют старый добрый ритм-энд-блюзовый стандарт — «Some Other Guy» («Какой-то другой парень»), невольно оказавшийся весьма уместным.

За исключением Shadows, в 1963 году участники бит-групп были довольно малоинтересной компанией, и даже самые преданные поклонники редко могли отличить их друг от друга. Поэтому после первоначального прорыва Beatles потребовалось какое-то время, чтобы публика смогла как следует запомнить лицо «симпатичного» битла.

Даже на их первом альбоме, Please Please Me, который возглавил британские чарты в мае и оставался на этой позиции еще 30 недель, многие слушатели поначалу были неспособны различить четыре поющих голоса. В самом высоком и звонком из них чувствовалось больше всего энергии и жизнелюбия — это было слышно и в заводном вступлении к «I Saw Her Standing There» («One two three faw!»), и в его бархатистых переливах в «A Taste of Honey», и в легкости, которую он придавал солирующему голосу в притворно жалобной «Misery», и в сквозящем в нем веселье, когда дело доходило до подпевок, например в «Boys» — «Bop-shoo-wop».

Лишь к третьему синглу, «From Me To You», — как и «Please Please Me», занявшему первое место в Британии, — публика обратила внимание на тот факт, что его авторство принадлежит двум участникам группы, Джону Леннону и Полу Маккартни. До тех пор большинство британских поп-музыкантов пользовались «по-американски» звучащими псевдонимами, поэтому непривычное использование подлинных фамилий приятно радовало своей непретенциозностью.

В остальном тот минимум информации, который был доступен о четырех из них, публика выуживала из музыкальных изданий вроде New Musical Express, где в разделе «Линии жизни» текущие звезды хит-парада отвечали на заранее заготовленную анкету. В битловских «Линиях жизни», напечатанных 15 февраля, Пол поделился следующими сведениями о себе: вес — 11 стоунов 4 фунта[22], «инструменты» — бас-гитара, ударные, фортепиано и банджо, хобби — «девушки, сочинение песен, сон», любимые певцы — Бен Э. Кинг, Литтл Ричард, Чак Джексон и Ларри Уильямс (так же как у Джона), любимая еда — курица по-мэрилендски, любимый напиток — молоко, любимая одежда — «хорошие костюмы, замша», любимые композиторы — Гоффин и Кинг, вкусы в музыке — «ритм-энд-блюз, современный джаз», «профессиональные устремления» — «популяризировать наше звучание», личное устремление — «увидеть свое изображение в The Dandy» (журнал комиксов, которым он зачитывался в детстве).

Большинство первых интервью в эфире Beatles давали не на телевидении, а на радио, в частности — Брайану Мэттью, ведущему двух «живых» музыкальных шоу BBC: Saturday Club и Easy Beat. В эпоху, когда нарочито корректный «акцент BBC» по-прежнему диктовал нормы устной речи, густой, комканый ливерпульский выговор Джона, Джорджа и Ринго (у выросшего в буржуазной среде Джона — демонстративно выпячиваемый) производил довольно шокирующий эффект, а кроме того, заставлял их казаться намного старше своего возраста.

Полу ливерпульское остроумие и прямота были свойственны не меньше остальных, но он обходился без сарказма Джона или угрюмости Джорджа. Он всегда отвечал с юмором, был полностью открыт (как казалось) и неизменно вежлив, сколь бы по-идиотски ни звучали вопросы. А когда пошли интервью на телевидении, оказалось, что здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Камеры любовались его сердцевидным лицом в обрамлении битловской челки и V-образной выемки воротника; его огромными, бездонными, широко посаженными глазами; его нежной линией рта с губами, которые можно даже было бы назвать надутыми, если бы в произносимых им словах не было столько прямодушия и самоиронии.

Поначалу, прежде чем стал понятен весь масштаб его открытия, Брайан Эпстайн продолжал базироваться в Ливерпуле, держа лишь небольшой офис в лондонском Вест-Энде. Beatles бывали в столице краткими наездами, как правило ради выступления на BBC, часто возвращаясь тем же днем в следующий пункт очередного тура, но иногда оставаясь на ночь в какой-нибудь средней руки гостинице в районе Блумсбери. Для них это была последняя возможность насладиться анонимностью: заглядывать в витрины гитарных магазинов на Чаринг-Кросс-роуд, покупать у театральных сапожников Anello and Davide ботинки с кубинским каблуком и резиновыми вставками (через короткое время прозванные «битловскими») или глазеть на первых девушек с только что изобретенным Видалом Сассуном «геометрическим» каре и в юбках, дерзко заканчивавшихся примерно на дюйм выше колена.

Лондонский офис NEMS Enterprises, располагавшийся над магазином порнолитературы на Монмут-стрит, неподалеку от площади Севен-Дайалс, был устроен главным образом для Тони Барроу, первого битловского пресс-агента на полной ставке. Двадцатисемилетний Барроу был обосновавшимся в Лондоне выходцем из Мерсисайда: он работал журналистом-фрилансером, сочинял тексты для альбомных обложек по заказу фирмы Decca и вел колонку в Liverpool Echo, где рецензировал пластинки и где на раннем этапе обеспечил Beatles некоторое количество ценной рекламы. После краткого периода, когда пресс-агентом группы работал Эндрю Луг Олдхэм (в дальнейшем открывший Rolling Stones), NEMS в мае 1963 года наняла Барроу на постоянной основе.

Когда он впервые встретился с Beatles в одном из пабов Вест-Энда, трое из них вели себя довольно сдержанно и подозрительно (Джон не постеснялся спросить: «Если ты не еврей и не голубой, как же ты работаешь у Брайана?»). Однако четвертый был сама доброжелательность. Барроу пришел с женой, и Пол участливо спросил пару, что они будут пить, а затем, собрав заказы с остальных, отправился к бару — широкий жест, лишь слегка омраченный тем, что все это недешевое удовольствие пришлось оплачивать Брайану.

Одним из первых советов, который Барроу дал Брайану, движимый теми же соображениями, что и Джордж Мартин до него, было переименовать группу в «Paul McCartney and the Beatles». Пол в ту пору казался их движущей силой, трудоголиком и перфекционистом, в то время как Джону была свойственна хроническая расслабленность, если не сказать лень. Барроу позже обнаружил, что, когда они подписывали менеджерский контракт, Пол сообщил Брайану: если у Beatles ничего не получится, он твердо намерен стать звездой самостоятельно.

Кроме того, как выяснил Барроу, он имел «прирожденное чутье к пиару» и в качестве неутомимого популяризатора группы представлял собой «Барнума и Бейли от Beatles в одном лице»[23]. Офис на Монмут-стрит, будучи также почтовым адресом национального фан-клуба Beatles, вскоре стал получать от двух до трех тысяч писем в день с просьбой об автографах и подписанных фотографиях. Пол уговорил остальных троих не уклоняться от этой обременительной обязанности. Кроме того, эта тесная конторка имела для него романтическое очарование — в прошлом она служила штаб-квартирой его любимого эстрадного пианиста Джо «Мистера Фортепиано» Хендерсона.

В глазах музыкальной прессы Пол был настоящей мечтой интервьюера: независимо от количества выстроившихся в очередь, он, казалось, старался угодить каждому и при следующей встрече мог вспомнить журналиста по имени спустя недели, месяцы и даже годы. Хотя это было задолго до наступления эпохи папарацци, фотографы и тогда умели подкарауливать звезд в неудобный момент. Барроу вспоминает, как однажды рано утром все четверо покидали свою лондонскую гостиницу, еще толком не разлепив глаз с похмелья, и неожиданно в вестибюле их осветила фотовспышка. Остальные были готовы не останавливаться, однако Пол воззвал к их чувству долга и даже сымпровизировал постановочный кадр: «Ну же, парни, возьмите хоть чемодан в руки или что-нибудь. А потом все двигаемся в сторону двери».

За шесть следующих лет Барроу убедился, что неисчерпаемая доброжелательность, демонстрируемая Полом всему миру, не всегда включается за закрытыми дверями, особенно в отношении подчиненных, чьей работой он был недоволен. Однако, будучи профессиональным пиарщиком, он не мог не признать в нем «эксперта, самоучкой постигшего искусство, которое мы называли „игрой на опережение“ и которое заключалось в том, чтобы всегда оставлять конкурентов на шаг позади».

В спорах внутри Beatles (то есть с Джоном) он добивался своего деликатностью и дипломатией, тогда как Джон просто кричал. Поэтому именно он всегда казался Барроу тем, кто диктовал музыкальную политику группы. «[И] в отличие от Джона (и Брайана), Пола явно не терзали никакие полупотаенные демоны».

Правда, с одним непотаенным демоном ему все-таки пришлось иметь дело — в ситуации, которая стала первой серьезной проверкой пиарщицкой хватки Тони Барроу. 8 апреля в больнице «Сефтон Дженерал» Синтия Леннон родила мальчика, Джона Чарльза Джулиана — известного в дальнейшей жизни как просто Джулиан. Событие прошло совершенно не замеченным национальной прессой, хотя у больницы собралось несколько десятков прознавших о нем местных поклонников.

Через две недели, пока альбом Please Please Me все еще возглавлял британские чарты, Beatles отпустили ненадолго отдохнуть перед началом их третьего за четыре месяца общенационального тура. Пол и Джордж с их гамбургским другом Клаусом Форманом отправились на Тенерифе, где у семьи Клауса имелся дом, а Джон, вместо того чтобы вернуться домой к жене и новорожденному сыну, улетел в Испанию, чтобы провести там десять дней наедине с Брайаном Эпстайном.

Тот испанский отпуск вошел в легенду как момент, когда Брайан, наконец, объявил о своих чувствах к Джону и Джон, возможно, ответил ему согласием. Много лет спустя он поделился с близким другом, что у них с Брайаном был секс или что-то вроде: «в первый раз — чтоб посмотреть, на что это похоже, а во второй — чтобы убедиться, что мне это не нравится».

По словам Билла Хэрри — основателя / редактора Mersey Beat, одинаково хорошо знавшего обоих, Брайан просто последовал совету Тони Барроу (по смыслу, если не буквально с точки зрения названия). «Он хотел переделать [Beatles] из группы Джона в группу Пола, — говорит Хэрри. — Поэтому он забрал Джона в Испанию, чтобы никто не мешал, пока он будет обрисовывать ему всю картину».

Пол, со своей стороны, всегда рассматривал этот отпуск как свидетельство умения Джона самому «играть на опережение». «Джон был далеко не дурак. Брайан был геем, и Джон увидел для себя возможность донести до мистера Эпстайна, кто в группе главный… Он хотел, чтоб Брайан понимал, кого ему нужно слушать».

Нелюбопытная пресса вновь осталась в совершенном неведении относительно этой истории, которую в наши дни раструбили бы под заголовком «ТАЙНО ЖЕНАТЫЙ БИТЛ ДЖОН ОСТАВЛЯЕТ ЖЕНУ И НОВОРОЖДЕННОГО РАДИ ИСПАНСКОЙ ИНТРИЖКИ С ГЕЕМ-МЕНЕДЖЕРОМ». И можно было бы ожидать, что в этом «ленноновском» эпизоде Пол вновь — и с облегчением — окажется «задвинут» на задний план. Но на этот раз ему такой возможности не представилось.

18 июня был его двадцать первый день рождения — событие, отметить которое надлежащим образом можно было только в Ливерпуле. Как бы отражая две стороны его натуры, в его честь был устроен званый ужин в доме родителей Брайана Эпстайна, и плюс к этому — обычное празднование для дружков и широкого семейного круга. Чтобы не сталкиваться с фанатами, теперь постоянно осаждавшими Фортлин-роуд, 20, последнее решили провести в доме тети Джин на Дайнас-лейн в Хайтоне, где в садике специально соорудили навес. Среди гостей присутствовали все трое остальных битлов, коллеги-музыканты вроде Джерри Марсдена и Билли Дж. Креймера, а также новые звездные приятели в лице Хэнка Б. Марвина и Брюса Уэлча из Shadows, как раз тогда дававшие летние концерты в Блэкпуле.

Обилие выпивки, которым славились увеселения в семье Маккартни, в этот раз, к сожалению, не довело до добра. В какой-то момент Боб Вулер, диджей из «Каверн», известный своим острым языком, начал подначивать Джона по поводу его испанского «медового месяца» с Брайаном. Джон к тому времени был уже настолько нетрезв, что его собственное умение не лезть за словом в карман изменило ему, и вместо этого — с яростью, которая могла равно свидетельствовать как о правоте, так и о неправоте сплетников, — он стал безжалостно лупить Вулера, в том числе по голове.

Этот сюжет, конечно, не мог не попасть в газеты, поэтому Тони Барроу мастерски минимизировал ущерб, скормив его Дону Шорту, дружественному обозревателю из Sunday Mirror, специализировавшемуся на шоу-бизнесе. История была подана как покаянное признание: «Гитарист Джон Леннон, лидер поп-группы Beatles, сказал вчера вечером: „Зачем я только ударил моего лучшего друга?.. Я лишь надеюсь, что [Боб] понимает, что я был слишком не в себе, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях“». Молчание Вулера было куплено ценой телеграммы с извинениями от Джона (в которой не было ни единого искреннего слова) и любезного предложения принять в дар 200 фунтов.

По случайности примерно тогда же угодил в передрягу и Пол: за четыре дня до двадцатиоднолетия его остановили в Уолласи за превышение скорости. Поскольку на счету Маккартни это было уже третье нарушение за год, его вызвали в суд, где битломания пока еще была не властна: ему запретили год садиться за руль, оштрафовали на 25 фунтов, а в напутствие председательствующий магистрат, ольдермен У. О. Халстед, добавил: «Пора, наконец, преподнести вам урок». К счастью, за пределами Ливерпуля никто об этом инциденте не написал.

В августе, когда «йе-йе-йе» из «She Loves You» раздавалось из каждого транзисторного приемника, в прессе появился первый репортаж, посвященный лично его особе. New Musical Express напечатал «Крупный план с битлом Полом Маккартни» — интервью, которое битловский корреспондент газеты Алан Смит взял на крыше лондонского отеля «Вашингтон», где параллельно проводили и фотосессию. Смит обрисовал его как «учтивого, да притом с юмором» парня и привел несколько игривых комментариев от коллег по группе:

На самом деле именно Джон часто впадал в такое состояние в Гамбурге: амфетамины, курсировавшие по его организму, буквально не давали ему закрыть глаза. Но у Пола это говорило о другом — неусыпном бдении во имя успеха.

22 ноября, в день убийства президента Кеннеди в Далласе, Parlophone выпустил второй альбом группы, With the Beatles. Собрав полмиллиона предварительных заказов, он сразу оказался на вершине британского альбомного хит-парада, одновременно покончив с семимесячным всевластьем в чартах Please Please Me. По итогам продаж он разойдется тиражом в один миллион — больше, чем любой альбом, ранее выпущенный в Британии, за исключением записи мюзикла Роджерса и Хаммерстайна South Pacific («Юг Тихого океана») в исполнении оригинального состава.

With the Beatles («С Beatles») принес с собой радикальную перемену имиджа группы, отражавшую совсем иной демографический портрет тех, кто теперь был «с ними». На обложке Please Please Me четыре жизнерадостных парня явно рабочего происхождения улыбались, глядя вниз с лестницы штаб-квартиры EMI на Манчестер-сквер, и на общем фоне привлекательность Пола была едва заметна. Теперь же миру предстали фигуры в водолазках с серьезными, наполовину затемненными лицами на сплошном черном фоне — не столько поп-музыканты, сколько квартет студентов парижской школы искусств. И эта атмосфера больше всех подходила Полу, в прошлом несостоявшемуся студенту-художнику. Тень, проникавшая на освещенную половину лица, дополнительно подчеркивала изящность черт, углубляя впадину над верхней губой и выделяя ямочку на подбородке, в то время как его глаза смотрели прямо перед собой — круглые и бесконечно трогательные, как у лемура.

На альбоме присутствовали семь композиций Леннона — Маккартни, одна Джорджа Харрисона («Don’t Bother Me») и шесть соул- и ритм-энд-блюзовых каверов. На десяти из четырнадцати треков доминирует Джон, и второй голос Пола выступает при нем чем-то вроде дрожжей, поднимая предельно жесткий и суровый лид-вокал в сферы, где царят веселье и благость. Но по-настоящему выдаются два из трех его сольных номеров: «All My Loving» и «Till There Was You». В каждом восторженном отзыве авторы говорили, как приятно были удивлены, обнаружив песню Пегги Ли в соседстве с вещами Чака Берри и Смоки Робинсона, и давали высокую оценку маккартниевской интерпретации, оттененной латиноамериканскими переборами акустической гитары Джорджа.

Говорят, что кинокамеры «любят» определенных людей, однако в более холодной телевизионной подаче такое случается реже. Насколько черно-белые телекамеры шестидесятых «любили» Пола, становилось все очевиднее по мере того, как телережиссеры все чаще оформляли студии в более эстетском ключе, во многом под влиянием образа с With the Beatles. Такой антураж делал его густую шевелюру трехмерной (в отличие от остальных трех), добавлял блеска его глазам и лоска коже, подчеркивал все контуры его детского лица, в том числе четкую линию подбородка — что, как правило, не удавалось ни одной фотокамере. Даже исправно подпевая Джону вторым голосом и целомудренно опустив глаза на гриф своего баса, он оставался звездой любого шоу.

Первый визит Beatles в Америку в феврале 1964 года, формально говоря, был не гастролями, а рекламной поездкой, включавшей только Нью-Йорк, Вашингтон и Майами. Огромной массе телезрителей, влюбившихся в них во время шоу Эда Салливана, пришлось ждать августа — они вернулись, чтобы дать 30 концертов в 23 городах, каждый для аудитории от десяти до двадцати тысяч человек.

Это была совершенно новая идея гастролей — не просто концерты здесь и там, а что-то вроде королевской процессии, которая на каждой остановке собирала исступленные толпы и мечущиеся СМИ, ставила под угрозу конструктивную целостность огромных арен и устраивала экстремальное испытание профессионализму и терпению местных полицейских и пожарных. Тур открыл ворота для «вторжения» в Америку других британских групп и солистов, которым ничего бы здесь не светило, если бы не первопроходческие усилия Beatles. Плюс именно в его ходе был изобретен способ честного отъема денег у молодежи в никому не снившихся прежде масштабах. Он превратил поп в рок — уже не просто музыку, а «культуру». Наконец, он изменил прически целого поколения, сделав стандартный американский полубокс таким же признаком прошлого, как авто «форд», модель Т.

Среди публики, собравшейся в чикагском «Интернэшнл одиториум» 5 сентября, присутствовал тринадцатилетний Гленн Фрей, который позже стал сооснователем Eagles, одной из лучших и самых популярных групп 1970-х. В тот вечер, когда Beatles выбежали на сцену, «симпатичного» битла уже никто не путал с остальными. Девушка, стоявшая на сиденье прямо перед Фреем, опрокинулась назад в его объятия с истошным криком «Пол!».

Когда Beatles переехали в Лондон насовсем, Брайан планировал поселить их вместе, как щенят в корзинке. Соответственно, для этой цели была подыскана квартира на Грин-стрит, 57, в ближайшей к Гайд-парку части Мейфэра. Пол познакомился с новым жилищем последним — редкий пример нерасторопности с его стороны — и обнаружил, что остальные уже заняли лучшие спальни, оставив ему крохотную комнатку с окнами во двор.

Для Джона, Джорджа и Ринго квартира была просто местом, где можно было переночевать, провести время в компании очередной подружки и переодеться. Все увещевания Пола сделать ее поуютней, хотя бы купить элементарную домашнюю утварь вроде чайника, остались без внимания. Как следствие, жить в ней оказалось ненамного комфортней или веселее, чем в обшарпанных комнатах, которые им приходилось делить друг с другом в Гамбурге.

Когда жена Джона Синтия с младенцем Джулианом последовали за ним в Лондон (к не слишком великой его радости), семье подыскали соответствующего размера квартиру на Эмперорс-гейт в Кенсингтоне, с видом на прежний Западно-Лондонский аэровокзал. Джордж с Ринго переехали в другую часть Мейфэра, Уильям-мьюс, заняв одну на двоих квартиру в том же подъезде, где жил сам Брайан. Однако еще какое-то время фанаты, которые отслеживали каждое движение Beatles, совершенно не представляли, куда же делся Пол.

В конце 1963 года, возвращаясь из Рима, где они отдыхали вдвоем с Джейн, Пол планировал проводить ее до Уимпол-стрит, 57, а затем уехать домой в Ливерпуль. Однако было поздно, и он не успел на пересадку. Гостеприимная Маргарет Эшер пригласила его остаться на ночь. Почти как в пьесе Джорджа С. Кауфмана и Мосса Харта «Человек, который пришел к обеду», одна ночь переросла в недели, месяцы и, наконец, годы.

Питер, брат Джейн, занимал большую L-образную спальню на верхнем этаже, выходившую окнами на Уимпол-стрит. Полу же выделили бывшую комнату прислуги через площадку от него, с видом на тупичок Браунинг-мьюс (названный в честь поэта) и прямо по соседству с ванной. Джейн спала этажом ниже, однако подразумевалось, что всякие ночные визиты между ними были исключены. «Джейн всегда спала в этой комнате, и у нее на двери по-прежнему была табличка с именем, которую повесили еще в раннем детстве, — вспоминает Барри Майлз, еще одна ключевая фигура в культурном воспитании Пола. — Думаю, для Пола это было как поселиться в мире Питера Пэна».

На самом деле его комната по размеру почти не отличалась от спальни, которую он с детства занимал на Фортлин-роуд. Места хватало только для узкой односпальной кровати и массивного одежного шкафа. На единственной полке были собраны медиаторы, письма, несколько рисунков из «Опиума» Жана Кокто и постоянно меняющийся набор душеполезных книг. Под кроватью складировалась растущая коллекция «золотых» дисков. С позволения Эшеров он умудрился втиснуть в эту каморку и пианино — «кабаретную» модель, высота которой позволяла пианисту сидя поддерживать зрительный контакт с публикой.

Обстановка в его комнате была настолько спартанской, а бытовые привычки — настолько скромными, что Питер Эшер был почти готов забыть, что его с Джоном творения практически монополизировали международные чарты. Но однажды он выдвинул ящик шкафа, и в нем обнаружились тысячи американских долларов, все еще скрепленные бумажными лентами, в которых они прибыли из банка. Он также показал Питеру письмо, только что полученное от бухгалтера Beatles Гарри Пинскера, со словами: «Я подумал, вам захочется узнать, что на бумаге вы теперь миллионер».

Эшеры считали его членом семьи, и это было тем более кстати, учитывая, сколь многие в мире уже считали его божеством. В нескольких кварталах от Уимпол-стрит завершалось строительство новой 620-футовой телекоммуникационной башни для британского почтового ведомства. С гордой самонадеянностью, свойственной старому лондонскому высшему классу, Ричард Эшер написал почтовому начальству, что он, его жена и дети были бы весьма обязаны, если бы им устроили экскурсию в это чудесное строение до официального открытия. Просьбу удовлетворили — и Пол, разумеется, отправился на экскурсию вместе со всеми.

После Джейн самые близкие отношения в этом доме сложились у него с ее матерью. Из-за мигреней Маргарет Эшер страдала от бессонницы и, как правило, еще не ложилась, когда Пол возвращался после концертов или вечеров, проведенных в компании коллег по группе. В сколь угодно поздний час она всегда встречала его с радостью и готовила ему все, чего бы ему ни захотелось. Она же занималась его стиркой, никогда не жалуясь на поступающее количество грязных рубашек всех фасонов: с воротником на хлястике, с воротником с длинными концами, с воротником с круглыми концами, с воротником на пуговицах. Разве мог он не вспомнить о маме, чьим последним подарком была стопка свежеотглаженных рубашек и полотенец?

Для Питера Эшера присутствие в его доме битла было весьма кстати. Еще будучи учеником в Вестминстере, знаменитой школе в тени Вестминстерского аббатства, он вместе с еще одним учеником, Гордоном Уоллером, образовал вокально-гитарный фолк-дуэт под названием Gordon and Peter. Теперь, наконец, они подписали контракт с EMI, которая поменяла порядок имен в названии и была готова начать раскручивать их как фолк-исполнителей. В то же время продюсер Норман Ньюэлл сообщил им, что не будет против и поп-материала, если им вдруг удастся его где-нибудь найти.

Здесь-то Питер и вспомнил о неоконченной песне Пола («два куплета без бриджа»), от которой Джон отказался как от слишком приторной для Beatles и на которую, по-видимому, никто больше не претендовал. Эта «брошенная» вещь Пола, «World Without Love», за формальным авторством Леннона — Маккартни, стала дебютным синглом для Peter and Gordon и в апреле 1964-го достигла первого места в Британии (потеснив битловскую «Can’t Buy Me Love»), а через месяц и в США.

«Меня часто спрашивают: „Как это Peter and Gordon смогли заполучить все эти битловские песни?“ — говорит Питер Эшер. — Только люди обычно забывают, что в то время Джон с Полом думали о своем будущем с точки зрения написания песен не меньше, чем с исполнительской. Как только „World Without Love“ стала хитом, они открыли инструкцию для авторов-песенников, и там было сказано: „Если вы написали один хит, ради бога, не дайте никому другому написать следующий“. После чего Пол принес нам „Nobody I Know“».

Новый звездный статус Питера принес в классическую обитель, которой был дом Эшеров, еще больше людей из поп-среды. Некоторое время он встречался с ямайской певицей Милли Смолл, которая под именем просто Милли в 1964 году заслужила всемирную популярность своим хитом «My Boy Lollipop». Никогда не перестававший удивлять старший Эшер не только с одобрением отнесся к этому роману, но даже надеялся, что, женившись на Милли, Питер наконец подавит «фамильный ген», который принес Ричарду всех его огненно-рыжих отпрысков.

В конце концов о подпольном существовании Пола среди вест-эндских хирургов и урологов стало известно, и фанаты выставили на Уимпол-стрит, 57 круглосуточный пикет. Полу было жутко неудобно, что такие достойнейшие люди, как Ричард и Маргарет Эшер, будут теперь всякий раз, выходя и приходя домой, рисковать попасть в объятья визжащей толпы. Однако все семейство отнеслось к этой осаде спокойно. Джейн, не показывая своей досады открыто, конечно, довольно холодно относилась ко всему этому интернационалу ненормальных девиц, которые считали ее бойфренда коллективной собственностью. Тем не менее она прилагала усилия, чтобы держаться в рамках приличий, — это притом, что завистливые пинки и хватания за волосы скоро стали для нее постоянным фактором риска, чем-то вроде профессионального травматизма.

Обстановка ухудшилась весной 1965 года, когда Beatles снимали фильм «Help!» («На помощь!»). Поклонники Пола стали исписывать посланиями местные дорожные знаки, изуродовали латунную дверную табличку с именем доктора Эшера и в погоне за сувенирами даже умудрились отломать один из двух чугунных ананасов, украшавших перила крыльца. Вместо того чтобы зайтись в припадке ярости, что непременно сделал бы любой другой отец семейства, неунывающий Ричард счел это очередным испытанием для своих рук и ума: сняв слепок с оставшегося ананаса, он изготовил новый на замену, переплавив в него разнообразные предметы домашней утвари (многие из которых находились в активном употреблении).

Кроме того, изобретательный доктор придумал, как Полу покидать дом никем не замеченным — в духе захватывающих фильмов о побегах из лагерей Второй мировой. Здание под номером 56, смежное с эшеровским, представляло собой жилой дом, верхние этажи которого занимал пожилой отставной военный. Облаченный в свою ночную синюю спецодежду, доктор Эшер как-то вылез из окна мансардной комнаты Пола и обнаружил узкий парапет, по которому можно было короткими шажками добраться до окон соседского верхнего этажа. С шокированным, но не ставшим спорить ветераном была достигнута договоренность, по которой Пол в случае необходимости мог проделать довольно опасный путь по соединяющему парапету, попасть внутрь через открытое окно дома 56, а затем выйти на улицу с тыльной стороны через дом на Брайнинг-мьюз, обитателей которого также пришлось включить в число участников этого авантюрного заговора. Оттуда всего пара улиц отделяла Пола от Девоншир-клоуз, где жил битловский шофер Алф Бикнелл.

Дом на Браунинг-мьюз принадлежал молодой супружеской паре, которая не стала просить ничего взамен за предоставленную Полу возможность проходить через их жилище в любое время дня и ночи. Как бы то ни было, заметив однажды, что в доме нет холодильника, Пол распорядился заказать и доставить холодильник.

Оказаться мачехой сыновьям, потерявшим мать, бывает очень непросто, однако, по-видимому, с Полом и Майклом у Энджи не было ни малейших сложностей. Если какие-то трения и могли возникнуть, то скорее с Майком, поскольку ему, вернувшись с гастролей Scaffold, предстояло иметь дело со свершившимся фактом: у «Рембрандта» была теперь новая хозяйка, которая отныне будет делить его с ним и его отцом. Тем не менее оба брата были одинаково рады тому, что Джим нашел себе такую жизнерадостную спутницу и что ему не придется провести остаток жизни в одиночестве. А Майк с Энджи скоро сблизились почти как родные мать и сын.

Пол, судя по всему, был в таком восторге от пополнения своего семейства, что под Рождество пригласил Джима приехать вместе с Энджи и Рут в Лондон, остановиться в гостинице и присоединиться к нему и семье Джейн за рождественским обедом на Уимпол-стрит, 57. Дом Эшеров с его огромной елкой и завернутыми в золотую бумагу подарками показался Энджи и Рут «похожим на сон». В празднестве также участвовали Питер, Гордон и последняя подружка Питера Бетси Достер, пресс-агент американской группы Sam the Sham and the Pharaohs. Эшеры постарались, чтобы Маккартни чувствовали себя как дома. Джим особенно сошелся с отцом Джейн, который по наущению Пола преподнес ему идеальный подарок: Оксфордский словарь английского языка.

На второй день Рождества Пол приготовил сюрприз специально для Рут. Заехав в гостиницу на «астон мартине», он отвез ее в Кенсингтон на встречу с женщиной с сияющей улыбкой и пышной шапкой вьющихся волос, которую он представил просто как Альму. Это была Альма Коган, самая известная певица британской предрок-н-ролльной эстрады пятидесятых, «девушка со смехом в голосе», которая вошла в историю благодаря череде юмористических песен вроде «20 Tiny Fingers» или «Never Do a Tango with an Eskimo». Карьера ее тогда уже пошла на спад, но она продолжала оставаться чрезвычайно популярной фигурой в шоу-бизнесе, относясь к категории людей, о гостеприимстве которых слагают легенды. Все четверо битлов вместе с Брайаном регулярно наведывались в ее апартаменты, где она жила вместе с матерью и буквально круглосуточно принимала высоких гостей, включая таких звезд, как Фрэнк Синатра, Кэри Грант и Сэмми Дэвис-младший.

Ее сестра Сандра Кэрон вспоминает, что, оказываясь на собраниях в доме Альмы, Пол не пропускал ни одной знаменитости, стараясь со всеми познакомиться и научиться всему, чем они могли с ним поделиться. «Однажды они с Джорджем сидели на кухне, и я пошла им сказать, что в соседней комнате Ноэл Кауард. „Кто это?“ — спросил Джордж. Я сказала: всего лишь один из самых известных драматургов и острословов XX века. Когда я потом пришла в гостиную, Пол уже сидел у его ног».

В те времена считалось само собой разумеющимся, что Энджи будет ухаживать за Джимом и заправлять всем домашним хозяйством, хотя, по долгой привычке, он по-прежнему брал на себя большую часть готовки. Пол ежегодно выделял им 7 тысяч фунтов, из которых Энджи получала 60 фунтов в неделю на домашние нужды. Ей надлежало вести подробную бухгалтерию всех трат, вплоть до кухонных полотенец и конфет, и переправлять отчеты в офис Пола («Настройщик пианино — 3 ф., телеантенна — 7 ф., платье Рут — 4 ф.»).

Джим никогда раньше не мог позволить себе автомобиль, поэтому так и не выучился водить, а теперь говорил, что уже слишком поздно. Его стала возить Энджи — на небольшой машине, предоставленной Полом, усердно записывая каждый купленный галлон бензина и каждую плату за проезд по тоннелю во время еженедельных вылазок Джима в Ливерпуль, где он пополнял счет своего букмекера.

Также она решила постараться обуздать его привычку к большим чаевым. В начале 1965 года они отправились праздновать запоздалый медовый месяц на Багамы, где (по налоговым причинам) Beatles снимали кульминационные сцены «На помощь!». Однажды вечером в ресторане под открытым небом группа музыкантов подошла к столику молодоженов и исполнила «Yellow Bird». Благодарность Джима оказалась настолько щедрой, что весь остаток отпуска музыканты неотступно преследовали их с этой песней, однажды даже проводив Энджи до туалета и продолжая играть снаружи, пока она там находилась.

На родине, в Ливерпуле, он постоянно раздавал наличность своим многочисленным родственникам, у которых возникала та или иная нужда, но которые стеснялись просить у самого Пола. Даже своему врачу в Хесуолле он преподносил 300 фунтов на каждое Рождество. «В какой-то год врач сообщил Джиму, что хочет купить цветной телевизор, и поэтому попросил в этот раз увеличить сумму вдвое, — вспоминает Энджи. — И Джим ему не отказал».

Как мачехе Пола Маккартни, Энджи пришлось привыкнуть к группкам восторженной молодежи, маячащим в конце подъездной дорожки в любое время дня и ночи и при любой погоде, к ночным голосам и шорохам в саду, к свету фонариков, зачем-то заглядывающих в окно ее спальни. Время от времени в дом также нужно было пускать прессу, переставлять мебель по просьбе телеоператоров и осветителей, а также бесконечно угощать непрошеных визитеров чаем и чем-нибудь еще. Однажды, когда она была занята на кухне, нагружая очередной поднос, туда осторожно проник какой-то любвеобильный газетчик — с целью сделать ей неприличное предложение.

Хотя «Рембрандт» планировался как секретное убежище, его почтовый ящик скоро стали переполнять фанатские письма. Как-то раз в груде, сложенной на столе в гостиной, Энджи разглядела несколько посланий от одного и того же человека, штемпеля на которых свидетельствовали, что отправитель все ближе и ближе. В один из следующих вечеров с Джимом связалась портовая полиция Ливерпуля и рассказала, что задержала некую молодую особу, которая прибыла зайцем на грузовом судне и утверждала, что «приглашена в дом к Полу Маккартни». Пол, который как раз был дома, лично поговорил с девушкой — с традиционным для семейства Маккартни гостеприимством она была приглашена на чай, а затем устроена в ливерпульской гостинице до тех пор, пока не найдет способ, как вернуться домой.

Неоднозначную реакцию Пола с Майком вполне могло вызвать и то, что их отец решил удочерить Рут, малолетнюю дочь Энджи, — стать для нее «папочкой», проведя полжизни в качестве их «папы». Однако оба брата отнеслись к этой новости как еще к одному радостному знаку того, что Джим на пенсии вовсе не собирался уходить на покой: он как будто молодел вместо того, чтобы стареть. В глазах Рут он был таким же, каким был в их собственных все те годы, что они провели на Фортлин-роуд, 20: немногословным, привычным к порядку человеком, который никогда не появлялся за завтраком без рубашки и галстука, но который из-за своей «как бы булькающей в глубине веселости» всегда выходил победителем в соревновании по показыванию языков. Подобно Полу и Майку в прежние годы, Рут также посылали за словарем Чамберса, чтобы проверить написание каждого неизвестного слова в кроссворде; как и они, она выучила наизусть перлы его ливерпульской мудрости: «Сделай сразу», «Две самых важных −ости в жизни — это терпим− и умерен−», «Нет волос на груди у чайки», «Если тяжело тащить, поставь».

Пол, приезжая к отцу, всегда уделял ей время: играл с ней в саду, показывал книги о своих любимых современных художниках. Его приятно поразило, как она совершенно по-свойски отнеслась к сюрреалистическим фантазиям Сальвадора Дали, заметив между делом: «Ой, смотри… мягкие часы».

Хотя он не сблизился со своей мачехой так же сильно, как Майк, он любил Энджи за ее жизнерадостность и неизменное гостеприимство по отношению к друзьям, которых он привозил с собой, — в любой час дня и ночи «Эндж» с готовностью шла на кухню и ставила чайник. Ее любовь к музыке и игра на пианино еще сильнее укрепили их отношения, а шутки насчет ее культа Фрэнка Синатры стали в семье дежурными. Значительно позднее, во время сольной поездки в Америку, Полу как-то предложили подбросить его до нужного места на личном самолете Синатры. При этом он не подозревал, что хозяин самолета тоже окажется на борту. Во время перелета он не удержался и брякнул: «Что только будет, когда моя мачеха узнает, с кем я познакомился».

Такая бестактность была совершенно не в его духе, и он сразу же стал извиняться. «Не переживай, — ответил Синатра. — Я сказал то же самое, когда познакомился с Джоном Уэйном».

Остальные трое битлов с неприятным удивлением обнаруживали, что с началом громкой славы превратились в предмет заискивания со стороны родителей и близких родственников. Однако, когда Пол приезжал к отцу, тот относился к нему так же, как и всегда, не забывая спросить, правильно ли он питается и все ли в порядке с его кишечником, и всегда полушутливо намекая, что теперь, когда битловская стрижка сослужила свою службу, пора бы сменить ее на что-нибудь менее радикальное.

Под влиянием Энджи Джим, наконец, отправил в отставку свои старые двубортные «деловые» костюмы и начал одеваться чуть более стильно, что включало зауженные брюки, которые он так терпеть не мог в конце пятидесятых, когда Пол, наоборот, ими бредил. «К тому времени Пол и все остальные молодые люди уже вовсю носили клеш, — говорит Рут Маккартни. — Соответственно, папочка начал критиковать клеш».

С Полом часто приезжали Джон или Джордж, без жен, чтобы на несколько дней расслабиться, как это часто бывало еще во времена Quarrymen. Джордж обожал стряпню Джима, особенно его заварной крем: мягкий, густой, без пенки. «Он все просил дать ему рецепт, — вспоминает Энджи. — Но Джим так и не поделился».

Джон стал наезжать довольно часто и проникся настоящим уважением к Энджи, когда она — немного в духе тети Мими — делала ему выговор за то, что он забывал сказать «пожалуйста». Ему особенно нравилось проводить время с Рут, которая, увы, занимала его намного больше, чем собственный сын. «Он научил меня кататься на велосипеде, — вспоминает Рут. — А еще он мне читал и выдумывал всякие истории про моего плюшевого мишку».

Однажды, когда Джон был в гостях, они с Полом на автобусе отправились за покупками в близлежащий Честер, в качестве маскировки надев старые плащи из теплицы Джима, а также шляпы трилби и темные очки. Купленное ими было уже потом доставлено грузовиком: у Джона это было большое распятие, Библия, несколько подсвечников и книг, у Пола — кровать с сосновой рамой, которая оказалась изъеденной жучками. Его покладистая мачеха — как будто вождения машины, закупки всего необходимого для дома, готовки и бесконечного заваривания чая ей было недостаточно — сама вызвалась договориться о том, чтобы раму обработал дезинсектор.

Джон как раз гостил у Пола, когда Брайан Эпстайн позвонил в «Рембрандт», чтобы сообщить, что Beatles заняли все пять первых строчек в «горячей сотне» журнала Billboard. «Они были вне себя от радости», — вспоминает Энджи.

Впервые он попробовал марихуану вместе с Брайаном и остальными Beatles под конец их вторых американских гастролей, в августе 1964 года. Место было самое что ни на есть публичное — люкс-апартаменты в нью-йоркской гостинице «Дельмонико» с тысячами поклонников (и десятками полицейских), толпящимися внизу на улице, и пестрой компанией людей из музыкальной индустрии, собравшимися на прием в соседнем помещении.

Поводом была их первая встреча с Бобом Диланом, исполнителем, в котором уже многие начали отмечать сходство с Джоном. Наркотиком поделился сам Дилан, предполагавший, что хозяева приема, конечно же, знакомы с этим средством расслабиться, полюбившимся музыкантам еще в эпоху джаза и регтайма. Узнав, что Beatles никогда не пробовали ничего сильнее амфетаминовых таблеток и бензедриновых вкладок в носовые ингаляторы, он был поражен. Оказалось, его обманул ливерпульский акцент на «I Want to Hold Your Hand»: когда они пели: «I can’t hide, I can’t hide» («Не могу спрятать, не могу спрятать»), Дилану слышалось: «I get high, I get high!» («Ловлю кайф, ловлю кайф!»).

Если у Джона, Джорджа, Ринго и Брайана первый косяк спровоцировал стандартное бесконтрольное хихиканье, Пола накрыла убежденность в том, что ему внезапно открылись все тайны жизни, и он заставил роуди Мэла Эванса ходить за ним повсюду с ручкой и бумагой, чтобы записывать под его диктовку. К сожалению, эту бумажку он потом так и не нашел.

С тех пор в обычном для Beatles духе «один за всех, и все за одного» анаша превратилась в центральный элемент их совместной жизни. И на первых порах в этом не было никакого или почти никакого риска. Британия начала шестидесятых была обществом, практически свободным от того, что позже назовут рекреационной наркоманией, хотя сильнодействующие наркотические препараты были доступны в лечебных целях по рецепту врача или продавались безрецептурно, например в составе лекарств от простуды. Большинство британских полицейских в ту эпоху не смогли бы отличить марихуану ни по виду, ни по запаху. Любые неудобные вопросы легко обходились ссылкой на то, что это всего лишь «фитосигареты».

Пол считал влияние марихуаны исключительно благотворным — точка зрения, от которой он не отказался даже после того, как врачи стали говорить противоположное. Душистый травяной дым, навевающий сон большинству его вдыхающих, у него лично создавал «приподнятое» настроение. Он видел в анаше современный эквивалент индейских трубок мира, которые погружали всех куривших в один и тот же эйфорический, миролюбивый туман. «Почти все думают, что его „Got to Get You into My Life“ — это песня о любви, — говорит Барри Майлз. — На самом деле она была написана про анашу — так сильно она ему нравилась».

Beatles снимали «На помощь!», находясь почти все время под ее влиянием — под «радостным кайфом», как будет вспоминать режиссер Ричард Лестер. На каждых гастролях трава укладывалась с остальным багажом, с минимальными предосторожностями: роуди Нил и Мэл покупали блоки сигарет по двести штук отдельными пачками, после чего высыпали табак из каждой бумажной трубочки и набивали их растрепанными пахучими волокнами. Самая нахальная выходка — так и оставшаяся без всяких последствий — сопровождала награждение их орденами Британской империи, которое королева проводила в Букингемском дворце. Джон утверждал, что перед встречей с монархом они забежали в дворцовую умывальную комнату и сделали несколько успокаивающих затяжек, хотя Пол теперь говорит, что они всего лишь раскурили обычную сигарету, как непослушные мальчишки на заднем дворе школы.

В периоды записи на Эбби-роуд Джон выезжал из своего нового особняка в суррейском Уэйбридже, забирал Ринго из его дома в том же районе, и оба курили анашу все двадцать с лишним миль до Лондона. Как правило, к моменту прибытия от дыма и избыточного отопления в машине их начинало мутить, и они вылезали из нее практически одного цвета с травой.

В студии они не осмеливались курить в присутствии сурово, по-директорски выглядящего Джорджа Мартина, однако периодически коллективно сбегали для этого в мужской туалет или жались за акустическими щитами вокруг барабанов Ринго, чтобы их было не видно из-за пульта. Их продюсер был точно так же не в курсе и первого намека на наркотики, который Джон с Полом протащили в текст песни: «turn me on when I get lonely» («заводит меня, когда мне становится одиноко») в сочиненной Полом «She’s a Woman». Пол тщательно следил за тем, чтобы сохранить свое новое хобби в тайне от отца, хотя его малолетняя сводная сестра Рут обратила внимание, что теперь, приезжая в Хесуолл, он необъяснимо долго и, по-видимому, весело проводил время с друзьями-музыкантами среди виноградных и помидорных кустов в теплице Маккартни-старшего.

Среди его приятелей на Уимпол-стрит, как выяснилось, анаша давно не была новостью. Друг Питера Эшера Джон Данбар попробовал ее — и многое другое, — еще когда путешествовал автостопом по Америке. Работавший в книжном магазине друг Данбара Барри Майлз мог рассказать все о каждой творческой личности, черпавшей в ней вдохновение: от поэтов-битников пятидесятых до литературных гигантов Парижа двадцатых. Как раз от Майлза он узнал об Элис Б. Токлас, любовнице Гертруды Стайн, и ее «Поваренной книге», которая была не менее знаменита, чем герметическая поэзия Стайн, и включала рецепт пирожных брауни с гашишем. «Я сказал Полу, что Сью, моя жена, получила рецепт Токлас от Брайона Гайсина [художника, писателя и поэта] и собирается его попробовать, — вспоминает Майлз. — Вернувшись домой, я обнаружил его на кухне: он сидел на столе рядом с раковиной и болтал с Сью. Оказывается, он зашел, чтобы взять рецепт. Думаю, она никогда еще не была так не рада меня видеть».

Одной из сфер, свободных — пока что — от влияния марихуаны, было коллективное сочинение песен с Джоном. Согласившись, что трава слишком затуманивает сознание, они продолжали работать по-старому, давая себе максимум три часа на каждую песню, после чего каждый записывал набело готовый текст. Только если песня получилась, они делали себе подарок в виде косяка на двоих. Как-то раз, после завершения «The Word», они, сделав пару первых затяжек, не просто выписали текст, но превратили его в подобие средневековой «иллюминированной рукописи», используя для этого цветные карандаши Джулиана, сына Джона.

Определенно, созданное ими за 1965 год не несет ни малейших признаков затуманенного сознания: идеальный баланс маккартниевского оптимизма и ленноновского пессимизма в «We Can Work It Out»; не по возрасту зрелая ностальгия в «In My Life» — этой вроде бы по всем статьям ленноновской вещи, для которой Пол на самом деле написал большую часть мелодии. Внешняя обстановка могла быть иной — особняк в Суррее или городская квартира в Вест-Энде, — однако по существу атмосфера оставалась той же самой, что на Фортлин-роуд, 20 в 1957 году: чай, обычные сигареты, долгие разговоры о музыке и искусстве и время от времени, как в школе, придумывание чего-нибудь непристойного, что вставлялось в будущие миллионные хиты, как, например, строчка «She’s a big [то есть prick] teaser» в «Day Tripper» или «tit-tit-tit-tit» в подпевках к «Girl» на альбоме Rubber Soul[31].

Они могли спорить, даже серьезно ругаться, но ни тот ни другой по-настоящему не держали никаких обид. Одним из самых лучших воспоминаний Пола о Джоне было такое: «Мы опять что-то не поделили… и обзывали друг друга по-всякому. Мы на секунду остановились, и тогда он опустил очки и говорит: „Это всего лишь я…“ — и потом снова надвинул их на нос. Вот в такие моменты я видел его без фасада… Джона Леннона, которого он боялся показать всему миру».

В чем-то, по-видимому, благодаря постоянному совместному раскуриванию сигареток с травкой, то же дружелюбие царило и во всей группе, несмотря на любые обстоятельства, давящие на них своим весом. «Они были лучшим из виденных мной примеров того, что Джерри Гарсиа из Grateful Dead потом называл „групповым сознанием“, — говорит Барри Майлз. — Они были вместе так долго, что одному только стоило начать играть, чтобы другие сразу же понимали, что им делать дальше. Даже на стадионе „Шей“, где их ждали 55 тысяч человек — самый большой концерт за всю их историю, — они решили, в каком порядке что петь, только в гримерке, перед самым выходом».

В том же году групповое сознание Beatles познакомилось с новым для себя измерением — после того как Джон, Джордж и их супруги пришли на ужин к своему лондонскому дантисту и с удивлением обнаружили, что в столовой на каминной полке выставлены в ряд кубики рафинада. Когда был выпит кофе, содержавший тот самый сахар, вспоминала Синтия Леннон, «возникло чувство, что мы как будто очутились посреди фильма ужасов». Оказалось, что рафинад был пропитан ЛСД.

Диэтиламид лизергиновой кислоты, известный в народе просто как кислота, прибыл из Америки в Британию, почти как Beatles прибыли в обратном направлении: знаменуя начало новой эры. Это вещество, изготавливавшееся в лабораториях из ржаного грибка, не имевшее цвета и запаха, не притупляло чувства, как марихуана, но, наоборот, обостряло их до невиданной степени, делая переживания света, звука, цвета более сильными и вызывая галлюцинации, которые могли то воодушевлять, то ужасать. Видения, приходившие во время этого так называемого «трипа», получили название психоделических, от греческих слов «психе» — душа и «делос» — ясный.

Из-за своей новизны ЛСД еще не успела попасть под запрет вместе с другими рекреационными наркотиками, и ее «расширяющие сознание» свойства, подобному новому религиозному учению, открыто проповедовались гарвардским профессором Тимоти Лири. Летом 1965 года британский соратник Лири Майкл Холлингсхед прибыл в Лондон и основал в своей челсийской квартире что-то вроде миссии, которая была названа Всемирным психоделическим центром и в которой ЛСД в виде порошка на хлебных палочках предлагалась бесплатно всем желающим.

Кислота немедленно внесла раскол в жизнь Beatles. После первого неудачного трипа Джон с Джорджем решили не отступать и вскоре обратились в новую веру. ЛСД вообще способствовала общению больше, чем любые другие наркотики: ее рекомендовалось принимать в группах друзей, которые могли бы утешить и поддержать друг друга в случае плохих трипов и разделить эйфорию в случае хороших. По-видимому, на Джона и Джорджа она оказала благотворное влияние, как-то сгладив всегда мешавшие им два года разницы и сблизив их больше, чем за всю жизнь группы, как до, так и после. Теперь они хотели, чтобы Пол с Ринго тоже обрели вновь найденную ими общность.

Ринго был всегда готов поучаствовать в общей затее — но только не Пол. С удовольствием куривший траву с остальными, он сопротивлялся любым предложениям попробовать «чего посильнее». Давление окружения было ему не впервой: Ричард Лестер вспоминает, как стал свидетелем «предельно жуткого эксперимента по применению злых чар», когда две девушки из числа самых редких красавиц, каких он когда-либо видел, использовали все свое искусство обольщения, чтобы заставить Пола попробовать героин.

То, что друг Питера Эшера Джон Данбар был хорошо знаком с кислотой и другими разновидностями «чего посильнее», только еще больше удерживало Пола. Он теперь постоянно заглядывал на Леннокс-Гарденс, где Данбар жил со своей новой женой Марианной Фейтфул и их маленьким сыном Николасом. Квартира представляла диковатый контраст: в одном углу ухаживали за младенцем, в другом валялись данбаровские дружки-наркоманы. Однажды в присутствии Пола одного из гостей пришлось срочно везти в больницу после неудачной попытки вколоть кокаин (тогда доступный по рецепту в государственных клиниках) с использованием куска красной резиновой трубки в качестве перетягивающего жгута. Эта дренажная трубка, напомнившая Полу о неприятных процедурах, которые проводила его мать-акушерка, стала для него еще одной причиной не искать счастья на стороне и держаться довольно безвредной марихуаны. Разубедить его не смогли ни посещение Всемирного психоделического центра, ни самые красноречивые воззвания Джона Данбара.

Во время американских гастролей 1965 года Beatles довелось увидеть нечто, с чем вряд ли могли сравниться любые кислотные галлюцинации: не только 55-тысячную массу поклонников на стадионе «Шей», но и лично Элвиса Пресли на аудиенции в Лос-Анджелесе. Вдобавок к волнению Пола накануне встречи с его главным героем оказалось, что единственной песней Beatles, известной Пресли, была, по-видимому, «I Saw Her Standing There» — он даже пропел «My heart went boom when I crossed that room…» («Мое сердце заколотилось, когда я шел к ней через весь зал»), подыгрывая себе большим пальцем на бас-гитаре.

Тем не менее не только Полу, но и несентиментальному Джону было немного печально, что когда-то казавшееся несбыточным пророчество Брайана Эпстайна теперь сбылось и они стали «популярнее Элвиса». «Нам никогда не хотелось его обставить, — позже объяснял Пол. — Нам хотелось с ним сосуществовать».

В Лос-Анджелесе Ринго впервые принял кислоту — в сочувствующей компании, включавшей Дэвида Кросби и Джима (позже Роджера) Макгуинна из Byrds, и с Нилом Эспиноллом в качестве страховки. Пол, однако, все так же держался в стороне. «[Он] чувствовал себя очень одиноко, — будет вспоминать Джордж. — И мы все пытались его немного поддеть, типа: „Мы-то под кайфом, а ты нет“».

Так или иначе, он стоял на своем. «Так уж меня воспитали: „Берегись дьявольского зелья“».

Основной целью покупки «Кавендиша» было то, что ему с Джейн нужно было, наконец, поселиться вместе. Даже на этом, не самом раннем этапе так называемой «эпохи вседозволенности» среди британских родителей нашлось бы мало таких, кто приветствовал бы подобный шаг со стороны своей двадцатилетней дочери. Однако в глазах сэра Ричарда и Маргарет Эшер Пол был почти приемным сыном, который демонстрировал все признаки скорого превращения в зятя. Особенно близкие отношения по-прежнему связывали его с Маргарет, и когда она, например, стала использовать «Yesterday» в качестве упражнения для своих учеников-флейтистов, он был несказанно польщен. Как раз тогда среди своих коллег по музыкальной школе Гилдхолл она нашла ему преподавателя фортепиано (мужчину) — чтобы он смог, наконец, последовать совету отца и научиться играть «как следует».

Так или иначе, в представлении не слишком любопытных СМИ шестидесятых Пол был единственным обитателем своего впечатляющего нового дома. Вскоре после переезда он дал интервью корреспонденту радио BBC Брайану Мэттью, пользуясь в совершенстве освоенной к этому моменту манерой пустого трепа — умением производить живое, спонтанное впечатление, ничего по существу не говоря. Имя Джейн в разговоре даже не мелькнуло.

Джейн во всем казалась его идеальной спутницей — обладала красотой, как на картинах прерафаэлитов, естественным благородством, обаянием, отсутствием актерской манерности — одним словом, совершенно не походила на подруг жизни его коллег по Beatles. Даже вечные пикетчицы у их порога, когда-то так откровенно, даже физически выказывавшие Джейн свою враждебность, сменили гнев на милость, впечатленные ее неизменной любезностью и выдержкой. Более того, многие из них теперь копировали ее манеру одеваться и отрастили себе такие же волосы до плеч, которые распрямлялись подогретым утюгом на гладильной доске каждый раз перед выходом на очередную — дневную или ночную — вахту у дома Пола.

Казалось, она чувствовала себя одинаково естественно везде, где бы ей ни приходилось оказываться как подруге битла. Когда они приехали к конному тренеру Уилфреду Лайду, чтобы купить Барабана Дрейка для Джима Маккартни, она сумела очаровать весь грубоватый ипподромный народ (в том числе тем, что случайно заглянула в раздевалку жокеев). Они остались переночевать у Лайда и его жены, которая позже вспоминала о них как о самых любезных и ненавязчивых гостях. После их отъезда последовал кратковременный взрыв битломании: прислуга Лайдов ворвалась в комнату, где они спали, и изрезала постельное белье на сувенирные ленточки.

Также благодаря влиянию Джейн у Пола обнаружилась серьезная сторона — до тех пор она существовала под спудом его битловского амплуа, подразумевавшего радостную легковесность в высказываниях по любым предметам. Мало кто из современников помнит, что на протяжении всех шестидесятых, вызывающих теперь такую ностальгию, Западная Европа жила в условиях постоянной угрозы атомной войны с Советской Россией. Американская «антикоммунистическая» война во Вьетнаме также вызывала все больше протестов у британской молодежи несмотря на то, что — в отличие от американских войн за рубежом в начале XXI века — британское правительство ни в чем не поддерживало эту кампанию.

Именно тогда, задолго до любых разговоров о гуру и духовных наставниках среди остальных битлов, Пол и Джейн напросились на аудиенцию к Бертрану Расселу, крупнейшему британскому философу XX века и основателю Кампании за ядерное разоружение. Девяностолетний Рассел, выслушав их рассказ обо всем, что их тревожило, наградил их советом, выражавшим глубокую мудрость: насколько их хватит, они должны в полной мере наслаждаться каждой минутой жизни.

Их семейная жизнь в «Кавендише», среди полотен Магритта, джеймсбондовских гаджетов и «пролетарского шика», была крайне неприхотлива. Джейн прекрасно готовила и, живя в те дофеминистские времена, нисколько не возражала против своей роли, которая заключалась в том, чтобы кормить и в остальном всячески заботиться о хозяине дома. За несколько лет до устроенного Полом публичного отказа от мяса кухня в его доме и без того была почти, если не полностью, вегетарианской.

Она оказалась приветливой хозяйкой для приезжавших погостить ливерпульских родственников. Для любимицы Пола тети Джин, матриарха клана Маккартни, всегда раскатывался специальный красный ковер. Когда визит Джин совпадал с ежегодным теннисным чемпионатом в Уимблдоне, Пол тратил весьма солидную сумму, чтобы купить ей билеты на лучшие места на центральном корте. Однако она предпочитала оставаться дома и смотреть матчи по его волшебному цветному телевизору.

Частым гостем на Кавендиш-авеню был Джим Маккартни вместе с его новой женой Энджи и удочеренной им маленькой Рут. К последней Джейн была особенно добра и внимательна, учила ее готовить, шить, вышивать крючком. «Они вдвоем все время меня куда-нибудь возили, например в магазин игрушек „Хэмлис“, — говорит Рут. — Какое бы облегчение они ни чувствовали, возвращая меня маме, они этого никогда не показывали».

Несмотря на огромную гордость, которую Джим испытывал в отношении нового дома, купленного сыном, как вспоминает Рут, он иногда чувствовал себя в нем не в своей тарелке. «Однажды на Рождество, когда мы были в гостях, Джейн заказала фамильное древо для себя и для Пола. Эшеры вели свою историю с правления короля Якова, а Маккартни — всего лишь со второй половины XIX века, от какого-то нищего ирландского фермера».

Как бы то ни было, Джейн не относилась к категории степфордских жен[35], и периодически между ними могли возникать трения — когда ее независимость и прямота приходили в столкновение с реальным статусом ее молодого человека. Каким бы скромным и непринужденным ни казался Пол в быту, он оставался звездой гигантского масштаба, идолом, которого обожал весь мир и который имел менеджера с целой командой помощников, существующих для того, чтобы удовлетворять каждый его каприз. Даже дома у него, как правило, постоянно находился человек, задачей которого было выполнение всего, что приходило ему в голову, — один из двух роуди Beatles, Нил Эспинолл или Мэл Эванс, или Тони Брамуэлл из офиса NEMS. И всякий раз, когда священная четверка собиралась вместе, для репетиции или записи, в силу вступало старое, унаследованное с Севера сексистское правило: «Никаких девиц».

На Уимпол-стрит они с Джейн в основном вели свою социальную жизнь порознь. На Кавендиш-авеню ей, естественно, хотелось приглашать в гости своих театральных друзей, однако артисты сцены и рокеры не всегда уживались в одной компании. Однажды вечером, когда к ней на ужин собрались несколько коллег, Пол приехал домой с Джоном, который — под влиянием не то выпивки, не то анаши, а может быть, одной лишь своей ленноновской натуры — вел себя как никогда вызывающе. Когда одна из актрис за столом нервно попросила пепельницу, он опустился перед ней на колено и издевательски предложил ей для этой цели собственную ноздрю. Джейн со своим обычным хладнокровием попросту вытянула ногу и толкнула его на пол.

В конце 1965 года Джейн взяли ведущей актрисой в труппу бристольского театра «Олд Вик», и это означало, что теперь она не появлялась на Кавендиш-авеню по нескольку недель, а то и месяцев. Пока она работала в 200 милях от Лондона, Пол мог вернуться к обычному холостяцкому существованию (надо учесть, что папарацци — в современном понимании — в ту пору отсутствовали как класс). Когда он заглядывал в клубы, молодые красавицы на танцполе поворачивались к нему от своих партнеров и начинали жестами изображать стриптиз. Обладавший сексуальной антенной, которая была не менее чуткой, чем культурная, он всегда мог заранее определить, кто составит ему компанию.

Вольница наступила и в отношении анаши, обычно раскуриваемой в его музыкальном кабинете на верхнем этаже, чтобы дым не достигал ноздрей мистера и миссис Келли. Именно там, по его уверениям, он впервые подсадил на траву Мика Джаггера. Приятно думать о том, что главный пай-мальчик от поп-музыки мог оказать такое влияние на ее главного хулигана.

Наслаждаясь своим «возвращением к природе», он не собирался бросать Лондон и, как всегда, чутко прислушивался к своей антенне. Тем более что теперь здесь происходило еще больше событий, на которые ей приходилось постоянно реагировать.

В 1966 году столица начала прощаться с непринужденной, «свингующей» фазой своей истории с ее модными бутиками и дискотеками. Знающие люди носили уже не битловские ботинки, вельвет и бахрому, а балахоны, мистические амулеты и волосы до плеч, подражая американским хиппи — наследникам некогда чисто артистического, элитарного сообщества калифорнийских битников. Кроме того, их интерес распространялся теперь не только на одежду и «звуки» — их увлекало целое множество вопросов, проблем, философий и идеологий, которые никогда раньше не волновали массы британской молодежи.

Слишком многочисленные и непохожие друг на друга, чтобы по-прежнему считаться членами одной богемы, эти люди стали причислять себя к чему-то, что называли «андеграундом». Термин, который исторически ассоциировался с героическим сопротивлением тирании, теперь означал коллективный бунт молодежи против всех возможных авторитетов и условностей. Одновременно это слово напоминало и о настоящем лондонском подземелье, то есть метро, со всем его множеством пересекающихся веток: поп-музыка (теперь гораздо чаще называемая роком), изобразительное искусство, дизайн, левая политика, борьба за мир, восточный мистицизм, сексуальное раскрепощение, сопротивление цензуре, первые проблески феминизма. И все они, как пассажиры метро, овеваемые одним и тем же пыльным ветром подземки, дышали одним и тем же воздухом, в котором были разлиты ощущение революции (пусть даже большинство ее носителей, как никто другой, наслаждалось комфортом капитализма) и запах наркотиков.

Если это подполье под открытым небом и имело какой-то центральный диспетчерский пункт, то им был книжный магазин и галерея «Индика» Джона Данбара и Барри Майлза. И их друг Пол — этот якобы благонадежный и «безобидный» битл — являлся одним из их самых важных сподвижников и благодетелей.

Не имея денежного интереса в деятельности «Индики», он фонтанировал идеями о том, как обеспечить расширение сферы ее влияния. Одной из них был «звуковой журнал» в форме виниловых дисков, где отражались бы все наиболее заметные из текущих столичных выступлений, причем не только музыкальные концерты, но также театральные постановки, чтения и лекции. Все это должно было финансироваться EMI Records совместно с Брайаном Эпстайном и его компанией NEMS. Сама идея пришла к нему в студии, устроенной в квартире Ринго на Монтегю-сквер, в которой он также записывал демо-версии и большинство эффектов для «Eleanor Rigby», нередко в присутствии великого мэтра Уильяма Берроуза, заинтересованно наблюдавшего за всем происходящим.

С рождения одаренный журналистской жилкой, Пол осознавал необходимость зафиксировать для истории многогранную деятельность подполья и дать ему возможность почувствовать себя сообществом. Первой попыткой этого стал новостной бюллетень, который получил название Global Moon-edition Long-Hair Times («Глобальное лунное издание. Времена длинноволосых») и имел в качестве авторов-составителей Барри Майлза и Джона «Хоппи» Хопкинса (который, неправдоподобным образом, в прошлой жизни был ученым-атомщиком). Пол участвовал в публикации анонимно, устроив читательский конкурс под вымышленным именем некоего «польского режиссера новой волны Иэна Якимоу» (звучание «Пол Маккартни» наоборот).

Из Global Moon-edition Long-Hair Times выросла первая газета лондонского андеграунда International Times, с соредакторами Майлзом и Хопкинсом и при солидной финансовой поддержке Пола. При подготовке первого выпуска в октябре 1966 года угрозы судебного преследования со стороны почтенной оригинальной Times вынудили сократить название до IT — аббревиатуры, в то время не имевшей никакой связи с компьютерами. В полном согласии с поп-артовским культом голливудских икон талисманом IT была выбрана самая первая «the It Girl» («та самая девушка») Клара Боу[36], правда, в шапку с названием в результате попало изображение другой богини немого кино, Теды Бары.

Мероприятие с презентацией газеты, заявленное как «Поп / Оп / Костюм / Маска / Фантазия / Кутеж / Бал», состоялось в заведении под названием «Раундхаус» — старом машинном ангаре на севере Лондона, который должен был стать «подпольным» аналогом Королевского Альберт-холла. На презентацию собралось две тысячи человек, в том числе самый модный итальянский режиссер Микеланджело Антониони и Марианна Фейтфул в облачении монашки, едва прикрывавшем ее с тыла. Музыкальное сопровождение обеспечивали тогда еще неизвестные Pink Floyd. На этой вечеринке гламур и убожество соседствовали друг с другом примерно в том же духе, как когда-то в ливерпульском «Каверн»: два работающих туалета вскоре затопило, и на пол пришлось бросить доски, чтобы сливки подпольного общества могли прохаживаться, не замочив ног. Почти никто не обратил внимания на фигуру в развевающихся бедуинских одеждах — Пол выбрал этот наряд одновременно в качестве маскарадного костюма и маскировки.

Будучи спонсором газеты, он также дал для нее длинное интервью Майлзу, надеясь привлечь рекламодателей из музыкального бизнеса. В интервью открыто признавалось, что в его процессе оба участника «раскурили косяк на двоих». Пол явно был в более откровенном настроении, чем во время любой из привычно пустопорожних пресс-конференций, и даже осмелился углубиться в предмет, из-за которого совсем недавно распяли Джона: «Все осознали, что нет такой вещи, как бог, и нет такой вещи, как душа, и когда ты умираешь, то это все…»

Его репутация покровителя авангарда был настолько серьезна, что, когда японская перформансистка Йоко Оно прибыла тем летом в Лондон, он был одним из первых, с кем она планировала встретиться. По совпадению Йоко с ее тогдашним мужем, американским кинорежиссером Тони Коксом, жили в том же районе Северного Лондона, что и он, причем совсем недалеко — с другой стороны Лордза, поля для крикета.

В то время Йоко в числе прочего составляла коллекцию рукописей современной музыки, которую она хотела презентовать великому музыкальному новатору Джону Кейджу на его пятидесятилетие. Узнав, что Пол — поклонник Кейджа, она связалась с ним и попросила пожертвовать автограф одной из его собственных вещей, но он отказался. (Никаких «музыкальных рукописей» у него и быть не могло, поскольку он не знал нотной грамоты.)

В ноябре Джон Данбар устроил Йоко в «Индике» ее первую персональную выставку в Лондоне — «Незавершенные картины и объекты». Поскольку ее контакты с Полом ни к чему не привели, Данбар сообщил о выставке Джону, который часто заезжал в галерею покурить травы за компанию. Не став дожидаться официального показа для избранной публики, Джон заявился в «Индику» вечером накануне, как раз когда Йоко расставляла свои экспонаты.

По странному совпадению настоящая фамилия Линды была такой же, как у битловского менеджера. Ее отец Ли Истман родился Леопольдом Эпстайном, но придумал себе новое имя, пройдя путь от бедного российско-еврейского иммигранта в Бронксе до престижного манхэттенского адвоката. Ее мать Луиза происходила из известной еврейской семьи Линднеров из Кливленда, штат Огайо, владельцев одного из старейших в городе магазинов женской одежды.

Линда, родившаяся в сентябре 1941 года — за девять месяцев до Пола, была второй из четверых детей. По матрилинейному наследованию она, ее старший брат Джон и сестры Лора и Луиза автоматически принимали религию своей матери. Однако для Леопольда / Ли религия слишком напоминала о бедности и убожестве его детства, и потому, с молчаливого согласия Луизы-старшей, он сделал свой дом свободным от всех еврейских обрядов и обычаев. Таким образом, его дети воспитывались как типичные нью-йоркские белые англосаксы-протестанты — в случае Линды это было несложно, потому что она была высокая, с длинными светло-русыми волосами.

Среди множества клиентов Ли из шоу-бизнеса и артистической среды были руководитель оркестра Томми Дорси, авторы-песенники Гарольд Арлен и Джек Лоуренс, художники Виллем де Кунинг и Марк Ротко. В 1947 году Лоуренс даже написал посвященную шестилетней дочери своего адвоката балладу под названием «Linda» — исполненная Бадди Кларком в сопровождении оркестра Рэя Ноубла, она стала национальным хитом.

Линда выросла в привилегированной среде и делила время между главным семейным домом в Скарсдейле под Нью-Йорком, домом в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде, а позднее еще и просторными апартаментами на Пятой авеню Манхэттена. Однако ее отношения с деятельным, добившимся всего самостоятельно Ли — альфа-самцом во времена, когда еще не придумали сам термин, — складывались порой непросто. «Я всегда была мечтательницей, любила просто сидеть и глазеть в окно, — вспоминала она. — Мои учителя жаловались родителям, что я буду скорее глядеть на порхающих бабочек, чем в учебник». Она была страстно привязана к животным, особенно к лошадям, и всегда говорила, что по-настоящему оживает, только сидя верхом.

Закончив среднюю школу в Скарсдейле, она познакомилась с выпускником Принстона Джозефом Мелвиллом Си, которого все всегда называли просто Мел. В нем сочетались ученость, спортивность и внешняя привлекательность хемингуэевского типа, и это производило впечатление даже на ее придирчивого отца. Когда Си предложили аспирантуру в области геологии и культурной антропологии в Университете штата Аризона в Тусоне (его родном городе), Линда уехала с ним и поступила в тот же университет, чтобы изучать историю искусства.

В 1962 году самолет American Airlines, в котором ее мать Луиза летела в Лос-Анджелес, рухнул в море вскоре после взлета из аэропорта Айдлуайлд (позже имени Джона Ф. Кеннеди), унеся жизни всех восьмидесяти семи пассажиров и восьми членов экипажа. Трагедия заставила Линду и Мела устроить скорую свадьбу, а в 1963 году у них родилась дочь Хэзер.

Аризона с ее широкими просторами и возможностями для верховой езды идеально подходила Линде, а величественные местные ландшафты вызвали у нее желание записаться на курс фотографии при тусонском художественном центре. Там ей повезло встретиться с Хейзел Ларсен Арчер, одной из немногих женщин-знаменитостей в преобладающе мужском мире фотографии сороковых и пятидесятых годов. Прикованная теперь к инвалидной коляске, Арчер оставалась такой же энергичной и неординарной, как всегда. Она вывела Линду из обычного бесцельно задумчивого состояния своим советом забыть про теорию и просто «взять взаймы фотоаппарат, купить кассету с пленкой и идти снимать». Ее ранними работами стали пейзажи в стиле Уокера Эванса — прерии и горы Аризоны, с которой она теперь так породнилась.

В какой-то момент в Тусоне оказались студенты британской Королевской академии драматических искусств, которые разъезжали по городам США с шекспировскими спектаклями и которых привечал английский факультет местного университета. Линда подружилась с несколькими актерами труппы и предложила бесплатно сделать для них рекламные фотокарточки. В результате первые ее опубликованные фотографии спустя какое-то время появились в каталоге британского кастингового агентства Spotlight.

На том этапе ее, казалось, совершенно устраивала роль жены и матери, которую знали исключительно по имени и фамилии мужа с приставкой «миссис». Она даже заслужила негромкую местную славу за свою стряпню — правда, о вегетарианстве, которое она позже будет так горячо проповедовать, еще не было и речи. В 1965 году кулинарная страница Arizona Daily Star поместила снимок «миссис Джозеф Мелвилл Си», занятой приготовлением ее любимого рецепта — мясного рулета с огуречным муссом («3 фунта смеси для мясного рулета: телятина, говядина или свинина»). На фото за мамой, одетой в нечто напоминающее наряд в стиле кантри, наблюдала двухлетняя Хэзер.

К сожалению, Мел Си, который представлял себя чем-то вроде путешественника-исследователя викторианского образца, не видел ничего необычного в том, чтобы по первому зову уезжать в далекие экспедиции и оставлять жену в кантри-наряде присматривать за ребенком и готовить мясной рулет. Когда в одну из таких отлучек Мелу предстояло провести почти год в Африке, Линда отказалась поехать с ним, и вернувшись, он обнаружил, что она забрала Хэзер в Нью-Йорк и подала на развод.

С маленьким ребенком на руках и нежеланием существовать на подачки семьи она должна была быстро найти себе работу. Выбор пал на фотожурналистику — профессию, переживавшую тогда свой звездный час на страницах массовых глянцевых изданий типа Life и Look. Отец убеждал ее пойти учиться фотографии «как следует» — почти теми же словами, которыми за тысячи миль и примерно в то же время Джим Маккартни наставлял Пола относительно фортепиано, — но Линда также не прислушалась к совету. По правде говоря, чтобы стать фотографом, теперь уже не требовалось профессиональных навыков, без которых невозможно было обойтись раньше. В современных однообъективных зеркальных фотоаппаратах, к примеру японских Pentax или Nikon, тогдашнему любителю оставалось, в сущности, лишь подравнять изображение в видоискателе и нажать на кнопку.

Она подыскала крошечную квартирку на манхэттенском Верхнем Ист-Сайде и устроилась на работу в Town and Country («Город и загород») — солидное издание, в основном предназначенное для публики, имевшей средства содержать резиденции и там и там. Линда работала в приемной, разбирала почту, готовила кофе и не имела никаких явных стремлений к чему-то большему. Среди ее коллег поговаривали, что она наследница Джорджа Истмана, изобретателя фотопленки «Истман Кодак», и что в будущем ей причитаются несметные миллионы. Хотя Линда сама не была источником этого мифа, она никогда не предпринимала особых усилий, чтобы его развеять.

Одной из причин для разногласий с отцом было то, что социальному кругу читателей Town and Country она предпочитала рок-клубы нью-йоркского даунтауна, который тогда еще считался опасным и злачным местом. Но кое в чем она оставалась абсолютно традиционной, и Ли Истману было не о чем беспокоиться: сколь бы легкомысленной ни могла показаться ее нью-йоркская жизнь, Хэзер была окружена постоянной заботой, и когда мама уезжала гулять в город, с ней всегда оставалась няня.

В 1966 году в клубе под названием The Scene («Сцена») на Западной Сорок шестой улице она познакомилась с молодым фотографом Дэвидом Далтоном, снимавшим там мероприятие, устроенное одной звукозаписывающей компанией. Далтон специализировался на рок-певцах и группах, причем снимал их не урывками, как обычные папарацци, а вывозя позировать в непривычной обстановке и проводя с ними время на правах близкого знакомого. Позже он вспоминал «высокую девушку с длинными светлыми волосами, [которая] начала обо всем меня расспрашивать. Зарабатываю ли я этим на жизнь? Как попасть в этот бизнес? Насколько трудно этому научиться?.. Она была одета в полосатую футболку с длинными рукавами и расклешенную юбку до колен… это в самом сердце шестидесятых… [посреди] мини-юбок… серебряных футляров… оп-арта… Она одевалась с тем систематически пестуемым дурным вкусом, который был присущ всей англосаксонской элите. Это был какой-то странный культ эксклюзивной немодности».

На следующий день Далтон планировал фотографировать Animals — в тот момент любимую британскую группу в Америке после Beatles — на негламурном фоне нью-йоркских пирсов. Он позвал Линду с собой, полагая, что та будет присутствовать на съемке лишь в качестве благоговеющего зрителя. Но оказалось, что группа уделяла гораздо больше внимания ей, чем ему, а под конец ей даже удалось устроить сессию один на один с их вокалистом Эриком Бердоном.

Вскоре после этого в город приехали Rolling Stones с рекламой своего последнего альбома Aftermath и под началом нового менеджера-американца Аллена Клейна. После того как четырнадцать манхэттенских гостиниц отказались их обслуживать, опасаясь возможных сексуально-наркотических оргий, Клейн поселил группу на борту стоявшей на Гудзоне яхты «Си Пантер» и пригласил туда же американскую прессу, которая должна была интервьюировать их во время короткой водной прогулки.

В обычных обстоятельствах издание типа Town and Country никогда бы не попало в список приглашенных на «Си Пантер». Однако недавно журнал напечатал на обложке фотографию Stones, сделанную Дэвидом Бейли, и потому заслужил доверие Аллена Клейна. Днем на работе, разбирая почту, Линда наткнулась на приглашение, сунула его в карман и заявилась на прием с камерой, представившись штатным фотографом T&C.

Побеседовать со Stones явилось так много репортеров, что на яхте не осталось места, чтобы взять еще и фотографов. Линде удалось правдами и неправдами попасть на борт, вследствие чего группа была в ее распоряжении весь круиз. Известные своим почти обязательным хулиганством во время фотосессий, Stones выполняли все ее указания, разваливаясь на сиденьях в полунеприличных позах с широко расставленными ногами. По окончании присутствовавшие журналисты стали осаждать ее просьбами поделиться фотографиями для их материалов, и она даже получила собственный разворот в Datebook — том самом журнале, чья перепечатка замечаний Джона о популярности и Иисусе так подпортила Beatles их последние американские гастроли.

Ее наставник Дэвид Далтон (которого не позвали на прием на «Си Пантер») встретился с ней на вечеринке Stones, куда также напросилась масса знаменитостей вроде Энди Уорхола, Тома Вулфа и Бэби Джейн Хольцер. «Мик только что попросил мой номер телефона, — сообщила ему Линда. — Как мне быть?» Как вспоминает Далтон, «вопрос был чисто риторический».

Заработав репутацию эксклюзивным материалом о Rolling Stones, она ушла из Town and Country и стала фрилансером. По ее собственному признанию, она была «слишком ленива», чтобы лишний раз возиться с композицией или даже научиться пользоваться экспонометром. Однако у нее, причем в избытке, имелось самое главное достоинство фотографа — умение получить доступ. На фотосессиях с вновь прибывшими группами и певцами ей, стоящей впереди толпы журналистов, нужно было только опуститься на колено со своей, по выражению Дэвида Далтона, «аристократической неотесанностью», и самые неблагодарные и несговорчивые отдавали себя в ее руки.

Она стала штатным фотографом главного в Нью-Йорке рок-заведения «Филмор Ист», и ее портфолио стало регулярно пополняться: Doors, Mamas and Papas, Simon and Garfunkel, Cream, Фрэнк Заппа. Ее недоброжелатели — в которых не было недостатка ни тогда, ни особенно потом — считали ее, по сути, той же групи, только выше по статусу. После Мика Джаггера у Линды были короткие романы или одноразовые приключения еще с несколькими ее моделями (что для мужчин-фотографов было в порядке вещей), в том числе с легендарным сатиром и вокалистом Doors Джимом Моррисоном и голливудской звездой Уорреном Битти, который тогда слыл сексуальной иконой наравне со звездами рока.

Она присутствовала на пресс-конференции Битти вместе с коллегой по имени Блэр Сейбол, которая позже вспоминала исход всего мероприятия с едким раздражением: «Я помню, как сильно меня удивила ее сексуальная напористость — она сидела перед ним в мини-юбке и с раздвинутыми на всю ширину ногами, по крайней мере пока не кончились шесть кассет Ektachrome. В конце концов спустя полчаса Уоррен вывел меня из своего люкса в „Дельмонико“, а Линду продержал там еще двое суток».

Оглядываясь назад, можно сказать, что, скорее всего, она просто была от природы раскрепощенной личностью, уже тогда эмансипированной почти во всех аспектах, о которых начинало говорить только-только зарождающееся феминистское движение. К тому же она была постоянно работающим и успешным профессионалом, чьи фотографии публиковались во многих престижных журналах, от Life до Rolling Stone. Никому из знавших ее тогда не пришло бы в голову, что в один прекрасный день она станет зримым символом моногамии и семейной жизни — и навсегда откажется от приготовления мясных рулетов.

Накануне двадцатипятилетия Пола произошло событие, которое показало, насколько неуязвимым он себя ощущал. Этот всегдашний мастер вежливой уклончивости и пустого трепа на потребу публики стал первым битлом — вообще первой большой поп-звездой, — публично признавшимся в употреблении ЛСД. Все произошло как неожиданное повторение эпизода с Джоном, когда тот сравнил популярность Beatles и Иисуса. Реплика, первоначально появившаяся в малоизвестном британском издании, была перепечатана крупным американским и тем самым спровоцировала вспышку общественного негодования.

Какое-то время назад Пол дал интервью Queen, малотиражному глянцевому журналу, который главным образом освещал жизнь лондонского высшего общества. Адресуясь предполагаемой аудитории из герцогинь и дебютанток света, он не только признался в экспериментах с кислотой — разумеется, пока она еще была легальной, — но и начал петь дифирамбы ее «расширяющему сознание» воздействию. «После того как я ее принял, у меня открылись глаза. Мы пользуемся лишь одной десятой частью нашего мозга. Только подумайте, чего бы мы достигли, если б смогли задействовать эту спрятанную часть. Это был бы совершенно новый мир».

Дальше, 17 июня, крупнейший американский журнал Life напечатал по следам выхода Sgt. Pepper статью под заголовком «Beatles в отрыве», где использовалась уже готовая цитата. Возмущение, охватившее Британию, по масштабу почти не уступало тому, которое фраза «популярнее, чем Иисус» вызвала раньше в Америке. Главный посол и пиарщик Beatles теперь оказался в положении, в котором Daily Mail клеймила его как «безответственного идиота». Министр внутренних дел лейбористского правительства Элис Бэкон заявила, что она «в ужасе» от взглядов Пола, и поставила ему в пример Лулу, которая вместе с многочисленными «правильными» поп-исполнителями выступала против наркотиков. «Какое общество мы построим, — пророчески размышляла министр, — если каждый будет хотеть сбежать из реальности в мир грез?»

Два дня спустя Пол дал интервью телекомпании Independent Television News в своем саду на Кавендиш-авеню и сообщил, что принимал кислоту «раза четыре». Репортер спросил, не чувствует ли он некоторую ответственность за то, что из-за него миллионам юных поклонников Beatles наркотики могут показаться привлекательным выбором. Решив, что нападение будет лучшей формой защиты, он ответил, что никогда не собирался «рассказывать всем» о кислоте — что это делается самой ITN и всеми остальными новостными организациями, которые теперь его осаждали. «Вы распространяете эту информацию в этот самый момент… Это попадет в каждый дом в Британии, а я бы этого не хотел… Если вы перестанете об этом говорить, я тоже перестану».

Ни один из других битлов не стал частью этого скандала — хотя преданный Брайан Эпстайн не бросил Пола одного: он сам признался, что пять раз принимал кислоту, и утверждал, что она не причинила ему ни малейшего вреда. Можно было бы ожидать, что кто-кто, а Джон отнесется к ситуации Пола с сочувствием, однако он счел несправедливым то, что член группы, сильнее и дольше других сопротивлявшийся ЛСД, теперь сделал себя ее адвокатом. Даже живя в тесном соседстве на гастролях, эти двое никогда не раздражали друг друга так сильно, как сейчас, когда обрели статус полубогов.

Ни среди прессы, ни за ее пределами никто, разумеется, не верил в то, что Пол прекратил принимать ЛСД после ее криминализации. И тем не менее никто не считал, что ему грозит хотя бы малейшая опасность ареста. Точно так же было невозможно допустить, чтобы скандал помешал использовать Beatles в качестве главной рекламы для Соединенного Королевства. 25 июня они на правах главных лиц участвовали в первом в истории прямом спутниковом вещании ВВС, исполнив «All You Need Is Love», хипповскую мантру, приправленную ленноновским сарказмом, перед аудиторией примерно в 400 миллионов человек на пяти континентах.

Мик Джаггер и Кит Ричардс, присоединившиеся к Beatles и другим важным персонам от поп-музыки в телестудии, тоже приняли участие в этой буквально глобальной пропаганде «Лета любви». А через два дня они уже находились в зале суда квартальных сессий Чичестера в качестве обвиняемых по делу о хранении крошечного количества наркотиков, заведенному на них еще в феврале. По результатам одного из самых карикатурных показательных процессов (где также умудрились запятнать грязью ни в чем не обвиняемую Марианну Фейтфул) обоих членов Rolling Stones признали виновными и на короткое время посадили в тюрьму, однако после апелляции освободили. Роберт Фрейзер, которого судили за хранение героина в том же суде, получил шесть месяцев заключения с каторжными работами и отсидел весь срок.

Дело Джаггера — Ричардса стало новым стимулом для тех, кто считал необходимым вывести марихуану из-под запрета как безвредный наркотик, не влекущий за собой употребление более серьезных препаратов. 16 июля огромный митинг сторонников легализации в Гайд-парке дал лондонцам возможность впервые лицезреть массовое скопление «детей цветов» и прошел в целом мирно, несмотря на грубое вмешательство полиции, которая тогда еще не имела спецснаряжения для уличных боев и была одета в обычную форму: шлемы и рубашки с короткими рукавами. Главным среди выступающих был Аллен Гинзберг — в красной атласной рубашке с психоделическими узорами. Рубашка была подарком от Пола, и узоры были нарисованы им собственноручно.

Ведущие деятели искусства и науки также объединились под лозунгом легализации в открытом письме Times (неожиданная поддержка которой была основной причиной освобождения Мика Джаггера). Поскольку письмо должно было играть роль манифеста, то во избежание риска цензуры или сокращений его решили поместить в газете на правах платной рекламы. Пол согласился заплатить необходимые 5 тысяч фунтов, а также уговорил подписать его остальных Beatles и Брайана.

Письмо появилось в Times 24 июля под заголовком «Законодательный запрет марихуаны аморален в принципе и неосуществим на практике». В дополнение к именам кавалеров Ордена Британской империи Джона Леннона, Пола Маккартни, Джорджа Харрисона и Ричарда Старки, а также Брайана Эпстайна, среди 64 подписавших были знаменитый английский писатель Грэм Грин, выдающийся театральный критик Кеннет Тайнан, фотограф Дэвид Бейли, телеведущий Дэвид Димблби, один психолог, один фармаколог, один член парламента от лейбористов и один из двух ученых, открывших ДНК.

При всей возможной спорности тезиса о том, что курильщики конопли рискуют превратиться в героиновых наркоманов «меньше, чем выпивающие — в алкоголиков», письмо и кампания в его поддержку имели один положительный эффект в долгосрочной перспективе. Хотя траву так никто и не легализовал, непомерное наказание за ее хранение — тюремный срок до десяти лет или штраф в 1000 фунтов — со временем было значительно снижено.

Как бы то ни было, в других странах никакой либерализации не случилось — в чем Пол однажды убедится на собственном опыте.

Один из многих вопросов, оставшихся нерешенными после смерти Брайана, касался их кинокарьеры. «Вечер трудного дня» и «На помощь!» оба имели огромный успех и у критиков, и в кинотеатрах; их комедийный ансамбль дал повод нескольким рецензентам окрестить битлов «современными братьями Маркс». Однако два года спустя после «На помощь!» их следующий фильм не был даже в разработке.

Критики не оделили Пола той особой похвалой за актерский и комический талант, которая досталась Джону и особенно Ринго. Но именно он больше остальных был заинтересован в том, чтобы снимать кино, — а также в запасном аэродроме на тот неизбежный случай, когда публика наконец устанет от их музыки. Соответственно, именно он взял на себя инициативу подобрать для них новый кинопроект, действуя в тандеме с Брайаном и самостоятельно.

Продюсеров с собственными представлениями о том, как развить тему «современных братьев Маркс», оказалось немало. Одно из предложений заключалось в том, чтобы снять новую, комедийную версию классики Александра Дюма, превратив Beatles в д’Артаньяна и трех мушкетеров (в будущем, правда уже не им, этот трюк не раз принесет большие прибыли). Согласно другой идее, Beatles должны были исполнить роль «группового сознания» — прямо как в реальной жизни, — где каждый представлял бы одну из четырех сторон единой личности.

Один вариант был даже подсказан великим философом и пацифистом Бертраном Расселом. На встрече с Полом и Джейн Рассел упомянул, что автор шпионских романов Лен Дейтон только что купил права на экранизацию мюзикла «О, что за чудесная война» — знаменитой театральной сатиры на катастрофу 1914–1918 годов. Антивоенный фильм, иронический армейский антураж и мундиры — это казалось идеальным выбором для Beatles, и Пол даже встретился с самим Дейтоном, выступавшим в роли сопродюсера, чтобы понять, можно ли подходящим образом переделать сценарий. Однако в постановке предполагалось использовать только песни периода Первой мировой, а это не оставляло места для вещей Леннона и Маккартни.

В начале 1967 года была предпринята попытка сотрудничества с Джо Ортоном, молодым драматургом пролетарского происхождения, чьи пьесы «Добыча» и «Развлекая мистера Слоуна», развивавшие темы секса и социальной анархии, произвели фурор в лондонском Вест-Энде. Когда Брайан договорился встретиться с Ортоном, Пол, который был в восторге от «Добычи», напросился пойти с ним. В первоначальную задачу Ортона входило лишь переписать сценарий о множественной личности, однако вместо этого он придумал оригинальную историю под названием «На пределе», в которой Beatles должны были стать боевиками-анархистами в женских нарядах, по очереди оказывавшимися в постели с одной и той же женщиной.

Сценарий вернули автору без комментариев — хотя позже Пол объяснял, что причина была в избыточном гомосексуальном подтексте. Далее последовало происшествие, которое почему-то совершенно укладывалось в логику этого «Лета любви». За несколько дней до того, как Брайана обнаружили мертвым в Белгравии, Ортона забил насмерть его любовник Кеннет Халливел в их однокомнатной квартире в Ислингтоне.

Американская корпорация United Artists, с которой Брайан от имени Beatles подписал контракт на три фильма, с нетерпением ждала начала работы над третьей частью трилогии. Под конец жизни Брайан, видимо, отчаялся уговорить своих подопечных сниматься самим и поэтому дал добро на производство полнометражного мультфильма, тематически основанного на маккартниевской «Yellow Submarine», в надежде, что это удовлетворит условиям соглашения с UA.

По вине Брайана, не умевшего заключать контракты, «Вечер трудного дня» и «На помощь!» принесли Beatles жалкие гроши. В художественном смысле их они тоже не устроили. Джон выразил общее мнение, когда сказал, что из-за присутствия британских характерных актеров, оттягивавших на себя все внимание, они фактически оказались «статистами в собственных фильмах». Ричард Лестер, режиссер обоих, тоже подлил масла в огонь, заметив, что «[Beatles] нельзя ограничивать условностями профессионального кинематографа. Они должны сами развивать свой талант в этой области и делать кино так, как они делают свои альбомы».

Что касается Пола, то ему давно хотелось снять фильм, который будет придуман исключительно ими самими и над которым они будут иметь полный творческий контроль: не только в актерской игре и музыкальном сопровождении, но и в сценарии, режиссуре и монтаже. Самодеятельные произведения Энди Уорхола, такие как «Эмпайр», и его собственные путешествия с кинокамерой пробудили в нем аппетит к кинематографу, в котором, как он выразился, «ты вроде как просто снимаешь, потому что тебе хочется снять кино».

В апреле 1967 года, навещая Джейн в Америке, он придумал на первый взгляд идеальную тему. В Англии пятидесятых обязательной частью традиционного отдыха на взморье было «таинственное путешествие» («mystery tour») — экскурсия на автобусе в некое неразглашаемое, но часто вполне предсказуемое место, во время которой экскурсанты пили пиво, поедали рыбу с жареной картошкой и хором пели песни, а по окончании собирали деньги водителю прямо в его фуражку. По замыслу Пола, Beatles должны были отправиться в «волшебное» таинственное путешествие на таком же автобусе и с тем же отсутствием заданной цели, снимая по пути все свои приключения.

Этот ностальгически-ироничный замысел в лучших маккартниевских традициях также отражал новейшие культурные веяния. В 1964 году группа перформансистов «Веселые проказники» — предтечи хиппи, среди которых был писатель Кен Кизи, — пересекла Америку на размалеванном флуоресцентными красками школьном автобусе, раздавая всем встречным разведенную в напитке Kool-Aid ЛСД. Среди присоединившихся к «Проказникам» был и Том Вулф, отец так называемой новой журналистики, который позже летописал их похождения в книге «Электропрохладительный кислотный тест».

Заглавная тема к фильму — «Magical Mystery Tour», сочиненная вместе с Джоном, была записана еще до выхода Sgt. Pepper, а с Брайаном, с которым произошло сближение на последнем отрезке их отношений, Пол успел обсудить его возможное содержание. Теперь, когда Брайана не стало, Пол убедил остальных, как им нужно доказать себе, что они по-прежнему одно целое и в состоянии существовать самостоятельно, и для этого есть один верный способ: заняться воплощением замысла «Волшебного таинственного путешествия».

Партия волшебного таинственного путешествия за медитацией прибыла в Ришикеш посреди по-весеннему теплого индийского февраля. Вместе с Beatles, их тремя женами и одной невестой здесь оказались вечный роуди Мэл Эванс и Алекс Мардас, который должен был использовать свою электронную магию, чтобы построить для Махариши радиостанцию с сигналом, покрывающим весь мир. На тот же курс обучения подписалось и несколько других новообращенных звезд: фолк-певец Донован, актриса Миа Фэрроу со своей сестрой Пруденс, а также Майк Лав из Beach Boys.

Несмотря на то, что ашрам располагался в предгорьях самого труднодоступного горного хребта Азии, он предлагал удобства вполне под стать гостинице или, по крайней мере, приличному молодежному хостелу: отдельные домики с коврами на полу, горячей и холодной водой и вполне функционирующей канализацией. Вегетарианские повара кормили вкусно и обильно. Сам гуру проводил много времени в уединении, медитируя в своем вполне солидном особнячке, однако его заместитель и 30 сотрудников всегда были наготове, чтобы угождать ученикам-знаменитостям. Джон, при всех своих (первоначальных) восторгах, окрестил это место «курортом для затворников», а также «Батлинзом Безмятежности».

Пол быстро адаптировался к здешнему почти школьного типа режиму, который позже описывал такими словами: «еда, сон, медитации и изредка небольшая лекция от Махариши». Он поставил себе цель продержаться месяц, но вскоре обнаружил, что перестал отсчитывать дни до конца срока.

Для Beatles присутствие в ашраме и впрямь стало первым полноценным отдыхом за всю их карьеру: Club Med, только с мантрами и горами вместо Средиземного моря. Мировая пресса, кочевавшая за ними толпами, в Ришикеше все время держалась на расстоянии. На снимках, сделанных такими же учениками, они, одетые в местные наряды и с цветочными гирляндами на шее, выглядят явно расслабленными и умиротворенными; Джейн, Синтия Леннон, Патти Харрисон и Морин Старки, освещенные нежным солнцем, излучают красоту и покой.

Их адъютант Тони Брамуэлл, который остановился в роскошном отеле в Дели, постоянно наведывался в ашрам, привозил почту и разнообразные новости о делах в Apple. Брамуэлл также снабжал их всевозможными источниками недуховных удовольствий: сигаретами, пластинками, музыкальными журналами и пленкой для кинокамеры, которую Пол редко выпускал из рук. Но даже «за колючей проволокой», как выражался Джон, за несколько рупий можно было раздобыть что угодно, от алкоголя до первоклассной анаши.

Леннон и Маккартни не тратили время зря и сочиняли песни для альбома, который Beatles должны были начать записывать по возвращении, — первого, который выйдет на их собственном лейбле Apple. Джордж, самый серьезный последователь Махариши, возражал, что они не для того сюда приехали, чтобы думать об альбомах. Однако Пол не мог перестать сочинять, как бы ни старался сосредоточиться на высших материях. Однажды вечером группа дошла до соседней деревни, чтобы посетить киносеанс под открытым небом, во время которого все ее население наблюдало за некоей четырехчасовой эпопеей на хинди, проецируемой на белую простыню. Пол, как обычно, прихватил гитару: на обратном пути через джунгли, на экзотическом фоне птичьих голосов и трескотни обезьян, ему вдруг пришла в голову фраза «Desmond has a barrow in the marketplace» («Дезмонд торговал с лотка на рынке») — первая строчка того, что потом станет «Ob-La-Di, Ob-La-Da».

Ринго вернулся домой через две недели: его желудок, ослабленный из-за перенесенной в детстве операции, не мог справиться даже с минимально острой вегетарианской едой, а Морин так и не смирилась с обилием мух. В их домик въехали прибывшие из Лондона два члена команды Apple, Нил Эспинолл и Денис О’Делл. О’Делл прилетел, чтобы обсудить идею Джона о документальном фильме про Махариши, а суровый и трезвомыслящий Эспинолл — чтобы не оставить этой затее ни единого шанса.

О’Делл привез с собой то, что считал самым лучшим замыслом для художественного фильма с Beatles после сценария Джо Ортона. Он был связан с фантастической трилогией Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец», уже тогда пользовавшейся огромной популярностью среди американских студентов, но остававшейся сравнительно малоизвестной в Англии. Соответственно, ни Полу, ни Джону еще не довелось познакомиться с придуманным Толкином миром хоббитов, эльфов и мудрых волшебников, который — по словам их киногуру — представлял массу лакомых актерских возможностей.

Понимая, что никто из битлов не осилит трилогию в тысячу с лишним страниц, О’Делл вручил каждому из трех оставшихся по одному тому, подсознательно выдержав их обычный порядок старшинства: Джон должен был прочитать первый том, «Братство кольца», Пол — второй, «Две башни», а Джордж — последний, «Возвращение короля».

Пол с Джейн остались еще на три недели, уехав как раз тогда, когда ленноновское увлечение Махариши сменилось разочарованием и раздражением. Он ожидал, что ему одномоментно откроют тайну жизни, как если бы это была таблетка или марка с кислотой, но этого не случилось. Гуру попал под подозрение в эксплуатации своих знаменитых учеников с целью личной рекламы; также возникли слухи, что он пытался приставать к Пруденс, сестре Мии Фэрроу. Одним словом, паломничество ради духовного преображения закончилось похабными сплетнями и развенчанием репутации, которые больше подошли бы закулисью какого-нибудь заведения на гамбургском Репербане.

Самый глубокий отпечаток эта поездка наложила на Джорджа, который вернулся домой с убеждением, что Махариши научил его левитировать, и продолжал быть верным адептом трансцендентальной медитации всю оставшуюся жизнь, растеряв по дороге бо́льшую часть своего чувства юмора. Однако и Пол ощущал, что в целом влияние гуру было положительным и, пусть не столь открыто, тоже продолжал применять уроки, полученные в ашраме.

В саду на Кавендиш-авеню у него даже имелась «часовня для медитации» — стеклянный купол с полом, который можно было приподнять, чтобы сделать медитирующего ближе к небу. Здесь все дальнейшие годы он будет практиковать то, чему научился в Гималаях, и с одухотворенной атмосферой купола будет лишь слегка диссонировать подарок, полученный им однажды от звезды хоррор-рока Элиса Купера, — круглая кровать, когда-то принадлежавшая Граучо Марксу.

Джейн всегда приходилось жить с сознанием того, что половина юных и не очень юных женщин всего мира хотели бы переспать с Полом и что для него воспользоваться сексуальными возможностями, открывавшимися на каждом шагу, было почти так же просто, как дать автограф. Чего она не знала и что так и осталось для нее тайной, это то, что почти все время их совместной жизни на Кавендиш-авеню у него развивался параллельный роман с актрисой и моделью по имени Мэгги Макгиверн.

В 1966 году Джон Данбар и Марианна Фейтфул взяли двадцатилетнюю Мэгги няней для своего полугодовалого сына Николаса. «Как-то раз Джон куда-то ушел, Марианна развлекала своих подруг, а я готовила запеканку им на обед, — вспоминает она. — Раздался звонок домофона, и голос сказал: „Это Пол Маккартни к Джону“. Джона не было, но я все равно — кто меня обвинит? — впустила его и сказала: „Поднимайтесь“.

Марианна к нам так и не вышла, и пока ее друзья оставались в гостиной, мы с Полом сидели за кухонным столом, ели запеканку и разговаривали. Не чувствовалось ни малейшей неловкости, как будто мы знали друг друга всю жизнь. У меня тогда был молодой человек, с которым я хотела расстаться, так что я стала рассказывать об этом Полу и потом из его слов поняла, что он тоже в похожей ситуации».

После этого он начал навещать Данбаров гораздо чаще и уделял их красивой и не робеющей в его присутствии молодой няне почти столько же времени, сколько им самим. Затем он стал приходить в те разы, когда Мэгги оставалась в квартире одна с Николасом. «Он всегда сначала звонил, чтобы убедиться, что больше никого не будет, — вспоминает она. — Сидел и разговаривал со мной, пока я занималась Николасом, — казалось, что ему нравится просто за нами наблюдать».

Свою первую, целомудренную, ночь вместе они провели в квартире, когда Джон с Марианной уехали в Париж. «До того, как пришел Пол, я покурила анаши, которая очень плохо на меня повлияла. У меня в голове проносились всякие неприятные воспоминания, и я рыдала и бросалась из стороны в сторону. Помню, Пол обнял меня и говорил: „Мне надо идти, мне надо идти…“ Когда я проснулась на следующее утро, то чувствовала себя уже совершенно нормально. Я обернулась, а он тут же, лежит рядом со мной».

Их роман оставался абсолютной тайной, даже для ее нанимателей. Пол предупредил, чтобы она ничего не рассказывала насмешливой и любившей посплетничать Марианне. «Мне стало ясно, как многого он боится, причем не только того, что его личная жизнь попадет в газеты. Насколько бы сильно все его ни любили, он постоянно нуждался в одобрении. Это касалось даже его музыки, хотя ему столько лет все твердили, какой он гений. Помню, он ставил мне какие-то вещи с альбома Revolver и явно нервничал… все спрашивал: „Как думаешь, это ничего?“»

После того как Мэгги ушла от Данбаров и стала пробовать работать моделью и сниматься в массовке, пришлось искать более хитрые способы хранить тайну. Они придумали встречаться на мебельных аукционах в Челси или Фулхэме, делая вид, что случайно столкнулись друг с другом во время предпросмотра. «Мне часто приходилось уезжать по работе и пропадать из виду где-нибудь на неделю. Обычно я начинала думать, увижу ли я его когда-нибудь снова… но он всегда посылал Нила Эспинолла, и тот меня разыскивал».

Пол допускал, чтобы их видели вместе, лишь изредка, когда вокруг не было ни пронырливых фотографов, ни фанатов. «Однажды мы поехали на прогулку за город в его „астон мартине“. Из динамиков звучала „River Deep, Mountain High“ Айка и Тины Тернер, и из этого у него родилась идея „Good Day Sunshine“. Он начал отбивать ритм на приборной панели. Он был как губка: что бы ни происходило вокруг, он это впитывал и превращал в песню».

Хотя Мэгги уже пробовала траву и позже экспериментировала с ЛСД, она никогда не принимала наркотики вместе с Полом. «Я помню, как он показывал по виду обычную коробку [сигарет] Benson & Hedges с фильтром, только внутри вместо табака была марихуана. Он всегда носил их в кармане и, видимо, совсем не опасался, что его арестуют. В ту пору казалось, что из-за того, какую пользу они приносят британскому экспорту, Beatles были неприкасаемыми».

Пол никогда не пытался скрыть ее существование ни от других битлов, ни от Брайана Эпстайна — еще один знак близости, которая возникла между ними под конец жизни Брайана. Самой ее смелой вылазкой с ним была поездка в Париж за компанию с Джоном и Брайаном. Каждый добирался туда в одиночку, чтобы встретиться в отеле «Плаза Атэнэ». «Мы все жили в одних люкс-апартаментах, и Брайан вручил мне очаровательный букет красных роз. А Джон то и дело говорил Полу: „Мне она нравится“. Когда мы шли по авеню Монтень, на меня постоянно заглядывались французы, поэтому Джон сказал мне идти впереди, чтобы на них двоих никто не обращал внимания».

С течением времени Пол стал меньше переживать из-за того, что их могут увидеть. Он даже послал ей приглашение стать одним из пассажиров автобуса в «Волшебном таинственном путешествии», но она в то время была за границей. Несколько недель спустя, когда он с остальными Beatles смотрел первый черновой вариант фильма в монтажной конторе в Сохо, Мэгги неприметно сидела в углу и решала кроссворд.

Чтобы не встретиться снаружи с фанатами, им пришлось уходить через черный ход: Джон, Джордж и Ринго ринулись в одном направлении, Пол с Мэгги — в другом. «Нам удалось остановить такси, но пока мы садились, одна из фанаток тоже умудрилась протиснуться к нам. Она сидела прямо между нами, выглядя почти так же потрясенно, как мы сами. Пол остановил такси и очень вежливо сказал, что ей придется выйти. Он всегда был очень обходителен с девушками, которые его преследовали, но всегда оставался непреклонным».

Изредка она даже ночевала на Кавендиш-авеню, однажды даже приготовила завтрак для Пола и его брата Майкла, который к тому времени уже был посвящен в тайну. С жившими в его доме супругами Келли Пол расстался в январе 1967 года, когда миссис Келли позволила себе разоткровенничаться в интервью одной австралийской газете — хотя даже после этого он собственной рукой написал рекомендацию, где назвал ее «распорядительной и заслуживающей доверия». Попробовав еще одну пару, Миллзов, он остановился на Роуз Мартин (однофамилице Джорджа) — хладнокровной и ничему не удивляющейся женщине, которая молча и с безукоризненной верностью прослужит ему еще долгие годы. Как бы то ни было, Роуз была чрезвычайно предана Джейн, поэтому относилась к Мэгги с едва сдерживаемой враждебностью.

В одно из посещений Пол отвел ее в сад, чтобы показать свою «часовню». По совпадению Мэгги через подругу познакомилась с трансцендентальной медитацией еще до того, как Beatles получили свои первые уроки от Махариши. Однако, увидев технику, которая помогала медитировать Полу, она была поражена. «Мы стояли внутри, смотрели на звезды, и вдруг он щелкнул тумблером, и пол начал подниматься».

В последнее время, продолжая встречаться с Мэгги Макгиверн, он завел еще один роман, который точно так же остался полной тайной для Джейн. Однако, в отличие от Мэгги, в данном случае он не проявлял никакой осмотрительности — все его новые коллеги и подчиненные в Apple прекрасно знали о его отношениях с Фрэнси Шварц.

Фрэнси была двадцатичетырехлетней уроженкой Нью-Йорка, скорее броской, чем симпатичной, с живым темпераментом и закрученными в спирали черными локонами. Она приехала в Лондон в апреле 1968 года и — что тогда происходило все чаще — быстро нашла дорогу в новый офис Apple на Уигмор-стрит. Будучи начинающим кинематографистом, она надеялась привлечь внимание к своему сценарию о нью-йоркском уличном артисте, роль которого, по ее мнению, идеально подходила Полу.

Поначалу она оставалась лишь одной из многих людей, толпившихся в приемной Apple в надежде, что на них прольется дождь битловских денег. В один прекрасный день Пол, который проходил мимо, обратил на нее внимание. Отведя ее в смежную комнату, он начал расспрашивать о том, кто она и какая у нее цель в жизни, после чего предложил прогуляться по Уигмор-стрит. «Его и тогда очень привлекали еврейские девушки из Нью-Йорка, — свидетельствует Барри Майлз. — И потом будут привлекать…» Фрэнси так и не удалось рассказать о своем сценарном замысле, но вместо этого она получила предложение работать в пресс-службе у Дерека Тейлора.

В конце апреля Пол снова уехал в Шотландию вместе с Джейн, в надежде вновь почувствовать то, что заставило его сделать предложение четыре месяца назад. Однако ферма Хай-Парк не произвела желаемого магического эффекта, и по возвращении в Лондон он сошелся с Фрэнси Шварц.

11 мая они с Джоном прилетели в Нью-Йорк для презентации Apple Corps в США, в сопровождении Мэла, Нила, Дерека Тейлора и Волшебного Алекса. В отличие от первого приезда в 1964 году, в аэропорту Кеннеди их встречала лишь символическая толпа из 200–300 фанатов. Пол остановился в квартире Нэта Вайса, давнего бизнес-партнера Брайана, а остальные заселились в никем не осаждаемый отель «Сент-Риджис».

За время четырехдневного визита они провели деловую встречу с новым главой Apple Records Роном Кассом, плавая с ним на китайской джонке по нью-йоркской гавани, а также блеснули всем своим остроумием, появившись вместе с актрисой Талулой Банкхед в телепрограмме Джонни Карсона Tonight show. Большинство интервью они давали в «Сент-Риджис», однако в последний день была устроена пресс-конференция, для которой выбрали другую гостиницу, «Американа». Среди массы собравшихся фотографов была и стройная молодая женщина с неуложенными светлыми волосами и подчеркнуто немодно одетая — ее Пол в последний раз видел почти год назад в Лондоне, на фотосессии к выходу Sgt. Pepper.

Американские репортеры в первую очередь спрашивали о недавнем паломничестве Beatles в Индию, а также интересовались, благодаря какой алхимии вчерашние неофиты Движения трансцендентальной медитации преобразились в сегодняшних потенциальных бизнес-магнатов. Несмотря на отсутствие личных претензий к Махариши, Пол проявил солидарность и повторил мнение Джона о том, что их просто ввели в заблуждение. «Мы ошиблись. Мы думали, за ним стоит нечто большее, чем оказалось на самом деле. Он такой же человек, как и все. А мы сначала думали иначе».

Удивительно, но раскрутку Apple в основном взял на себя Джон. «Мы теперь находимся в счастливом положении, когда нам, по сути, не нужно больше денег, — начал он свое заявление (невообразимое в устах любой современной рок-звезды, в конечном счете оно вышло боком ему самому). — Поэтому это будет первый раз, когда в основании бизнеса будет не прибыль. Мы уже купили себе все свои мечты и теперь хотим поделиться этой возможностью с другими».

Непривычная сдержанность Пола на пресс-конференции, как он позже объяснял, была вызвана наркотическим похмельем и разыгравшимся против обыкновения «страхом сцены». Впервые за многие годы освоения неизведанных территорий он почувствовал, что дело, в которое ввязались Beatles, им не по плечу. «Мы давали интервью изданиям вроде Forbes, и они обращались с нами как с серьезной бизнес-величиной, которой мы совсем не являлись. Никакого бизнес-плана у нас не было в помине… мы просто дурачились и получали удовольствие».

Учитывая, что заголовки американских СМИ той поры рисовали мрачную картину: расовые беспорядки, студенческий бунт против войны во Вьетнаме, убийство Мартина Лютера Кинга месяцем раньше, убийство Бобби Кеннеди месяцем позже, — он надеялся, что новый подход к бизнесу, исповедуемый Apple, по крайней мере прозвучит на этом фоне позитивной нотой, может быть, даже принесет людям малую толику счастья. Счастлив ли он сам, спросил кто-то. На неожиданный вопрос был дан совершенно неожиданно пессимистичный ответ: «Нет, не вполне. Было бы глупо с моей стороны сказать, что я счастлив».

С тех пор как он последний раз видел Линду Истман, ее журналистская карьера расцвела еще больше — как раз в ту неделю она стала первой женщиной-фотографом, работу которой — портрет Эрика Клэптона — поместили на обложке журнала Rolling Stone. На пресс-конференции она, как всегда, заняла позицию по центру, а по окончании они с Полом продолжили разговор, начатый ими одиннадцать месяцев назад у камина в доме Брайана Эпстайна. Когда Нил просигнализировал, что пора ехать, Пол попросил ее номер телефона. За неимением под рукой ничего другого, она черкнула его на обороте пустого банковского чека.

Позже он позвонил ей и сказал, что хочет снова ее увидеть, однако до самого завтрашнего возвращения в Лондон у него нет ни секунды свободного времени. Поэтому, чтобы уж совсем не упустить возможность встретиться, он попросил ее проехаться с ним в лимузине до аэропорта Кеннеди — в случае пробок это путешествие могло спокойно занять два часа.

Она так и сделала, просидев всю дорогу между Полом и Джоном с фотосумкой на коленях. После того как они провели несколько минут в зале ожидания для пассажиров Pan Am первого класса и наскоро сделали пару снимков, был объявлен вылет и Линда вернулась в город в том же лимузине вместе с Нилом Эспиноллом и Нэтом Вайсом.

Все последствия этого нового союза стали ясны только тогда, когда Beatles, наконец, приступили к работе над новым альбомом. С выхода Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band прошло больше года, и у Леннона с Маккартни накопилось огромное количество материала, во многом благодаря их путешествию в Индию. Поэтому было решено попробовать записать двойной диск — новый формат, уже опробованный Бобом Диланом на Blonde on Blonde и Фрэнком Заппой на Freak Out! и позволявший выпустить сразу примерно 30 треков взамен обычных 12–15.

Когда они вновь собрались в Студии 2 на Эбби-роуд, Джон пришел с Йоко. Женщина в стенах мужского монастыря или какого-нибудь допотопного оксбриджского колледжа вряд ли вызвала бы больший шок. «У парней с севера было просто не принято приводить жен и подруг на работу, — говорит Тони Брамуэлл. — С самого начала правило всегда гласило: „Никаких женщин в студии“. Патти могла иногда заехать за Джорджем или Морин — встретить Ринго, если они собирались в какой-нибудь в клуб, но это был максимум того, что позволялось».

Полностью осознавая меру содеянного, Джон сделал вид, что это лишь разовый визит, продиктованный тем, что Йоко сейчас чувствует себя подавленно и нуждается в утешении. «Я понятия не имела, что он сказал остальным, — будет вспоминать она. — Было только странно, что они все время меня спрашивали, не стало ли мне лучше». Поскольку было немыслимо, чтобы Леннон воспользовался привилегией, которой не имел Маккартни, Джейн Эшер вскоре получила приглашение на первый за ее пятилетнюю историю с Полом битловский сеанс звукозаписи. Поскольку его отношения с Джейн практически подошли к концу, вместо нее он стал приводить Фрэнси Шварц — девушку из Нью-Йорка, которая работала в пресс-службе Apple и на которую он недавно положил глаз.

На снимке, сделанном в студии, можно увидеть Фрэнси сидящей на полу и наблюдающей, как он поет и играет новую песню, которую написал после визита в Чешир к отцу и Энджи. В это время мать Энджи Иди — та, что когда-то случайно сделала ему в дорогу «марципановые бутеры», — жила у Джима после болезни. Она рассказала ему, что ей трудно спать по ночам, но ее утешает дрозд за окном, который поет, как будто не понимая, что день окончен. Пол записал звук на пленку и за несколько минут сочинил к нему песню.

Недавнее волшебное свидание с Линдой Истман в Лос-Анджелесе не помешало ему завязать роман с Фрэнси Шварц, и после того как Джейн ушла, он попросил Фрэнси переехать к нему на Кавендиш-авеню, опять же не став делать из этого тайну для своих коллег по Apple. Секретарша Питера Эшера Крис О’Делл заселилась в квартиру, которая осталась у Фрэнси в Челси.

Он продолжал встречаться и со своей нетребовательной «секретной» подружкой Мэгги Макгиверн. «Однажды, когда мы ехали в его машине, к нему вдруг пришло вдохновение и срочно понадобилось фортепиано, чтобы набросать новую песню, — вспоминает она. — Поэтому мы заехали в квартиру Альмы Коган в Кенсингтоне. Альма к тому времени уже умерла [от рака в 1966 году], но ее сестра Сандра тоже знала Пола и тепло нас встретила. Именно так я стала первой, кто услышал „The Long and Winding Road“».

Между тем Йоко оказалась совсем не однодневным экскурсантом на Эбби-роуд. Каждый вечер она приходила в студию вместе с Джоном, после чего неотлучно сидела рядом с ним на табурете. Теперь, когда он хотел послушать мнение о чем-то, что он пел или играл, он в первую очередь обращался не к Полу или Джорджу Мартину, а к ней. Они не расставались ни на мгновение — даже когда Джон уходил в туалет, Йоко следовала за ним, причем не до двери, а прямо внутрь.

То, что ни у кого не было возможности сказать с ним и пары слов наедине, всегда считалось самым наглядным доказательством ее агрессивной навязчивости. Однако, по словам Йоко, она просто уступала его почти патологической ревности и собственничеству. «Он заставил меня зайти с ним в туалет. Он боялся, что, если я даже на пару минут останусь одна в студии, Пол или остальные начнут ко мне клеиться».

Не сказав никому, Джон решил, что его новая подруга должна стать пятым битлом — в чем Йоко не видела ничего странного. Отсутствие всяческих познаний в поп-музыке — она даже утверждала, что никогда не слышала о Beatles до встречи с Джоном, — не мешало ей делиться критическими замечаниями по поводу треков, над которыми они работали, и авторитетно рассуждать об их месте в современной культуре. Относясь к ней как к очередному недолгому ленноновскому увлечению, остальные трое проявляли чудеса терпимости, воздерживаясь в ее присутствии даже от малейших проявлений ливерпульского сарказма. Пола слегка раздражало, что когда она говорила о группе, то называла их «Beatles» без определенного артикля: «Beatles означают это», «Beatles должны сделать то». «Дорогая, мы вообще-то the Beatles», — хотелось вставить ему, но он нашел силы сдержаться.

На запись и сведение ушло пять месяцев — почти столько же, сколько на Sgt. Pepper, но это были совсем другие пять месяцев. Джордж Мартин, которому надоело оставаться в статусе сотрудника EMI с зарплатой и положением, явно не соответствующим его заслугам, ушел из компании, чтобы организовать свою независимую студию. Теперь, будучи наемным фрилансером, он уже не был доступен всякий раз, когда у кого-нибудь из Beatles, главным образом у Пола, просыпалась жажда творчества.

Чем дальше, тем больше Мартину казалось, что он работает уже не с групповым сознанием, а с тремя солистами, у каждого из которых имелись свои, соперничающие с остальными интересы. После того как Йоко вторглась в волшебный круг, за ней скоро последовали и другие. На запись своей (неожиданно) впечатляющей вещи «While My Guitar Gently Weeps» Джордж привел своего друга Эрика Клэптона — проигнорировав двух альтернативных, и весьма компетентных, битловских лид-гитаристов. Было убито время на то, чтобы записать слабый ленноновский трек под названием «What’s the New Mary Jane?», наполовину (как позже утверждал Джон) написанный Алексом Мардасом. Из тридцати песен, вошедших в результате на двойной альбом, все четверо битлов играли только на шестнадцати.

В студии больше не было той радостной атмосферы, которая, начиная с «Love Me Do», сопровождала все их предшествующие сессии и неизменно ощущалась в их музыке. Джордж Мартин был раздражен присутствием Йоко, тем, как она вмешивалась в текущую работу и вообще отвлекала на себя внимание Джона; и хотя он был слишком джентльменом, чтобы высказаться напрямую, из контрольной комнаты ощутимо веяло холодом. Процесс периодически вставал, когда кто-нибудь уезжал отдохнуть, не предупредив остальных, — признак утраты энтузиазма, которая затронула даже обычно педантичного Мартина.

Единственным человеком, преданным делу и полностью на нем сосредоточенным, оставался Пол, и его поведение, воспринимавшееся как учительский диктат и понукание, спровоцировало такой разлад с Джорджем и Джоном — или, точнее, двухголовым существом на месте Джона, — к которому не приводили даже самые тяжелые гастрольные стрессы. «Нам тогда всем надоело быть у Пола в подыгрывающем составе», — позже заметил Джон, хотя, справедливости ради, Пол столь же часто играл в подыгрывающем составе у него самого.

Напряженная обстановка в конечном счете сказалась даже на Джеффе Эмерике — звукоинженере, который присутствовал на каждой их сессии, начиная с «Love Me Do», и за все эти годы сделал многое для формирования их фирменного звучания. Эмерику надоело слушать, как трое солистов «спорят между собой и посылают друг друга подальше», и он ушел в самый разгар сессий, на которых записывалась маккартниевская «Ob-La-Di, Ob-La-Da».

Распад группового сознания, пожалуй, нагляднее всего дал о себе знать в «Revolution 9». Эта вещь поначалу была финальной частью ленноновской «Revolution», однако они с Йоко растянули ее и выделили в отдельный трек, в котором явственно ощущалось влияние Карлхайнца Штокхаузена. Это был восьмиминутный коллаж из случайных звуковых эффектов и пульсирующих пленочных петель, перемежавшихся разговорными вставками от Джона — и Джорджа — и голосом Йоко, повторявшей, без всякой связи с чем-либо, «You become naked» («Вы обнажаетесь»). Трек записывался, пока Пол уезжал в Америку, и к моменту его возвращения был уже закончен.

Сам он начал ценить экспериментальную музыку (и почитать Штокхаузена) задолго до Джона. Собственно говоря, за два года до этого, когда они работали над «Penny Lane», он был инициатором записи довольно похожей пьесы под названием «Carnival of Light», которую публика могла услышать (на пленке) на одном из мероприятий в зале «Раундхаус». Однако в песнях Beatles сюрреалистические звуковые эффекты появлялись до сих пор исключительно в строго дозированном виде. При поддержке Мартина Пол стал доказывать, что присутствие «Revolution 9» на альбоме — это эгоизм, который у большинства слушателей вызовет в лучшем случае недоумение. Однако Джон, имея за спиной Йоко и Джорджа, настоял на ее включении. Получилось, что главному авангардисту среди Beatles неожиданно навязали роль трусоватого реакционера, противника приключений и экспериментов.

По иронии судьбы самая серьезная неприятность произошла по вине самого непритязательного из членов группы — барабанщика, который настолько свыкся с второстепенной ролью, что занимал свои свободные часы во время записи Sgt. Pepper уроками шахматной игры. Где-то в середине работы над «Back in the USSR» Ринго запорол вставную партию на тамтаме и был вынужден выслушать очередную нотацию от Пола, сопровождавшуюся демонстрацией того, как на самом деле это нужно играть. В ответ он бросил палочки на пол и — что было беспрецедентно — обиженно вышел со словами о том, что он со своей игрой им явно больше не подходит и что он чувствует себя четвертым лишним. (Когда он сказал об этом Джону и Полу, каждый из них в свою очередь ответил, что чувствовал четвертым лишним себя.) Реальной причиной, как свидетельствует Джордж Мартин, было то, что он просто больше не мог выносить нескончаемой ругани остальных.

Его бегство — на Сардинию, где он укрылся на яхте своего киношного друга Питера Селлерса, — само по себе не представляло катастрофы. Пол взял на себя обязанности барабанщика на «Back in the USSR», а потом и на ленноновской «Dear Prudence». Однако оно заставило его товарищей по группе почувствовать себя скандалящими родителями, которые вдруг замечают, как их ребенок сидит наверху лестницы и с несчастным выражением смотрит на них через перила. Была немедленно послана покаянная телеграмма за подписью всех трех («Ты самый лучший рок-н-ролльный барабанщик в мире… мы тебя любим»), а когда пару недель спустя Ринго вернулся на Эбби-роуд, он обнаружил приветственные плакаты повсюду на стенах студии и собственную ударную установку, заваленную цветами.

Если бы только остальные грядущие проблемы можно было решить так же просто.

Личной свите Пола в штаб-квартире Apple Линда понравилась безоговорочно и с самого начала, и кроме того, всем было заметно, какое благотворное воздействие она на него оказывает. «Мне она показалась очень милой, — говорит Тони Брамуэлл. — К тому же она хоть немного привела его в приличный вид. Ведь после ухода Джейн за ним никто не присматривал. Не знаю уж, чем занималась его домработница, но дом превратился в холостяцкую помойку. Марта [овчарка] загадила весь пол, и никто не трудился за ней убирать».

Другие сферы его жизни привести в приличный вид было сложнее. Первые дни пребывания Линды на Кавендиш-авеню сопровождались потоком телефонных звонков от непредставлявшихся женщин, которые ничего не знали о ее приезде. Одной из них была Мэгги Макгиверн, не разговаривавшая с Полом еще со времен их отпуска на Сардинии, когда он, казалось, уже готов был сделать ей предложение. «Я как-то позвонила ему — всего лишь второй раз в жизни я звонила ему сама, — и ответил чей-то американский голос, наверное, это была Линда, — вспоминает Мэгги. — Пол сразу забрал у нее трубку, и мы немного поговорили. Но он не стал ничего объяснять, просто сказал: „Я еще не знаю, какая сейчас обстановка“».

Поскольку остальные Beatles уже были знакомы с Линдой, появление ее в их внутреннем кругу не произвело ничего подобного тому шоку, которым сопровождалось появление Йоко. «Она просто оставалась где-то на заднем плане и позволяла Полу заниматься всем тем, чем он должен был заниматься, — говорит Брамуэлл. — Обычно она что-то фотографировала, но делала это так тихо, что люди практически ее не замечали». Она не стала отдавать в печать эти фотографии из святая святых, несмотря на всех своих знакомых в нью-йоркских журналах, которые ее об этом умоляли. Время от времени ее друг Дэнни Филдс, редактор Datebook, получал от нее открытку с единственным словом: «Ого!»

Как бы то ни было, ее присутствие спровоцировало некоторую дополнительную напряженность в штаб-квартире на Сэвил-роу, 3. Несмотря на то, что они обе были из Нью-Йорка и у каждой на руках была маленькая дочь, Линда с Йоко почти не нашли точек соприкосновения. И хотя в прошлом Джон вроде бы вполне ей симпатизировал, теперь он относился к ней с явной прохладцей, ошибочно принимая ее сдержанность за неуважение и даже враждебность по отношению к Йоко.

Йоко выросла в доме одной из четырех богатейших семей Японии, со штатом слуг из 30 человек, которые входили в ее комнату на коленях и выходили так же, только пятясь. Даже любящий Джон однажды сказал про нее, что она смотрит на всех мужчин «как на ассистентов». Находясь в офисе Apple, она рассчитывала, что ее указания будут выполняться так же незамедлительно, как и его, и зорко следила за малейшими признаками отсутствия энтузиазма и преданности со стороны выполнявшего поручение. Напротив, с сотрудниками Пола Линда была сама вежливость и явно смущалась просить их даже о самых незначительных услугах. «В отличие от японки, она никогда бы не послала офисного мальчика сбегать в магазин купить ей упаковку тампонов», — говорит Тони Брамуэлл.

По городу ее возил Мэл Эванс, а Крис О’Делл из отдела по подбору исполнителей, будучи соотечественницей, давала ей при необходимости советы, связанные с культурной адаптацией, — куда пойти и что делать в Лондоне. Крис выросла в Тусоне, где Линда жила, пока была замужем за Мелом Си, и вскоре обе стали хорошими подругами. «Она почти ничего не просила, — вспоминает Крис. — Только что-нибудь вроде подсказать ей хороший магазин, где можно заказать оборудование для фотокамеры».

В середине октября Пол полетел с Линдой в Нью-Йорк, чтобы перевезти шестилетнюю Хэзер на ее новое постоянное место жительства на Кавендиш-авеню. Подготавливая почву, Линда позвонила Хэзер и рассказала ей про Пола — не как про одного из Beatles, а как про «одного человека, который мне очень нравится», — после чего передала трубку Полу, чтобы тот представился собственнолично. Как часто бывало, несмотря на его обычную ауру беззаботной уверенности в себе, Пол очень переживал. «[Я думал: ] „Боже мой, если она меня возненавидит, все это будет очень-очень трудно“, — вспоминал он. — Так что я, наверное, немного переборщил с дружелюбным тоном. Спрашиваю: „Ты выйдешь за меня замуж?“, а она отвечает: „Нельзя, ты же слишком старый…“ — но лед уже был растоплен, и я сказал: „Ну да, конечно. Я совсем забыл. Тогда, наверное, мне надо жениться на твоей маме“».

Они провели в Нью-Йорке десять дней, в крошечной квартире Линды на Верхнем Ист-Сайде, которая оказалась просто комнатой с раскладной кроватью. Пол отрастил бороду (неожиданной черноты и густоты) и под ее прикрытием впервые смог познакомиться с Манхэттеном вблизи — гуляя, разъезжая в желтых такси, даже спускаясь в метро, вместо того чтобы прятаться в недрах лимузина с остальными битлами и смотреть, как чужие лица снаружи прижимаются к окнам и тела распластываются сверху по крыше.

Он впервые посетил Чайна-таун и Маленькую Италию, познакомился с местными концертными площадками — «Филмор-Ист», «Мэксиз Канзас-Сити» — и даже выбрался в не слишком гостеприимный тогда Гарлем, чтобы побывать в самом известном зале черной музыки — театре «Аполло». Он отправился в Гринвич-Виллидж в гости к Бобу Дилану, который тогда еще жил там, и Линда сфотографировала их вместе с женой Дилана Сарой и маленьким сыном Джесси. Но бо́льшую часть времени они проводили просто вдвоем, получив эту чудесную возможность остаться наедине. Иногда, может быть, чей-то глаз и различал тонкие черты его лица под маской пиратской растительности, расширяясь от удивления, однако за все время Пол ни разу не услышал ни безумного вопля, ни топота догоняющих ног.

В Нью-Йорке они как бы поменялись обычными ролями: у Пола, как правило, была масса свободного времени, а Линда, наоборот, постоянно занималась делами, в основном связанными с Хэзер. «Это была еще одна вещь, которая меня в ней изумляла: она всерьез занималась воспитанием дочери, — вспоминал он позже. — Вся ее активность производила впечатление хорошо организованного процесса… в слегка беспорядочном духе». Он впервые разглядел в Линде качество, которому не мог подобрать лучшего определения, чем «женскость», — нечто более глубокое, чем внешняя девичья прелесть, которая его всегда увлекала, — качество, единственной другой носительницей которого в его жизни была мать.

Однажды, прогуливаясь по Мотт-стрит в Чайна-тауне, они увидели буддистский храм и рядом объявление, приглашающее проводить в нем свадебные торжества. Пол схватил Линду за руку и полушутя предложил зайти внутрь и немедленно пожениться. «Мне совсем этого не хотелось, — вспоминала позже Линда. — Я еще так недавно стала незамужней, что сразу выпалила: „Нет, нет, нет“. И мы пошли дальше, и как будто никто ничего не сказал».

Под конец визита Линда познакомила его со своим отцом, Ли Истманом, манхэттенским адвокатом в сфере шоу-бизнеса, который по странному совпадению при рождении носил имя Леопольд Эпстайн. Теперь уже пятидесятивосьмилетний, женатый вторым браком на женщине по имени Моник, Истман остался таким же альфа-самцом, как и раньше, и по-прежнему не одобрял богемные привычки Линды, несмотря на то что у нее появился знаменитый бойфренд. Он изо всех сил старался подчеркнуть перед Полом свою независимость, полностью игнорируя тему Beatles и вместо этого вставляя колкие реплики о британской экономике и «яме», в которую она погружается. Пол сохранял улыбчивую невозмутимость, и когда старший Истман понял, что донять гостя не получится, между ними установилась вполне обоюдная симпатия.

В итоге, уехав в Нью-Йорк с новой подругой, Пол возвратился на Кавендиш-авеню с новой семьей. Его первым пожеланием стало навестить вместе далекую шотландскую ферму, которую он когда-то купил для Джейн и на которую он не наведывался с момента их разрыва. Согласно позднейшему признанию, он тогда думал, что полуостров Кинтайр мало чем сможет привлечь выросшую в зажиточной семье нью-йоркскую фотожурналистку. «Я сказал ей: „Тебе, конечно, не понравится… но давай просто туда съездим“».

На самом деле Линда всегда ощущала больше родства с природой, чем с нью-йоркскими небоскребами и желтыми такси. Она мгновенно и с не меньшей силой, чем когда-то Пол, влюбилась в Кинтайр, заброшенный и недоступный, где отовсюду виднеются горы и белые прибрежные дюны, стоячие камни пиктов и тысячелетние источники, где стоит вечная, ничем не нарушаемая тишина. «Это было не похоже ни на одно место, где я жила раньше, — вспоминала она. — Самое красивое из всего, что я видела… на самом краю мира».

Во время этого короткого посещения они попались на глаза восемнадцатилетнему местному журналисту-фрилансеру по имени Фредди Гиллис, который понял, что у него на руках сенсационный материал мирового значения. Пол позволил Гиллису взять у них интервью и даже сделать фотографии собственной камерой Линды, но при условии, что тот не станет продавать сюжет центральной или международной прессе. Так что материал пошел только в шотландскую Daily Express.

Ферма Хай-Парк никогда не была обителью роскоши и теперь, на свежий взгляд Линды, казалась «не более чем строительной площадкой: …трехкомнатный дом с крысами в стенах и без горячей воды». Как бы то ни было, в эту первую совместную вылазку на природу она сказала кое-что, что разрешило любые сомнения, которые могли оставаться у Пола в отношении семейной жизни:

«Я могла бы здесь хорошо устроиться».

28 января в отеле «Дорчестер» Джон и Йоко в сверхсекретной обстановке встретились с менеджером Rolling Stones Алленом Клейном. После этой встречи Джон написал записку сэру Джозефу Локвуду, которая фактически оказалась для Beatles смертным приговором. «Дорогой сэр Джо, — говорилось в ней. — С этого момента всеми моими делами занимается Аллен Клейн».

У тридцативосьмилетнего Клейна были основания утверждать, что по-своему он совершил не менее радикальный переворот в поп-музыке, чем сами Beatles. До его появления издававшиеся музыканты считали привилегией иметь контракт с крупным лейблом и мирились с крошечными ставками гонораров и гигантскими задержками выплат. Клейн положил конец этому многолетнему обману, заставив звукозаписывающие компании выплачивать своим протеже крупные суммы авансом, вместо того чтобы по капле отцеживать накопившуюся задолженность. Благодаря этому власть перешла от лейблов к исполнителям, и суммы, вовлеченные в этот оборот, подскочили до небес.

Родившийся в нищей семье в Нью-Джерси и воспитанный в еврейском приюте, Клейн начал свою карьеру бухгалтером, выбрав себе совершенно отдельную нишу. Благодаря непрозрачным и часто незаконным бухгалтерским методам звукозаписывающего бизнеса, у компаний накапливались огромные задолженности по отчислениям перед многими исполнителями высшего эшелона, о которых те совершенно не подозревали. Клейн брал на себя роль собаки-ищейки и чаще всего находил для своих клиентов тысячи или даже сотни тысяч невыплаченных долларов. В результате он заработал репутацию «Робин Гуда от поп-музыки» — человека, способного сделать клиенту состояние буквально из воздуха. Приземистый, грубоватый, с зализанными черными волосами, он культивировал свой образ уличного драчуна с гангстерским налетом. Его безжалостность и грубость были столь же впечатляющими, как и его результаты.

Хотя еще в 1964 году Клейн предпринял первую неуклюжую попытку предложить свои услуги Beatles, своим местом в британской поп-музыке он был обязан Rolling Stones, для которых он добился сногсшибательного аванса в размере 1,25 миллиона долларов, когда они продлевали контракт с лейблом Decca в 1965 году. Beatles никогда не получали авансов от EMI, и два года спустя, когда Брайан Эпстайн договаривался о продлении их контракта, по-прежнему никто не считал, что они вправе рассчитывать на подобные уступки.

Пол особенно завидовал сделке Rolling Stones с Decca и — по иронии судьбы, если принимать во внимание дальнейшее развитие событий, — первым предложил Брайану найти способ привлечь Клейна к управлению делами Beatles. Ходили даже слухи о том, что готовится слияние NEMS и нью-йоркской компании Клейна под названием ABKCO Industries, однако Брайану удалось отвести эту угрозу. С тех пор Клейн взял под крыло несколько других популярных в Америке британцев, в том числе Донована, Herman’s Hermits и Animals, однако никогда не скрывал своей главной цели. Теперь, благодаря новостям — «ДЖОН ЛЕННОН ГОВОРИТ, ЧТО У BEATLES ДЕНЕЖНЫЙ КРИЗИС», — эта цель внезапно оказалась в пределах досягаемости.

На их секретном свидании в отеле «Дорчестер» Клейн обработал Джона с непревзойденным мастерством. Для начала он открыл ему свое сердце преданного фаната, который знал каждую песню Леннона и помнил наизусть каждое их слово. Далее он имел мудрость признаться в том, что является поклонником искусства Йоко, выразил шок по поводу того, что до сих пор не было устроено ни одной крупной выставки ее работ, и пообещал организовать ее сам, вне зависимости от результатов нынешней беседы.

Изучив Джона заранее, Клейн знал все карты, которые следует разыграть, и сделал это весьма умело: он говорил о своем бедном детстве, о воспитании у тетки (в параллель детству Джона), о неукротимом подъеме к вершинам профессиональной карьеры вопреки снобизму и предрассудкам окружающих, о крестовом походе против мошенников музыкального бизнеса ради блага клиентов, в числе которых был сам Сэм Кук — один из главных соул-кумиров Beatles. После этого было уже абсолютно естественно сделать замечание, что ни один — особенно присутствующий здесь — битл никогда не должен оказаться в положении, в котором у него бы осталось дай бог пятьдесят тысяч.

Несколько дней спустя в конференц-зале Apple Джон представил Клейна остальной троице как решение всех их проблем. Встреча продолжалась так долго, что Пол в какой-то момент встал и направился к двери, сказав, что у него еще есть чем заниматься в жизни, кроме как сидеть на совещаниях. Джордж и Ринго остались, и Клейну постепенно удалось завоевать обоих.

Как и Леннона, Клейн расположил их к себе своим остроумием и простецкой манерой общения. Одновременно его явно не рок-н-ролльная внешность, хотя и забавляла, внушала доверие (Джордж считал, что он похож на Барни Раббла из «Флинстоунов»). Но больше всего им понравилось его обещание богатств, о которых они и не мечтали, сформулированное с помощью неприличной аббревиатуры: «Вы не должны даже думать о том, можете вы себе что-то позволить или нет. Вы должны иметь возможность сказать: „ННД. Насрать на деньги!“»

Пол узнал о том, что выбор сделан в пользу Клейна, когда пришел на следующий день в Apple. Понятно, что он не мог с этим согласиться, так как ранее попросил отца и брата Линды взяться за ту же работу, причем последний даже прилетел из-за океана и уже в нее включился. Кроме того, все, что привлекало в Клейне Джона, Джорджа и Ринго, как будто специально было рассчитано на то, чтобы оттолкнуть его: сальные волосы, нейлоновые водолазки, трубка, дымящая чем-то с запахом чернослива и заварного крема.

Благодаря Истманам Пол также проведал, что в Нью-Йорке репутация Клейна в настоящее время была хуже некуда. Недавно он выкупил фактически недействующий лейбл Cameo-Parkway (который когда-то заработал миллионы на «Let’s Twist Again» Чабби Чекера), после чего, как сообщали, попытался поднять его цену, распространяя ложные слухи о том, что несколько солидных музыкальных компаний, в том числе британская Chappell & Co., дерутся друг с другом за его приобретение. В результате Нью-Йоркская фондовая биржа приостановила торговлю акциями Cameo-Parkway, а ее надзорный орган, Комиссия по ценным бумагам и биржам, начала в отношении Клейна расследование. Было бы достаточно и этого, но вдобавок клейновская компания ABKCO выступала ответчиком в 50 судебных исках, да и у него лично, систематически игнорировавшего подачу деклараций о доходах, хватало проблем с Налоговым управлением США.

Как бы то ни было, делиться этой информацией с Джоном, Джорджем и Ринго оказалось бесполезно. Им скорее казалось даже плюсом, что Клейн имеет такую дурную репутацию у себя дома, для них это было подтверждением того, что он действительно тот крутой парень, который им сейчас так нужен. Слухи о возможных связях с мафией (которые он сам всячески поддерживал, хотя, будучи набожным иудеем, вообще, насколько известно, не имел криминальных контактов) только добавляли ему привлекательности, особенно в глазах Джона.

Правда, оставался один влиятельный голос из лагеря противников Клейна, на поддержку которого Пол мог рассчитывать и от которого, по его мнению, не смог бы отмахнуться даже Джон. Rolling Stones, когда-то главные звезды из клейновской обоймы, испытывали все большее недовольство его менеджментом и как раз тайно планировали от него избавиться. К концу 1969 года благодаря его причудливым компенсационным схемам вся группа окажется в таком огромном долгу перед британскими налоговиками, что единственной альтернативой банкротству для них станет эмиграция во Францию. Стоунзовские «Леннон и Маккартни» — Мик Джаггер и Кит Ричардс — также обнаружат, что Клейн завладел авторскими правами на их самые громкие хиты («Satisfaction», «Get Off of My Cloud», «19th Nervous Breakdown» и т. д.), по-тихому выкупив их у предыдущего менеджера Эндрю Олдхэма.

Пол знал о проблемах Rolling Stones с Клейном от Мика Джаггера, и по его просьбе Джаггер заглянул в Apple, чтобы рассказать о них остальным битлам (дойдя туда пешком из офиса Stones на Пиккадилли, который, в противоположность битловскому, был образцом эффективности и экономии). Он рассчитывал встретиться с Джоном, Джорджем и Ринго в частном порядке, однако, придя, обнаружил Клейна сидящим за столом вместе со всеми. Всегда избегавший открытых столкновений, он сделал вид, что просто зашел в гости, и через несколько минут удалился. Позже он позвонил Джону домой, умоляя не делать «самую большую ошибку в жизни». Но Джон и слышать ничего не желал.

3 февраля Beatles дали Клейну разрешение на проведение аудита их финансов. Полу идея решительно не нравилась, но и он согласился, когда проиграл голосование один к трем. Двумя годами позже в показаниях перед Высоким судом он объяснял: «Для меня было очень важно не идти против желаний остальных, не имея достаточных оснований. Поэтому я посчитал для себя правильным принять участие в обсуждении возможного назначения Клейна, хотя при этом нисколько не хотел видеть его своим менеджером».

Первоначальная идея заключалась в том, что две конкурирующих новых метлы будут работать в тандеме. Когда Клейн приступил к своему аудиту, Джон, Джордж и Ринго согласились с предложением Пола нанять Ли и Джона Истманов в качестве главных юридических представителей Apple и их самих лично. Бухгалтеры и юристы выполняют совершенно разные функции, и работа двух фирм разного профиля на одного клиента является стандартной практикой, от которой клиент, как правило, только выигрывает.

Однако никаких реальных шансов на то, чтобы Клейн и Джон Истман когда-нибудь сработались по-настоящему, просто не существовало. «Мы были в оппозиции друг к другу с самого начала, — говорит Истман, хотя и отрицает правдивость историй о том, что они устраивали перепалки с обменом ругательствами, достойные центрального корта Уимблдона. — Я парень довольно терпеливый. Во всех наших спорах я даже голос ни разу не повысил».

К тому моменту Истман уже почти обстряпал однозначно выгодную, как всем казалось, сделку, согласно которой Beatles через посредство Apple приобретали управляющую компанию NEMS Брайана Эпстайна, недавно переименованную в Nemperor Holdings. «По словам семьи Эпстайнов, Брайан всегда хотел, чтобы NEMS в конечном счете отошла мальчикам, поэтому никто даже не заговаривал о том, чтобы вместо Apple отдать фирму конкурирующему претенденту [Triumph Investment Trust]. Ситуация была такова, что в Nemperor было завязано примерно полмиллиона фунтов, которые Эпстайны не могли бы обналичить, не потратив большую их часть на налоги. И мы собирались выложить им эти полмиллиона в обмен на их долю».

Однако Клейн поднял на смех условия, выторгованные Истманом, и заявил, что придумал собственный план, как купить Nemperor «за бесценок». Переговоры застопорились, и добрая воля желавшей получить свои деньги семьи Эпстайнов быстро испарилась. В феврале 1969 года Клайв Эпстайн продал фирму конкурентам из Triumph Investment Trust, которые расплатились отчасти наличными, отчасти акциями собственного треста. Клейн немедленно позвонил с угрозами генеральному директору Triumph Леонарду Рихенбергу, заявив, что NEMS / Nemperor задолжала Beatles большую невыплаченную сумму, за которую он будет судиться до тех пор, пока Triumph не уступит им права на 25 % ее дохода. Он также поручил сэру Джозефу Локвуду и EMI перевести следующую порцию отчислений Beatles в размере около 1,3 миллиона фунтов не на счет Nemperor Holdings, а напрямую Apple.

После первой стычки перед судьей Высокого суда Рихенберг решил урегулировать вопрос частным порядком: Nemperor уступала четверть доходов Beatles в обмен на 800 тысяч фунтов плюс четверть от 1,3 миллиона фунтов. «Для Beatles это был просто чудовищный исход, — говорит Джон Истман, — учитывая, что за полмиллиона они могли получить всю компанию».

Тем не менее Клейну удалось представить это как свою победу, и в начале марта было устроено общее собрание, на котором должно было состояться голосование об официальном назначении его управляющим делами. Пол отказался участвовать лично и прислал вместо себя своего адвоката Чарльза Кормана, которому было поручено зафиксировать в протоколе его голос против. «Я очень волновался, как Beatles отнесутся к моему присутствию, — вспоминает Корман. — Но Джон Леннон просто глянул на меня и сказал: „И где же твоя бас-гитара?“»

Хотя должность «управляющего делами» не давала Клейну безграничных полномочий, о которых он мечтал, она давала ему право навести в Apple обещанный им порядок. Все периферийные ответвления, сколь бы они ни были дороги тому или иному битлу, были мгновенно обрублены. Вскоре стало понятно, что в цели Клейна входит не только сокращение излишков, но и увольнение потенциальных конкурентов. В результате, несмотря на успехи, радикальной кадровой чистке подверглась и Apple Records, а два человека, из которых состояла маккартниевская команда победителей, покинули Сэвил-роу, 3 без какого-либо заступничества с его стороны. Шеф лейбла Рон Касс получил щедрые отступные и ушел на аналогичную должность в MGM Records в Лос-Анджелесе. Питер Эшер переместился туда же в качестве главного охотника за талантами, после чего стал менеджером первого рекрута Apple Джеймса Тейлора и сделал впечатляющую карьеру в качестве независимого продюсера для Линды Ронстадт и других знаменитых исполнителей семидесятых.

Близкие отношения с Джоном или Полом — или даже с Джоном и Полом — оказались плохой подмогой теперь, когда всем заправлял Клейн. Потратив год на разработку планов для будущей школы Apple, их старый ливерпульский приятель Айвен Воэн получил уведомление, что от идеи решено отказаться. Точно так же Пол не стал протестовать против закрытия «разговорного» лейбла Zapple, оставив Барри Майлза не у дел в Нью-Йорке как раз в тот момент, когда тот записывал Аллена Гинзберга. Как и остальные битлы, Пол чувствовал, что должен проглотить пилюлю, хотя ему и был отвратителен ее вкус, а также медсестра, ее всучившая.

Одним из первых уволенных Клейном стал Алистер Тейлор, служивший помощником Брайана еще в ливерпульские времена и выполнявший для Пола все мыслимые и немыслимые поручения, от поисков недвижимости до позирования в качестве «человека-оркестра» для первой рекламы Apple. Когда Тейлор позвонил на Кавендиш-авеню, чтобы упросить оставить его в штате, Пол предпочел не подходить к телефону.

Через восемь дней после свадьбы Пола, продолжая череду подражаний, которые всегда были свойственны их отношениям, Джон женился на Йоко в Гибралтаре. Она тоже шла под венец немного из-под палки и согласилась сделать его своим третьим мужем только при условии, что их свадьба не станет «праздником для газетчиков, как у Маккартни».

Однако вскоре, после скромнейшей церемонии в этой сонной британской колонии, Ленноны устроили из своего медового месяца такой праздник для газетчиков, что на его фоне недавние драматические картины у Мэрилебонского бюро регистрации выглядели просто образцом старомодной сдержанности и такта. В роскошных люкс-апартаментах амстердамского отеля «Хилтон» они устроили то, что сами назвали «рекламой дела мира», проведя неделю в гигантской кровати и делая антивоенные заявления для безостановочно сменявших друг друга делегаций международных СМИ, большинство из которых надеялись увидеть, как они будут заниматься сексом. Реакцией стала буря издевательств и насмешек таких масштабов, что о новоиспеченной миссис Пол Маккартни просто забыли.

Ни Пол, ни Джон еще не успели закончить свой медовый месяц, когда совершенно неожиданно обрушился последний фрагмент мира, выстроенного вокруг них Брайаном Эпстайном. Northern Songs, компания, которая издавала их музыку с 1963 года, оказалась объектом враждебного поглощения.

Northern Songs была детищем Дика Джеймса, начинавшего солистом танцевальных оркестров и переквалифицировавшегося в музыкального издателя, которому случай послал Beatles как раз накануне выхода «Please Please Me». Предвидя потенциал авторского союза Леннона и Маккартни, Джеймс основал компанию исключительно для того, чтобы держать их издательские права, из которых 50 % принадлежало ему и его деловому партнеру Чарльзу Силверу, по 20 % — Джону и Полу и 10 % — Брайану. Песенный каталог Northern Songs вскоре настолько разросся и повысился в цене, что в 1965 году компания стала первым в истории музыкальным издательством, чьи акции стали размещаться на Лондонской фондовой бирже. После выпуска акций доля Джеймса и Силвера увеличилась до 37,5 %, а Джону и Полу теперь принадлежало только по 15 %, однако чаша весов оставалась на их стороне, так как компания Брайана NEMS держала 7,5 %, плюс Джордж и Ринго вместе — символические 1,6 %.

Джеймсу хватало здравого смысла не вмешиваться в авторский процесс Леннона и Маккартни несмотря на то, что Northern Songs всегда имела самый большой доход — благодаря кавер-версиям и продаже нот — с мелодичных маккартниевских композиций вроде «Michelle» и «Yesterday». Джон с Полом никогда не принимали его всерьез, с его лысиной, безнадежными бачками и пошловатым дружелюбием ветерана Тин-Пэн-элли, но они понимали, что Брайан, который нашел им нестандартного продюсера (Джорджа Мартина), точно так же нашел им нестандартного издателя, который к тому же уважал качество и был, по существу, честным малым.

Так или иначе, со временем стал постепенно обнаруживаться уже знакомый синдром. Сделка, казавшаяся столь щедрой впечатлительным юношам в 1963 году, начинала выглядеть несколько иначе по прошествии шести лет, проведенных в статусе звезд столетия. Да и Джеймс, бесспорно, тоже как следует на них нажился, не только в качестве управляющего директора и главного акционера Northern Songs, но и через свою отдельную организацию, Dick James Music, которая владела каталогами многих других успешных молодых авторов-песенников, а теперь даже обзавелась собственной независимой фирмой звукозаписи.

После смерти Брайана одной из первых «самоуправленческих» идей Джона и Пола было перезаключить контракт с Northern Songs на новых условиях. Они не особенно церемонились по этому поводу и, связавшись с Джеймсом, даже предложили зафиксировать их встречу на пленку, как какой-нибудь полицейский допрос. Джеймс отказался менять существующие договоренности, и с тех пор отношения между двумя сторонами оставались прохладными.

В любом случае у Джеймса была своя ответственность как у руководителя компании, и это подразумевало защиту интересов ее акционеров. На первых порах битломания обеспечивала акциям Northern Songs постоянную высокую котировку на бирже. Однако в последнее время, когда поведение Джона становилось все более и более непредсказуемым — особенно после союза с Йоко, — они стали подвержены настораживающим колебаниям, и это серьезно действовало Дику Джеймсу на нервы.

Обложка альбома Two Virgins, а потом великое амстердамское «постельное сидение» наконец исчерпали терпение Джеймса и его партнера Чарльза Силвера, и 28 марта они продали свои 37,5 % Northern Songs компании ATV (Associated Television) за почти 2 миллиона фунтов. Одновременно президент ATV Лью Грейд объявил, что желает получить полный контроль над издательством и готов выложить за него до 9 миллионов фунтов.

Джеймс заранее не уведомил о готовившейся продаже ни Джона, ни Пола. Особенно унизительно было то, что организация, теперь планировавшая завладеть их песнями, не имела никакого отношения к поп-музыке, а была держателем лицензии на коммерческое телевещание в центральных графствах, больше всего известным своей второсортной мыльной оперой под названием Crossroads («Перекресток»). Сам Грейд представлял собой идеальный типаж медиамагната с сигарой в зубах, из тех, что все последнее десятилетие поносили поп-музыку, считая ее временным помрачением рассудка. Как следствие, конкурирующие команды советников Beatles, клейновская и истмановская (последняя теперь состояла из тестя и шурина Пола), были вынуждены выступить единым фронтом, а именно постараться не допустить перехода Northern Songs под контроль ATV посредством увеличения совокупной доли Джона и Пола до более чем 50 процентов.

Поскольку Northern Songs была компанией открытого типа, часть необходимых дополнительных акций можно было выкупить мелкими порциями у частных инвесторов. Однако главный пакет находился во владении некоей инвестиционной группы из Сити, упоминаемой исключительно под именем «консорциум», и составлял около 14 % — ровно столько, сколько требовалось каждой из сторон, чтобы взять верх. Консорциум совершенно не считал, что Beatles должны автоматически считаться первыми в очереди — несмотря на то, что являлись причиной существования самой компании, — и планировал рассмотреть оба предложения.

Тем временем Джон вернулся из своей европейской свадебной одиссеи с новой песней, которая ненадолго вытеснила из его сознания все остальное. Названная «The Ballad of John and Yoko» («Баллада о Джоне и Йоко»), она представляла собой музыкальный репортаж, летописавший поиски места для проведения свадьбы, сперва приведшие пару в Саутгемптон и Париж, их последующее бракосочетание в Гибралтаре, их постельную акцию в Амстердаме и дальнейшую поездку в Вену, где они дали пресс-конференцию, спрятавшись с головой в огромные мешки. Она была интересной, остроумной, самоироничной — короче, обладала всеми «ленноновскими» качествами, которые, как считала публика, ее автор уже окончательно растерял.

Предложение сделать ее следующим синглом Beatles — таким образом как бы подтверждая, что Йоко вошла в состав группы, — казалось еще одним гарантированным источником разногласий. Однако, когда Джон приготовился сесть за запись, ни Джорджа, ни Ринго не оказалось в Лондоне. Так что, несмотря на недавние стычки по поводу нового менеджера, он снова обратился за помощью к Полу. Четырнадцатого апреля они доработали песню вместе на Кавендиш-авеню, после чего прогулялись до Эбби-роуд и записали ее самостоятельно при содействии Джорджа Мартина, которому ассистировал Джефф Эмерик — талантливый звукоинженер, когда-то из-за их пререканий бросивший «Белый альбом» на полпути.

Казалось бы, для Пола эта песня была перечислением всего, что угрожало существованию Beatles, а припев — «Christ, you know it ain’t easy» («Боже, ты знаешь, как это нелегко») вместе со ссылкой на «распятие» Джона — был чреват повторением скандала по поводу фразы об Иисусе. И все же он вложился в нее целиком, сыграв на басу, ударных, фортепиано и маракасах, добавив свой парящий, сладкозвучный бэк-вокал на словах «bag», «drag» и «crucify me». Не игравшие дуэтом со времен выступлений в качестве Nerk Twins в пабе у маккартниевского кузена, они перешучивались так, как будто не было в промежутке ни прошедших лет, ни безумных толп, ни миллионных гонораров. «Давай-ка слегка помедленней, Ринго», — острил Джон, комментируя барабанную партию Пола. «Ладно, Джордж», — слышал он в ответ.

«The Ballad of John and Yoko», под авторством Леннона и Маккартни, стала для Beatles восемнадцатым и последним синглом, занявшим первое место в британских чартах. В Америке, где она достигла восьмой строчки, фото на обложке демонстрировало группу в качестве квинтета, с Йоко в рок-н-ролльной черной коже и синих джинсах. Но к тому времени второе «Постельное сидение за мир» — на этот раз в Монреале — уже показало вне всякого сомнения, каким был бы ее следующий куплет.

Пол так и не подписал менеджерский договор с Алленом Клейном — для назначения было достаточно большинства голосов Джона, Джорджа и Ринго. Его обязательства перед партнерством Beatles и компанией Apple означали, что теперь над ним стоял менеджер, которого он никогда не хотел видеть в этой роли и которого не переносил.

Клейн, со своей стороны, сделал вид человека, проникнутого сознанием своей миссии, которая гораздо важней любых личных трений. «[Пол] связал себя обязательствами перед Apple на значительный срок, — сказал он в интервью на телевидении тем суконным языком, которым пользовался на публике, — так что его дистанцирование от меня на самом деле не влечет за собой никаких последствий». Обладая несокрушимым самомнением, внутри он был убежден, что Пол в конечном итоге перейдет на его сторону.

Дипломатические навыки Пола на этот раз здорово его подвели. Он рассудил, что Джорджа отговорить от поддержки Джона в вопросе о Клейне нереально, но здравомыслящего и справедливого Ринго можно было попытаться склонить на свою сторону разумными доводами. Таким образом, в июле Ринго и его жена Морин получили редкое приглашение на обед в «Кавендиш». После роскошной трапезы, приготовленной Линдой, Пол снова стал выдвигать свои аргументы против Клейна. Как позже вспоминал Ринго, он чувствовал, что его эмоционально шантажируют; на всякое высказывание в пользу Клейна Линда начинала ронять слезы и говорить: «Они и тебя переманили».

После оттепели, случившейся во время записи Abbey Road, Пол все реже появлялся в штаб-квартире Apple на Сэвил-роу, где когда-то он каждый день бывал, исполняя роль всемогущего начальства. «Он приезжал только на деловые встречи, когда без него было совсем не обойтись, — вспоминает Тони Брамуэлл. — Но в то же время всегда был на связи и давал мне по телефону разные поручения».

Надо признать, что теперь в его жизни были и другие интересы. 28 августа в клинике «Авеню» в Сент-Джонс-Вуде Линда родила девочку. Пол все время оставался с ней. Пока персонал вокруг занимался обычными, хорошо памятными ему акушерскими делами, он завороженно рассматривал висящую на стене репродукцию Пикассо. «На ней была гитара, на которой играли всего лишь двумя пальцами, — вспоминал он, — и я подумал, что надо бы написать песню вокруг того же аккорда».

Дочка, появившаяся на свет в его присутствии, весила шесть фунтов и была само совершенство — он позже говорил, что «впервые наблюдал настоящее волшебство, которое происходило прямо у меня на глазах». Девочку назвали Мэри, в честь матери, которую он потерял, когда ему было четырнадцать лет, но которая на самом деле никогда его не оставляла.

Вообще-то, дочери у него теперь было две, ибо он решил оформить официальную опеку над Хэзер, точно так же как его отец поступил с Рут, дочерью своей второй жены. Однако биологический отец Хэзер, Джозеф Мелвилл Си, был жив и вполне себе здравствовал в Тусоне.

За годы, прошедшие после его развода с Линдой, Си мало общался с Хэзер и не возражал против того, чтобы ее увезли из Нью-Йорка в Лондон и она жила там с Линдой и Полом. Однако и в этом случае он мог создать массу всевозможных юридических препятствий для удочерения или даже помешать ему совсем. Но он решил этого не делать — как он поведал своей партнерше Беверли Уилк, «потому что у Хэзер будет лучшая жизнь под фамилией Маккартни».

Несмотря на заботы Пола, связанные с двойным отцовством, приземистый призрак Аллена Клейна все так же не давал ему спокойно жить, и то, что Клейн сделал и продолжал делать с Apple, только усугубляло его ощущения предательства, отверженности и бессилия.

Притом что огромные целевые и нецелевые расходы компании были, наконец, поставлены под контроль, из дома на Сэвил-роу, 3 напрочь улетучился новаторский, революционный дух — там царил лишь страх и все гадали, на кого в следующий раз обрушится топор. Клейн продолжал беспощадно увольнять нужных людей вместе с ненужными и собрался расстаться даже с двумя самыми надежными помощниками Beatles — Нилом Эспиноллом и Питером Брауном, но Джон и Джордж мгновенно избавили обоих от этой участи. Единственным, что сохранилось с эпохи Пола, была пресс-служба и кучковавшиеся вокруг крыльца «яблочные очистки», которые, ощущая, какой вред нанес новый менеджер их любимцу, приветствовали каждое появление Клейна у дверей криками «Мафия!».

Главный зал на первом этаже оккупировали Джон и Йоко — они сделали из него штаб своей кампании за мир, начало которой положили их постельные акции. В нем также прописалась их новая фирма Bag Productions («Мешок продакшнз»), названная так из любви к надеванию мешков на голову и созданная для их совместных музыкальных и кинопроектов. Предполагалась, что персонал Apple должен обслуживать и их интересы тоже, например собирать желуди, которые Джон с Йоко планировали разослать в качестве символов мира лидерам разных держав, в том числе палачу китайского народа Мао Цзэдуну. Одновременно пресс-служба должна была заниматься рекламой фильма «Автопортрет» — 20-минутной съемки пениса Джона, медленно достигающего частичной эрекции. Это несколько отличалось от прежних девственных валлийских сопрано и йоркширских духовых оркестров.

Во время постельного сидения в Монреале Джон записал свой гимн «Give Peace a Chance» («Дайте миру шанс») — при поддержке Йоко и хора, состоящего из знаменитостей и репортеров, оказавшихся в этот момент в номере. Отсюда у него родилась идея рок-группы, в которую входили бы не четверо прикованных друг к другу контрактом музыкантов, какими были Beatles, и даже необязательно музыканты вообще, — это должен был быть импровизированный ансамбль, в состав которого входило бы столько людей, сколько находилось бы в данный момент под рукой, и который мог бы менять форму и размер, подобно амебе.

В свете этой идеи специально для «Give Peace a Chance» он и придумал название Plastic Ono Band. В этом коллективе Йоко была на бесспорном переднем плане, а его единственными постоянными членами стали заказанные им специально четыре плексигласовых стойки, напичканные аудиооборудованием. Хотя Пол никак не участвовал в проекте, песня все равно вышла под авторством Леннона и Маккартни. Позже Джон жалел, что чувствовал себя «слишком виноватым и поэтому вписал Маккартни как автора в мой первый независимый сингл вместо… Йоко, с которой я на самом деле его сочинил».

Apple Records продолжала приобретать и раскручивать новых исполнителей, однако тратила лишь часть тех щедрых ресурсов, которые когда-то отдавал на это Пол. За репертуарную политику фактически стал отвечать Джордж, пригласивший американскую соул-вокалистку Дорис Трой и певцов храма Радхи Кришны — группу в оранжевых нарядах, чьи песнопения и позвякивающие колокольчики были хорошо знакомы прохожим на Оксфорд-стрит. (После этого у нервного и загнанного персонала на Сэвил-роу, 3 появилась новая любимая фраза-пароль: «Харе Кришна».) Crosby, Stills & Nash приехали на прослушивание с восхитительной кавер-версией «Blackbird», но от них было решено отказаться.

Последним клиентом Пола как продюсера для Apple стала открытая Мэлом Эвансом валлийская группа Iveys, теперь переименованная в Badfinger («Bad Finger Boogie» было ранним вариантом названия «With a Little Help from My Friends»). Занявшись ими во время паузы в сессиях для Abbey Road, он лично принял решение, кому из квартета надлежит быть солистом, и дал точные инструкции по исполнению сочиненной им песни «Come and Get It». Вещь изначально предназначалась для старровского фильма The Magic Christian («Волшебный христианин»), однако звучала как издевательство над Клейном и его почти насильственным обещанием несбыточных богатств: «If you want it, here it is, come and get it, make your mind up fast / Did I hear you say that there must be a catch? / Will you walk away from a fool and his money?» («Если вы этого хотите, вот, пожалуйста, приходите и берите, да не раздумывайте. / Мне послышалось или вы сказали, что здесь какая-то уловка? / Вы что же, откажетесь от денег простака?»)

Так или иначе, пока не могло быть и речи о том, чтобы уйти от Клейна, ибо тот вовсю занимался проектом, имевшим полное одобрение Пола. Это была борьба за спасение Northern Songs из лап Лью Грейда и Associated Television, тянувшаяся к тому времени уже почти четыре месяца.

Ситуация продолжала оставаться такой же, как и в мае: группа инвесторов из Сити владела пакетом акций, без которого ни Beatles, ни Грейд не могли получить полный контроль над компанией, однако по-прежнему под разными предлогами отказывалась продавать его обеим сторонам. Изначально «консорциум» чувствовал, что Леннон и Маккартни вполне заслужили право владеть издательской компанией, управляющей их собственным каталогом. И после личных встреч с Джоном и Йоко ведущих членов почти удалось уговорить — однако эта стратегия дала осечку, когда Джону надоело разводить политес и он заявил, что «устал, что [ему] постоянно компостируют мозги мужики в костюмах, которые ничего не делают, только отсиживают себе жопу в Сити».

Настоящей проблемой, однако, был не кто иной, как Клейн, сомнительный послужной список которого в деталях освещался на страницах Sunday Times. Консорциум по-старомодному чувствовал некоторую ответственность за будущее Northern Songs и опасался, что, если Beatles возьмут верх, «самый задиристый воротила в поп-джунглях» сядет в ее директорское кресло.

Apple поспешно заверила инвесторов, что, если предложение Beatles выиграет, Клейн не будет играть в Northern Songs никакой роли. Кроме того, делались активные попытки развеять все недавние слухи об отсутствии единодушия и стабильности на Сэвил-роу, 3. Чтобы подчеркнуть завидное будущее компании под руководством Леннона и Маккартни, оба предложили дополнительно продлить свой авторский договор, который истекал в 1973 году. Пол даже попозировал для Линды в обществе Клейна — фото должно было изображать их в шутливом настроении после подписания, по видимости, какого-то важного контракта, который на самом деле представлял из себя очередную «забавную бумажку».

В начале сентября Клейн почувствовал, что консорциум, похоже, склоняется в его сторону, и, надо отдать должное, вызывал Джона Истмана из Нью-Йорка, чтобы тот представлял интересы Пола. Однако 19-го числа, когда Beatles уже преждевременно праздновали победу — очередной сварой на деловом совещании, где обсуждалось, кто будет сидеть в совете директоров Northern Songs, — до них дошли вести, что принципиально важный пакет акций все-таки ушел к ATV.

На короткое время вновь проявив солидарность, Джон и Пол решили, что не хотят иметь ничего общего с Northern Songs под руководством Лью Грейда. Сохранение миноритарной доли по-прежнему связывало бы их с плодами их собственного труда, возможно, даже позволило бы им когда-нибудь сделать еще одну попытку перехватить контроль над компанией. Вместо этого они дали поручение Клейну заключить с Грейдом сделку на продажу их акций за 3,5 миллиона фунтов.

Они продолжали получать потиражные выплаты — проценты, которые были немыслимы в 1969 году. Но все это собрание шедевров, вместившее в себя радость и оптимизм целого десятилетия, от «Please Please Me», «Can’t Buy Me Love» и «Help!» до «Penny Lane», «Lucy in the Sky with Diamonds», «All You Need Is Love» и «Hey Jude», теперь принадлежало чужим людям.

«Let It Be», с зарегистрированным авторством Леннона — Маккартни, была выпущена 6 марта в качестве сингла Beatles, в паре с «You Know My Name (Look Up the Number)» — последней вещью, записанной Полом и Джоном в атмосфере совместного веселья. Софт-роковый гимн достиг первого места в Америке, но только второго места в Британии — в качестве еще одного доказательства Полу, что мир повернулся к нему спиной.

Хотя их творческое партнерство явно подошло к концу, они с Джоном по-прежнему периодически беседовали с глазу на глаз, иногда не без проблесков прежнего взаимопонимания. Изредка они даже шутили на советах директоров о своих конфликтах и о том, как их свита пыталась выслужиться перед ними, оговаривая одного перед другим. «Скажи, они тебя так же настраивают против меня, как меня против тебя?» — спросил однажды Джон.

В марте Пол наконец открыл Джону, чем он занимался дома все эти недели. «Я собираюсь сделать то же самое, что и вы с Йоко. Я готовлю свой альбом. И из группы я тоже ухожу». — «Прекрасно, — ответил Джон. — Теперь нас уже двое смирившихся с неизбежностью».

Джон пребывал в нехарактерном для себя приподнятом настроении — «Instant Karma», его последняя вещь с Plastic Ono Band (включавшей на этот раз Джорджа Харрисона и Билли Престона), поднялась до третьего места в Америке. Чтобы спродюсировать эту запись, он уговорил вернуться из отставки великого Фила Спектора — автора техники «стена звука», которая произвела революцию в американской поп-музыке начала шестидесятых. Вопреки своей пугающей репутации полудебошира и параноика, Спектор вел себя безупречно и выпустил блестящий сингл, сделавший Джона первым из битлов, чья сольная пластинка разошлась миллионным тиражом.

Спектора также собирались позвать продюсировать первый альбом Plastic Ono Band, но он планировался на лето, а пока наличие под рукой такого маэстро показалось возможностью, которой было грех не воспользоваться. По рекомендации Джона Аллен Клейн нанял его, чтобы сделать нечто удобоваримое из альбома Get Back, переименованного теперь, как и сопровождающий фильм, в Let It Be.

К этому времени альбом Пола, названный просто McCartney, близился к завершению и по-прежнему был окутан тайной. Для части записи и микширования он использовал крошечную студию Morgan в Уиллесдене на севере Лондона, забронировав ее под именем «Билли Мартин». Поскольку Линда, малышка Мэри и Хэзер каждый день сопровождали его на работу, студия была усеяна детскими принадлежностями, игрушками и взятой из дома едой. Только в самом конце он перебрался на Эбби-роуд, снова под псевдонимом Билли Мартина, хотя там вряд ли кто-то мог его не узнать. После этого Джон Истман разыскал самую современную студию в Нью-Йорке и лично доставил туда мастер-ленты для последней доводки.

Когда Аллен Клейн, наконец, узнал о проекте Пола, то немедленно попытался его остановить, опасаясь, что он может поставить под угрозу сделку Beatles с Capitol Records. «Он написал президенту Capitol Сэлу Иануччи, что Пол связан контрактом с Beatles и поэтому не имеет права выпускать сольный альбом, — вспоминает Истман. — Я поговорил с Иануччи и сказал так: „Или через пять недель McCartney выходит на Capitol, или мы прямо сейчас идем к Клайву Дэвису в Columbia“».

«Иануччи стал грозить судом, а я говорю: „Давайте, подавайте в суд, это будет показательный процесс и отличная реклама для пластинки“. Он говорит: „Какое право вы имеете со мной так разговаривать, я учился в Гарварде!“ На что я ему ответил: „А я учился в Стэнфорде, так что идите-ка вы в жопу“». Тем не менее угроза того, что Пол достанется конкурирующему лейблу, возымела действие, и выпуск альбома McCartney никто не стал отменять.

Пол не был единственным битлом, готовившимся выпустить сольный альбом на Apple. Ринго тоже решил попытать сольного счастья с Sentimental Journey — коллекцией стандартов, предназначенной прежде всего для его мамы в Ливерпуле. Этот релиз не вызвал никаких возражений со стороны Клейна и был намечен на 27 марта. Полу с McCartney назначили дату 10 апреля, однако он согласился подождать еще неделю, чтобы позволить Ринго немного дольше побыть в центре внимания.

Но здесь выяснилось, что Фил Спектор так активно поработал над переделкой Let It Be, что готовый альбом можно было выпускать уже 24 апреля, на неделю раньше мировой премьеры сопровождающего фильма в Нью-Йорке. Проблема была в том, что, если, как намечено, McCartney выйдет 17 апреля, два альбома будут соперничать друг с другом в чартах. И не было никакого сомнения, какой из них был важнее для нынешнего руководства Apple.

После своей недавней стычки с Джоном Истманом Клейн старался оставаться в тени и делегировал решение всех вопросов Джону и Джорджу как членам совета директоров Apple. Джон написал EMI, которые занимались дистрибуцией пластинок Apple, что выпуск двух альбомов один за другим «будет не в лучших интересах компании» и поэтому выпуск McCartney должен быть перенесен на 4 июня. После этого Джордж написал Полу письмо, где описал, что происходит за его спиной, в конце предприняв неубедительную попытку смягчить новость сочувственной шуткой: «Нам жаль, что так получилось, — ничего личного. С любовью, Джон и Джордж. Харе Кришна. По мантре в день, и майя не страшна»[45].

В качестве последней неуклюжей попытки примирения авторы надписали письмо «Тебе — от нас» («From us to you») — переиначив название второго британского хита Beatles, — после чего оставили его в приемной у Apple для курьера. Там его заметил Ринго, который первым привнес в это дело некоторую человечность. Рассудив, что будет нехорошо, если Пол получит такое письмо от какого-то «офисного паренька», он вызвался доставить его лично.

Однако ни одно доброе начинание не остается безнаказанным. Прочитав письмо и поняв, что Ринго согласен с мнением Джона и Джорджа, Пол обрушил свою ярость на невинного посланника. «Он вышел из себя, — вспоминал Ринго. — Взбесился, кричал и тыкал мне в лицо пальцем, говоря: „Теперь вам всем конец“, „Вы мне за это заплатите…“ Велел мне надевать пальто и проваливать». За этим последовал звонок Джорджу: «[Пол] накинулся на меня, как Аттила… Он кричал так громко, что мне пришлось держать трубку подальше от уха».

Пол никогда не отрицал своего эмоционального срыва, а также того, что в лице благожелательного Ринго выбрал совершенно неверную жертву. «Я серьезно рассердился… Смысл того, что я сказал, был такой: „Это последняя капля, и если вы будете меня топить, я буду топить вас“. Мне было необходимо как-то отстоять себя, потому что я просто чувствовал, что иду ко дну».

Инстинктивно он обратился за поддержкой к своему старому союзнику — президенту EMI сэру Джозефу Локвуду. Однако Локвуд уже не был высшим арбитром в отношении пластинок Beatles, поэтому мог только смириться с решением Джона и Джорджа (и Клейна). В конце концов проблему решил сам незадачливый мистер Почтальон. Понимая теперь, как много альбом значил для Пола, — и отчасти движимый сочувствием к тому, кого раньше никому не приходило в голову жалеть, — Ринго уговорил остальных вернуть прежнюю дату 17 апреля. Это была первая победа Пола в войнах на Сэвил-роу, однако почти сразу же торжество оказалось испорченным.

Фил Спектор, объявив себя преданным фанатом Beatles, заверил всех, что будет обращаться с доверенным ему материалом бережно и почтительно, как с хрупким фарфором. За это ему дали полную свободу — он мог ремикшировать альбом Let It Be по своему усмотрению, приглашать любых дополнительных музыкантов и аранжировщиков и делать все это в отсутствие всякого надзора.

Вообще-то, изначально было мало шансов на то, что человек, которого когда-то называли «первым кукловодом от поп-музыки», согласится держаться в тени и выполнять по сути просто редакторскую роль подобно Джорджу Мартину или Глину Джонсу. И действительно, от демо-диска, который Спектор изготовил с такой впечатляющей скоростью, за версту разило его убежденностью в том, что он один знает, что лучше для Beatles, и что даже их самому музыкально одаренному участнику недостает его волшебной палочки. Так, например, он приукрасил оригинальную версию «Let It Be», придуманную Полом и Джорджем Мартином (и к тому времени уже ставшую международным хитом), вставив слой медных духовых и уснастив ее гитарными перебивками — и не добившись ничего, кроме разрушения ее нежного, молитвенного настроения. Однако это еще были цветочки по сравнению с тем, что он сделал с «The Long and Winding Road».

Пол записал эту вещь как простую фортепианную балладу в стиле Рэя Чарльза, сопровождаемую лишь остальными Beatles и Билли Престоном. (Джон взял на себя бас и запорол так много нот, что позже его заподозрили в преднамеренном саботаже.) Хотя и не рожденная во сне, как «Let It Be», она имела такой же пронзительно исповедальный тон, усиленный словами, которыми автор описывал себя: «весь в слезах» («full of tears»), «целый день рыданий» («crying for the day»). Спектор утяжелил все это звучанием огромного, на 18 скрипок, оркестра и женского хора из 14 человек, тем самым превратив идеально приготовленный сухой мартини в переслащенный молочный коктейль. К тому же оказалось, что аранжировку сделал Ричард Хьюсон — человек, создавший под присмотром Пола безупречно сбалансированное звуковое сопровождение к «Those Were the Days» Мэри Хопкин.

Джон, Джордж и Ринго сразу одобрили демо, благодарные уже за то, что безобразие, называвшееся Get Back, наконец превратили в готовый к выпуску продукт. Джон больше остальных оценил работу Фила Спектора, считая и тогда, и потом, что тот совершил подвиг под стать Гераклу в Авгиевых конюшнях. «Ему дали самую дерьмовую кучу отвратительно записанного, неслушабельного дерьма, хуже не придумаешь. И он умудрился что-то из нее сделать». Потомство рассудит, что как минимум на двух треках все было ровно наоборот.

Со времен самых первых сессий с Джорджем Мартином никто не то что не менял, но даже не оспаривал созданную Полом музыку. И теперь все сотрудники Apple понимали, что в сложившейся ситуации его реакция будет такой, что сцена с Ринго покажется легкой шуткой. Однако срок выхода альбома был так близко, что изменить любой из треков было уже невозможно. И, судя по всему, никто не торопился отослать копию спекторовского демо на Кавендиш-авеню.

Всецело занятый последним этапом записи McCartney, Пол откладывал прослушивание несколько дней подряд. Когда же, наконец, он нашел время, то немедленно позвонил на Сэвил-роу, 3 и потребовал дать трубку Аллену Клейну. Когда ему сказали, что Клейн отсутствует, он надиктовал по телефону письмо, в котором требовал, чтобы на альбоме была использована его версия «The Long and Winding Road» и чтобы больше никто не смел переделывать его музыку. Однако, как стало понятно, этот выпад был лишь напрасной тратой сил.

Интервью с Рэем Коннолли из Evening Standard дало ему прекрасную возможность выложить все начистоту. Однако и здесь он не отошел от своей привычки к дипломатическому трепу, уверяя, что никакой лично антипатии к Клейну у него нет, и лишь вскользь упомянув инцидент с «The Long and Winding Road». «Я не обвиняю в этом Фила Спектора, однако это лишний раз показывает, что мне бессмысленно сидеть здесь и делать вид, что я контролирую ситуацию, потому что очевидно, что это не так. Я отправил Клейну письмо с просьбой изменить кое-какие вещи, но пока еще не получил ответа».

Местами интервью звучало почти как обращение к остальным Beatles наконец помириться. «Мы теперь уже начали звонить друг другу только тогда, когда у нас плохие новости… Никто лично не виноват, мы все повели себя по-дурацки, когда позволили втянуть себя в эту ситуацию». Однако здесь же прозвучал и второй очевидный звонок для широкой публики: «Праздник кончился, только никто из нас не хочет в этом себе признаться».

Спев и сыграв каждую ноту на McCartney, он точно так же — в сотрудничестве с женой-фотографом — проконтролировал каждую деталь его оформления. Лицевая сторона обложки представляла собой фотографию вишен, разбросанных на белом столе вокруг миски с чем-то, возможно с вишневым супом. На обратной стороне был сам Пол — небритый, в шотландской глуши, с малышкой Мэри, выглядывающей из его овчинного тулупа. Внутри, на развороте, он поместил 21 цветной снимок нового семейства Маккартни, сделанный Линдой.

Рекламой и маркетингом занималась пресс-служба на Сэвил-роу, 3, которая не вкладывала в это дело и доли того усердия, которое обычно проявлял Пол, когда речь шла о выходе альбомов Beatles. В газетных рекламных объявлениях он увидел еще один знак неуважения: логотип Apple, когда-то бывший предметом его гордости, теперь печатался с надписью «Компания под управлением ABKCO». Чтобы избавиться даже от такого едва заметного следа присутствия Клейна, он разместил за свой счет новые объявления, в которых не упоминались ни ABKCO, ни Apple.

Он не выпустил с альбома ни одного сингла и отказывался от всех просьб об интервью. «С каким бы журналистом я ни встречался, они клали меня на лопатки единственным вопросом, — позже объяснял он. — Они спрашивали: „Вы довольны [тем, как идут дела]?“ — и я был готов расплакаться. Я просто не мог сказать: „Да, все прекрасно“ — и продолжать нагло врать».

Взамен кампании в прессе в британское издание альбома вложили лист с напечатанным диалогом, который состряпал он сам в паре с оставшимся работать в Apple Питером Брауном и в котором были даны ответы на вопросы, интересовавшие каждого потенциального интервьюера. Сам по себе такой рекламный ход был для Пола не в новинку, однако на этот раз от Пола-пиарщика не осталось и следа. В обход СМИ, с которыми он всегда обращался с таким непревзойденным мастерством, он решил рассказать все начистоту прямо своей аудитории:

В руки Daily Mirror попал сигнальный экземпляр, и 10 апреля она вынесла историю в заголовок: «ПОЛ УХОДИТ ИЗ BEATLES». Итак, двенадцать лет, девять месяцев и четыре дня спустя после того, как он сыграл Джону «Twenty Flight Rock» в зале церкви Св. Петра, все было кончено.

Несмотря на шумиху и дальнейшие подтверждающие заголовки по всему миру, новость произвела странное, несенсационное ощущение — почти облегчение от того, что длившаяся несколько месяцев неопределенность, наконец, разрешилась. Beatles растворились в истории синхронно с самими шестидесятыми: их последователи чувствовали себя, как будто пробудились от блаженного сна и лежащее перед ними новое десятилетие не сулило ничего, кроме мутного похмелья.

В Лондоне на крыльце штаб-квартиры Apple было устроено траурное бдение, подобное тем, что традиционно проводились у Букингемского дворца после кончины монархов. Согласно преобладающему мнению опрошенных на камеру «яблочных очистков», во всем была виновата Линда. «Вообще-то она должна быть Полу женой, — поясняла одна из них репортеру BBC. — А она для него повелитель, опекун… Она скажет: „Прыгай“, и он прыгает. С таким гением, как Пол… Нельзя позволять женщине делать такое с мужчиной».

Пол горячо защищал себя от обвинений в деструктивном эгоизме, сыпавшихся со всех сторон. «Я не уходил из Beatles, — протестовал он. — Это Beatles ушли из Beatles, но никому не хотелось первым сказать вслух, что все, праздник кончился». Как бы то ни было, это не имело большого значения: пресса почти единодушно обвинила его в непомерном самомнении и безответственности — а также в бездушной расчетливости, ибо только ею можно было объяснить, что он приурочил такую ужасную новость к выпуску своего первого сольного альбома. Дело было в том, что даже самые сведущие из наблюдателей не знали ничего об остракизме, игнорировании, закулисных интригах и унижениях, которые он пережил в группе за последние месяцы, при этом все равно пытаясь удержать ее вместе.

Джон тем временем думал, вне себя от злости, о том, как полгода назад его уговорили повременить с отставкой ради общей пользы. А теперь Пол украл прощальный жест, который должен был сделать он сам. Когда журналист поинтересовался его реакцией, Джону было что сказать в ответ, хотя и не без солидной дозы амнезии: «Это элементарно: [Пол] не смог навязать всем свое мнение и поэтому теперь сеет хаос. Я в прошлом году сделал четыре альбома и даже не заикнулся о том, что хочу уйти».

На фоне спровоцированного им судьбоносного события сам альбом McCartney, как оказалось, тоже не вполне оправдывал ожидания. Слушатели, рассчитывавшие на смелость замысла и филигранное исполнение, отличавшие «Penny Lane» или «Eleanor Rigby», на связность и безукоризненное качество Sgt. Pepper или Revolver, были озадачены, если не вовсе разочарованы его кустарным, а то и просто сырым звучанием. Большинство новых песен — «Teddy Boy», «Junk», «Every Night» — были написаны Полом в самой его неамбициозной, невыразительной манере, и ко всему альбом почему-то изобиловал инструменталами с доминированием гитары, смысл которых, по-видимому, можно было выразить словами «Все, что может сделать Джордж, я могу сделать еще лучше». Номер эпохи Quarrymen, «Hot as Sun», был, по сути, куском фоновой эстрадной музыки, из тех, что они играли в Гамбурге, и перетекал во фрагмент под названием «Glasses», который длился всего несколько секунд, но все равно был явной напрасной тратой альбомного хронометража. Играя на музыкальных бокалах, даже Пол Маккартни звучал как кто угодно другой.

Из общей домашне-самодеятельной атмосферы выбивались только две вещи. Первая, «Suicide» (когда-то, как ни странно, Пол надеялся, что ее мог бы спеть Фрэнк Синатра), имела те же корни, что и «Maxwell’s Silver Hammer» и некоторые другие образцы его веселого похоронного юмора. Вторая, вдохновленная Линдой «Maybe I’m Amazed», и вовсе не напоминала ни о какой самодеятельности: это была возвышенная баллада, эротический подтекст которой по выразительности мог сравниться с лучшими вещами Коула Портера.

Рецензии были неоднозначными, хотя все до единой отмечали исключительные достоинства «Maybe I’m Amazed». Ричард Уильямс в Melody Maker ругал альбом за «откровенную банальность» и назвал стилизованную под хиллбилли «Man We Was Lonely» «худшим образцом [маккартниевского] мюзик-холльного стиля». С другой стороны, по словам Алана Смита из NME, все это «слушалось, как будто человек перевел свое ощущение жизненного комфорта в звуки музыки… Восторг — неправильное слово для этого альбома. Правильно говорить об ощущении счастья и уюта».

Что бы ни говорили критики, прицельный расчет даты выпуска McCartney, в котором все обвиняли Пола, более чем оправдался: альбом провел три недели на первом месте «горячей сотни» Billboard, достиг второго места в Британии и возглавил чарты во всем мире.

Несмотря на все произошедшее, для Пола самой важной по-прежнему оставалась реакция его уже бывших товарищей по группе. Джордж, пряча язвительность за тоном искренней озабоченности, выражал сожаление, что Пол «изолировал» себя от музыкантов равного ему масштаба и что теперь «единственный, кто может сказать ему, хороша песня или нет, это Линда». Однако человек, который был главным слушателем его музыки еще со школьных дней и редкое одобрение которого Пол ценил как ничто, не проронил ни слова. На самом деле альбом вызвал у Джона беспредельное отвращение, однако — до поры — он предпочел об этом умолчать.

13 мая состоялась мировая премьера фильма Let It Be («Пусть будет так») в Нью-Йорке, а чуть позже прошли его британские премьеры в Лондоне и Ливерпуле. Beatles присутствовали только на афише, где четыре их лица были строго отгорожены друг от друга черной, траурной рамкой. По сути, это и были не праздничные мероприятия, а поминки.

Наконец-то все смогли увидеть — на большом экране, безжалостным крупным планом — холодные репетиции в киностудии в Туикинеме 16 месяцев назад, предназначенные для альбома, который так и не увидел свет, с Полом, практически взявшим на себя роль настойчивого молодого учителя, которому никак не удается расшевелить обленившийся класс. Все увидели и Джорджа, угрюмо пререкающегося с преподавателем («Слушай, я сыграю все, как ты скажешь. Или вообще не буду играть. Все для твоего спокойствия, только скажи»), перед тем как исполнить собственный — закадровый — уход со сцены. Если считать краткое бегство Ринго во время записи «Белого альбома», получается, что каждый из коллег Пола успел попрощаться с коллективом до него.

В качестве кульминации все смогли увидеть и последнее совместное живое выступление четверки — концерт на крыше Apple в зимний рабочий полдень, завершившийся исполнением «Get Back» на фоне прибывших полицейских, вежливо ожидавших, пока Пол доиграет последнюю ноту. Все услышали жуткий в своей окончательности звук выключаемого оборудования и издевательскую импровизацию Джона: «Я хотел бы сказать большое спасибо от лица группы и всех нас. Надеюсь, что прослушивание мы прошли успешно».

Фильм в основном разругали. Billboard, в чьих чартах Beatles когда-то безраздельно хозяйничали, не выразил сожаления по поводу конца эпохи «четверки кукольных персонажей, проплясавших и провизжавших бо́льшую часть десятилетия в роли творчески одаренной игрушки масс, выстроивших вокруг их приятной музыки целую экономику». Sunday Telegraph отмечала, что в кадрах с репетиций «Пол болтает без умолку… даже когда никто из окружающих его явно не слушает».

Альбом также активно критиковали, не в последнюю очередь из-за того, что богатое оформление увеличило его цену почти в два раза по сравнению с обычным лонгплеем. Алан Смит из NME, давнишний и верный союзник, назвал его «дешевенькой эпитафией… печальным и неприглядным концом художественного синтеза, когда-то начисто стершего облик современной поп-музыки и создавшего ее заново с чистого листа». Однако, в отсутствие безрадостной кинокартинки, альбом содержал достаточно прежнего волшебства, чтобы завоевать первое место практически везде, причем так же стремительно, как во времена, когда Beatles еще были счастливы.

Казалось, никому не было никакого дела до того, что обе главные вещи Пола звучали далеко не так идеально, как он планировал. «The Long and Winding Road» в своей перепродюсированной, карамельной версии стала последним битловским хитом номер один в США, за два дня продавшись тиражом в 1,2 миллиона, а «Let It Be», пусть и переиначенная, во многом искупила в глазах публики его непростительное дезертирство. Утешение, которое даровала ему «мама Мэри», он, казалось, теперь сам предлагал миру в это его особенное «трудное время» («time of trouble»). На альбоме Джон попытался снизить градус торжественности, комическим детским голоском представив ее перед самым началом как «’ark the Herald Angels Come»[46].

Позже альбом выиграл для Beatles их единственный «Оскар» в категории «Лучшее оригинальное песенное сопровождение к фильму». В доказательство своего безразличия никто из них не появился на награждении, и статуэтка была передана в руки музыкального руководителя церемонии Куинси Джонса.

Одиннадцатидневные слушания по делу «Маккартни против Леннона, Харрисона, Старки и Apple Corps» открылись 19 февраля 1971 года в здании Королевского суда на Стрэнде под председательством судьи Стэмпа. Британский музыкальный бизнес и прежде оказывался в центре судебных баталий, однако они никогда не привлекали такого пристального внимания масс. Ежедневные отчеты о процессе публиковались во всех газетах, даже в Times — правда, эта придерживалась своей архаической манеры и именовала участников не иначе как «мистер Маккартни», «мистер Леннон» или «мистер Старки».

Поскольку рассматривался гражданский иск, а не уголовное дело, от главных фигурантов не требовалось давать показания, кроме письменных, которые зачитывались адвокатами; даже их личное присутствие было необязательно. Однако по совету Джона Истмана Пол каждое утро приходил в суд вместе с Линдой, которая опять была беременна, и внимательно наблюдал за всем происходящим от начала до конца. Никто из остальных Beatles в зале не появился. «Все выглядело предельно ясно, — говорит Истман. — Он оказался единственным, кто относился к делу достаточно серьезно, чтобы лично участвовать в заседаниях».

Шурин дал ему еще один совет, которого Пол скрупулезно придерживался. «Я сказал ему: „Это будет театр, и отношение у тебя должно быть соответствующее. Приходи на суд в костюме“». Он выбрал темно-синий двубортный костюм в полоску с обложки Abbey Road, но галстука не надевал, боясь, что это будет отдавать слишком нарочитым конформизмом. С другой стороны, едва ли кто-то приметил бы этот предмет одежды под густой черной бородой, которую он снова отрастил.

Позднее он вспоминал, как в первый же день суда, взглянув на своего защитника Дэвида Херста в парике и мантии, а также на стопку документов высотой в три фута, он вдруг снова задумался, правильно ли он все-таки поступил. «Если бы с Beatles судился кто угодно другой, это было бы уже аморально, но когда на Beatles подает в суд один из Beatles… это было, будто я совершал какое-то святотатство».

Аллен Клейн не был назван в иске, но, по сути, все претензии касались его руководства — и его самого. Он также появлялся в суде каждый день и сидел в нескольких шагах от Пола — страшный стоматолог, часто посещавший его в недавних кошмарах, снова предстал ему в своем натуральном приземистом обличии и очередной затрапезной водолазке. За все время эти двое не обменялись и словом.

Прирожденный любимец публики, Пол знал, что с самого начала завладел вниманием судьи Стэмпа. Всякий раз, когда кто-то делал заявление, с которым он был особенно не согласен, он слегка качал головой, в полной уверенности, что председательствующий отметил его реакцию. Впоследствии Клейн недовольно замечал, что «судья тоже подхватил битломанию».

Во вступительном слове Дэвид Херст сосредоточился на разъяснении трех главных претензий к Клейну. Так, под рубрикой вмешательства в творческую свободу в качестве примеров были приведены ремикшированная версия «The Long and Winding Road» и попытка заблокировать выпуск альбома McCartney на основании того, что это нарушало соглашение о партнерстве Beatles. На самом деле, как указал Херст, соглашение допускало выпуск сольных альбомов и препятствовало только сольным выступлениям — статья, которую Джон неоднократно нарушал сам, сначала выступая в паре с Йоко, а после — с Plastic Ono Band.

Главным пунктом приложенного к иску письменного обращения Пола было обвинение Клейна в финансовых злоупотреблениях, которым способствовал царивший в делах Apple беспорядок. За четыре года с момента создания партнерства Beatles, свидетельствовал Пол, он ни разу не видел сводки по результатам бухгалтерской отчетности. В результате советники стали предупреждать его, что в коллективной казне Beatles может не оказаться достаточно денег, чтобы погасить налоговые обязательства в размере от половины до трех четвертей миллиона фунтов. Позже, когда он попытался навести справки о финансовом положении Apple, Клейн, по словам Пола, дал бухгалтерам компании указание не делиться с ним никакой информацией. Однако он успел узнать достаточно, чтобы обвинить Клейна в присвоении лишних менеджерских комиссионных на сумму примерно в полмиллиона фунтов.

Дэвид Херст изобразил Клейна «человеком с плохой деловой репутацией», приведя в пример его многочисленные темные дела по ту сторону Атлантики. Притом во время процесса доказательств у него только прибавилось. «Мы узнали, что исключительно благодаря своей глупости и небрежности он был признан виновным в федеральном окружном суде Нью-Йорка по десяти случаям уклонения от подачи налоговых деклараций, — вспоминает Джон Истман. — Дэвиду было известно, что судья Стэмп всегда закрывал слушания на перерыв ровно в час дня. И когда я получил заверенную копию судебного решения по налоговому делу Клейна, в двенадцать пятьдесят пять Дэвид передал его судье, чтобы тот почитал его во время обеда. Он потом сказал прекрасную фразу: „У мистера Клейна так же мало уважения к Управлению налоговых сборов Великобритании, как и к Налоговой службе США“».

Клейн агрессивно оборонялся, правда не лично, а устами юриста Apple Морриса Файнера, тоже королевского адвоката. Он зачитал показания старшего бухгалтера, сообщавшего, что за два года под руководством ABKCO активы Beatles выросли с 1 миллиона фунтов с небольшим до 6,5 миллиона и что на сегодняшний момент компания Apple полностью платежеспособна и в состоянии выполнить все свои налоговые обязательства.

Далее Файнер стоически зачитал 46-страничное заявление самого Клейна, который оправдывал все свои действия начиная с мая 1969 года. Объясняя непредоставление отчетов о финансовом положении Beatles после 1967 года, он ссылался на «обструкцию» со стороны Ли и Джона Истмана — то есть утверждал, что во всем виноват сам Пол. Также он утверждал, что не только не забирал себе больше, чем положено, комиссионных, но, наоборот, часто брал меньше. Далее он указывал на выгоду, которую Пол извлекал из соглашения о партнерстве, особенно теперь, когда другой битл настолько превзошел его на сольном поприще. В рамках системы, объединявшей все их гонорары, Пол получал 25 % сборов от всемирного хита Джорджа All Things Must Pass — то есть куда более солидный доход, чем четверть сборов от альбома McCartney, которую получал Джордж.

Были также заслушаны мнения Джона, Джорджа и Ринго — в виде заявлений, которые благодаря сочетанию казенного языка и аристократического выговора читавшего их адвоката звучали странновато и непохоже на своих авторов. Джон отдавал Клейну должное за то, что тот очистил Apple от «паразитов и аферистов». Кроме того, он ставил под вопрос обоснованность жалоб Пола, говоря, что внутри Beatles всегда существовали конфликты, однако они не только не вредили группе, но, наоборот, делали ее сильнее:

Когда речь зашла о назначении Клейна вопреки желанию Пола, Джон сказал явную неправду, а именно — что исторически решения в группе часто принимались большинством голосов. Ему лучше, чем кому-либо, было известно, что Beatles до Клейна представляли собой незыблемую демократию: никакое действие не предпринималось без согласия всех четверых. В заключение Джон обвинил Пола в том, что тот ведет себя «эгоистично и неразумно».

В заявлениях Джорджа и Ринго тоже говорилось о том, что Beatles в прошлом успешно справлялись со всеми своими внутренними проблемами. Джордж рассказывал, как быстро был улажен конфликт, возникший после его ухода во время записи Let It Be — «в результате высокомерного отношения, которое все прошедшие годы Пол проявлял ко мне в музыкальном плане… После конфликта Пол стал относиться ко мне больше как к равному. Я думаю, весь этот эпизод показывает возможность разрешать разногласия так, что все от этого только выигрывали».

Ринго привел в пример еще более неприятный эпизод — когда он сообщил Полу новости о том, что выпуск альбома McCartney будет отложен во избежание конфликта с Let It Be, а Пол, тыча в лицо пальцем, приказал ему убираться из дома. Он, однако, по-прежнему полагал, что разногласия в группе «способствовали созданию по-настоящему превосходных результатов» и что «мы все четверо, несмотря ни на что, были способны совместно договориться обо всем к всеобщему удовлетворению».

Заявление Пола было прочитано последним. Он вспоминал, как Джон привел Клейна после того, как Beatles вроде бы согласились взять на должность менеджеров Ли и Джона Истманов, и как, несмотря на свои опасения — подтвердившиеся срывом сделки о выкупе акций NEMS, случившимся по вине Клейна, — он поначалу согласился с решением большинства. Он также рассказал, как Клейн пытался завоевать его доверие, принижая Джона. Как-то раз Клейн доверительно сообщил ему: «Ты же знаешь, почему Джон на тебя злится? Потому что на Let It Be ты выступил круче него». В другой раз он заявил: «Настоящая проблема — это Йоко. Это все ее амбиции».

Дэвид Херст, надо отдать ему должное, не упустил возможности подхватить тему All Things Must Pass, а заодно и John Lennon / Plastic Ono Band, чтобы указать на очевидные признаки распада партнерства. «Достаточно лишь взглянуть на последние пластинки Джона или Джорджа, — говорилось дальше в заявлении Пола, — чтобы убедиться, что ни один из них не думает о себе как о члене Beatles». В заключение Пол опроверг утверждение Джона о том, что решения в группе когда-либо проводились простым большинством: «Я не припомню, чтобы хоть одно было принято тремя голосами против одного».

Когда все свидетельские показания были зачитаны и только адвокатам осталось произнести свои заключительные речи, в посещении заседаний больше не было смысла, и Пол с Линдой вернулись в Америку, чтобы закончить совместный альбом, запись которого теперь была перенесена из Нью-Йорка в лос-анджелесскую студию Sound Recorders.

Однако, по-видимому, стресс, связанный с судебным противостоянием, мешал Полу сосредоточиться: работа шла вяло и медленно. «Я попробовал свести его с Джимом Герсио, который был продюсером и менеджером Chicago, моих первых крупных клиентов из мира музыки, и который только что получил „Грэмми“ вместе с Blood, Sweat and Tears, — вспоминает Джон Истман. — Джиму так хотелось работать с Полом, что он даже перенес свой медовый месяц».

Вместе они записали трек под названием «Dear Boy», в котором Пол одновременно упрекал и благодарил бывшего мужа Линды Мела Си за то, что тот не пытался ее удержать. Однако даже сверхэнергичный Герсио, по-видимому, был не в силах взбодрить Пола и заставить его работать с прежней отдачей: зарезервировав студию на целый день, он появлялся только к вечеру, после чего не выказывал никаких желаний, кроме как выкурить косячок и поиграть на гитаре в свое удовольствие. Одна только запись «Dear Boy» растянулась на пять сессий. «Примерно через три дня оба по отдельности позвонили мне и признались, что ничего не получается», — вспоминает Истман.

Семейство Маккартни все еще оставалось в Лос-Анджелесе, когда 12 марта, после недельного обсуждения, судья Стэмп обнародовал свой вердикт в Канцлерском суде. Дело было решено по всем пунктам в пользу Пола, а в постановлении говорилось, что Beatles «давно перестали выступать в качестве группы», что Apple — это не «Франкенштейн, который должен контролировать действия каждого из партнеров» и что сложившаяся ситуация с отчетами о деятельности партнерства «совершенно нетерпима».

Аллен Клейн заслужил отдельное порицание за получение комиссионных, «намного превосходящих» то, что ему причиталось. Заверения Клейна о том, что он получал даже меньше, чем мог бы, судья уподобил «безответственной болтовне второразрядного коммивояжера». Поскольку ни менеджер Beatles, ни кто-либо другой из их окружения не продемонстрировал компетентности в обращении с их финансами, просьба Пола о назначении официального управляющего была удовлетворена.

Четыре дня спустя на ежегодной церемонии вручения «Грэмми» в Голливуде «Let It Be» получила награду за лучший саундтрек к фильму. В номинации фигурировали совместно Джон, Пол и Джордж, однако для получения всех трех статуэток на сцену поднялся только Пол, крепко держа за руку беременную на четвертом месяце Линду. Ни он, ни она не удосужились нарядиться по случаю — странным образом они скорее напоминали пару кочующих беглецов, этакую новую версию Джона и Йоко двухгодичной данности, только более цветистую.

В ответ на полускорбные аплодисменты Пол проронил лишь: «Спасибо! До свиданья!», после чего они вновь растворились в темноте. Непреднамеренный символизм этого события был очевиден. Как, впрочем, и то, что своего нынешнего триумфа он достиг, не послушавшись материнского совета, услышанного им когда-то во сне и вынесенного в заголовок альбома.

Как только вердикт судьи Стэмпа был обнародован, Моррис Файнер тут же формально оспорил его от имени Джона, Джорджа и Ринго. Однако 26 апреля апелляция была отозвана. Как объяснил Файнер в Апелляционном суде, «мои клиенты теперь полагают, что в сложившихся неблагополучных обстоятельствах в интересах всех сторон будет найти… способ, посредством которого истец сможет выйти из партнерства по обоюдному согласию».

Пол фактически получил полную свободу от Apple — в прошлом предмета его гордости и заботы, — за исключением обязательства выпускать свои пластинки под маркой Apple Music до 1975 года. Beatles официально перестали существовать. «Узнав, что мы выиграли, мы не ликовали и не подбрасывали в воздух шляпы, — вспоминает Джон Истман. — Мы просто посмотрели друг на друга и издали что-то вроде вздоха облегчения. После этого я, кажется, проспал 36 часов подряд».

Отец Пола был очень огорчен распадом Beatles. Для Джима Маккартни Джон с Джорджем по-прежнему были мальчиками, когда-то репетировавшими в его крошечной гостиной на Фортлин-роуд и поглощавшими все, что он успевал приготовить. Он не мог понять, как их былая дружба могла обернуться такой ненавистью.

Пока шло разбирательство в Высоком суде, к постоянному дискомфорту, который доставляли Джиму ревматоидный артрит и остеоартроз, на время добавился болезненный опоясывающий лишай. Энджи пыталась не давать ему смотреть телевизор с новостями о процессе, опасаясь, что от них ему станет только хуже.

Хотя никакие лекарства и процедуры не помогали остановить развитие артрита, Джим не допускал, чтобы недуг лишал его жизненных удовольствий. Он обожал своих внучек: трех от Пола и трех от Майка, который еще в 1968 году женился на местной девушке Анджеле Фишвик, с «нашим пареньком» в роли шафера. Как и у Пола с Майком, у всех девочек была возможность приобщиться к его «булькающей в глубине веселости», его абсурдистским ливерпулизмам («Нет волос на груди у чайки», «Это невозмороженно!»), самим оценить его непревзойденное мастерство в высовывании языка. «Ему часто было больно, когда они все забирались к нему на колени, — вспоминает приемная дочь Рут, — но он никогда этого не показывал».

После семьи главной отрадой жизни для Джима был Барабан Дрейка, призовой скакун, подаренный ему Полом на день рождения в 1964 году. С тех пор этот мерин успел выиграть несколько важных соревнований, обычно в присутствии парадно одетого и запасшегося биноклем сына — Пола или Майка, который наблюдал за тем, как отец гордо водит по кругу своего победителя. Кульминацией карьеры Джима как коневладельца стало участие в скачках на всемирно известной трассе с препятствиями в Эйнтри, что под Ливерпулем. Барабан Дрейка выиграл гонку на приз «Хилтон Плейт», стоявшую в программе сразу перед знаменитой «Грэнд Нэшнл».

В промежутках между выездами на соревнования Джим любил навещать конюшни Уилфреда Лайда в йоркширском Миддлхеме, где держали и тренировали его скакуна. Когда беговая карьера Барабана Дрейка стала подходить к концу, а его владельцу стало все труднее совершать далекие поездки, Пол пристроил скакуна в конюшни Кроссли в Хесуолле, всего в миле от дома Джима и Энджи. По крайней мере раз в неделю Энджи возила мужа к Кроссли, где он заходил в стойло, чтобы угостить своего питомца сахаром, или со стороны наблюдал за его упражнениями на ближайшем пляже.

Джим, хотя ему и трудно было двигаться, по-прежнему регулярно навещал Пола и Линду на Кавендиш-авеню, обычно на Рождество, когда был шанс застать там вместе или по отдельности его любимых сестер, Джин и Милли. Пол всегда устраивал какое-нибудь торжественное мероприятие вроде совместного чаепития в отеле «Ритц» — неправдоподобно официальный ритуал, ради соблюдения которого он облачался в строгий костюм с галстуком и даже делал замечания девятилетней Хэзер, самой непоседливой из его девочек, когда та решала потанцевать на своем стуле.

Время от времени Джим даже совершал автомобильные вылазки за 300 миль на ферму Хай-Парк, перенося ее спартанские условия с неизменным юмором. «Ну что ж, вперед по длинной и извилистой дороге[50]», — говорил он Энджи в момент отправления.

«Однажды, когда мы приехали, Пол с гордостью сообщил, что специально для нас подлатал гараж, — вспоминает Энджи. — Мы спали на матрасе на полу. Девочки были в доме, у них была двухъярусная кровать и конские попоны вместо одеял».

Линда со временем завоевала доброе отношение Джима и Энджи, хотя иногда ее собственнические манеры по отношению к Полу вызывали легкое недоумение. Если он вез их куда-нибудь на машине, она моментально занимала пассажирское сиденье спереди, не осознавая — или же не принимая в расчет — того обстоятельства, что в семейной иерархии северян это место причиталось отцу. Однако ее добродушие и непосредственность обезоруживали любые сомнения: под влиянием момента, находясь в Хай-Парке, она могла спросить Хэзер и Мэри: «А не съездить ли нам к дедушке?», после чего заказать два такси из Кэмпбелтауна, распихать по ним детей и собак и пуститься в длинную и извилистую дорогу до Чешира.

Энджи Маккартни вспоминает, как однажды после полуночи раздался звонок в дверь, одновременно с которым она услышала какое-то кудахтанье. По пути из Кинтайра в Лондон вместе с Полом Линда успела купить несколько кур, которых намеревалась держать в заднем садике на Кавендиш-авеню. Растревоженных птиц оставили на ночь в гардеробной на первом этаже, где, несмотря на постеленные газеты и исключительно сухой корм, они умудрились загадить все своим пометом. «Когда утром мы открыли дверь, это было похоже на сцену из какого-нибудь военного фильма Оливера Стоуна», — вспоминает Энджи.

Хотя Линда была для Пола главным источником сил и уверенности, необходимых в его новом, сольном плавании, ее семья — точнее, семейная фирма — тоже сыграла в этом важнейшую роль. Выбрав в качестве адвокатов собственных тестя и шурина, Ли и Джона Истманов, Пол нажил себе в битловский период массу неприятностей, однако теперь это решение доказало свою непреходящую пользу.

Из отца и сына Пол больше сблизился с последним, пройдя с ним вместе весь путь от ситуации, поначалу казавшейся безнадежной, до окончательного торжества в Высоком суде. Каждое лето семья Маккартни меняла аскетичный Кинтайр на Лонг-Айленд, где у Джона, страстного яхтсмена, и его жены Джоди имелся собственный дом в Ист-Хэмптоне. «Они почти все время проводили у нас дома, — вспоминает он. — Наши дети прекрасно ладили между собой и, можно сказать, выросли вместе».

У Ли тоже был свой дом в Ист-Хэмптоне, как, впрочем, и у самого выдающегося клиента фирмы Eastman & Eastman в мире искусства — великого художника-экспрессиониста Виллема де Кунинга. Пол преклонялся перед де Кунингом и поэтому был очень впечатлен тем, что Истманы называли его просто «Билл» и знали достаточно близко, чтобы попросить его сделать рисунок всей семьи в подарок на шестидесятилетие Ли.

Отношения между Полом и Ли были сложнее, поскольку даже теперь, когда Линда была замужем за одним из самых знаменитых людей в мире, ее отец по-прежнему относился к ней как к своенравному подростку. Однажды в его нью-йоркской квартире, когда он отчитывал ее за обеденным столом, Пол тихо перебил хозяина: «Я бы хотел, чтобы вы этого больше не делали».

«[Ли] посмотрел на меня с выражением „А ты кто такой?“, на что я сказал: „Я ее муж, и мне правда хотелось бы, чтоб вы этого больше не делали“, — вспоминал он позже. — Эффект был такой, как будто я бросил гранату на середину обеденного стола. После этого я спокойно взял ее за руку и сказал: „Хорошо. Всем спокойной ночи. Был приятный вечер. Большое спасибо“. И мы ушли». Примечательно, что Линда не бросилась на защиту отца, как это сделали бы многие дочери, а послушно удалилась.

Однако в роли адвоката-поверенного и управляющего делами Ли Истман подходил этому конкретному клиенту, как никто другой. Отвергнутый Beatles в качестве менеджера Apple, он в дальнейшем помог Полу создать бизнес-организацию, у которой никогда не было эппловских проблем — и которая в конечном итоге оказалась даже более прибыльной, чем его музыка.

Еще в феврале 1969 года, когда распад Beatles еще представлялся чем-то нереальным, Ли выкупил небольшую компанию под названием Adagrove Ltd, переименовал ее в Paul McCartney Productions и прописал в однокомнатном офисе в Сохо, на Грик-стрит. На должность управляющего директора он нанял тридцатидвухлетнего Брайана Бролли, кино- и телепродюсера, который в свое время прозорливо надоумил Эндрю Ллойд-Уэббера и Тима Райса создать их первый мюзикл Jesus Christ Superstar. Бролли также предстояло выполнять обязанности персонального менеджера Пола, но данная должность была скорее номинальной и несла гораздо меньше власти и влияния, чем следовало из ее названия.

В апреле 1970 года Paul McCartney Productions анонсировала свой первый проект — мультфильм на основе комиксов Альфреда Бестолла про медвежонка Руперта, которые регулярно печатались в Daily Express. Как и большинство британцев, выросших после войны, в детстве Пол зачитывался приключениями медвежонка в клетчатых штанах и его друзей — барсучонка Билла и пекинеса Понг-Пинга. Он по-прежнему хранил ежегодный рождественский сборник историй про Руперта, подаренный ему десятилетнему и украшенный гордой надписью «Пол Маккартни, Спик, Ардуик-роуд, 12». Пока еще не было речи ни о каких съемках, однако Пол уже успел записать песню для саундтрека под названием «Little Lamb Dragonfly».

Как бы то ни было, с течением времени залогом успеха Paul McCartney Productions (позже переименованной в McCartney Productions Ltd, а затем — в MPL) стало не производство фильмов, а широкие познания Ли Истмана в американском музыкально-издательском бизнесе. Благодаря помощи тестя Пол, когда-то не сумевший помешать Лью Грейду и ATV выкупить права на его битловские песни, в дальнейшей жизни смог найти некоторое утешение, а также солидную прибыль, завладев правами на наследие других выдающихся авторов-песенников.

Однако если Пол мог заставить себя не думать о Beatles, остальному миру это давалось куда труднее. Именно поэтому спустя три года, после целого ряда хитов в сингловых и альбомных чартах, его сольная карьера по-прежнему не считалась успешной. Слишком многие ждали, когда же он наконец придет в чувство и вновь объединится с Джоном, Джорджем и Ринго. Едва ли этим людям приходило в голову, что он и сам по-прежнему не был до конца уверен, что сделал правильный выбор, когда решил добиваться успеха в одиночку.

На публике он при любой возможности подчеркивал, какой камень снял с его души распад Beatles. «Я теперь отношусь к жизни гораздо проще, — рассказывал он во время британского тура в интервью лестерской радиостанции. — Просыпаюсь каждое утро и думаю: „О, жизнь продолжается. Здорово! Чем мы сегодня займемся?“»

За беззаботной улыбкой и невозмутимым тоном прятался человек — по собственным словам — «тревожный от природы», куда чаще просыпавшийся с ощущением «десятитонного груза» на плечах, ибо Wings пока не достигли ни музыкального мастерства, ни критического признания, на которые он рассчитывал. Ему почти не приносил облегчения тот факт, что «Live and Let Die» стала на тот момент самой успешной из всех заглавных песен бондианы, проведя две недели на первом месте хит-парада Billboard. Не успокаивали его ни занятые альбомом Red Rose Speedway первое место в США и пятое в Британии, ни то, что «My Love» мгновенно присвоили статус поп-классики. Теперь он ненавидел все сделанное на альбоме — ему казалось, что на этот раз он переусердствовал. Даже Линда, обычно преданно отстаивавшая каждую сыгранную или спетую им ноту, считала Red Rose Speedway «неуверенной пластинкой».

Сама его плодовитость становилась предметом неотвязчивой тревоги. Что, если он однажды проснется и обнаружит, что за ночь от его уникальной легкости в обращении с музыкой и словами не осталось следа? Страхуясь от наступления этого ужасного дня, он не давал отдыха непостижимому творческому механизму в своей голове и никогда не проходил мимо пианино без того, чтобы сесть и попробовать на слух очередную идею.

Перед гастролями он с Линдой и детьми отправился в отпуск на Ямайку, в Монтего-Бей, где смог пообщаться с голливудскими звездами Дастином Хоффманом и Стивом Маккуином, приехавшими туда на натурные съемки для фильма «Мотылек». Однажды вечером Хоффман на спор предложил ему прямо на месте написать песню о недавней кончине Пабло Пикассо, который, как говорят, в последние минуты предложил окружающим выпить за его здоровье. В результате родилась (неожиданно оказавшаяся кантри-номером) вещь «Picasso’s Last Words» («Последние слова Пикассо»), которая легла в запасники и ждала своего часа.

Новую пластинку Wings должны были сесть записывать в конце лета, чтобы подоспеть к рождественским продажам (так же как в прошлом обычно делали Beatles). Почувствовав, что он исчерпал возможности британских и американских студий, Пол решил сделать альбом в каком-нибудь более интересном, нетрадиционном месте и выпросил у EMI каталог их записывающих баз по всему миру. Выяснилось, что одна из них располагалась в столице Нигерии Лагосе. Забронировав там время для Wings на бо́льшую часть сентября, он уже рисовал в воображении картины «великолепной африканской музыки, африканской культуры» и того, как он будет «весь день лежать на пляже, а вечером забегать в студию поработать».

Весь август Wings провели в репетициях в Шотландии, там же, где начинали, только теперь в их распоряжении было нечто попросторнее, чем Rude Studio. Пол недавно выкупил ближнюю ферму Лоу-Ранакан у ее уходящего на покой владельца Арчи Риви, так что теперь уединенность Хай-Парка, а также его чрезвычайно примитивные удобства не были им помехой. В Лоу-Ранакане имелся большой сарай, где группа могла репетировать, — отсюда название «Big Barn Bed» («Кровать в большом сарае») — и каменный коттедж, куда можно было всех заселить. Ферма находилась сразу за холмом от Хай-Парка, поэтому у Пола с Линдой была возможность приезжать на репетиции верхом.

Детский уголок Wings вот-вот должен был расшириться. После прошлого европейского тура Денни Лэйн официально оформил отношения с двадцатилетней «супергруппи» Джо Джо Ла Патри, которая теперь была беременна и обитала в коттедже в Лоу-Ранакане. Рождения ожидали примерно в то же время, когда Wings предстояло улетать в Нигерию, однако Денни все равно собирался ехать вместе со всеми.

Репетиции в сарае Лоу-Ранакана начались на оптимистической ноте. «Пол написал несколько отличных песен для альбома, — вспоминает ударник Денни Сайвелл, — и как группа мы звучали по-настоящему сыгранно».

Вскоре, однако, у Пола возникли напряженные отношения с лид-гитаристом Генри Маккалоу. Костлявый уроженец Ольстера был самым своенравным членом состава Wings и единственным, кроме Пола, кого арестовывали за хранение наркотиков — в его случае во время гастролей по Канаде вместе с Animals. Более насущную проблему представляло его постоянное пьянство и неприличные сцены, к которым оно иногда приводило. Во время семейного сбора клана Маккартни, заснятого для телепрограммы James Paul McCartney, он в подпитии чуть не подрался со своей девушкой Шилой, после чего провел остаток ночи, бродя по улицам Ливерпуля босиком и в расшитом стразами пиджаке. А во время записи «My Love» для программы BBC1 Top of the Pops он умудрился испортить благостный настрой, когда его вырвало прямо на сцене.

Самого Маккаллоу тоже постепенно начало раздражать, что в любой момент хваленая семейная атмосфера внутри Wings могла быть разрушена каким-нибудь авторитарным жестом Пола. Так, после разового появления на сцене лондонского клуба вместе с джазовой певицей Кэрол Граймс ему было поставлено на вид и коротко доведено до сведения, что члены Wings играют только с Wings. В другой раз, открыв в конце недели конверт с зарплатой, по-прежнему составлявшей 70 фунтов, он обнаружил, что 40 из них были удержаны — без разговоров или предупреждений — за аренду дополнительного усилителя.

Однако главным камнем преткновения было настойчивое желание Пола, чтобы все гитарные вставки в песнях Wings были загодя тщательно распланированы, тогда как Маккалоу, в душе остававшийся блюзменом, лучше всего играл по наитию. К примеру, во время записи «My Love» он отклонился от сценария, чтобы сымпровизировать одно из самых выдающихся медленных соло в истории рока. В тот раз Полу ничего не оставалось, кроме как простить такое самоуправство, однако он ясно дал понять, что не следует превращать это в привычку.

Окончательный перелом произошел за две недели до отъезда группы в Нигерию. «Мы были в сарае, — вспоминает Денни Сайвелл. — Пол хотел, чтобы Генри сыграл что-то определенным образом, а Генри не хотел. У них обоих тот день с утра не задался». Все кончилось сердитым переругиванием, после чего Пол выбежал из сарая, сел на лошадь и ускакал домой. Догадавшись, что это был рок-н-ролльный эквивалент ситуации, в которой тебя оставляют наедине с заряженным револьвером, Маккалоу сел в машину и уехал, на этот раз навсегда.

Сайвелл тоже был все больше недоволен тем, как Пол распоряжался делами Wings, особенно его явным нежеланием делиться доходами от их вполне успешных пластинок и выступлений. «Изначально подразумевалось, что мы все будем совладельцами группы и каждому будет полагаться доля от заработанного, однако никакого контракта мы не подписывали. Все основывалось на рукопожатии — на доверии».

Прошло два года, а Сайвелл получал все те же неизменные 70 фунтов в неделю, хотя раньше, будучи одним из главных сессионных барабанщиков Нью-Йорка, привык зарабатывать по 2 тысячи долларов. «В европейском туре у нас не было вечера без аншлага, но Пол все равно сказал, что он так и не смог покрыть расходы. В какой-то момент у меня стало так туго с финансами, что, чтобы погасить долг по карте American Express, мне пришлось смотаться в Нью-Йорк и по-быстрому отработать несколько сессий».

За 70 фунтов от него ожидали круглосуточной готовности и исполнения всех указаний, в том числе довольно отдаленно связанных с музыкой. Во время европейского тура Пол параллельно работал над фильмом, в котором должен был присутствовать рисованный персонаж по имени Брюс Макмаус — по замыслу, он жил под сценой и взаимодействовал с Wings, так же как когда-то в фильме «Поднять якоря» Джерри из «Тома и Джерри» танцевал с живым Джином Келли. Для этого в киностудии EMI в Элстри сперва снимали людей, а потом уже мультипликаторы накладывали на картинку рисованные кадры. Для своей роли немаленькому, под шесть футов два дюйма, Сайвеллу пришлось разговаривать с воображаемой мышью, якобы сидящей у него на протянутой ладони.

Кроме того, ему казалось, что Полу не следовало так запросто расставаться с талантливым гитаристом уровня Генри Маккалоу. «Профессионально группа здорово откатилась назад после ухода Генри. Денни Лэйн вполне справлялся как гитарист, но до Генри ему, конечно, было далеко. К тому же в его отсутствие было бы значительно труднее покрывать ошибки Линды».

За несколько дней до запланированного вылета группы в Лагос Джо Джо Лэйн родила сына, которого они вместе с мужем назвали одинаково с фамилией — Лэйном. «Я узнал от Денни, что, когда ребенок родился, Пол с Линдой не прислали ни цветов, ни открытки. Меня почему-то это сильно задело, — вспоминает Сайвелл, — и вечером накануне дня, когда мы должны были лететь в Африку, я позвонил Полу и сказал, что ухожу».

Остаться в последний момент без двух ключевых членов состава — для большинства этого бы хватило, чтобы поставить крест на всей нигерийской затее или отложить ее, пока не найдется подходящая замена. Денни Лэйн был по-прежнему готов ехать, несмотря на новорожденного сына, но считал, что от такого удара им не оправиться. «Они оба были такие великолепные музыканты. К тому же Генри со своим ирландским чувством юмора и Денни со своим нью-йоркским сочетались как никто. Для меня это были родственные души».

Пол, однако, решил ничего не отменять и не откладывать, пусть только ради того, чтобы показать дезертирам, что они не так уж и важны, как считают. «Я подумал: „Да пошли вы, — будет он вспоминать потом. — Сделаю такой альбом — будете локти кусать, что вас на нем не было“».

В итоге радикально подрезанные «Крылья» в составе из Пола, Линды и Денни Лэйна, а также троица младших Маккартни 29 августа сели в самолет до Лагоса. До этого Лэйн еще надеялся, что Денни Сайвелл передумает и будет ждать их в аэропорту, однако тот не передумал, и в аэропорту их никто не ждал.

На протяжении всей своей концертной карьеры Beatles существовали идеальным, неизменным составом. Что касалось Wings, то подобрать для них хотя бы сносно работающий состав, учитывая их своеобразный сплав семейственности и самодержавия, оказалось труднее, чем Пол мог предположить.

Сумев в критических обстоятельствах записать Band on the Run втроем, он скоро начал подыскивать лид-гитариста на замену Генри Маккалоу и барабанщика на замену Денни Сайвеллу. Маккалоу когда-то был порекомендован Полу гастрольным менеджером Wings Иэном Хорном, и по странному совпадению теперь именно Хорн обратил его внимание на гитариста по фамилии Маккаллох, на этот раз шотландца, а не ирландца. Двадцатилетний уроженец Глазго Джимми Маккаллох еще в пятнадцать лет успел сыграть в составе Thunderclap Newman на сингле «Something in the Air», а позже присоединился к Stone The Crows, сменив их лид-гитариста, погибшего на сцене из-за случайного короткого замыкания.

Для начала этого миниатюрного красавца наняли сыграть на сольном альбоме Майка Маккартни McGear, который продюсировал Пол и на котором он выступил так убедительно, что вскоре последовало приглашение в Wings. Своего нового босса Маккалох с необычной откровенностью предупредил, что у него случаются перепады настроения, однако, несмотря на это, был принят.

Отбор на место ударника проводился в лондонском театре «Олбери» и привлек около пятидесяти претендентов. Среди них был Митч Митчелл из состава Jimi Hendrix Experience, который так и не нашел себе подходящего места после трагической смерти Хендрикса в 1970 году. Игра Митчелла впечатляла, но оказалось, что в Wings он ожидал отношения к себе как к звезде. Понятно, что для второй звезды позиции в штатном расписании не предусматривалось.

В итоге место досталось тридцатиоднолетнему Джеффу Бриттону, суровому на вид уроженцу Лондона, который до этого стучал в классическом рок-н-ролльном коллективе под названием Wild Angels. Несмотря на свои наряды из черной кожи под стать Джину Винсенту (и ранним Beatles), Бриттон не пил, не курил, не употреблял наркотики и к тому же был членом любительской сборной Великобритании по карате. Его пропуском в Wings стала неистовая манера игры с использованием таких толстых палочек, что с ними не управился бы и Джинджер Бейкер. «У этого человека есть черный пояс, — сказал Пол, представляя его прессе. — Полагаю, с такой квалификацией он будет в состоянии привести группу в надлежащую форму».

В июне 1974 года новый состав на шесть недель отправился интенсивно приводить себя в форму, правда не под началом Джеффа Бриттона, а в американскую столицу кантри-музыки — Нашвилл, штат Теннесси. Пол всегда любил кантри — им была вдохновлена одна из его самых ранних песен «In Spite of All the Danger». Вдобавок сплав кантри с роком, недавно опробованный группами вроде Eagles и Poco, был еще одним измерением, в котором он хотел развивать Wings нового образца. Детей, как обычно, взяли с собой.

По удачному совпадению среди музыкальных клиентов его тестя Ли Истмана был Кевин Киллен, ведущий нашвиллский звукоинженер и продюсер. Киллен согласился выступить в роли принимающей стороны и посредника для Wings и договорился о том, чтобы они остановились на ферме в близлежащем округе Уилсон, принадлежащей автору-песеннику Керли Патмену-младшему (на счету которого были такие образцы сентиментальной кантри-классики, как «Green Green Grass of Home» и «D. I. V. O. R. C.E.»).

Элита музыкального сообщества Нашвилла встретила Пола с распростертыми объятьями. На ферме Патмена его посетил великий Рой Орбисон, который когда-то во время совместного тура 1963 года был заглушен орущими фанатами — то был один из самых ранних симптомов начинавшейся битломании. Он также встретился с виртуозом кантри-гитары Четом Эткинсом и пианистом Флойдом Креймером, исполнителем инструментала «On the Rebound», который в 1961 году так восхищал Пола. Его с Линдой приняли царствующие король и королева кантри, Джонни Кэш и Джун Картер, — концертирующий семейный дуэт, который никогда не вызывал ничьих нареканий.

Главным в списке достопримечательностей Пола был «Грэнд Оул Опри», иначе известный как «Райман одиториум», — церквеподобный зал в центре Нашвилла, где большинство мэтров кантри-музыки впервые пережили свой звездный час. К разочарованию Пола, «Опри» теперь был заменен современным развлекательным комплексом под названием «Оприленд», однако их опекун Кевин Киллен заверил его, что и там будет на что посмотреть.

По своей наивности Киллен не стал доставать специальные проходки, а просто приехал в «Оприленд» с Полом, Линдой, детьми и группой и купил билеты в кассе. Когда консервативные любители кантри увидели, кто среди них, это вызвало у них не менее истерическую реакцию, чем у битломанов прошлого. Киллена глубоко впечатлило, с каким самообладанием и мастерством Пол провел всю свою свиту сквозь образовавшуюся давку. «Будучи битлом, я выучил: если остаешься спокоен, все будет в порядке, — сказал он, — но если сорвешься и побежишь, тебя разорвут на части».

После шоу Киллен предложил заехать в гости к нему домой и по пути остановился в Kentucky Fried Chicken, чтобы купить с собой запас провизии. Это оказалось героическим испытанием его южного гостеприимства, поскольку Пол с Линдой не пошевелили пальцем, чтобы приструнить пятилетнюю Мэри и трехлетнюю Стеллу, которые использовали девственно белые кожаные диваны хозяина в качестве батута и перепачкали стены жирными пальцами.

Как только позволила вежливость, Киллен предложил повозить их по Нашвиллу. Он уже включал домашнюю сигнализацию, когда Стелла, поняв, что забыла свои туфельки, бросилась за ними в дом и с размаху врезалась в застекленную дверь. Нижняя половина панели разбилась вдребезги, а верхняя соскользнула вниз, оставив глубокие порезы на ее руках и ногах. Линда остановила кровь полотенцами, после чего все помчались на машине в больницу соседнего Донелсона. «Позже я сказал Полу, что в ту ночь в больнице умерло человек двадцать, — вспоминает Киллен. — Потому что все врачи сбежались посмотреть на него».

Как бы сильно Пол ни любил кантри, Нашвилл притягивал его в первую очередь своей причастностью к рождению рок-н-ролла. В качестве подарка на тридцатидвухлетие Линда купила ему контрабас, на котором Билл Блэк играл во время записи преслиевского «Heartbreak Hotel» в местной студии RCA. А однажды вечером, катая шары в баре, он столкнулся с Уэйлоном Дженнингсом, который в 1959 году чуть было не сел на тот же самолет, на котором разбился Бадди Холли.

Вместе с Линдой они сочинили обе стороны нового сингла: его Wings записали в студии Soundstop в нашвиллском квартале Мьюзик-Роу. Первая сторона, «Junior’s Farm», название которой отсылало к гостеприимству Керли Патмена-младшего и одновременно — к дилановской «Maggie’s Farm», вообще-то была бодрым рок-номером, ставшим последним релизом Пола на Apple (и под конец года — третьим номером в хит-параде США). Но вторая сторона, «Sally G.», родившаяся в местном баре, представляла собой уже чистое кантри с комплиментом в адрес «дружелюбного штата Теннесси» («the friendly state of Tennessee») и привлечением двух самых известных сессионщиков Нашвилла: Джонни Гимбла на скрипке и Ллойда Грина на педальной стил-гитаре.

К сожалению, атмосфера «музыкального города» совсем не сплотила членов нового состава, как рассчитывал Пол. Становилось все очевидней, что Джефф Бриттон с его манерой дерзить, одержимостью физической подготовкой и отвращением к алкоголю, сигаретам и анаше представлял собой чужеродный элемент в этой группе. Рок-барабанщик до мозга костей, он с трудом привыкал к таким квазисимфоническим номерам Wings, как «Band on the Run» или «Live and Let Die», особенно работая за «паршивой» установкой, которую предоставили ему в пользование. Кроме того, коллеги, питавшие неприязнь к любой физической нагрузке, постоянно издевались над его увлечением карате. «Ну что, будешь играть на своих барабанах или расколотишь каждый пополам?» — любил поддеть его Денни Лэйн.

Хуже всего Бриттон ладил с коллегой-новобранцем, который был младше его на десять лет, но за миниатюрностью и миловидностью которого скрывался ненасытный аппетит ко всему, что барабанщик считал нездоровым, плюс, как и полагалось уроженцу Глазго, злой язык. Однажды в студии, когда, по словам Бриттона, «все остальные обкурились», он чуть не подрался с Маккаллохом после того, как тот довел Линду до слез, придираясь к ее игре. Пол возложил ответственность за стычку на Бриттона и сказал, что ему нужно «задуматься о своем положении», — что Бриттон воспринял как предложение уволиться и рассерженно удалился. Однако мини-повтор давней истории с Ринго быстро исчерпал себя, и на следующий день его убедили вернуться.

Перепады настроения, о которых Маккаллох предупреждал Пола, тоже все отчетливей давали о себе знать. В какие-то дни этот вундеркинд-гитарист с утра просто излучал обаяние, рождая на свет музыку, которую сам же причислял к «лучшему среди всего, что я записал за свою жизнь». В другие, мучаясь похмельем после выпитого или выкуренного, он ходил замкнутым и угрюмым, ворча по поводу Бриттона, Линды и неумения Денни Лэйна настраивать гитару. Однажды в ответ на какое-то пустяковое замечание к его игре он взял пустую бутылку и швырнул ее в стекло контрольной комнаты.

Оба новичка ожидали, что в Нашвилле им предложат подписать долгосрочный контракт с Wings. Вместо этого Пол сообщил, что планирует держать их только на сдельной основе, выплачивая разовые суммы за каждый сеанс записи или выступление на сцене. Чтобы заставить их поверить в выгоду такого соглашения, понадобилась вся его убедительность: якобы при таком раскладе они могли бы играть в других группах (запретная практика в первой инкарнации Wings) и потенциально зарабатывать гораздо больше, чем если бы они были в штате.

Денни Лэйну не особо хотелось связывать себя контрактом, ибо на своем веку он уже поставил много непредусмотрительных подписей. Однако через шесть недель даже его обычная слепая готовность во всем следовать за Полом стала иссякать. «В какой-то момент я подумал: „Я не понимаю, зачем мы сюда приехали. Нам сейчас нужно быть дома, играть концерты“», — вспоминает он. Утомленный ролью буфера между начальником группы и капризными новобранцами, он тоже стал поговаривать об уходе — хотя и не всерьез, как он сейчас уверяет. «Ведь подобные вещи не то чтобы были чем-то новым… Всегда так: то уже собираешься уходить, то уже через минуту можешь решить наоборот».

В середине июля экспедицию пришлось преждевременно свернуть после того, как Джимми Маккаллох попался на вождении в нетрезвом виде. Дойди дело до суда, обязательно всплыл бы факт, что Wings находились в Америке без разрешения на работу, а это поставило бы под вопрос выданную на испытательный срок визу Пола. Кевину Киллену удалось договориться о снятии обвинений при одном условии: Маккаллох должен немедленно покинуть «дружелюбный штат Теннесси».

Планируя четвертый альбом Wings — первый после ухода с Apple, — Пол решил снова искать вдохновения для записи в чужих краях и отправился с группой в Новый Орлеан. Несмотря на притягательность местного джазового и блюзового наследия, прежде он побывал там только один раз, в составе Beatles. Все, что осталось в его памяти от того по минутам расписанного визита, была жара, виброкровать в гостинице и знакомство с Фэтсом Домино.

Партия Wings прибыла в город 5 января 1975 года, не подозревая, что это самый разгар праздника Марди Гра. Выйдя, чтоб побродить по улицам, они угодили в толпу зрителей, наблюдавших за костюмированными парадами и шествием диксилендов. Пол с Линдой, которые никогда не упускали возможности поучаствовать в маскараде, присоединились к гулянию в облике цирковых клоунов. Однако побеленное лицо и красный нос никого не обманули. «Пол, привет!» — то и дело окликали его участники парада.

Студия Sea-Saint, где группа должна была записываться, тоже была подобрана в расчете на вдохновение. Ее совладелец, автор-песенник и продюсер Аллен Туссен, был одной из самых влиятельных фигур в новоорлеанском ритм-энд-блюзе, сочинителем таких прославленных хитов начала шестидесятых, как «Mother-in-Law» Эрни Кей-Доу и «Working in the Coal Mine» Ли Дорси. Туссен во время записи даже подыграл Полу на фортепиано, в дополнение к партии Линды.

Чуть раньше, несмотря на отсутствие свежих слухов о воссоединении Beatles, жадная до них пресса умудрилась пропустить самую до сих пор близкую его возможность. Летом, когда они встретились в Лос-Анджелесе, Пол пригласил Джона в Новый Орлеан сыграть на альбоме Wings и Джон ответил, что подумает. Позже, по словам его тогдашней спутницы Мэй Пэнг, он всерьез намекал на то, чтобы снова попробовать писать с Полом, и после ее уговоров решил принять приглашение в Новый Орлеан. Однако в ту самую неделю, когда он должен был ехать, Йоко, наконец, согласилась помириться: он отменил свой полет и окончательно поселился с ней в «Дакоте», где позже у них родится сын и где они, по горькому замечанию Йоко, должны были «вместе состариться».

Поскольку с момента выпуска Band on the Run прошло больше года, следующей пластинки Wings ждали почти с таким же нетерпением, как когда-то продолжения Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Пол хотел использовать формулу, доказавшую свою успешность в 1973 году (как и в 1967-м): песни должны были перетекать друг в друга и повторяться в конце, чтобы создать впечатление сквозного сюжета. На Ямайке, где он был в отпуске накануне записи, он выстраивал все треки на сворачиваемом в свиток листе «длиной почти в комнату» и постоянно менял их порядок в поисках нужного баланса между легким и серьезным. Раньше он действовал так всего один раз — во время записи попурри, завершающего альбом Abbey Road.

Расчет на студию Sea-Saint и дух Нового Орлеана оправдался. Аллен Туссен оказался гостеприимным хозяином и настоящим профессионалом, который, не выпячивая свой уникальный фортепианный стиль, делал все, что требовалось Полу. Во время работы навестить чету Маккартни и поучаствовать в импровизированных джемах заглядывали многие местные легенды, включая двух великих гуру южного блюза, Профессора Лонгхейра и Доктора Джона, а также «домашний» ансамбль студии Sea-Saint — Meters. На приеме для прессы, который устроили на борту парохода на Миссисипи, Пол отвечал на вопрос о названии альбома уклончиво, однако Линда не удержалась: «Venus and Mars» («Венера и Марс»).

По контрасту с позитивной творческой атмосферой, дисциплина в рядах Wings так и не наладилась. Барабанщик Джефф Бриттон, проведя полгода в составе, продолжал конфликтовать с лид-гитаристом Джимми Маккалохом и находиться в группе в явной изоляции. Его проблема была той же самой, что и у Пита Беста на заре Beatles: ни игрой, ни внешностью он, очевидно, не встраивался в общую картину. В итоге через две недели после начала сессий для Venus and Mars Пол отправил его в отставку, так что тот стал третьим из членов Wings, выпавшим из их гнезда.

По счастью, они находились в уголке планеты, где первоклассные музыканты произрастали в таком же изобилии, как и арбузы. В качестве временного дублера Пол нанял двадцатишестилетнего Джо Инглиша, уроженца города Сиракьюс, штат Нью-Йорк, который до того играл с группой из Мейкона, штат Джорджия, под названием Tall Dogs Orchestra. Он зарекомендовал себя отличным барабанщиком, к тому же имел неплохой певческий голос и был легок в общении, вследствие чего вскоре получил предложение занять постоянное место в составе — потом он назвал это «самым замечательным событием в моей жизни после первого причастия».

В марте Пол с Линдой вернулись в Лос-Анджелес, чтобы довести альбом в студии Уолли Хайдера и поучаствовать в церемонии вручения «Грэмми», которых им полагалось целых две. С проданным тиражом, достигшим теперь пяти миллионов экземпляров, Band on the Run получил награду в категории «Лучшее групповое исполнение поп-вокала». Второй выигранной категорией было «Лучшее продюсирование неклассического альбома» — Джефф Эмерик наконец-то был вознагражден за все свои мытарства в соседстве с нигерийскими насекомыми.

Торжественный вечер также породил один из тех неловких моментов, которые обычно ассоциируются с «Оскарами». Перед выходом на сцену гостей, вручающих награду за «Пластинку года», ведущий Энди Уильямс представил их словами: «Два человека, которые принадлежат к числу самых плодовитых дарований нынешнего или любого другого музыкального поколения… Они оба недавно расстались со своими партнерами, о которых вы, наверное, слышали. Теперь они в одиночку дрейфуют по волнам неспокойного моря рок-аристократии». Речь шла о Джоне и Поле, только фамилия последнего в данном случае была Саймон.

Новый, одомашненный Джон выглядел своеобразно: с волосами до плеч, черным беретом и орхидеей в петлице — образ, смутно напоминавший его оставшуюся в Британии тетю Мими. Тут же, в первом ряду, сидела Йоко, готовая остановить его в любой момент, если бы ему вдруг снова пришло в голову вернуться к совместному сочинению песен с Полом.

Вручавшие разыграли заготовленный и слегка ядовитый диалог, который явно должен был подпортить торжество альбома Маккартни: «Привет, меня зовут Джон, и раньше мы играли с моим партнером Полом…» — «Привет, меня зовут Пол, и раньше мы играли с моим партнером Артом [Гарфанкелом]». Статуэтка досталась «I Honestly Love You» Оливии Ньютон-Джон, но за нее получать награду вышел Гарфанкел, к явному смущению Саймона.

«Вы как, обратно сходиться не планируете?» — Саймон воспользовался шансом спросить Джона от имени всего собравшегося музыкального бомонда.

«Может, это вы планируете? — съязвил Джон в ответ, после чего ехидно адресовался Гарфанкелу: — Где Линда?»

Ответ на этот вопрос был такой: принимает удар на себя, защищая Пола, как обычно. Когда поздно ночью они катили по бульвару Санта-Моника с тремя спящими сзади детьми, Пол случайно проехал на красный свет и был остановлен полицией. Почувствовав запретный запах, полицейские обыскали машину, найдя 17 грамм марихуаны в сумке Линды и все еще тлеющий косяк под пассажирским сиденьем.

Чтобы не рисковать визой Пола и полагая, что полицейские мягче обойдутся с американской гражданкой, Линда взяла всю ответственность на себя. Ее забрали в участок, где завели дело по обвинению в хранении, к которому также добавили «пособничество в правонарушении несовершеннолетнего» со ссылкой на то, что вместе с ней в машине находились Хэзер, Мэри и Стелла.

Пол отвез девочек в гостиницу и помчался в полицейский участок, где узнал, что за Линду назначили залог в пятьсот долларов. Хотя он давно отказался от королевской / битловской привычки не носить с собой деньги, в его кошельке было только двести. К счастью, его старый эппловский порученец Питер Браун жил в это время в гостинице «Беверли-Хиллз» и тут же приехал с недостающей суммой. Лос-анджелесская полиция оказалась более терпимой, чем кэмпбелтаунская: позже оба обвинения против Линды были сняты.

Завершение альбома было отмечено вечеринкой на борту «Куин Мэри», знаменитого трансатлантического лайнера компании Cunard, нынче списанного и поставленного на стоянку в Лонг-Биче в качестве гостиницы и приманки для туристов. Перед собравшимися, которых было триста пятьдесят человек, включая Боба Дилана, Марвина Гея, Джони Митчелл, Джимми Пейджа, Роберта Планта и Шер, выступили новые новоорлеанские знакомые Пола: Ли Дорси, Эрни Кей-Доу, Профессор Лонгхейр и Meters.

Джон и Йоко к тому моменту уже вернулись в Нью-Йорк, однако Джордж смог выбраться на вечеринку вместе со своей новой подругой, Оливией Ариас. Это было его первое за почти четыре года появление на публике вместе с Полом, и в самое короткое время по всему миру разнесся новый слух о воссоединении Beatles.

В 1976 году Wings прибыли в Америку спустя ровно десять лет после последнего тура Beatles и без каких-либо гарантий даже на умеренный успех. Несмотря на недавние триумфы в чартах Billboard, Пол знал, что здорово рискует, выходя на сцену без Джона, Джорджа и Ринго в стране, которая продолжала болеть битломанией, как никакая другая. В американских кинотеатрах в тот момент демонстрировался фильм, включавший съемки Beatles начала и середины шестидесятых годов, и длинные очереди за билетами могли посоперничать с теми, что выстраивались на сеансы «Вечера трудного дня» или «На помощь!». Всякий раз, когда на экране появлялось обрамленное характерной стрижкой лицо Пола, визги звучали ничуть не менее безумно, чем раньше.

Предположения о воссоединении Beatles в Штатах всегда отличались особым размахом и бесстыдством. В феврале промоутер из Лос-Анджелеса по имени Билл Сарджент предложил Beatles гарантированные 50 миллионов долларов за единственное совместное выступление в любой точке мира, какую бы они ни назвали, с последующим закрытым телепоказом. На фоне слухов, что Сарджент «обговаривает возможность» с адвокатом Джорджа, Джон — по общему мнению, непреклонный противник любых подобных идей — сделал тайное признание управляющему директору Apple Нилу Эспиноллу: «Да за такие деньги я готов встать на голову и постоять в углу».

После этого Майк Мэттьюз, глава компании по производству гитарных «примочек» Electro-Harmonix, сделал альтернативное предложение: 3 миллиона долларов и процент от продажи прав на телепоказ, что в сумме могло довести долю Beatles примерно до 30 миллионов. И снова от троих из них не последовало никакого прямого отказа, только адвокаты Пола, Eastman & Eastman, ответили, что предложения Мэттьюза или Сарджента даже не рассматриваются.

В самый разгар американского тура Полу исполнилось 34 года — когда-то немыслимый возраст для рок-звезды. В конце 1975 года, еще в Австралии, один бестактный журналист спросил, не слишком ли он стар для всего этого. «Песок сыплется, — процедил он в ответ. — Приходите на концерт и сами посмотрите, а потом скажете, правда ли мне уже пора в отставку».

Пол тем временем готовил Wings к американским концертам: четыре месяца интенсивных репетиций в промежутках между британским, европейским и австралийским этапами гастролей. Он также усилил их состав духовой секцией, в которую вошли его старый приятель по Ливерпулю и Гамбургу Хауи Кейси и три ведущих новоорлеанских сессионщика из студии Sea-Saint. В киностудии BBC в Элстри был даже устроен генеральный прогон перед специально созванной аудиторией, включавшей Ринго и Гарри Нилссона, — в обстановке полной секретности, дабы присутствие Ринго случайно не стало поводом для новых слухов о воссоединении.

Походная партия Пола и Линды насчитывала 20 человек, в числе которых была их экономка Роуз Мартин, взятая няней для Мэри и Стеллы, а также репетитор для тринадцатилетней Хэзер. Здесь же присутствовал и первый в истории специально нанятый «гастрольный рок-художник» — молодой живописец по имени Хамфри Оушен. Ему, правда, подобная жизнь была не в новинку, ибо параллельно он играл на басу в Kilburn and the High Roads — новой лондонской группе под началом тогда еще неизвестного Иэна Дьюри, которого Пол особо ценил.

Чтобы подогреть американский рынок, уже имелся новый студийный альбом Wings at the Speed of Sound (внутренний конверт которого оформил Хамфри Оушен), а также сингл «Silly Love Songs» — отповедь Пола критикам, жаловавшимся на чрезмерную легковесность его музыки: «Some people want to fill the world with silly love songs. And what’s wrong with that I’d like to know?» («Есть люди, которым хочется наполнить мир бессмысленными песнями о любви. И что же в этом плохого, хотел бы я знать».) Как видно, ничего: сингл провел пять недель на верхней строчке чартов Billboard и стал самым продаваемым в его сольной карьере американским хитом.

В конце концов вся эта тщательная подготовка была пущена под откос Джимми Маккаллохом, постоянным в своей непредсказуемости. Во время февральских гастролей по Европе в баре парижского отеля он по пьяному делу подрался с еще одним ангельского вида музыкантом — поп-кумиром Дэвидом Кэссиди. Результатом стал сломанный палец и временная неспособность исполнять обязанности гитариста: отъезд в США пришлось отложить на месяц. Прессе сообщили, что Джимми поскользнулся на мокром мраморном полу, выходя из ванной в гостиничном номере.

Америка в то время готовилась к президентским выборам, в которых республиканец Джеральд Форд (исполнявший обязанности главы государства после отставки Ричарда Никсона в связи с Уотергейтским скандалом) должен был схлестнуться с чудаковато выглядящим арахисовым плантатором из Джорджии по имени Джимми Картер. «Но нас ничего из этого не коснулось, — вспоминает Хамфри Оушен. — Куда бы мы ни приезжали в Америке, главным сюжетом в газетах и на телевидении везде был Пол».

Чтобы дети не скучали во время долгих переездов между гастрольными остановками, Пол с Линдой арендовали четыре комфортабельные семейные резиденции: в Далласе, Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе. Вместе с девочками они по очереди останавливались в каждой из них, летали на концерты на частном самолете, арендованном у Braniff Airlines, и возвращались обратно той же ночью. Оборудование и персонал перемещались между городами в автоколонне из гигантских белых фур, оснащенных самой современной радиосвязью и имевших сверху надписи вертикальными красными буквами во всю длину крыши: «WINGS» на флагманской машине, «OVER» («НАД») на средней и «AMERICA» («АМЕРИКОЙ») на замыкающей.

Две младшие дочки повсюду следовали за родителями: ангельски светловолосая Стелла сидела на руках у отца во время встреч с поклонниками, темноволосая Мэри сияла своей улыбкой с отсутствующим молочным зубом из заднего окна лимузина; во время саундчеков обе шумно носились вокруг, изображая самолеты. В те дни их единственной охраной был гигантский молодой блондин в клешах и на платформах, которого все знали как Билли и у которого, по словам Пола, было «золотое сердце».

Их с Линдой по-прежнему критиковали за то, что они берут на гастроли малолетних детей, лишая их нормального, здорового для ребенка распорядка дня и знакомя их со всеми этими ужасными привычками, которыми знамениты рок-звезды. Однако, как вспоминает Мэри Маккартни, их с сестрой всегда укладывали спать вовремя, несмотря на любые мольбы. «Да, у нас, бывало, собирались люди по вечерам, — признается сам Пол, — но это были скорее семейные сборища».

В любом случае не было другой группы, которая была бы настолько привержена здоровому отдыху на природе: вместо того чтобы киснуть, запершись в мотельных номерах, Wings предпочитали конные прогулки под началом своего босса. Денни Лэйн научился ездить верхом еще в Шотландии, и Джимми Маккаллох тоже быстро освоил это дело. Галопируя вслед за Полом и Линдой, нервный юноша-виртуоз явно расслаблялся, а его лицо становилось ясным и простым, как у ребенка.

Американские шоу были на тот момент самыми зрелищными за всю их карьеру: лазеры, клубы дыма, управляемые «взрывы», эффекты замедления и ускорения, а также постоянно сменяющиеся проекции на заднем экране, в том числе кадры съемок обложки Band on the Run с Клементом Фрейдом и Кристофером Ли и изображения героев марвеловских комиксов Дэвида Хокни.

За время представления, длившегося почти два часа (по контрасту с максимум получасовыми выходами Beatles в прошлом), Пол исполнял материал из Wings at the Speed of Sound, Venus and Mars и Band on the Run, а также кое-что из довингзовского репертуара, в частности «Maybe I’m Amazed». Здесь же была «Let ‘Em In», будущий второй сингл с Wings at the Speed of Sound, с еще одним пронзительным напоминанием о его отце. В Ливерпуле, на семейных посиделках клана Маккартни, пока Джим неутомимо наигрывал что-то на пианино, звук дверного звонка раз за разом возвещал появление новоприбывших участников гуляний. В записи на альбоме точно такой же дверной звонок использовался для представления гостей: как воображаемых — «Мартин Лютер», «Фил и Дон» (Эверли), так и реальных родственников — братец Майкл, дядя Альберт и тетя Джин.

Из всех составов Wings Пол всегда будет считать этот наилучшим. Новичок Джо Инглиш оказался не только прекрасным барабанщиком и неплохим бэк-вокалистом, но также и объединяющей силой в коллективе, ибо прекрасно ладил как с Денни Лэйном, так и с непредсказуемым Джимми Маккаллохом. А лучше всего было то, что женщина, которую он любил и на которую опирался во всем остальном, к этому времени перестала считаться в группе самым слабым звеном.

Долгие годы Линда не могла как следует освоить клавишные аккорды, которые он ей показывал, доводя до отчаяния высокопрофессиональных музыкантов-коллег, подпитывая тайное ожесточение и провоцируя конфликты, иногда даже выводя из терпения самого Пола. Однажды он выпалил, что вместо нее мог бы взять Билли Престона, однако тут же пожалел об этом и извинился. Она никогда и не спорила: «Я здесь не потому, что я великий клавишник. Я здесь потому, что мы любим друг друга». Теперь она была если не блестящим, то вполне уверенным музыкантом, которого больше не нужно было прятать с краю сцены и можно было поставить на помост сразу позади Пола.

И вместе с этим ее внутренний дискомфорт — не столько страх, сколько смущение перед сценой — сняло как рукой. Огромные черные пространства арен, полные привередливых глаз, которые раньше так ее расхолаживали, теперь выглядели даже приветливо. «На больших стадионах я чувствую себя по-настоящему уютно, — поделилась она с одним интервьюером. — Возвращаться к маленьким мне совсем не хочется».

Программа шоу должна была дать понять собравшимся, что Wings не следует воспринимать как группу одного человека. Лэйн исполнял свою «Go Now», мегахит Moody Blues 1964 года, с Полом и Линдой на подпевках, Джимми Маккаллох — написанную им в соавторстве «Medicine Jar», а барабанщику Джо Инглишу был доверен сольный вокал на «Must Do Something About It».

Интерлюдия в середине концерта, когда Пол, Линда, Денни и Джимми садились в ряд и играли «Bluebird», казалась высшим воплощением душевности, гармонии, равенства, на которое способны рок-музыканты. Правда, как вскоре выяснил гастрольный художник Хамфри Оушен, у демократии были свои пределы. «Пол и Линда всегда были очень дружелюбны и открыты, но неизменно наступал момент, когда вам приходилось сделать шаг назад, — вспоминает он. — Так же и после каждого шоу: они садились в свой лимузин и уезжали домой, где бы он ни был, а группа отправлялась в свои гостиницы».

Несмотря на видимую анархию в музыкальном бизнесе Соединенного Королевства, музыкальный бизнес Пола Маккартни рос и диверсифицировался устойчивой, методичной поступью.

В 1977 году компания Paul McCartney Productions Ltd, теперь известная как MPL, переехала из однокомнатного офиса на Грик-стрит на площадь Сохо-сквер — небольшой зеленый оазис, отделяющий Сохо от шумной Оксфорд-стрит. Ее новой штаб-квартирой стало шестиэтажное эдвардианское здание с северо-западной стороны площади — не столь изящное, как соседние дома XVIII века, однако имевшее отличие в маккартниевском духе: по этому адресу у него был первый номер.

Интерьер был основательно отремонтирован и оформлен в стиле ар-деко теми же дизайнерами, что и универсальный магазин «Биба» в Кенсингтоне. Фасад первого этажа был выкрашен в темно-коричневый цвет, над дверью едва заметным барельефом виднелись буквы mpl, а по бокам от нее красовались два огромных окна из гнутого стекла, напоминавшие витрины старинных магазинов, хотя за ними нельзя было увидеть никаких ценных товаров.

Кабинет Пола находился на втором этаже — просторная комната с дубовыми панелями, темно-синим ковром и обивкой с узором в виде нот. В одном углу стоял переливающийся цветами радуги музыкальный автомат фирмы Wurlitzer, начиненный сорокопятками с классическими рок-н-ролльными хитами. По стенам были развешаны фотопортреты рок-звезд авторства Линды и две картины клиента и друга ее отца, Виллема де Кунинга. Широкое сводчатое окно выходило на сквер с садовым домиком в стиле тюдоровского мини-шале и неубывающей толпой продавцов, туристов, наркодилеров и потребителей денатурата. Всю жизнь самые лучшие идеи песен приходили к Полу, когда он просто смотрел в окно, и здешний пейзаж был особенно многообещающим.

Оказавшись во главе собственной компании, он применил на практике все, чему его научил горький опыт Apple. На Сохо-сквер, 1 не будет ничего из того, что угробило Сэвил-роу, 3: ни безрассудного расточительства, ни толкущейся оравы дармоедов. Под руководством управляющего директора Брайана Бролли небольшая команда MPL, обслуживающая как Wings, так и новые проекты компании, не расслаблялась ни на секунду. Самой несерьезной из их задач было распоряжение делами фан-клуба Wings — названного «Wings Fun Club» («Веселый клуб Wings»)[55], чтобы подчеркнуть общевозрастную направленность. Его организатор Сью Кавана рассылала членам информационный бюллетень под названием «Клубный сэндвич», включавший среди прочего страницу писем, каламбурно озаглавленную «Sue’s Lettuce» («Салат Сью»)[56], и кроссворд, составленный двоюродным братом Пола Бертом Данером. Юным поклонникам Wings предлагалось укреплять свой словарный запас точно так же, как он сам когда-то делал это с подачи отца и кузена Берта.

Джон, Джордж и Ринго к этому времени уже окончательно избавились от Аллена Клейна, заплатив 4,2 миллиона долларов отступных из почти 19 миллионов, которые тот от них требовал. Пол никак не участвовал в этом затянувшемся и недешево обошедшемся судебном разбирательстве; когда пришла новость о его завершении, он дал интервью Daily Express, в котором с небезосновательным самодовольством вспоминал, как был дальновиден в 1969 году, и отказывался всерьез рассматривать предположение, что Клейн заработал ему и остальным битлам целое состояние. За один только период 1974–1976 годов, по его заверениям, он заработал больше с Wings, «чем за все те так называемые пиковые годы».

Как бы то ни было, контракты, заключенные Клейном на будущий выпуск музыки Beatles, стали одной из важных статей дохода для офиса на Сохо-сквер, 1. В 1973 году EMI выпустила два сборника, один из которых охватывал 1962–1966 годы, а второй — 1967–1970-й. Ставшие известными из-за цвета обложек как «красный» и «синий», эти альбомы возглавили британские и американские хит-парады и продолжали хорошо продаваться весь остаток десятилетия.

Еще одним дополнительным источником заработка для Пола были отчисления за композиции Леннона — Маккартни, которые аккумулировала ATV / Northern Songs. В 1974 году ливерпульский драматург Уилли Рассел, видевший Beatles в «Каверн» еще школьником, прогремел в Вест-Энде со своей пьесой «Джон, Пол, Джордж, Ринго… и Берт». Последний в перечне был выдуманным членом Quarrymen, который уже взрослым попадает на концерт Wings и с теплым чувством вспоминает всю карьеру «великолепной четверки». Музыка Beatles использовалась в постановке по лицензии, правда, исполнялась единственной вокалисткой Барбарой Диксон.

В пьесе Рассела распад Beatles изображался вполне точно, однако отрывок, попавший на телевидение под Рождество, был смонтирован таким образом, что Пол выглядел единственным виновником. Он всерьез разозлился, и уверения Рассела, что содержание пьесы было искажено, удовлетворили его не до конца. Позже, когда стали обсуждаться планы экранизации, он использовал свои связи с ATV, чтобы не дать им хода.

В 1977 году шоу под названием «Битломания» с музыкой Леннона — Маккартни по лицензии американского подразделения ATV стало хитом на Бродвее. Полу оно крайне не нравилось, и между его тестем / адвокатом Ли Истменом и нью-йоркским директором ATV Сэмом Трастом даже состоялась серия встреч, которые, казалось, предвещали конец постановки. Однако в итоге солидные суммы, перечисляемые на счет MPL, убедили его воздержаться от вмешательства.

Пусть собственные песни, написанные для Beatles, ему не принадлежали, зато теперь он владел внушительной коллекцией чужих. При помощи Ли Истмена он уже какое-то время методично скупал американские музыкально-издательские компании, большинство из которых распоряжалось правами на старые поп-стандарты и мелодии из мюзиклов, столь любимые его отцом. В семидесятые классика песенного жанра и музыкального театра ценилась мало, поэтому ее образцы можно было скупать по бросовым ценам, что к тому же приносило покупателю существенные налоговые преимущества.

Приобретение, которым он был доволен больше всего, стало результатом случайной встречи в нью-йоркском автобусе его шурина Джона Истмана и его приятеля-адвоката: между прочим этот приятель упомянул, что занимается продажей Nor-Va-Jak — компании, издававшей песни кумира отроческих лет Пола Бадди Холли.

У Nor-Va-Jak, по словам этого человека, уже имелся потенциальный покупатель, но тот все время откладывал заключение сделки, так что терпение продавца было на пределе. Звали покупателя Аллен Клейн. Истмен раскусил типичную для Клейна изматывающую тактику и немедленно ухватился за возможность посчитаться со своим старым врагом. «Я сказал: „MPL купит у вас компанию, и если мы прямо сейчас поедем в мой офис, то сразу подпишем бумаги“. Полу она досталась за 150 тысяч долларов, которые скоро стали окупаться по нескольку раз каждый год».

В результате в его собственности оказались те самые песни, которые больше всего вдохновили его и как музыканта, и как сочинителя, в том числе «That’ll Be the Day» — первая совместная запись Beatles на дребезжащей пластиночке. Он был в таком восторге, что в сентябре 1976 года организовал лондонскую «Неделю Бадди Холли», приурочив ее к сорокалетию своего кумира и позвав в качестве почетного гостя из Нью-Мексико его бывшего менеджера и продюсера Нормана Петти. На обеде в честь открытия, в присутствии важных персон музыкального бизнеса и репортеров, Петти преподнес ему слегка извращенный сувенир — запонки, бывшие на Бадди в тот роковой день февраля 1959 года, когда он разбился на самолете вместе с Ричи Валенсом и Биг Боппером.

В марте 1978 года альбом Wings, записанный годом раньше на Американских Виргинских островах, был выпущен под неожиданным названием London Town («Город Лондон»). Несмотря на вклад двух покинувших группу членов, Джимми Маккалоха и Джо Инглиша, на обложке не было ни того ни другого — только Пол, Линда и Денни Лэйн на фоне Тауэрского моста зимой.

London Town отметился одним первым номером в американских сингловых чартах — расслабленной, компанейской «With a Little Luck», которая лучилась маккартниевским оптимизмом и имела печать маккартниевской начитанности (срифмованные «together» («вместе») и «inclement weather» («ненастье»)). Сам альбом взял второе место в Америке и четвертое в Британии, однако в целом получил пренебрежительные отзывы. Журнал Rolling Stone, еще недавно один из главных поклонников группы, писал, что это «досадный винегрет из обрывков поэзии, растранжиренных мелодий и интересных, но халтурно исполненных аранжировок, и весь этот не доведенный до ума сумбур подан в такой гладкой, приторной манере, которая даже „Eleanor Rigby“ превратила бы в мотивчик на два прихлопа».

Презентация для британской прессы состоялась на Темзе, на борту речного судна, плывущего к Тауэрскому мосту. Увы, журналистов мало интересовала возможность сфотографировать Пола, Линду и Денни, демонстрирующих свою лондонскость поеданием рыбы с жареной картошкой, как полагается, прямо из газетного кулька. Для всех главным сюжетом был транслировавшийся в ту же неделю на BBC2 «Все, что вам нужно, это наличные» (All You Need Is Cash) — псевдодокументальный телефильм о Beatles (под видом квартета под названием Rutles), который сняли Эрик Айдл из комедийной труппы «Монти Пайтон» и Нил Иннес, ранее входивший в Bonzo Dog Doo-Dah Band.

Язвительно точная пародия Айдла и Иннеса, повествовавшая о так называемой «Prefab Four»[59], включала эпизодические появления реальных рок-звезд вроде Мика Джаггера и Ронни Вуда, а также настоящего битла, причем того, который был меньше всего известен своим чувством юмора. Джордж сыграл телекорреспондента, берущего интервью снаружи штаб-квартиры «Rutle Corps», в то время как на заднем плане из здания один за другим украдкой выбегали люди, прихватившие с собой кто копировальную машину, кто телевизор, а кто фикус в кадке.

Иннес играл условного Джона, или Насти, а Айдл представлял сатиру на Пола — круглолицего манипулятора по имени Дирк Маккуикли, который без усилий строчил бодренькие мелодии и без стыда сбывал их направо и налево. «Кому угодно, любой старой шалаве — он продавал песни всем», — говорил Джаггер о Маккуикли, что было не очень справедливо, учитывая, что первым успехом в чартах Rolling Stones были обязаны именно Леннону и Маккартни.

Пол обожал проказников из «Монти Пайтона» и хорошо знал Иннеса, ибо был (под псевдонимом Аполло К. Вермут) одним из продюсеров единственного хит-сингла Bonzo Dog Band, «Urban Spaceman». Отвечая на шутливые вопросы о «ратломании» на презентации London Town, он изобразил требуемое веселое одобрение. На самом же деле «Все, что вам нужно, это наличные» задевал слишком много чувствительных струн, особенно своими подначками по поводу «Rutle Corps» и «американского менеджера группы Рона Деклайна». В любом случае оказаться поводом для издевательских шуток после пятнадцати лет непрерывного обожания и восхищения — это был отрезвляющий опыт.

Решив не оставлять Wings в формате трио — сколь бы удачным он ни был в прошлом, — Пол стал искать для будущего нового альбома и последующих концертных выступлений уже третьего по счету лид-гитариста и четвертого барабанщика. В отличие от предыдущих пар, состоящих из недовольных зарплатой американцев и крепко выпивающих шотландцев, на этот раз оба рекрута оказались англичанами, и за обоих Пол должен был благодарить Денни Лэйна.

Двадцатитрехлетний барабанщик Стив Холли жил в суррейском местечке Лейлэм — там же, где Лэйн недавно купил себе дом. Оказавшись среди гостей на его новоселье, Холли принял участие в джем-сессии с Денни и Полом, затем прошел прослушивание в штаб-квартире MPL и немедленно получил предложение о трудоустройстве. Хотя его звал к себе Элтон Джон, да и его собственная группа Vapor Trails недавно подписала контракт с Warner Brothers, он без малейших колебаний отказался от обеих возможностей.

Затем, будучи гостем сольного телешоу Дэвида Эссекса, Лэйн обратил внимание на Лоренса Джубера — черноволосого красавца двадцати шести лет, чем-то напоминавшего подросткового кумира Пола Дона Эверли. Джубер, уроженец Лондона, имел впечатляющее резюме: он изучал теорию музыки в Лондонском университете, играл в Национальном молодежном джаз-оркестре и к тому же, в качестве ценного дополнения, придерживался строгого вегетарианства.

Чтобы исключить споры о деньгах, которые омрачали предыдущие инкарнации Wings, обоих новобранцев привезли в Нью-Йорк, а оттуда — в загородный дом Ли Истмана в Ист-Хэмптоне. Там — «посреди пикника, сидя на расстеленном покрывале и попивая лимонад», как вспоминает Стив Холли, — они услышали предлагаемую сумму зарплаты за год: она была значительно больше, чем у любого из их предшественников, и гарантировалась вне зависимости от того, как часто или редко Пол пользовался бы их услугами.

В июне он взял их в Шотландию для репетиций с Линдой и Денни Лэйном, а также чтобы начать работу над альбомом, который он пока условно окрестил We’re Open Tonight («Сегодня вечером у нас открыто»). Однако Линда, неутомимый куровод, придумала название, символизирующее более радикальное новое начало: Back to the Egg («Возвращение к яйцу»). У каждой стороны был свой «яичный» подзаголовок: «Sunny Side Up» и «Over Easy»[60].

Одержав в прошлом году победу над панком и всеми прочими актуальными поп-стилями (диско, новой волной), Пол теперь отважно решил взять как можно больше из них на вооружение. Поэтому на Back to the Egg он отказался от привычного тотального контроля и нанял стороннего продюсера — впервые после неудачного эксперимента с Глином Джонсом.

Его выбор пал на тридцатиоднолетнего Криса Томаса, в прошлом ассистента Джорджа Мартина, — именно он оставался за главного во время нескольких сессий к «Белому альбому» Beatles, когда Мартин больше не мог выносить их переругиваний и удалялся. Томас потом работал с группами высшего эшелона (Procol Harum, Pink Floyd, Roxy Music), однако самым знаменитым его детищем стал недавний альбом Sex Pistols. Ни одна другая рок-звезда старой школы не отличалась такой готовностью перенимать новые трюки.

Работа над Back to the Egg заняла семь месяцев, в чем отчасти было виновато пристрастие Пола к экзотическим местам. В сентябре вся команда перебазировалась из студии Spirit of Ranachan в замок Лимпн в Кенте — средневековую громаду недалеко от Писмарша. Запись происходила в главном зале, где установку Стива Холли водрузили перед огромным камином; Пол с Лоренсом Джубером исполняли свои гитарные партии на отдающей эхом лестнице, а из книг замковой библиотеки были позаимствованы литературные вставки, которые попросили начитать на микрофон хозяев, Гарольда и Дейрдре Маргери, и уже потом на кухне свели с остальной фонограммой.

После перерыва, продолжавшегося весь август, работа возобновилась в Студии 2 на Эбби-роуд. Там Пол собрал симфонических размеров звездный коллектив, который он окрестил Rockestra («Рокестр») и который должен был записать инструментальную тему с таким же названием — прилипчивую, но довольно проходную. Среди созванных талантов были Дэвид Гилмор из Pink Floyd, Джон Бонэм и Джон Пол Джонс из Led Zeppelin, Пит Тауншенд из The Who и Хэнк Марвин из Shadows, а также виртуозы помоложе: Брюс Томас, басист Attractions Элвиса Костелло, и Джеймс Ханимен-Скотт, гитарист Pretenders. В число барабанщиков должен был войти Кит Мун из The Who, однако «Чокнутый Мун» несколькими днями ранее умер от передозировки лекарствами.

В декабре, несмотря на незаконченное сведение, Студия 2 отходила в распоряжение других исполнителей, в частности новой поп-сенсации EMI Кейт Буш (чьи жуткие завывания заставляли воспринимать вокальные упражнения Йоко в прошлом как образец нормальности). Полу пришлось переместиться в подвал на Сохо-сквер, 1 — там он установил оборудование, идентичное тому, что было на Эбби-роуд, и поэтому назвал новую студию Replica («Копия»). Чтобы подчеркнуть одинаковость и, возможно, воссоздать волшебную атмосферу, на одной стене была повешена огромная фотография вида из окна контрольной комнаты в настоящей Студии 2.

Ставки на успех Back to the Egg делались немалые. Пол был недоволен Capitol Records, особенно их раскруткой альбома London Town, и с окончанием старого контракта в 1978 году подписал новый с их заклятым соперником — Columbia. Под следующий диск лейбл выдал ему 22,5 миллиона долларов аванса, и это, вместе с беспрецедентной 20-процентной ставкой потиражных, превратило его в самого высокооплачиваемого исполнителя в мире. Плюс к тому материнская компания Columbia, CBS, преподнесла ему в подарок одно из своих лучших музыкальных издательств, Frank Music Corporation, когда-то основанное великим бродвейским автором-песенником Фрэнком Лессером. Теперь Полу принадлежали права на такую классику американского музыкального театра, как Guys and Dolls («Парни и куколки») самого Лессера, а также Damned Yankees («Проклятые янки»), The Pajama Game («Пижамная игра») и The Music Man («Музыкант») (источник баллады «Till There Was You», исполнявшейся им бессчетное число раз в первые годы Beatles). И в качестве последней ценной привилегии ему теперь разрешалось пользоваться корпоративным частным самолетом.

У главы Columbia Уолтера Йетникоффа, раскошелившегося на такую гигантскую сумму, были все основания для оптимизма. В марте 1979 года Wings взяли пятое место в американских и британских чартах диско-подобной композицией «Goodnight Tonight», записанной вместе с материалом к Back to the Egg, но не включенной в альбом. Сопроводительное видео демонстрировало Пола и коллег во фраках тридцатых годов с набриолиненными, зализанными волосами — еще одно возрождение имиджа Jim Mac Jazz Band — и Линду в старомодном фиолетовом платье, кокетливо обмахивающуюся веером.

В мае Пол, Джордж и Ринго были гостями на свадьбе Эрика Клэптона и Патти, бывшей жены Джорджа. Хотя Джордж, по-видимому, не возражал против того, что лучший друг умыкнул его половину, ситуация все равно могла обернуться не к лучшему. Джордж, этот сексуальный флибустьер под маской мрачного мистика, с тех пор признался в тайной интрижке с женой Ринго Морин, отделавшись в качестве объяснения фразой про «инцест».

Однако никакие обиды, ни прошлые, ни нынешние, не омрачили счастливого празднования в суррейском особняке Клэптона Хертвуд-Эдж. Пол вышел на сцену под шатром, чтобы произнести хвалебную речь, в которой в шутку упомянул свои «былые увлечения» — Джорджа и Ринго. Джон позвонил из Нью-Йорка поздравить новобрачных и сказал, что, если б знал о мероприятии заранее, обязательно бы приехал.

Позже, среди обилия шампанского и других возбуждающих средств, Пол, Джордж и Ринго вышли на сцену с Клэптоном для небольшой джем-сессии вперемешку с караоке, в которую вошла пара вещей с Sgt. Pepper. Денни Лэйн впоследствии охарактеризовал это выступление как «абсолютное барахло» и сказал, что было большим везением, что никто не записал его на пленку.

Перед обезглавленной на время MPL немедленно встал вопрос: нужно ли отменить гастроли. Однако оказалось, что решение уже принято. «Когда мы ехали из аэропорта, афиши наших концертов встречались примерно каждые 50 ярдов, — вспоминает Стив Холли. — На следующее утро их не осталось ни одной, и вся музыка Wings исчезла из радиоэфира».

На второй день им лишь оставалось смотреть теленовости, в которых Пола доставляли в отдел контроля за оборотом наркотиков токийской полиции трое серьезных сотрудников в гражданском, ведя его в наручниках и с веревкой на шее — «как собаку», по его позднейшим словам. Несмотря на уже сделанное полное признание и принесенные извинения, его допрашивали еще шесть часов, на этот раз с участием знаменитого главного следователя наркоотдела Койоси Кобаяси.

«Мне пришлось пересказывать всю свою жизнь… школа, как зовут отца, доходы, — вспоминал он. — Например, они меня спрашивают, с видимым любопытством: „Вы кавалер ордена Британской империи?“ И я говорю: „Да“, надеясь, что это будет иметь эффект. И какой-то эффект был. Потом, с еще большим любопытством: „Вы живете во дворце королевы?“ Я говорю: „Нет, не совсем… но вообще да, довольно близко“. Я надеялся, что они меня отпустят, если я буду жить рядом с домом королевы. Потом говорят: „Вы курите марихуану?“ Я сказал: „Почти нет“. Они поинтересовались: „Вам из-за нее лучше слышно музыку?“ Я подумал: „Господи, это что, ловушка какая-то?“»

Когда следователи закончили, ему разрешили короткое свидание с Линдой, а потом снова повезли во временный изолятор в штаб-квартире столичной полиции. Когда конвоиры выводили его через запасной выход, их окружили примерно двести девушек, истерически рыдающих и зовущих его по имени, причем искаженно выговариваемый японцами звук «л» придавал их крикам какой-то дополнительный надрыв: «Пор! Пор!» Давка стала настолько неконтролируемой, что пришлось вызывать спецназ. «Это было как при битломании, — позже вспоминал он. — Только направлялся я не на концерт, а в каталажку».

К этому моменту его адвокат и шурин Джон Истман уже примчался из Нью-Йорка, а новый менеджер Стив Шримптон — из Лондона, чтобы организовать его юридическую защиту и спасти застрявшую в «Окуре» Линду с детьми от штурмующей их прессы. Они наняли англоговорящего токийского адвоката Тасуку Мацуо, который должен был представлять Пола на допросах и далее, как бы ни сложились обстоятельства.

Единственным, кто встречался с ним до сих пор, был Доналд Уоррен-Нотт, сотрудник британского посольства в Токио, которое находилось совсем рядом с его временным изолятором. Уоррен-Нотт убедился, что Пол настроен вполне спокойно и не теряет духа, однако очень тревожится за Линду и детей. Он сообщил, что обходятся с ним хорошо и никакие особые привилегии ему не нужны, только попросил, чтобы его не кормили мясным и давали какие-нибудь фрукты, — эту просьбу Уоррен-Нотт немедленно передал. Начальство изолятора согласилось давать ему яблоки и апельсины, но только не бананы, поскольку имелся риск, что на их кожуре могут поскользнуться охранники.

На следующий день, 18 января, его повезли в окружную прокуратуру для новых допросов, снова через черный ход, поскольку главный был заблокирован оплакивающими «Пора» фанатками. Там он узнал, что по драконовским японским законам за провезенные наркотики ему светит до семи лет каторги, и это — в условиях пенитенциарной системы, которую традиционно критиковали за нарушения прав человека. И пока никто не мог дать ему каких-либо гарантий, что этого не произойдет. «Я подумывал о том, что придется воспитывать детей в Японии», — признавался он позже.

После обеда его допросил окружной судья Харуо Мацумото, который затем удовлетворил ходатайство прокурора о продлении задержания на срок до десяти дней, в зависимости от нужд следствия. Перешедший теперь из-под полицейского надзора в ведение министерства юстиции, он был доставлен в тюрьму Косуге — мрачное здание девятнадцатого века, тоже находившееся в центре Токио. Там ему предстояло провести неделю бок о бок с самими отпетыми японскими преступниками и испытать на себе соответствующее обращение.

Между тем весь мир отреагировал на его арест шоком и недоверием, а политики и общественные деятели всех сортов выражали озабоченность по поводу его судьбы и призывали японское правительство не делать опрометчивых шагов. Когда британский дипломат Доналд Уоррен-Нотт посетил офис следователя Кобаяси, чтобы обсудить с ним перспективы дела, у того зазвонил телефон. Звонок был из Вашингтона, от сенатора Эдварда Кеннеди — последнего уцелевшего брата президента Джона Кеннеди. Тот слышал, что будущим летом Wings планировали приехать в Америку с гастролями, и был обеспокоен тем, что у Пола может не оказаться возможности принять в них участие.

Джордж прислал открытку от себя и жены: «Думаем о тебе. Не падай духом». Два остальных экс-битла не выразили ни поддержки, ни сочувствия другу, которого с ними объединяла одна и та же история отношений с наркотиками: Ринго лишь осторожно заметил, что Полу «очень не повезло», а Джон просто отмолчался.

Размер заначки, обнаруженной в багаже, стал предметом многочисленных шуток. Джонни Карсон, ведущий главного американского разговорного шоу, сострил, что после того, как Пол приземлился в Нарите, его чемодан кружился в воздухе, заходя на посадку, еще четыре часа. Куда менее забавным был инцидент в аэропорту Майами, где психически нездоровый поклонник Beatles по имени Кеннет Ламберт — типаж, с которым мир, к своему ужасу, будет потом сталкиваться все чаще и чаще, — заявил, что собирается лететь в Токио «освобождать Пола», не имея при себе ни билета на самолет, ни денег. Вступив в перепалку с персоналом авиакомпании, Ламберт достал игрушечный пистолет и был застрелен полицейским.

Условия в тюрьме Косуге сначала показались Полу «варварскими». Камера, доставшаяся ему, была размером всего лишь 10 на 14 футов, и в ней не было ничего, кроме тонкого спального мата. Обычно сверхщепетильный в вопросах гардероба и личной гигиены, он по-прежнему был в том самом зеленом костюме, в котором его арестовали.

День начался в шесть утра с переклички, во время которой самый успешный автор песен в истории музыки сидел на полу, скрестив ноги, среди других заключенных и откликался на свой тюремный номер 22 ритуальным выкриком «Хай!». Затем этот владелец двух поместий и держатель обширного штата прислуги должен был убрать свой крошечный надел миниатюрным совком и веничком, выдававшимися через окошко в двери, и свернуть спальный мат.

После обхода следовал завтрак: миска супа с водорослями и луком («не самая лучшая утренняя еда, если ты привык к кукурузным хлопьям»). На обед давали соевый суп с хлебом, а на ужин — миску риса и, если везло, десерт в виде яблока или апельсина (но не банан). Фактически это был режим одиночного заключения: ему не разрешали иметь ни книг, ни письменных принадлежностей. В восемь часов вечера гасили свет.

Монотонный порядок нарушался повторными визитами в прокуратуру, которые сопровождались визгом девичьих толп на обоих концах маршрута. Девятнадцатилетняя Минако Шитега была одной из многих пикетчиц, выстаивавших часы у тюремных ворот ради, как она сама выражалась, «величайшего парня из когда-либо живших на земле». Снаружи «Будокана», где в 1966 году играли Beatles и где планировалась главная серия концертов Wings, люди собирали подписи под петицией об освобождении.

Такое испытание могло сломить и гораздо более физически крепкого человека. Спасением Пола стал его соревновательный дух, хорошо известный экс-коллегам по Beatles, помноженный на практическую сноровку бывшего собирателя бойскаутских нашивок. «Через несколько дней я превратился в Стива Маккуина в „Большом побеге“, — вспоминал он. — Заработали мой естественный инстинкт выживания и чувство юмора. [Я думал: ] „Раз так, я буду первым на ногах, когда включают свет, первым, кто уберется в камере, первым, кто идет умываться и чистить зубы“».

Точно так же его не смутило, что почти никто вокруг не знал и слова по-английски и что он сам знал по-японски только «сайонара» (до свиданья) и «коннитива» (здравствуйте). Контакт с обитателями соседних камер он устанавливал, выкрикивая названия японских брендов: «Тойота!», «Кавасаки!», «Датсун!», а также главного экспортного бренда британских сигарет: «John Player Special!» Те отвечали: «Johnnie Walker!» — названием шотландского виски, о котором больше всего мечтали, — и начало общению было положено.

Заключенные могли поговорить лишь в короткий промежуток времени по утрам, когда выкуривали положенные две сигареты в день, сидя вокруг консервной банки, в которую стряхивали пепел. Здесь Пол смог узнать лица и имена людей, скрывавшихся за тюремными номерами, например своего соседа по коридору — студента-марксиста, который тоже сидел за наркотики и немного знал английский.

Четвертую по счету камеру от него занимал огромный человек устрашающего вида, отбывавший срок за убийство, — татуированная спина выдавала в нем якудза, то есть члена японской мафии. Через переводчика он спросил Пола, за что его здесь держат, после чего показал семь отогнутых пальцев — обозначая наиболее вероятный приговор. «Нет, десять», — ответил Пол, заставив якудза расхохотаться. Позже он услышал, как якудза кричит ему из своей камеры: «„Yesterday“, пожалуйста». Просьбу явно следовало удовлетворить. Охранник рявкнул, требуя тишины, однако мер принимать не стал, ибо был одним из слушающих. Пол, инстинктивно откликаясь на запрос даже столь крохотной аудитории, спел им еще три песни.

Он стал настоящей душой компании, коротавшей минуты в сигаретном дыму вокруг банки-пепельницы, и познакомил остальных с игрой, которой Beatles привыкли скрашивать собственные периоды вынужденного затворничества, будь то в гостиничных номерах или на Эбби-роуд. Она называлась «Дотронуться до самого высокого места на стене», поскольку игравшие по очереди подпрыгивали и старались дотронуться до самого высокого места на стене. Пол, заметно превосходивший ростом своих невысоких соперников, обычно выигрывал.

Со временем суровый режим несколько смягчился: его просьбы о гитаре встречали неизменный отказ, однако членам его окружения разрешили передавать чистую одежду, горячую пищу и одеяла. Его страх перед изнасилованием прошел настолько, что, когда ему предложили помыться в отдельном помещении, он предпочел общую душевую. Там он устроил коллективную спевку с исполнением любимых его отцом ретро-стандартов, включая «When the Red Red Robin Comes Bob-Bob-Bobbin’ Along».

Привыкший за столько лет к полной автономии и неограниченным ресурсам — с их изнанкой в виде постоянных стрессов, как внешних, так и самопричиненных, — он, казалось, почти наслаждался примитивностью, одиночеством и абсолютной бесправностью своего тюремного существования. «Вдруг оказалось, — вспоминал он, — что мне больше не нужно заниматься делами». Утрата всего множества атрибутов звездной жизни Пола Маккартни, даже самого своего имени, и возвращение к анонимному статусу «одного из парней», как когда-то в первые годы знакомства с Джоном и Джорджем, ощущались им не как наказание, а как послабление.

Тем временем среди его музыкантов первоначальный шок и сочувствие стали сменяться обидой. Не только Лоренс Джубер и Стив Холли рассчитывали хорошо заработать в этом туре: в Японии все члены духовой секции, в том числе старый ливерпульский коллега Пола Хауи Кейси, должны были получать примерно по тысяче долларов в день — во много раз больше, чем все их прежние гастрольные заработки.

Также они рассчитывали на солидные поступления от планировавшегося на лето американского тура. Однако после новой (и пока самой худшей) стычки с законом из-за наркотиков вряд ли можно было сомневаться, что у Пола опять отберут американскую визу. И разумеется, никто по-прежнему не мог взять в толк, зачем ему вообще понадобилось везти траву в Японию. Еще до отбытия сюда им рассказали, что ее можно без труда достать на месте, через американские военные базы.

Полицейские допросили каждого музыканта — как и Линду, — и теперь они находились под круглосуточным наблюдением. Чтобы не создавать никаких проблем, группа уехала на экскурсию в Киото, надеясь, что за их отсутствие ситуация нормализуется и гастроли все-таки состоятся. Однако юридическая команда Пола посчитала, что для группы разумнее всего будет покинуть страну, и 21 января их спровадили. Холли и Джуберу вручили билеты в первый класс с открытым местом назначения — они могли улететь куда угодно в мире. Холли выбрал посетить родственников в Австралии; Джубер вернулся в Лос-Анджелес.

На шестой день пребывания в Косуге Полу наконец разрешили на полчаса повидать Линду, хотя и без детей. Она принесла ему сэндвич с сыром и несколько карманных изданий научной фантастики, и они смогли поговорить через металлическую решетку в присутствии охранников, имевших задачу пресекать любой физический контакт. Линду удивило и не очень порадовало то, насколько освоился Пол в тюремной обстановке.

К этому моменту стало ясно, что, несмотря на агрессивное предварительное производство по делу, японские власти совершенно не собирались ставить себя в неловкое положение, доводя его до реального суда. Ходатайства британского министерства иностранных дел, переданные Дональдом Уоррен-Ноттом, также сыграли свою роль, и на девятый день заключения Пола все прокурорские действия против него были прекращены. В обоснование власти ссылались на то, что он полностью признался в содеянном, продемонстрировал «раскаяние» и, кроме того, своим пребыванием под стражей уже понес достаточное «общественное наказание». Его надлежало освободить и немедленно депортировать.

Несмотря на неожиданно позитивные последствия для душевного состояния Пола, японский эпизод нанес существенный удар по его кошельку. Промоутерам несостоявшегося тура, Udo Music, надлежало выплатить неустойку в размере 184 тысяч фунтов за возврат денег сотне тысяч разочарованных владельцев билетов, а также за рекламные и организационные расходы. Ко всему, содержание семьи и свиты в отеле «Окура», пока он был за решеткой, обходилось ему примерно в 10 тысяч фунтов в день.

Обретя свободу почти «со вздохом», как шильонский узник у Байрона, он дал автографы своим бывшим охранникам, после чего получил назад сданные по прибытии личные вещи. Один предмет оказался потерян (скорее всего, украден): обручальное кольцо. Поскольку на жалобы времени не оставалось, он попросил взамен скрепку из тюремной канцелярии, которую согнул и надел на палец.

Его отвезли прямиком в аэропорт Нарита, чтобы посадить на первый подходящий рейс — Japan Airlines до Амстердама. Линда и дети уже ждали в самолете. Перед посадкой, как бы в качестве компенсации за все отмененные концерты, он схватил акустическую гитару и спел несколько тактов «Yesterday» — после чего, на прощанье отогнув большие пальцы, удалился.

Рано утром 9 декабря Стив Шримптон позвонил ему в Писмарш с новостями о том, что около полуночи по нью-йоркскому времени кто-то стрелял в Джона рядом с «Дакотой» и что вскоре после этого в больнице Рузвельта он умер. Пол был дома один — Линда в это время отвозила Мэри и Стеллу в школу. Вернувшись, она увидела его стоящим на улице у входа. «При взгляде на него я сразу поняла, что случилось что-то абсолютно ужасное, — вспоминала она. — Я никогда его раньше таким не видела. Таким отчаявшимся… в слезах».

Его первой реакцией было позвонить брату, у которого скоро выходила книга, «Бальшое спасибо» (Thank U Very Much), — в нее вошли его собственные фото Джона на Фортлин-роуд, 20, где они с Полом сочиняют песни, сидя в сдвинутых вместе креслах, и где Джон чувствует себя достаточно раскованно и не снял ненавидимые им очки в роговой оправе. Майк, который по темпераменту всегда был ближе к Джону, чем к «нашему пареньку», был ошеломлен и подавлен новостями не меньше его.

По расписанию ему в тот день нужно было ехать в лондонскую студию AIR Джорджа Мартина, чтобы записать там трек под названием «Rainclouds» совместно с Пэдди Молоуни из Chieftains. Для этого было нанято несколько первоклассных сессионных музыкантов, в том числе Денни Лэйн, а Молоуни даже специально прилетел из Дублина. Обсудив все с Линдой, он решил ничего не отменять.

Сюжет о смерти Джона был главным во всех теле- и радионовостях в Британии и во всем мире. Убийца Джона, двадцатипятилетний Марк Дэвид Чепмен, был фанатом Beatles, для которого Джон за несколько часов до того подписал альбом. Когда они с Йоко вернулись домой после позднего сеанса звукозаписи, поджидавший Чепмен выпустил пять пуль из пистолета в спину Джона, а затем прислонился к стене в ожидании полиции, невозмутимо почитывая «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера.

Безвременная смерть Джона произвела шокирующий эффект, заставивший вспомнить убийство президента Кеннеди семнадцатью годами ранее, — только в этот раз все воспринимали это на гораздо более личном уровне. Миллионы людей во множестве стран и на множестве языков оплакивали утрату того, кого, им казалось, они знали как близкого человека и чье своенравное, часто раздражающее поведение с лихвой компенсировалось его человечностью, искренностью и остроумием. Мир внезапно обеднел не только музыкой, но и смехом. У «Дакоты», у ливерпульского Сент-Джорджес-холла и во многих других местах стали собираться скорбящие толпы. Специальные памятные выпуски газет и журналов срочно отправлялись в печать и мгновенно раскупались.

В студии AIR Пол, Джордж Мартин и остальные музыканты провели 9 декабря «как роботы», позже вспоминал Пол, — они закончили запись композиции к фильму о медвежонке Руперте, по иронии носившей название «We All Stand Together» («Выстоим вместе»). Руперт, естественно, навевал воспоминания о пятидесятых, эпохе его с Джоном детства, когда мир казался таким безопасным и когда единственными известными людьми, погибавшими от руки убийцы, были могущественные орденоносные правители в далеких-далеких странах.

Во второй половине дня Полу позвонила Йоко, и он ушел разговаривать с ней наедине, вернувшись потом со слезами на глазах. «Джон по-настоящему тепло к тебе относился», — сказала она. Позже он вспоминал, как сочинительский механизм у него в голове раз за раз воспроизводил фразу, предназначенную для Марка Дэвида Чепмена: «урод из уродов». Также имел место муторный момент, когда они с Денни Лэйном стояли, оцепенело уставившись в окно на проезжающие машины, и вдруг увидели грузовой фургон с надписью «Мебель Леннона».

Студия AIR находилась на Оксфорд-стрит, которая в тот момент была охвачена предрождественской лихорадкой — все покупали подарки. Когда Пол вышел из здания — через главный вход, — он угодил прямо в толпу людей с телекамерами. Времени на то, чтобы, как он обычно делал в минуты трагедии, «спрятаться в оболочку», у него не было. Знакомое озорное лицо выглядело бледным и осунувшимся, как если бы вся его миловидность куда-то испарилась. И все же рефлекс скомандовал ему остановиться и ответить на никогда не стареющий в своем идиотизме телевизионный вопрос-штамп: «Как вы себя чувствуете?»

«Это ужасная новость, — сказал он. — Мы все крайне потрясены». Хотя этого было бы вполне достаточно, он остался ради новых вымученных вопросов, на которые отвечал кратко, на секунду переставая жевать резинку. Кто рассказал ему о случившемся? «Один мой друг». Что он делал в студии AIR? «Так, кое-что прослушивал». В такой день почему он не остался дома? «Мне не захотелось». Когда человек с микрофоном наконец иссяк, Пол добавил: «Все-таки какая тоска. Ладно, всем пока» — и нырнул в поджидавшую машину.

Благодаря своей видимой легкомысленности, даже равнодушию, реплика попала в заголовки. Пол оправдывался тем, что «не умеет горевать на публику», справедливо отмечая, что ни Джордж, ни Ринго «тоже не придумали в ответ ничего глубокомысленного». Джордж рассказал, что был разбужен новостями, потом снова заснул, «и когда я проснулся, это по-прежнему было правдой», после чего добавил для проформы: «Я поражен и шокирован». Ринго, который был на Барбадосе, не сказал ничего, но зато кое-что сделал: немедленно зафрахтовал частный самолет и полетел в Нью-Йорк вместе со своей будущей женой Барбарой Бах, чтобы поддержать Йоко.

Пол, раньше всегда умевший ввернуть правильное словцо, казнил себя за оплошность сильнее, чем кто-либо мог вообразить. Точно так же он терзался с четырнадцати лет по поводу своей первой реакции на смерть матери: пока его отца и брата душили слезы, он практично поинтересовался, как они смогут прожить без ее акушерской зарплаты. Но, по крайней мере, тогда неосторожные слова были сказаны всего лишь раз; теперь же они бесконечно тиражировались в новостях и на первых страницах. Позже он заметил: «К сожалению, нельзя взять напечатанное обратно и сказать: „Послушайте, дайте мне смешать это все с говном, помочиться сверху, а потом прорыдать три недели, и тогда вы поймете, что я имел в виду, назвав это тоской“». Позже, уже в Писмарше, ни о какой легкомысленности не было и речи. «Мы просто сидели перед телевизором, смотрели новости с детьми и весь вечер утирали слезы».

Вскоре последовало безупречно составленное публичное заявление от лица MPL: «Я пока не в силах совладать с масштабом произошедшего. Джон был великим человеком, которого навсегда запомнят за его уникальный вклад в искусство, музыку и мир во всем мире». Казалось, Пол наконец справился с ситуацией, однако это впечатление было очень далеко от истины. По совпадению 10 декабря в лесах вокруг Писмарша устраивали фазанью охоту. Услышав звук выстрелов, он так напрягся, что Линде пришлось попросить охотников переместиться куда-нибудь подальше. «Еще несколько месяцев от любого упоминания слов „оружие“, „ружье“, „пистолет“ меня просто трясло, — вспоминал он, — они отзывались внутри меня какими-то раскатами, как будто это было далекое эхо [устроенной Чепменом] стрельбы».

Тетя Мими, жившая теперь в бунгало, которое Джон купил ей в Пуле, на дорсетском побережье, впервые услышала ужасную новость из своего радиоприемника. Хотя позже ей позвонил Нил Эспинолл, ни от кого из оставшихся экс-битлов звонка она не дождалась. Полу, наверное, полагалось позвонить ей первым, несмотря на то что в старые времена Мими была с ним не слишком любезна, называя его «маленьким дружком» Джона и считая, что прошлое местожительство в рабочем районе Спик безнадежно его компрометировало.

Тогда он уклонился от этой обязанности, объяснив позже, что просто не знал, что сказать. Однако в последующие годы он с лихвой искупил свое прегрешение. «Пол единственный из них, кто меня не забывает, — рассказывала Мими в интервью незадолго до своей смерти в 1991 году. — Он всегда интересуется, как я себя чувствую и не нужно ли мне чего-нибудь».

Что касается Йоко, то пережитой катастрофы — стать свидетелем убийства Джона — не мог бы пожелать ей и злейший враг. С этого момента раздражение и насмешки, встречавшие ее повсюду начиная с шестидесятых, вдруг исчезли; осталось только сочувствие, усугублявшееся трагедией ее сына Шона, у которого в пятилетнем возрасте навсегда отняли любящего отца.

И опять же, молчаливо предполагалось, что остальные экс-битлы наверняка забыли все старые обиды и сплотились вокруг нее в час общего горя. Однако, когда через несколько недель ее спросили, чем они проявили свою поддержку, Йоко отказалась от комментариев — что было несправедливо и в отношении Ринго в тот момент, и в отношении Пола в будущем.

До смерти Джона у Пола с Йоко были далеко не самые плохие отношения, однако после трагедии он специально постарался с ней сблизиться. Женщина, которую он узнал, оказалась еще большим мастером окружать себя защитной оболочкой, чем он сам, — изначально она принимала в штыки все его проявления внимания, говоря, что не хочет, чтобы с ней носились как с «вдовой года». «Сперва я почувствовал отпор и решил: „Ну что ж, ну и ладно, черт с тобой“, — вспоминал он. — Но потом я подумал: человек пережил трагедию всей жизни, а я тут, как бесчувственный идиот, обижаюсь, что, мол, раз ты со мной так нелюбезно обходишься, то и я тоже не буду церемониться».

Лед растаял, хотя бы на чуть-чуть, когда они с Линдой пришли в гости к Йоко в «Дакоту» и та спросила, не хотят ли они что-нибудь перекусить. Они остановились на икре, которую когда-то в штаб-квартире Apple Йоко с Джоном потребляли целыми горшочками (из магазина «Фортнам энд Мейсон»). Из кухни принесли жестяную банку, но оказалось, что, кроме крошечного остатка, все содержимое было уничтожено ее подчиненными. Затем она предложила выпить вина и послала за единственной бутылкой, но и ту почти целиком успели опорожнить до них. «Мы все просто зашлись от хохота, — вспоминал Пол. — И это было неописуемое облегчение».

Для него было безмерно важно услышать от Йоко, что, несмотря на их конфликты, Джон всегда к нему хорошо относился и, что было даже важнее, восхищался его песнями и часто их слушал. В прошлом у Beatles редко находилось время, чтобы успеть высказать оценку песням друг друга, прежде чем мир начинал сходить по ним с ума, и Джон был особенно скуп на доброе слово. «Если тебе доставалась хоть капля [его похвалы], хоть крошка со стола, ты был еще как благодарен».

Давным-давно, когда Стю Сатклифф еще был одним из Beatles, им нравилось, дурачась, устраивать спиритические сеансы вокруг доски с буквами, и они придумали, что тот, кто умрет первым, попробует достучаться с того света до остальных. Первым стал Стю, однако никаких посланий от него они не получили. После смерти Джона Пол будет еще долго прислушиваться к сигналам из потустороннего мира.

На самом деле мир так и не оправится от смерти Джона Леннона. Бессмысленно загубив одно уникальное, незаменимое дарование, она также ознаменовала начало эры, в которой юродивые психопаты типа Марка Дэвида Чепмена все чаще прибегали к одиночным — а позже и к массовым — убийствам ради предписанных Энди Уорхолом «пятнадцати минут славы». В любом случае из круга личных знакомых Джона никто так полностью и не пришел в себя. «Это погрузило всех в ступор на всю оставшуюся жизнь, — заметила позже Линда. — Такое не поддается осмыслению».

С этого момента Полу придется мириться с навсегда запечатленным в сознании публики их парным портретом, где Джон представал в образе авангардиста, экспериментатора, любителя рисковать, а он — олицетворением благозвучности, сентиментальности и верности традициям. Он и без того привык философски относиться ко всем тем случаям, когда оказывался задвинут Джоном на задний план или читал где-нибудь, что отнюдь не он, а Джон первым обратил внимание на musique concrète, увлекся чтением тибетских религиозных текстов или отпустил усы.

В какой-то момент он осознал, что ему «всегда очень нравилось быть вторым», хотя и в контексте совершенно другой группы. Когда он выезжал кататься верхом в компании, на долю ведущего всегда доставалась непростая задача открыть ворота для остальных. «Второй номер, который практически там же, где первый, беззаботно проезжает через них и ни о чем не беспокоится. Но при этом ты все равно вместе с первым. Ты все равно нужен первому как напарник».

Со временем в обществе друзей вроде дизайнера Дэвида Литчфилда — как правило, в подпитии — он мог даже пошутить, что в их вечном соревновании друг с другом Джон, умерев, сделал победный финишный рывок. «Он умер легендой, а я умру стариком. Типичный Джон!»

Пять выстрелов из пистолета у входа в «Дакота-билдинг» окончательно похоронили тлевшую целое десятилетие надежду на то, что когда-нибудь Beatles снова соберутся вместе. Результатом стала новая волна битломании, которая намного превосходила прежнюю в 1963 году и которой уже никогда не было суждено схлынуть.

Конечно же, внимание было в основном сфокусировано на Джоне. Его последний альбом Double Fantasy, который после выпуска расходился не слишком активно, теперь превратился в глобальный хит, и та же судьба постигла «(Just Like) Starting Over» и остальные взятые с него синглы. За три месяца после смерти Джон продал два миллиона пластинок только в США. Но даже это достижение меркло на фоне спроса, которым стала пользоваться музыка Beatles: их одиннадцать номерных альбомов, их сборники, выпущенные с момента распада, и новые, экстренно готовившиеся к выпуску. Все, что они когда-либо зафиксировали на пленку, превратилось в бесценную реликвию, вплоть до старых джазовых стандартов на лейбле Polydor, которые они исполняли, подыгрывая Тони Шеридану, и любительских записей их пьяных выступлений на сцене гамбургского «Стар-клуба».

После звукозаписывающих фирм больше всего прибыли этот всемирный битловский ажиотаж принес Northern Songs — компании-издателю произведений Леннона и Маккартни, которой в 1969 году завладели Лью Грейд и его корпорация ATV. Пол, несмотря на весь успех Wings, по-прежнему считал несправедливым то, что его битловские песни принадлежат кому-то постороннему. И теперь, когда они стоили больше, чем когда-либо раньше, у него неожиданно появился шанс их вернуть.

Бизнес семидесятичетырехлетнего Грейда, недавно удостоенного места в Палате лордов, находился в финансовой дыре, сопоставимой с той, в которой пребывали сами Beatles двенадцать лет назад, когда он увел Northern Songs у них из-под носа. Перепрофилировавшись из теле- в кинопродюсера, он выпустил фильм «Поднять „Титаник“» — картину о спасении затонувшего лайнера, которая оказалась настолько дорогой и убыточной, что, как он сам впоследствии заметил, «дешевле было бы опустить Атлантику». Когда акции его Associated Communications Corporation начали резко падать и банкиры из Сити перестали давать ему взаймы, у него не осталось выбора, кроме как начать распродавать по частям свою империю, охватывавшую как шоу-бизнес, так и недвижимость.

В конце 1981 года он обратился к адвокату Пола Ли Истману, предложив выкупить ATV Music — филиал, включавший Northern Songs, — за 30 миллионов долларов. Пол поддерживал хорошие отношения с Грейдом и попросил о личной встрече, на которой поинтересовался, нельзя ли ему купить Northern Songs как отдельную компанию — в том же виде, в котором она досталась Грейду. По позднейшим рассказам Пола, Грейд согласился и назвал цену в 20 миллионов фунтов. Это было почти в три раза больше, чем когда-то заплатил сам Грейд, однако если бы новейшая битломания продолжалась, не сбавляя оборотов, такая сумма окупилась бы очень скоро.

Полу для переговоров нужно было объединить силы с Йоко, которая теперь в одиночку — и весьма хватко — распоряжалась делами Джона. Ее устраивало, что Пол брал инициативу в переговорах на себя, но, по ее мнению, запрашиваемая цена была слишком высока — как утверждает Пол, ее идея была ответить контрпредложением всего в 5 миллионов фунтов. В тогдашней британской деловой прессе сообщали, что он готов выложить от 20 до 25 миллионов фунтов, но Грейду неинтересно разделять Northern Songs и ATV Music: либо он продавал все издательское подразделение целиком, либо не продавал ничего.

По слухам, процесс заключения сделки между Полом и Грейдом находился «на финальной стадии», когда на горизонте возникло четыре других потенциальных покупателя, в том числе CBS — лейбл, на котором записывался сам Пол. После этого Пол с Йоко выступили с совместным заявлением о том, что собираются судиться с ATV «за недобросовестные действия в отношении прошлых продаж и отчислений Beatles». Если конкретней, они намеревались возродить старый иск по поводу отчислений, запущенный еще в 1969 году и с тех пор пребывавший в подвешенном состоянии. Большинство сочло этот шаг просто попыткой осложнить жизнь Грейду и не дать ему провести аукцион по продаже ATV Music.

В начале 1982 года Пол коснулся данного вопроса в интервью Times, в задиристом тоне, явно оскорбительном для такого деятеля шоу-бизнеса старой школы, как Грейд, — на самом деле это было одно из первых проявлений «Макки». «Пусть он не вымогает у меня то, что может получить от кого-то другого. Меня не интересует покупка всей компании. Верни мне моих деток, Лью».

Поначалу казалось, что деловой союз с Йоко сблизил их по-человечески — настолько, что Пол стал думать, что их прошлые конфликты были исключительно результатом «недопонимания». «Джона и Йоко не понимал никто, — добавлял он в своем интервью Times. — И я тоже, к моему бесконечному сожалению».

Однако дело затягивалось, они совсем по-разному оценивали происходившее, и в какой-то момент произошло резкое взаимное охлаждение. Тем временем австралийский промышленный и медиамагнат с по-средневековому звучащим именем Роберт Холмс-а-Корт без шума скупал акции головной компании Грейда Associated Communications Corporation — пока в конце 1982 года не стал владельцем 51 %. Холмс-а-Корт, преданный поклонник Beatles, был вовсе не заинтересован в том, чтобы избавиться от Northern Songs. С этого момента в и без того прохладных отношениях между Полом и Йоко наступил период глубокого оледенения.

Несмотря на то, что самый звездный материал Пола прошлых лет находился в чужих руках, количество и разнообразие произведений других композиторов, находившихся в его собственных, продолжали расти. Более того, процессу скупки издательских компаний и авторских прав, которой занималась MPL, сопутствовало такое везение, такое умение оказаться в нужное время в нужном месте, что это напоминало обстоятельства взлета самих Beatles. Например, MPL умудрилась наложить руку на музыку из трех звездных бродвейских шоу: Grease («Бриолин»), A Chorus Line («Кордебалет») и Annie («Энни») — в каждом случае ровно за год до того, как из них делали фантастически прибыльные голливудские фильмы. И хотя он так и не вернул себе ни «Eleanor Rigby», ни «Penny Lane», ни «Hey Jude», он получил некоторое удовлетворение от того, что завладел собственной оригинальной композицией, древность которой спасла ее от рокового клейма «Леннон — Маккартни».

В июле 1958 года, когда Beatles еще назывались Quarrymen, они наскребли несколько шиллингов, чтобы записать пластинку, — надеясь таким образом добавить себе солидности в глазах ливерпульских организаторов танцевальных вечеров. Нарезанная в крошечной домашней студии Перси Филлипса, с одной стороны она имела кавер «That’ll Be the Day» в исполнении Crickets, а с другой — оригинальную вещь Пола под названием «In Spite of All the Danger».

Не имея средств изготовить по копии для каждого члена группы, пятерке пришлось договориться, что каждый будет держать у себя десятидюймовый ацетатный диск по неделе. Так он оказался в руках школьного приятеля Пола Джона Даффа Лоу, который незадолго до того стал периодически играть в составе в качестве пианиста. В конце своей недели Лоу почему-то забыл передать диск дальше, никто о нем больше не спрашивал, а вскоре он ушел из группы, так и не расставшись с ее единственной записью.

В конце 1981 года, когда даже самая ширпотребовская атрибутика эпохи битломании стала стоить хороших денег, Лоу вспомнил о сеансе в студии Перси Филлипса 23 года назад и о произведенном ими на свет единственном диске, который все еще лежал в ящике комода в доме его родителей. Не представляя, сколько может стоить этот раритет, он решил доверить его продажу аукционному дому Sotheby’s. В лондонской Sunday Times появилось сообщение, что самая ранняя подтвержденная совместная запись Джона Леннона и Пола Маккартни вскоре будет выставлена на торги и, по предварительным оценкам, должна принести владельцу пятизначную сумму.

После этой публикации Лоу получил письмо от Clintons — лондонской юридической фирмы с обширной рок-звездной клиентурой. В письме содержалось предостережение от продажи диска с аукциона со ссылкой на то, что один из его двух треков — «In Spite of All the Danger» — является сочинением Пола Маккартни и проведение торгов станет нарушением его авторских прав. (На самом деле песня была подписана двумя именами, Пола и Джорджа.) В письме указывался номер телефона, по которому Лоу мог связаться с Полом, чтобы обсудить возможность выкупить диск частным порядком. Номер, как оказалось, соединил его прямо с Писмаршем. Линда, которая взяла трубку, сообщила Лоу, что сейчас Пола нет дома, а по поводу репортажа о Sotheby’s добавила: «Он не в восторге».

Когда двум старым школьным приятелям наконец удалось поговорить, Пол попробовал убедить Лоу, что тот не имеет прав на диск и ему следует просто его отдать: «Ну послушай, Дафф, ты же не должен был оставлять его у себя». Однако Лоу не собирался отступать, настаивая, что закон почти всегда на стороне физического владельца, и тогда стороны договорились о сумме — по-видимому, речь шла о десяти — двадцати тысячах, — которая должна была быть уплачена после того, как покупатель убедится в подлинности товара.

Операцию провернули почти в духе фильма о Джеймсе Бонде с саундтреком Wings. Менеджер Пола Стив Шримптон и сотрудник Clintons отправились в Бристоль, где теперь работал Лоу, а там — в банковское хранилище, откуда на свет был извлечен чемоданчик с диском. Лоу дал сличить удостоверяющие признаки (десятидюймовый шеллаковый диск, желтый ярлык с логотипом «Kensington», вписанные рукой названия песен и авторство), после чего получил свое вознаграждение.

Во время телефонного разговора Пол предложил Лоу приехать в Лондон после завершения сделки и устроить ностальгический вечер на двоих. Примерно через неделю Лоу снова позвонил в Писмарш по тому же номеру. Но он оказался отключен.

Успех издательского подразделения MPL не уменьшил желания Пола добиться для нее такого же успеха в области кинопроизводства, что было ознаменовано недавней сменой вывески: MPL Communications. Осенью 1982 года ему, казалось, представилась прекрасная возможность.

Компания к тому моменту уже выпустила два чрезвычайно успешных документальных фильма о гастролях Wings: «Крылья над Америкой» и «Рок-шоу». Хотя Пол не имел ничего против, чтобы просто красоваться перед камерами, ограничиваться этим он не собирался. Он хотел делать «настоящие» фильмы и участвовать во всех этапах кинопроцесса, который всегда его привлекал. Однажды он уже имел подобный опыт с «Волшебным таинственным путешествием» и произвел на свет монументальное фиаско — однако теперь он был старше и мудрее, а MPL была компанией, совсем непохожей на Apple.

Ему всегда хотелось снять кино на основе альбома Band on the Run, и в 1974 году он попросил великого писателя-фантаста Айзека Азимова сочинить «научно-фантастический киномюзикл», в котором рок-группа обнаруживает, что за них себя выдают двойники-инопланетяне, — но из этого ничего не вышло. Десять лет спустя он все еще считал, что у идеи есть потенциал, и заказал ливерпульскому драматургу Уилли Расселу, автору пьесы «Джон, Пол, Джордж, Ринго… и Берт», придумать другой сюжет и написать по нему готовый сценарий. Внезапно охладев к проекту — почему именно, Рассел так никогда и не выяснил, — он обратился за новыми сценариями к кинокомпаниям, которые были его соседями по Сохо, однако ничего симпатичного так и не подвернулось.

Однажды, когда Пол сидел на заднем сиденье своего застрявшего в пробке лимузина, он стал записывать пришедший ему в голову сюжет. Героем был знаменитый рокер, сильно смахивающий на него самого — более того, носящий имя Пол, — карьера которого была поставлена под угрозу, когда кто-то украл единственную бобину с его последней студийной записью. Настоящий Пол пережил точно такую ситуацию, когда записывал Band on the Run в Нигерии. Однако если тогда он просто восстановил утраченное по памяти, то теперь заставил свое альтер эго отправиться на поиски.

Название Пол взял из новостной статьи, в которой сообщалось, что старинный, еще викторианской постройки железнодорожный вокзал на Брод-стрит в лондонском Сити городские власти планируют закрыть и переделать под офисные здания. Для любящего словесные игры Пола название места перекликалось с одной из любимых его отцом водевильных песенок — «Give My Regards to Broadway» Джорджа М. Коэна. Как результат, играя на ностальгии в духе Джона Бетчемана — хотя до тех пор он едва знал о существовании этого вокзала, — Пол назвал свой сценарий «Give My Regards to Broad Street» («Передай привет Брод-стрит»).

Среди широкого круга его влиятельных немузыкальных друзей был продюсер Дэвид Паттнэм, чьи «Огненные колесницы» в 1981 году взяли «Оскар» за лучший фильм. Пол взял в привычку, подыскивая кинопроект, опробовать новые идеи на Паттнэме — настолько, что тот стал чувствовать себя немного испытательным стендом. Однако за все время Паттнэму удалось донести до него одну важную вещь: в отличие от создания альбома, которое можно остановить и возобновить в зависимости от настроения, создание кинокартины требует по меньшей мере двух лет непрерывной работы.

По этой причине изначально под названием «Передай привет Брод-стрит» было решено снять нечто менее притязательное — одночасовой телефильм, сочетающий элементы детектива, документального кино и мюзикла и включающий нынешние и прошлые вещи Пола, которые он должен был исполнить с помощью состава высококлассных сессионщиков вроде Эрика Стюарта. Для этого замысла требовался уже не кино-, а телевизионный режиссер, причем, учитывая содержание, режиссер-британец. По рекомендации Паттнэма Пол выбрал сорокалетнего Питера Уэбба, который в то время считался лучшим в Британии режиссером телерекламы и уже был готов осваивать художественное кино, вслед за такими именитыми предшественниками, как Алан Паркер и Хью Хадсон.

Съемки начались в студиях в Элстри, в теплой атмосфере долгожданного воссоединения старых друзей и коллег, с весельем и множеством понятных им одним шуток. Джордж отказался от участия, но Ринго с радостью влился в аккомпанирующий коллектив, а его жена Барбара сыграла роль журналистки. Джордж Мартин выполнял функции музыкального директора и играл себя самого, точно так же как и звукоинженер Джефф Эмерик. Австралийскому актеру Брайану Брауну досталась роль менеджера Пола по имени Стив, который очень напоминал реального австралийского менеджера Пола Стива Шримптона.

Пол заявил, что в первую очередь все должны проводить время в свое удовольствие, и поначалу, судя по всему, вполне следовал своей же рекомендации. Он наслаждался тем, что статус ведущего актера, в отличие от статуса фронтмена в рок-группе, давал возможность пользоваться услугами многочисленного персонала, занимавшегося его внешним видом перед каждым выходом на площадку. «Когда есть кто-то, кому полагается меня причесать, то, не буду скрывать, мне это нравится», — поведал он Мелвину Брэггу, ведущему телепрограммы The South Bank Show, который присутствовал на съемках со своей группой. Он также с большим удовольствием работал с Джорджем Мартином над сочинением всей закадровой музыки для фильма — а не просто отдельных фрагментов, как он делал раньше.

Линда, которой досталось несколько эпизодических появлений — все без слов, — на площадке круглосуточно выполняла свою обычную роль щита и контрольно-пропускного пункта. Однако и ее бдительность была не абсолютна. На прослушивание музыкантов саксофонист Мел Коллинз привел с собой жену Мэгги, бывшую Макгиверн, — когда-то самую секретную из всех секретных подруг Пола, не видевшую его с тех пор, как он появился у нее на пороге в расстроенных чувствах вечером накануне свадьбы с Линдой.

Мэгги все это время поддерживала связь с Нилом Эспиноллом, и приглашение на прослушивание пришло именно от него. Благодаря ее присутствию Мел Коллинз оказался единственным музыкантом-кандидатом, которого Пол пригласил пообедать. «На обеде были только мы трое и Кабби Брокколи [продюсер бондовских фильмов], — вспоминает она. — Мы с Полом не могли наговориться. Потом Мел мне сказал: „Было похоже, что ты наконец вернулась домой“. Я встретила сына Пола Джеймса и его брата Майка, но Линда появилась только перед самым нашим отъездом». По ее предположению, то, что Мел в результате все-таки не попал в фильм, было не просто случайностью.

Единственным человеком, явно не получавшим никакого удовольствия на съемках, был режиссер Питер Уэбб, который чуть не каждый день открывал для себя новые неприятные факты. Во-первых, оказалось, что снимать придется по сценарию Пола — документу из 22 страниц (одна страница обычно покрывает минуту экранного времени), которого, поскольку это был Пол, никак не коснулся обычный для кино процесс, когда ты все переписываешь, потом еще раз обдумываешь и снова переписываешь. К тому же оказалось, что Пол, всегда абсолютно владевший собой перед телекамерами, начинал вести себя до удивления неуклюже и напряженно, когда пытался играть самого себя как актер, — при этом он был в центре почти каждого эпизода.

По его позднейшему признанию, он уже тогда чувствовал, что роль «Пола» — разбитной рок-звезды, в жизни которой не случалось ничего хуже пропажи студийных записей, — была ему уже слишком не по годам. Однажды, наблюдая, как Джордж Мартин безупречно изображает Джорджа Мартина, Пол понял, что сейчас ему на шесть лет больше, чем было Мартину, когда Beatles впервые появились на Эбби-роуд, — а ведь тогда он казался им практически пожилым.

Хотя обычно на съемочной площадке режиссер руководит всем, Уэбб чувствовал, что здесь он выполнял функции, больше похожие на функции музыкального продюсера, причем продюсера-«помощника», в стиле Джорджа Мартина: он просто выслушивал желания Пола и исполнял их. И все же, имея в распоряжении солидный актерский состав в ролях второго плана, группу отличных музыкантов и высококлассный технический персонал, Уэбб полагал, что для приличного часового телефильма ему всего этого будет достаточно.

Однако через какое-то время, когда съемки уже шли полным ходом, все поменялось. Ли Истман показал проект Харви Вайнштейну — американскому киномагнату (и бывшему рок-промоутеру), чья компания Miramax была дистрибьютором маккартниевского концертного фильма «Рок-шоу». Даже не прочитав сценарий, Вайнштейн отнес его в 20th Century Fox, по-прежнему самую престижную из компаний старого Голливуда, начальство которой (тоже не прочитав сценарий) воодушевилось, учуяв запах нового битловского киномюзикла, способного повторить успех «Вечера трудного дня». Fox добавила к 500 тысячам фунтов изначального бюджета MPL еще 4,4 миллиона и запланировала выпуск «Передай привет Брод-стрит» в 1984 году в качестве практически гарантированного прокатного фаворита. Несмотря на то, что опыта в постановке крупнобюджетных фильмов у Питера Уэбба не было, его оставили в качестве режиссера; самому же ему казалось, что у него «выдернули ковер из-под ног».

Съемки перетекли в 1983 год и к этому моменту уже отнимали у Пола столько времени (как и предупреждал Дэвид Паттнэм), что ему было просто некогда записать запланированный на конец года новый альбом. Взамен него под названием Pipes of Peace («Трубки мира») была выпущена подборка треков, оставшихся от Tug of War, с добавлением «Say Say Say» и «The Man» — двух дуэтов с Майклом Джексоном. К заглавному треку — напоминающему о Джоне — сняли видео на тему знаменитого Рождественского перемирия во время Первой мировой. По сюжету британский и немецкий солдаты вылезали из окопов и пересекали усыпанную осколками снарядами нейтральную полосу, чтобы пожать друг другу руки, причем обоих изображал Пол в разных усах.

В апреле и мае мемуары Джо Джо Лэйн, которая рассталась с Денни за год до этого, были опубликованы таблоидом Sunday People в виде серии выдержек с заголовками «Моя галактика любовников — рок-звезд», «Похоть с первого взгляда» и, как кульминация, «Внутри странного мира Пола Маккартни».

Отношения Джо Джо с Линдой в эпоху Wings не были простыми — по ее уверениям, из-за того, что Пол всегда был к ней неравнодушен. Не настаивая, что он был одной из рок-звезд в галактике ее любовников, она тем не менее уделила много места сельскому образу жизни его семейства и пристрастию к траве. Линду она изображала властной домоправительницей, а Пола — немного подкаблучником, которого «очень устраивало, что Большая Мамочка… все держит в своих руках».

Но от некоторых вещей Линда просто не могла его защитить. «Однажды он меня подвозил и сказал, что мешок писем на переднем пассажирском сиденье можно переложить назад, — вспоминает Дэвид Литчфилд. — Потом говорит: „Хочешь, возьми почитай какое-нибудь. Они все одинаковые“. Каждое было от женщины, утверждавшей, что когда-то давно он с ней переспал и что у нее от него ребенок. „На некоторые даже и не знаешь, что сказать, — добавил Пол. — Прикладывают письма от адвокатов, описывают в деталях, когда и где, так что я начинаю ломать себе голову и думать: а может, и правда у меня однажды был с ней секс“».

Часто такие притязания, как стали говорить потом, имели «историческое значение». В 1983 году Эрика Хуберс предстала перед берлинским судьей с иском к Полу, в котором он назывался отцом ее дочери Беттины, родившейся после пребывания Beatles в Гамбурге в начале шестидесятых. Бывшая официантка с Репербана впервые выступила с этим заявлением в 1964 году, в разгар первого турне Beatles по Америке. Однако британская пресса, опасаясь навредить любимцам страны в момент их величайшего триумфа, не пожелала иметь с этой историей ничего общего.

Вновь появившись на публике в эпоху, более жадную до секс-скандалов с участием знаменитостей, Хуберс потребовала 1,75 миллиона фунтов компенсации для себя и уже взрослой Беттины. Пол все отрицал, однако берлинский судья счел историю достаточно правдоподобной и вынес решение провести анализ крови. Когда результат показал невиновность Пола, Хуберс заявила, что он использовал подставное лицо, после чего ему было велено пройти анализ повторно, одновременно выплачивая Беттине по 175 фунтов в месяц. Когда второй тест также оказался в его пользу, он великодушно спас Хуберс от разорения, покрыв все ее судебные издержки.

На родине, в Ливерпуле, жила Анита Кокрейн, рассказывавшая всем и каждому, что отец ее девятнадцатилетнего сына Филиппа — Пол, с которым она познакомилась в «Каверн», еще будучи шестнадцатилетней девственницей. Это обвинение тоже появилось впервые в 1964 году, когда Beatles купались в лучах славы, тщательно культивируя образ милых парней с челками. Сама Анита согласилась тогда принять отступные от Брайана Эпстайна и никогда больше не досаждала Полу, но ее возмущенные родственники вышли на улицы, раздавая листовки о «подлеце Поле» в толпе собравшихся на приветственную церемонию, устроенную по случаю возвращения Beatles домой лордом-мэром.

История об Аните Кокрейн в конце концов была обнародована в 1983 году Питером Брауном, бывшим преданным и умеющим хранить секреты ассистентом Beatles, в мемуарах с названием, взятым из сочиненного Полом финала альбома Abbey Road — «The Love You Make» («Любовь, которую даешь»). Пол, не удостоивший публичным ответом феерические рассказы Джо Джо Лэйн в Sunday People, промолчал и здесь. Но частным порядком он не скрывал своей ярости и даже устроил церемониальное сожжение книги Брауна, запечатленное Линдой на фотопленку.

Через месяц после Live Aid до него дошли новости, которые заставили его забыть об альбоме и полностью переключиться в режим «Макка-контроля». Оказалось, что его бывший партнер Майкл Джексон выкупил ATV Music и стал владельцем каталога песен Леннона — Маккартни. Как потом вспоминал Пэджем — довольный тем, что в кои-то веки не он оказался виновником всех бед, «ругань стояла такая, что вяли уши».

После неудачной попытки выкупить ATV Music совместно с Йоко в 1981–1982 годах Пол не оставлял намерений вернуть себе своих «деток». Дополнительным стимулом к этому послужило сделанное им открытие: оказывается, он не мог вставить в «Передай привет Брод-стрит» ни «Yesterday», ни другие песни Леннона — Маккартни без предварительного согласования с ATV. Тот факт, что он и правопреемники Джона получали за это долю авторских отчислений, никак не убавляли его раздражения.

Лорд Лью Грейд к этому времени уже был смещен с поста руководителя Associated Communications Corporation — головной компании ATV Music — ее австралийским мажоритарным акционером Робертом Холмс-а-Кортом. В 1983 году Пол, попытавшись в очередной раз вернуть себе свой каталог, вышел на Холмс-а-Корта напрямую. На этот раз ни о каком партнерстве с Йоко речи не шло: он считал ее виновницей того, что в прошлый раз все сорвалось, — впрочем, и она обвиняла его в том же, — и связь с ней больше не поддерживал.

Младше Грейда на сорок лет, Холмс-а-Корт вырос вместе с Beatles и был в восторге от перспективы пообщаться с Полом лично. В отличие от Грейда, он производил приятное впечатление простого и доступного человека, хотя Ли Истман быстро опознал в этом излюбленный прием хищников-воротил и посоветовал держаться настороже. Как бы то ни было, двое прекрасно поладили — настолько, что Холмс-а-Корт загорелся надеждой уговорить Пола провести благотворительный телемарафон на телеканале, которым он владел в своем родном Перте.

Йоко также предприняла попытку очаровать нового босса ATV, и цель была не вполне понятна, если только не считать желания помешать переговорам с Полом. Она пригласила Холмс-а-Корта и его жену Джанет в «Дакота-билдинг» и устроила им экскурсию по апартаментам, закончившуюся белым роялем, на котором Джон играл «Imagine». Джанет Холмс-а-Корт была так тронута, что в подарок для хозяйки выхлопотала у ATV авторские права на саму песню.

Как бы то ни было, в 1983 году все эти тактические маневры ни к чему не привели: Холмс-а-Корт был твердо намерен прекратить разбазаривать активы, чем грешил Грейд, да и Пол по-прежнему не собирался выкупать ATV Music целиком — ему нужна была только часть, а именно Northern Songs.

К 1985 году Холмс-а-Корт осознал, что потери Associated Communications Corporation необратимы, и раскаивался, что вообще ввязался в британскую музыкальную индустрию с ее неискоренимым мелким вымогательством и неконтролируемыми расходами. Чтобы удержать ACC на плаву, ему не оставалось другого выбора, кроме как последовать примеру Грейда и выставить ATV Music, свой единственный прибыльный (благодаря Леннону и Маккартни) филиал, на торги.

Первоначально возможных покупателей было трое: издательское подразделение EMI, EMI Music, шведский продюсер Стиг Андерсон, чьи подопечные ABBA в семидесятые продали больше пластинок, чем Beatles, и японский поп-магнат Сёити Кусано. Однако все ожидали, что Пол тоже примет участие в торгах, возможно в союзе со своим новым лучшим другом Майклом Джексоном.

Небольшая лекция о плюсах владения песенными правами, которую он прочитал Джексону, пришлась точно ко времени — для Джексона, но не для него. Вскоре после визита в Писмарш Джексон сказочно разбогател благодаря альбому Thriller (в котором участвовал и Пол) и теперь мог свободно распоряжаться 100 миллионами долларов. Руководство компании Columbia, которая в тот момент выпускала пластинки и того и другого, настоятельно посоветовало Джексону инвестировать свое новое богатство в издательский бизнес, чем он теперь и занялся под началом президента Columbia Уолтера Йетникоффа (того самого, что выложил 22,5 миллиона долларов за контракт с Полом и сделал ему приветственный подарок в виде песенного каталога автора Guys and Dolls).

Когда Джексон узнал, что ATV Music вновь выставляется на торги, он поручил своим адвокатам отправить заявку, но — как он позже настаивал — только после того, как они свяжутся с Полом и Йоко и убедятся, что те отказались от участия. Йоко якобы ответила, что для нее попытка выкупить Northern Songs создала бы слишком много проблем с бывшими Beatles, а Джон Истман сказал, что для Пола предложение, скорее всего, окажется «дороговато». Джексон также утверждал, что лично предупредил Пола о своих намерениях.

В итоге «король поп-музыки» остался единственным претендентом на драгоценности ее короны. Мысль о его миллионах, заработанных на альбоме Thriller, заставляла Холмс-а-Корта постоянно повышать цену, и в какой-то момент Джексон отступился, позволив войти в игру еще одному потенциальному покупателю — бывшему завсегдатаю штаб-квартиры Apple Ричарду Брэнсону. Однако в конце концов сделку на 47,5 миллиона долларов заключили именно с Джексоном. К тому времени в каталоге Northern Songs недоставало двух наименований: «Imagine» и одного из бесспорных шедевров Пола «Penny Lane». Холмс-а-Корт решил оставить себе права на эту песню ради дочери, которая носила имя Пенни.

Пол отнесся к сделке как к предательству со стороны человека, которого считал другом, хотя президент Columbia Уолтер Йетникофф, наблюдавший за всеми событиями вблизи, утверждал, что Джексон повел себя с ним безупречно. «У Пола были возможности выкупить свои песни, — прокомментировал позже Йетникофф. — Просто он решил этого не делать».

Надо сказать, что со временем Пол смог оценить комичность того, что данный им когда-то совет сыграл с ним столь злую шутку. Он пересказывал всю эту историю, идеально пародируя детский фальцет Джексона, который вначале трогательно признавался: «Я люблю твои песни, Пол», а спустя время тем же тоном: «Я купил твои песни, Пол».

Для самого Пола главной задачей в 1988 году было создание альбома, который заставил бы забыть о не слишком удавшемся Press to Play. Но еще до начала работы над ним он снискал неожиданный успех там, где меньше всего ожидал.

Прослушивая предыдущим летом музыкантов-кандидатов в студии-мельнице на холме Хог-Хилл, он начинал с традиционной разминки: старых рок-н-ролльных номеров вроде «That’s All Right Mama», «No Other Baby» и «Twenty Flight Rock» (его собственного показательного выступления для Джона и Quarrymen в 1957 году). Все они звучали настолько хорошо, что он посчитал материал вполне готовым для выпуска полноценного альбома. Однако его новый менеджер Ричард Огден, опытный человек в индустрии звукозаписи, сумел его переубедить, сославшись на то, что это будет слишком похоже на ленноновский Rock’n’Roll тринадцатилетней давности и что ему все-таки стоит записать нормальный, традиционно спродюсированный студийный альбом.

В утешение Огден высказал идею, что эти рок-н-роллы можно издать в качестве бутлега, оформленного под видом контрабандного импорта из коммунистической России. Когда адвокаты EMI и MPL стали возражать, Огден продал лицензию на издание совершенно реальной советской фирме «Мелодия», которая и выпустила их на пластинке, названной Back in the USSR («Снова в CCCP») — в честь одноименной маккартниевской пародии на Beach Boys с «Белого альбома».

В Советском Союзе времен Горбачева жилось значительно свободнее, чем раньше, однако поп-музыка оставалась в дефиците, особенно когда речь шла об исполнителях уровня Пола Маккартни. Как результат, «Снова в CCCP» разошелся полумиллионным тиражом и стал самым успешным экспортным товаром за всю историю коммунистической пластиночной промышленности. Отвечая по телефону на вопросы своих российских поклонников на Всемирной службе BBC, Пол получил в пять раз больше звонков, чем премьер-министр Маргарет Тэтчер, которая выступала в аналогичной программе на несколько недель раньше.

В свои сорок шесть лет он как никогда горел желанием объединить силы с кем-нибудь помоложе, чтобы держать руку на пульсе современных тенденций и иметь новый стимул для работы в студии. Самым многообещающим кандидатом оказался тридцатичетырехлетний Элвис Костелло. Нахально присвоивший себе имя «короля рок-н-ролла» — хотя почему-то носивший баддихоллиевские очки и игравший на цельнокорпусной гитаре, — он был одним из наиболее достойных выживших представителей панк-поколения. Пол познакомился с ним в 1982 году, когда их альбомы параллельно обслуживал звукорежиссер Джефф Эмерик, и уже тогда у него сложилось высокое мнение о его сочинительских талантах. Потом они также пересеклись на Live Aid, где Костелло исполнил сольную версию «All You Need Is Love», шутливо представив ее как «старинную североанглийскую народную песню».

Летом 1988 года он приехал в Хог-Хилл, чтобы начать работать с Полом над альбомом, который позже превратится в Flowers in the Dirt. Линде тоже нравилось его общество: Костелло обратился в вегетарианство в значительной степени из-за ее уверений, что это «вовсе не какой-нибудь сумасбродный культ».

Первым в расписании был сеанс напряженной работы над сочинением песен: Костелло наедине с Полом в комнате над студией, с двумя акустическими гитарами, электропианино и большой тетрадью. Две гитары, тетрадь — а прежде всего сидящая напротив фигура в роговых очках с «непередаваемым саркастическим тоном в голосе» — вызывали у Пола ощущение не столько даже дежавю, сколько чего-то вроде реинкарнации. «Я напою фразу, а [Элвис] тут же придумает для нее какой-нибудь остроумный, язвительный контраст, — вспоминал он позже. — Я сказал себе: „Боже мой, да это в точности наша с Джоном манера“. Мне приходила в голову романтическая строчка, а Джону в ответ — ехидная и издевательская».

Обычно те, кто работал с Полом, были загипнотизированы его славой и боялись ему перечить, впрочем, он упорно отказывался признавать, что все обстоит именно так. Костелло же высказывал ему все напрямую, как раньше делал только Джон. Более того, он говорил ему практически то же самое, что и Джон в свое время: что он должен меньше заботиться о производимом впечатлении и больше о музыке. «Это правда, что у него есть особая манера самозащиты, если ее можно так назвать: с помощью обаяния, улыбок, оттопыренных больших пальцев и прочего в этом духе, — замечал позже наблюдательный Костелло. — Я однажды сказал, что мне кажется, ему нужно сделать шаг вперед и перестать за этим прятаться».

Так или иначе, демократизм имел свои пределы. Написав с новым напарником песен на целую пластинку и формально закрепив права Костелло как продюсера, Пол передумал ее выпускать. Вместо этого он решил сделать совершенно другой альбом, который будет называться Flowers in the Dirt и который он выпустит только под собственным именем.

В том, что касалось студийной работы, он мог запросто собрать заново состав Wings, распущенный им в 1980 году. Однако, вознамерившись в который раз начать все с нуля, он спросил у Ричарда Огдена, «не знает ли он кого-нибудь». Огден сразу же вспомнил о лид-гитаристе Хэмише Стюарте, бывшем участнике Average White Band, который также пел и играл на басу и который был достаточно закаленным и искушенным во внутригрупповой политике музыкантом, чтобы не спасовать перед работой на одной сцене с Полом и Линдой.

Стюарт, который жил тогда в Лос-Анджелесе, был еще не вполне в курсе нынешней жесткой позиции четы Маккартни по вопросу прав животных. Когда Огден встретил его в аэропорту Хитроу, он был одет в шубу, кожаные брюки и сапоги из змеиной кожи, так что, прежде чем его можно было доставить в Хог-Хилл-Милл, потребовалось срочно его переодеть. Далее Стюарт порекомендовал своего друга, гитариста Робби Макинтоша, бывшего члена Pretenders, который, в свою очередь, порекомендовал клавишника Пола «Уикса» Уикенса. Барабанщика Криса Уиттена наняли еще для участия в рок-н-ролльных сессиях и с тех пор продолжали держать на зарплате.

В то время Пол по-прежнему был ответчиком по иску Джорджа, Ринго и Йоко, недовольных, что EMI теперь насчитывала ему дополнительный процент отчислений от продаж старого каталога Beatles. Парадоксальным образом вскоре именно ему удастся сделать так, что каждый из них (как, впрочем, и он сам) станет богаче примерно на 6,5 миллиона долларов.

Еще в 1981 году самой быстро развивающейся компьютерной компании в мире было разрешено использовать то же название — Apple, что и организации, принадлежащей Beatles, но только при условии, что в ее продукции будет отсутствовать музыкальная или развлекательная составляющая. Однако в 1988 году Apple Computers начала применять «музыкальный инструментальный цифровой интерфейс» (Musical Instrument Digital Interface), или MIDI, — микрочип, позволявший персональным компьютерам создавать, записывать и хранить музыку. Результатом стал иск от Apple Corps, который 116 дней разбирался в Высоком суде Лондона (с публичным проигрыванием «Lucy in the Sky with Diamonds» на компьютере производства Apple — очко в пользу Джона, если бы он только знал), затем заново в Апелляционном суде и наконец в Европейском суде в Брюсселе, где дело было урегулировано внесудебным соглашением на сумму около 26,5 миллиона долларов.

И все потому, что в 1967 году Пол влюбился в полотно Магритта с изображением зеленого яблока и позаимствовал этот образ, чтобы дать имя и торговую марку их с Beatles недолговечному райскому саду.

В то же время, когда Ливерпульскому институту воздавали почести пением и музыкой, сам он представлял собой один из самых печальных символов упадка города.

Инни закрылся еще в 1985 году, просуществовав 140 лет. Официально — потому что стало гораздо меньше учеников, поскольку в округе появилось много современных школ. Но на самом деле ощущение привилегированного статуса, который он давал своим воспитанникам, вызывало резкое неприятие у крайне левого большинства Ливерпульского городского совета (особенно у заместителя председателя совета и члена троцкистской фракции Дерека Хэттона, который когда-то сам учился в Инни). Впрочем, закрытие Инни не исчерпало недоброжелательности властей: его неоклассическое здание на Маунт-стрит еще шесть лет стояло заброшенным, медленно разрушаясь.

Когда Пол только начал работать над ораторией, он посетил свою альма-матер, чтобы освежить воспоминания, и был потрясен царившим там запустением. Собственно, Инни мало чем способствовал его музыкальному развитию, разве что только тем, что поместил его на расстоянии одной стены от Джона, посещавшего примыкающий художественный колледж. Однако Пол отдавал должное превосходному литературному и языковому образованию, которое он там получал и которое бросил, чтобы отправиться в Гамбург вместе с Beatles.

На том этапе, надо сказать, он еще не имел репутации благотворителя в глазах общественности, тем более среди жителей родного города. В конце семидесятых институт устроил кампанию по сбору средств на реконструкцию, и когда его старый учитель английского Алан «Дасти» Дербанд попросил Пола сделать пожертвование, то, к своему разочарованию, получил чек всего лишь на 1000 фунтов.

Пресловутая скупость Пола на поверку была больше результатом домыслов: в качестве одного из основателей битловской Apple он раздал денег больше, чем любая поп-звезда до или после него. Однако публичная благотворительность в духе, например, Элтона Джона его явно никогда не привлекала. «Я знаю уйму людей и организаций, которым он помог, — говорит его старый ливерпульский друг Джо Фланнери. — Но об этом так никто никогда и не узнал. Я иногда предлагал ему: „Пол, почему бы тебе не рассказать об этом тем людям, которым кажется, что ты слишком держишься за деньги?“ Но он всегда отвечал: „Цель-то не в этом“».

Незадолго до той поры ситуация стала меняться. В 1990 году, когда небольшой городской больнице в Рае грозило закрытие, они с Линдой присоединились к местной кампании по ее спасению, поучаствовав даже в марше протеста заодно со Спайком Миллиганом. Впоследствии он пожертвовал один миллион фунтов на строительство нового стационара на 19 мест, в который Линда каждый день отправляла цветы.

Так что теперь он чувствовал, что в его силах сделать что-то для своей старой школы, хотя и подозревал, в какие расходы ему это в итоге выльется. Первоначально он хотел лишь заменить крышу Инни: его свинцовую кровлю растаскали еще основательней, чем на старой штаб-квартире Apple в Лондоне, и протечки ощутимо усугубляли внутреннюю разруху. Однако, чтобы сохранить здание в долгосрочной перспективе, ему требовалось найти новое применение.

Исторически для поп-исполнителей — включая Beatles — единственным вариантом освоения ремесла был метод проб и ошибок на глазах у слушателей. Однако в Америке в 1980-е возникла и распространилась идея о том, что поп-вокал, сочинение поп-песен, поп-аранжировки можно преподавать так же, как английский или алгебру. Эта идея, обещавшая каждому желающему дорогу к звездному статусу, стала вдохновением для Алана Паркера и его фильма «Слава» 1980 года, в котором рассказывалось о жизни и суровом соперничестве студентов Нью-Йоркской школы исполнительских искусств. «Fame», заглавная песня Айрин Кары, навсегда стала гимном миллионов молодых людей, для которых раньше слава оставалась чем-то недостижимым: «I’m gonna live for ever… I’m gonna light up the sky» («Я буду жить вечно… Я буду светить в небесах»).

Однако британские версии американской «академии славы» стали появляться лишь позже. Первая из них, по символическому совпадению, открылась в 1988 году при Ливерпульском университете, под названием Институт популярной музыки, и среди членов ее оргкомитета был брат Пола Майк Маккартни. Затем идея также распространилась на среднее образование, и ее главным итогом стала так называемая школа BRIT (в честь ежегодной британской поп-премии). Она находилась в Кройдоне, на юге Лондона, и наряду с общеобразовательной программой в ней велись курсы исполнительских искусств, которые спонсировала звукозаписывающая индустрия.

Школа BRIT была детищем бывшего учителя и издателя с весьма не рок-н-ролльным именем Марк Фезерстоун-Уитти. Вдохновленный фильмом Паркера, Фезерстоун-Уитти основал Фонд исполнительских искусств — организацию, призванную воплотить идею «академии славы» в Британии и получившую поддержку таких известных фигур, как сам Паркер, Ричард Брэнсон, Джоан Арматрейдинг и Джордж Мартин.

Мартин был обязан своим формальным классическим образованием лондонской музыкальной школе Гилдхолл, однако он никогда не забывал о том множестве самородков, которых в шестидесятые дал миру Ливерпуль: Beatles, Силлу Блэк, Джерри Марсдена и еще десятки других. Услышав о печальной участи Инни от Пола, он высказал мысль, что старое здание могло бы стать идеальным местом для «школы славы», подобной той, которую Марк Фезерстоун-Уитти устраивал в Кройдоне.

К тому времени Фезерстоун-Уитти уже расстался со школой BRIT, которая, хотя и была плодом его замысла, почему-то не доверила ему место директора. Пострадав в карьерном отношении и пребывая в «глубокой депрессии», он неожиданно получил от Ричарда Огдена приглашение встретиться с Полом. С этого момента началось перерождение мужской средней школы «Ливерпульский институт» с ее заплесневелыми стенами и размокшими учебниками в Ливерпульский институт исполнительских искусств (Liverpool Institute for Performing Arts), или LIPA. Как его «покровитель-основатель», Пол выделил на начальные расходы один миллион фунтов, которые должны были выплачиваться поэтапно; Фезерстоуну-Уитти досталась роль директора-основателя, а также главного ответственного за сбор средств.

Вряд ли можно было подыскать более подходящий момент. К 1991 году городской совет наконец оправился от своей долгой амнезии в отношении Beatles и оценил коммерческие и туристические перспективы использования их имени. Как следствие, LIPA получил энергичную поддержку мэрии, правда без каких-либо финансовых гарантий. Echo, вечерняя городская газета, также включилась в пропаганду этого начинания, проведя опрос читателей, продемонстрировавший огромный энтузиазм горожан. Пол написал письмо в редакцию, где подчеркивал, что новая школа будет прежде всего предназначена для молодых талантов Мерсисайда: «Институт дал мне прекрасное начало в жизни, и я бы хотел, чтобы у других ливерпульцев тоже была такая возможность».

Спасение Инни было подтверждено в период подготовки к премьере «Ливерпульской оратории» в июне 1991 года. Пол даже объявил, что, когда LIPA заработает, он сам будет там преподавать. Никто не думал, что такое может случиться, однако новость раздула и без того огромный интерес прессы к его классическому дебюту. Впервые за многие годы слово «Ливерпуль» в репортаже не ассоциировалось с забастовками, политиками-пустозвонами или паразитированием на системе социального обеспечении.

Оратория должна была исполняться не в родном для оркестра зале филармонии, а в англиканском соборе, чье массивное здание из песчаника возвышается над крышами георгианского квартала Ливерпуля. Когда-то одиннадцатилетнего Пола не взяли в местный хор, после чего ему пришлось петь в менее престижном хоре церкви Св. Варнавы рядом с Пенни-лейн.

В том, что касалось исполнителей четырех солирующих ролей, Карл Дэвис получил от босса незамысловатую инструкцию «достать самых лучших в мире». Оперное искусство переживало тогда подъем популярности благодаря Лучано Паваротти и его умопомрачительной версии арии «Nessun dorma», которая звучала отовсюду во время чемпионата мира 1990 года. Однако у Паваротти и остальных теноров так называемой «футбольной тройки» — Плачидо Доминго и Хосе Каррераса — был слишком сильный акцент, ливерпульцев они изображать не могли.

Однако желание Пола было исполнено: на партию жены главного героя Мэри была приглашена дама-командор ордена Британской империи Кири Те Канава, самое великолепное — и самое обожаемое — сопрано в мире. Остальной звездный состав представляли американский тенор Джерри Хэдли в роли Шанти, великий ямайский бас-баритон Уиллард Уайт и южноафриканское меццо-сопрано Салли Берджесс.

В марте Дэвис приступил к репетициям готового 90-минутного опуса с 90 музыкантами и 150 хористами, дополнительно усиленными 40 хористами самого собора (одного из которых на самом деле звали Шанти). Пол присутствовал все время, и Линда вместе с ним. Решив не тратить время на перелеты из Суссекса на частном самолете, они квартировали на Виррале, в доме, который Пол первоначально купил для отца, а затем передал брату Майклу.

Он едва было сам не оказался одним из тех, кому предстояло спеть эту видоизмененную историю его молодости. Кири Те Канава решительно высказалась за и предложила ему взять на себя партию директора института. Он попробовал исполнить несколько тактов, однако решил, что конкуренция в виде четырех международных оперных звезд ему все-таки не по силам.

Несмотря на присутствие за пультом Дэвиса с дирижерской палочкой, фактически репетициями руководил Пол. Случайно услышав, как Дэвис успокаивал первую скрипку Малкольма Стюарта: «Не переживай… По сложности это до концерта не дотягивает», он волновался, чтобы оркестранты не чувствовали себя слишком расслабленными. Четвертая часть, «Отец», особенно тревожила его, поскольку в ней играли трубы — инструмент Джима Маккартни. Если кто-то забывал ноту, он мгновенно изображал ее идеальным фальцетом. Линда сидела в сторонке и подпевала, не пропуская ни единого слова.

И, конечно же, поддержка, на которую могли рассчитывать исполнители, сильно отличала эти репетиции от какой-нибудь заурядной хоровой. Когда Кири Те Канава из добрых побуждений предложила спеть арию «У меня будет ребенок» с ливерпульским акцентом, мамаша Босуэлл из «Денежек», она же миссис Карл Дэвис, была немедленно призвана ей на помощь.

Премьеру планировалось снять на пленку и записать для выпуска на альбоме. Когда выяснилось, что необходимые для этого дополнительные генераторы своим шумом почти заглушают музыку, звукорежиссер предложил изолировать их тюками сена. «Пол щелкнул пальцами и сказал: „Привезите сена“, — вспоминает Дэвис. — И грузовик был на месте уже через час».

Вначале самым большим беспокойством для Пола было слышать собственные слова, поющиеся «ненормальными» голосами — такими, над которыми он всегда посмеивался (особенно в компании Джона). Но через несколько дней он обнаружил, что эта ненормальность способна тронуть его, как ни одна из самых пронзительных поп-песен, им написанных. Например, во время номера, в котором Шанти, Мэри и их дитя смотрят вперед в будущее, то есть в пятидесятые и шестидесятые, ему, по его собственному признанию, «пришлось немного прикусить губу. Мне не хотелось вдруг взять и при всех разрыдаться».

Конечно, ни одна часть либретто не могла сравниться с великолепием «Penny Lane». Однако оперные голоса мирового класса и прекрасная акустика собора придавали банальнейшим из слов иное, более высокое измерение — как, например, когда Джерри Хэдли выводил своим пронзительно нежным тенором: «Я могу сказать, взглянув назад, что не было важнее ничего, чем сачковать».

Одним из журналистов, допущенных к наблюдению за репетициями, был Рассел Миллер из журнала Sunday Times Magazine. Вначале Миллер почти не узнал Пола, сидящего в одиночестве на верхнем ярусе хоров:

Миллеру он предстал в своем обычном неприхотливом и беззаботном образе, высмеивая собственную серьезность с еще более люмпенским ливерпульским акцентом, чем у Босуэллов: «Оратория-норатория… Не тот ли это тип, что пристрелил Моби Дика?» Однако его беспокойство хорошо чувствовалось: Миллер заметил, как он все время ерзал на своем месте, закидывал одну ногу на другую и наоборот, ерошил волосы, отрывал заусеницы на пальцах и кусал ногти.

Его участие в кампании по спасению больнице в Рае было еще достаточно актуальной новостью, чтобы упомянуть об этом в интервью. «Для меня-то это не проблема, я, черт возьми, могу сам себе построить больницу, если захочу, но есть люди, которым она действительно нужна… потому что на самом деле я ничем не отличаюсь, я один из них. Не понимаю, почему я должен теперь быть в среднем классе или высшем классе, просто потому что у меня есть деньги. Мне говорят: „Ты уже никакой не рабочий класс“. А я говорю: „Вообще-то, еще какой рабочий. Потому что я пашу изо всех сил. Как каторжный“».

Он в который раз воспользовался возможностью, чтобы исправить «огромное заблуждение», касающееся восприятия его как милого, умеренного битла по сравнению с Джоном, авангардным художником и ниспровергателем святынь. С неожиданной резкостью он припомнил, что, пока организовывал с другими галерею «Индика» и финансировал газету International Times, «Джон, блин, торчал у себя в поместье в Уэйбридже, где кругом поля для гольфа… Я предполагаю, что [люди неверно судят] из-за того, какой я человек, каким меня воспитали — таким, что ли, неунывающим… Я верю, время все расставит по местам. Еще многого не знают о том, что и кто когда делал, но я думаю, все это со временем выяснится».

Линда, как всегда, была рядом, готовая броситься на защиту. «Многие художественные и творческие вещи, которые приписали Джону, были сделаны Полом, но сейчас этого не докажешь… Я постоянно говорю, что неважно, что думают люди, потому что он-то сам знает, кто он такой и что сделал. Но он по-прежнему возмущается».

На последнем прогоне присутствовали все четверо детей Маккартни, причем двадцатиоднолетняя Мэри выступала в новом качестве — ассистента матери в штате MPL. «Они выглядели самой обыкновенной семьей, если забыть, что их только что доставил сюда частный самолет, — вспоминает Рассел Миллер. — У мальчика, Джеймса, был с собой баскетбольный мяч, и, будучи в соборе, он все осматривался вокруг, как будто оценивая его потенциал в качестве площадки для игры».

Несколько мест для почетных гостей зарезервировали для ливерпульских родственников Пола. Его любимая тетя Джин умерла в 1987 году, поэтому теперь матриархом клана была тетя Джоан, жена «шепчущего» дяди Джо, которая помогала ухаживать за Полом и Майклом в первое время после смерти их матери — когда казалось, что джентльмен Джим может никогда не оправиться от шока.

Подлинная любовь Пола к этим пожилым и немощным людям из прошлого впечатлила Миллера больше всего. «Выглядят они, может, и обычно, среди них нет каких-то ярких личностей, — сказал Пол, — но, честное слово, есть в них что-то такое — здравый смысл в самом истинном смысле этого слова. Я встречал много людей, я разговаривал с Гарольдом Вильсоном и Мэгги Тэтчер и с большинством мэров в Америке, но я никогда не встречал людей таких же увлекательных, интересных или таких же мудрых, как моя ливерпульская родня».

Пятидесятилетний юбилей в июле 1992 года Пол встретил в прекрасной форме, совсем нехарактерной для рок-звезды с таким стажем. Его лицо по-прежнему сохраняло мальчишескую сердцевидную форму, улыбка — проказливую веселость (извечно подкрепленную двумя поднятыми большими пальцами), карие глаза — щенячью проникновенность, а голос — легкость и чистоту. Его шевелюра не утратила объема с подростковых времен, хотя теперь была тронута сединой на висках. По поводу последней он пока что он решил, что бог с ним, пусть остается как есть.

Постоянные автобиографические элементы его песен теперь должны были принять более осязаемую форму. За несколько месяцев до юбилея он дал согласие на свою авторизованную биографию, порученную Барри Майлзу — человеку, который в середине шестидесятых ввел его в мир художественного и музыкального авангарда. После галереи «Индика» и газеты International Times Майлз переквалифицировался в литератора и успел выпустить целый ряд книг: от антологий цитат поп-звезд (включая битловские и ленноновские) до похваленного критикой жизнеописания Аллена Гинзберга.

Пол не был первой рок-звездой верхнего эшелона, предпринявшей подобный шаг, который всегда ассоциировался с лицами королевской крови, политиками или видными фигурами литературы и театра. В начале восьмидесятых Мик Джаггер получил один миллион фунтов за историю своей жизни от прославленного издательства Weidenfeld & Nicolson, однако у него набралось так мало интересной информации, что проект отменили, а самому Джаггеру пришлось вернуть весь аванс. Получалось, что официальная биография Маккартни должна была положить начало новому жанру.

Несмотря на надежды Bloomsbury, издательства Линды и ближайшего соседа MPL, британский контракт на книгу достался Secker & Warburg, подразделению группы Random House. Пол сперва хотел сосредоточиться исключительно на своих «лондонских годах», с начала битломании до конца Apple, однако Майлз убедил его включить в повествование рассказ о детстве и продолжить его после распада Beatles, хотя эта последняя часть в результате даже отдаленно не дотягивала до подробной хронологии его жизни с Линдой или с Wings.

Как правило, биографы в своей работе широко используют письменные источники вроде писем или дневников. Но даже Полу с его литературными наклонностями жизнь поп-звезды оставляла слишком мало времени для ведения переписки, не считая какой-нибудь случайной открытки или весточки домой к отцу из Гамбурга. Это продиктовало формат книги: она должна была опираться на пространные интервью с ее главным героем и включать длинные прямые цитаты, что делало ее в не меньшей мере автобиографией, чем биографией. Изображения из его детства были в таком же дефиците, как письменные свидетельства: поклонницы, за долгие годы так или иначе перебывавшие в доме на Кавендиш-авеню, растащили большую часть его семейных фотографий, в том числе почти все фотографии его матери.

Ивлин Во как-то заметил, что знаменитости пишут мемуары или приглашают биографов только тогда, когда перестают испытывать всякое любопытство в отношении будущего. Пол же, несмотря на гигантские достижения в прошлом, хотел двигаться вперед, оставаться актуальным и поддерживать контакт с живой аудиторией любыми возможными средствами.

Предшествующее десятилетие стало временем расцвета американского музыкального телевидения — MTV в его кабельной и спутниковой ипостаси. Изначально отдававшее все время безостановочному вещанию поп-видеоклипов, теперь оно все больше становилось площадкой для выступлений, которую ни одна крупная фигура в шоу-бизнесе не могла позволить себе игнорировать. В 1991 году Пол был приглашен сыграть на MTV Unplugged — полностью акустическом шоу — со своей новой группой, в которую вошли гитаристы Хэмиш Стюарт и Робби Макинтош, «Уикс» Уикенс (первый лысый член его состава), деливший клавишные с Линдой, и барабанщик Блэр Каннингем (первый чернокожий член его состава со времен Билли Престона), заменивший Криса Уиттена, который ушел в Dire Straits.

Предыдущие гости Unplugged тем или иным образом все-таки прибегали к помощи электричества, однако Пол объявил, что его программа будет представлена исключительно в натуральном виде. Записанная перед молодежной аудиторией, насчитывавшей всего 200 человек, она включала смесь битловского материала со старым рок-н-роллом и ритм-энд-блюзом, а также публичный дебют «I Lost My Little Girl» — его самой ранней попытки песенного творчества в возрасте четырнадцати лет. Несмотря на горе от смерти матери, владевшее им в ту пору, это была задорная кантри-песенка с заикающимся вокалом в подражание Бадди Холли.

Позже 51-минутный сет был превращен в «официальный бутлег» — с того же рода намеренно неряшливо оформленной обложкой, как и у его «русского» предшественника 1988 года. Альбом быстро вошел в чарты и поднялся бы еще выше, если бы не решение издать его ограниченным тиражом. После этого состоялось еще шесть «необъявленных» живых выступлений, места которых варьировались от Испании, Италии и Дании до малоизвестных британских городков, таких как Уэстклифф-он-Си или Сент-Остелл в Корнуолле. Пол ни в малейшей степени не походил на человека, демонстрирующего желание почивать на своих многочисленных раскидистых лаврах.

Когда Пол только начинал путешествие по своему прошлому — одновременно в интервью для «Антологии Beatles» и для его собственной авторизованной биографии, — он получил известие, придавшее его воспоминаниям особую остроту. Айвен Воэн — друг детства, родившийся в один с ним день, — скончался от пневмонии.

«Айви» ходил в один класс с Полом в Ливерпульском институте и жил по другую сторону садовой ограды от Джона. Именно он устроил встречу двух своих очень разных друзей во время церковного праздника в Вултоне — встречу, имевшую такие эпохальные последствия для музыки и популярной культуры.

Так получилось, что всегда хорошо учившийся Айви выбрал в жизни карьеру, когда-то манившую Пола, — получив степень Лондонского университета по античной литературе, он стал учителем. Время от времени его забрасывало в далекий от обыденности мир старого школьного друга — например, в тот раз, когда его жена Джэн подсказала французские слова для «Michelle». Позже ему довелось быть одним из двух спутников, сопровождавших Пола в Лос-Анджелесе во время первого, сверхсекретного свидания с Линдой. И когда корпорация Apple включила в свою первую, пронизанную идеализмом программу намерение организовать школу на началах хиппи, совершенно отличную от Ливерпульского института, он оказался очевидным кандидатом на место ее будущего директора.

После того как на «эппловском» школьном проекте поставили крест, они с Джэн переехали в Кембридж, где Воэн устроился преподавателем в Хомертон-колледж. Позже, перевалив за середину четвертого десятка, он получил диагноз: болезнь Паркинсона. В 1984 году его мужество и стойкость духа были засвидетельствованы в документальном телефильме Джонатана Миллера «Айвен: жизнь с болезнью Паркинсона», который позже был переработан в тронувшую многих книгу.

Пол всегда поддерживал с ним связь, как, впрочем, и Джон из Нью-Йорка, — более того, в какие-то моменты казалось, что забота об Айви оставалась единственным, что их объединяло. «Айвен продолжал общаться с ними обоими на некоем странном языке, которым они пользовались еще с детства, — вспоминает Джэн Воэн. — Это было больше похоже на секретный код, потому что посторонний человек не мог понять ни слова».

В последний раз они с Полом встретились на лондонской премьере «Ливерпульской оратории», гламурном светском торжестве, устроенном в Королевском Фестивал-холле. «К тому времени Айвену было уже очень тяжело куда-то выбираться. Но он решил, что не может себе позволить пропустить дебют Пола в классической музыке».

Он умер в августе 1993 года, посреди маккартниевского мирового турне. Хотя новость была ожидаемой, она поразила в самое сердце человека, которого совпадение дней рождения объединило с Воэном почти братскими узами. И в то же время эта смерть пробудила счастливые воспоминания о скиффловских днях, отстоящих на миллион миль от высокотехнологичного стадионного рока; о дребезжащих акустических гитарах, клетчатых рубашках, концертных залах при церквях и контрабасе из чайного ящика, владелец которого маскировал свои скромные музыкальные таланты гордой надписью «ТАНЦУЙ С АЙВОМ, АСОМ БАСА».

Спайк Миллиган уже как-то раз склонил Пола попробовать себя в поэзии, и теперь кончина друга подтолкнула его к тому же самому, причем с таким обнажением эмоций, на которое он никогда раньше не осмеливался в словах. Ода белым стихом, которую он послал Джэн Воэн, была озаглавлена просто «Айвен»:

Когда стихотворение несколько лет спустя напечатают, над фразой «Cranlock Naval / Cranlock pie» будут гадать не меньше, чем в прошлом над любыми другими строчками битловских песен. «Я сразу узнала в ней этот их свой язык, на котором Айвен и Пол разговаривали между собой, — вспоминает Джэн Воэн. — Но я никогда и понятия не имела, что это значит».

В декабре 1995 года Линда, почувствовав себя плохо, отправилась на прием к своему местному врачу. Он сообщил, что у нее простуда, дал ей несколько таблеток и сказал показаться снова через две недели. Когда она вернулась с тем же недомоганием, он послал ее к лондонскому специалисту, который обнаружил у нее злокачественную опухоль в левой груди. Маммограмма выявила бы ее раньше, но у Линды до этого никогда не доходили руки.

От той же болезни в сорок семь лет умерла мать Пола, и Линда уже пережила ее на семь лет. Ужасная новость не могла не пробудить у Пола воспоминания о больничных палатах пятидесятых, о зловещих ширмах и бьющем в нос запахе эфира, об ужасной правде, в которой ему не признался ни один из взрослых, но которую он уже знал, о шокирующе непривычных слезах на глазах отца.

Но то было почти сорок лет назад, и с тех пор статистика выживаемости для больных раком груди значительно улучшилась. Линду немедленно поместили в лондонскую Больницу принцессы Грейс, чтобы удалить опухоль оперативно. К моменту, когда история достигла прессы, она уже поправлялась в Писмарше. Появившись перед журналистами, заполонившими Старвкроу-лейн, Пол объявил, что операция была «успешной на все 100 процентов… врачи сказали, что теперь ей нужно просто отдыхать».

На самом деле рак не сумели пресечь вовремя, и теперь он уже распространился на лимфатические узлы. Семья провела не слишком счастливые Рождество и Новый год, и в начале 1996 года она легла в Лондонскую клинику, чтобы там пройти курс химиотерапии под наблюдением онколога из больницы Барта. Пол оставался с ней все время и спал прямо в палате.

Никто, кроме семьи и близких друзей, не знал, через что она проходит, и даже от самых близких она скрывала многое. Однажды, когда Карла Лэйн прибыла в Писмарш, Линда поманила ее к себе, словно для обсуждения очередного спасения несчастного бычка, кота или утки. «У меня рак», — объявила она, затем, прежде чем Карла успела ответить, приложила палец к ее губам, сказала: «Тсс» — и больше к этому не возвращалась.

Как будто в насмешку, многие из препаратов, используемых в ее химиотерапии, проходили ненавистные ей испытания на животных. Более того, в том же году они с Полом должны были получать награду за прижизненные достижения от PETA — организации, которая была наиболее воинственно настроена против таких испытаний и для которой они устроили рекламную кампанию во время последнего мирового турне. Однако ни о каком отказе от лечения с ее стороны Пол не хотел и слышать.

Болезнь также стала помехой ее кампании за вегетарианство, которая как раз недавно сделала самый крупный на тот момент прорыв к массовой аудитории. В октябре они с Полом сыграли самих себя в известном всему миру американском мультсериале «Симпсоны», в котором помогали умнице Лизе Симпсон осознать — как когда-то сами — прямую связь между резвыми ягнятами на лугу и бараньими отбивными. Линда всегда подчеркивала — например, в последнее время на упаковке своих замороженных блюд, — что важным преимуществом перехода на вегетарианство является увеличение иммунитета к раку.

Питер Кокс, соавтор «Домашней стряпни Линды Маккартни», к этому времени уже стал веганом, убедившим себя, что рак может быть спровоцирован чрезмерным потреблением молочных продуктов. Вспоминая все то масло и сливки, которыми она на его глазах сдабривала свои омлеты, Кокс не мог не задуматься о том, что, возможно, корень проблемы заключался именно в этом.

Как бы то ни было, и самая высокая награда, которую могла вручить его страна, и новый подъем в его карьере казались одинаково бессмысленными теперь, когда каждый момент его жизни воплощал наяву строчку из «Yesterday», написанную с таким легким сердцем тридцать лет назад: «There’s a shadow hanging over me» («Надо мной нависла тень»). После последнего курса химиотерапии Линда была слишком слаба, чтобы сопровождать его на церемонии, в результате которой ей теперь тоже полагалось благородное обращение «леди Маккартни». Перед отбытием во дворец она подарила ему наручные часы с надписью «Полу, моему рыцарю в сияющих доспехах».

Во Flaming Pie тоже содержались свои намеки на скрытую трагедию. Фотография на обложке, сделанная Линдой, представляла собой черно-белый снимок лица Пола, на котором он выглядел нехарактерно худым и отрешенным, больше напоминая своего брата Майкла. В информации о музыкантах после имени Линды шло только «бэк-вокал», как будто ей уже не хватало сил, чтобы играть на клавишных.

Видеоклип на «Beautiful Night» — история молодой женатой пары на фоне панорамы ночного Ливерпуля — превращал ее в самую жизнеутверждающую из песен о любви. Выступление группы из Пола и кучки подростков, плюс Ринго на барабанах, перемежалось картинами дружного семейного пения вокруг пианино в духе давних сборищ клана Маккартни. Но тут и там мелькали трогательно печальные кадры с лишенной белокурых волос Линдой, которая нацеливала свой фотоаппарат изнутри старомодной красной телефонной будки.

«Стоячий камень», классическое произведение, над которым Пол работал почти четыре года параллельно со всем остальным, теперь, наконец, было готово. Последние этапы, связанные с переделками и отшлифовкой написанного, добавляли лишнюю остроту его горю — бо́льшая часть партитуры была сочинена, еще когда Линда была здорова.

Как всегда, строго разделяя профессиональные и личные дела, он мало что рассказывал о текущей ситуации своему партнеру Дэвиду Мэттьюзу. Однако тогдашняя жена Мэттьюза, американский композитор Джин Хассе, которая близко сошлась с Линдой, знала, с какой огромной проблемой ей и Полу приходилось иметь дело. «На том этапе, — вспоминает Мэттьюз, — он был уверен, что она поправится».

Семидесятипятиминутная симфония Пола, вдохновленная трехтысячелетним монолитом на его шотландской ферме, была названа им самим — со смесью скромности и высокомерия — «попыткой дать предположительное описание кельтского человека, который задается вопросами о происхождении жизни и тайне бытия». Хотя Дэвид Мэттьюз почти на всем протяжении исправно помогал ему осваивать премудрости композиции, ближе к концу Пол обратился за помощью к четырем другим известным аранжировщикам-классикам: Стиву Лоддеру, Джону Фрейзеру, Джону Харлу и даже великому Ричарду Родни Беннету. «Он называл нас своим Политбюро», — вспоминает Мэттьюз.

Несмотря на весь этот комитет советчиков, музыка принадлежала исключительно самому Полу и, с точки зрения Мэттьюза, представляла собой «замечательную работу… Это был не просто набор коротких отрывков, наподобие поп-песен; у нее имелась внутренняя связность и темы, повторявшиеся на всем протяжении». Будучи хоральным произведением, как и «Ливерпульская оратория», «Стоячий камень» не имел четкой повествовательной структуры и лишь незначительно использовал эпическую поэму, написанную Полом параллельно. Кстати, и здесь он задействовал лучшие кадры со стороны: по совету Аллена Гинзберга Пол попросил либреттиста Тома Пикарда, лауреата нескольких премий, взять на себя роль редактора. И все же изначально поэму предполагалось напечатать только в качестве сопровождения к музыке.

Поскольку это был Пол, трактовка даже такой предельно мистической и космической темы имела безошибочный личный отпечаток. Так, фрагмент о человеческой эволюции получил название «Клеточный рост» — причина каждодневных терзаний, связанных с Линдой. Финальное же анданте, озаглавленное «Празднование» и вроде бы привязанное к столетнему юбилею EMI, на самом деле было еще одним посвящением ей, с невольным налетом грусти: «Любовь: в итоге она одна лишь что-то значит, / И сколько б времени мне ни осталось, я проведу его с тобой».

Премьера «Стоячего камня» состоялась 14 октября — в виде торжественного выступления Лондонского симфонического оркестра в Королевском Альберт-холле, с Лоуренсом Фостером за дирижерским пультом. На обложке CD-версии напечатали новый портрет стоячего камня, сделанный Линдой, — на этот раз в цвете, силуэтом на фоне грозно нахмурившегося кинтайрского неба. Он возглавил классические хит-парады — и даже отметился в некоторых американских поп-чартах, — однако его 75-минутная длина не слишком подходила для сцены, и потому вживую его будут исполнять несравнимо реже, чем «Ливерпульскую ораторию».

Октябрь был месяцем триумфов для семьи Маккартни, хотя и с неизменным оттенком легкой грусти и тревоги. После пятилетней подготовки авторизованная биография Пола авторства Барри Майлза была наконец опубликована в твердой обложке, в характерно изысканном оформлении. Названная «Many Years from Now» («Много лет назад») — цитатой из «When I’m Sixty-Four»[69], — она мгновенно стала бестселлером, хотя многие читатели и недоумевали, почему он решил завершить повествование до эпохи Wings, таким образом опустив бо́льшую часть времени, проведенного с Линдой, и ограничился лишь коротким эпилогом о смерти Джона.

На той же неделе первая коллекция Стеллы, созданная для Chloé, была показана в Париже с помощью ее «подружек»: Кейт Мосс, Наоми Кэмпбелл и Ясмин Ле Бон. Пол с Линдой сидели в первом ряду у подиума: он — в незнакомом для себя положении аплодирующего чужому успеху, она — из-за продолжительной химиотерапии все еще с короткими волосами, которые придавали ее лицу новую мягкость и успокоенность.

В согласии с семейными убеждениями, в нарядах Стеллы не использовались ни мех, ни кожа. Кроме того, несмотря на обласканных славой манекенщиц, они предназначались для обычных девушек, которые предпочитали иметь стиль, но не быть его рабынями. Среди авторов восторженных рецензий первую скрипку играла знаменитая Анна Винтур, редактор американского Vogue. «Вот вам дизайнер, который доказывает, что можно иметь все сразу, — писала Винтур. — Она и сексуальна, и современна, и по-настоящему независимая личность… Создаваемый Стеллой образ — это образ девушки, которая, собираясь выйти, надевает свою любимую пару туфель Manolo, платье-майку, которое носила в последних классах школы, и откапывает на бабушкином чердаке запасную фамильную тиару». Это описание вполне подошло бы Линде, играющей в семидесятых на сцене с Wings.

Когда 1997 год закончился, недуг, из-за которого жизнь Пола перестала быть самой завидной на свете, внезапно как будто стал поражать всех вокруг. Джордж обнаружил уплотнение в шее, и оно оказалось раком горла — результат застарелой привычки к курению, от которой его не отучил никакой индийский мистицизм. После операции и радиотерапии он был объявлен здоровым. Не так повезло Дереку Тейлору, бывшему пресс-секретарю Beatles, недавно снова задействованному для рекламной поддержки The Beatles Anthology, — в сентябре он умер от той же болезни.

19 ноября «Стоячий камень» был впервые сыгран в нью-йоркском Карнеги-холле (когда-то после нашествия битломанских толп на его стенах пришлось заново ровнять развешанные портреты классических маэстро). После этого Пол отвез Линду в Аризону ради самой эффективной терапии: ее лошадей.

В День благодарения ее первый муж Мел Си приехал в Танке-Верде на барбекю вместе со свой подругой Беверли Уилк. Линда была признательна Мелу за то, что он вытащил их дочь из депрессии, и поэтому — а также под влиянием мыслей о скоротечности жизни — обходилась с ним с таким дружелюбием, какого Беверли не видела никогда раньше. Он извинился за свои прегрешения в качестве мужа, и она тоже извинилась за свое недоброжелательное отношение на протяжении всех этих лет. «Они наконец помирились, — вспоминает Беверли. — Мел всегда говорил, как он рад, что они успели сказать друг другу „прости“».

За год до того Британия избрала себе первого премьер-министра, который был открытым — более того, одержимым — рок-фанатом. То, что Тони Блэр когда-то пел в студенческой группе под названием Ugly Rumours («Вздорные слухи») и, одеваясь перед зеркалом, любил играть на «воздушной гитаре», в значительной степени способствовало его безоговорочной победе на выборах. После неуклюжего, погрязшего в коррупции консервативного правительства Джона Мейджора сменившие вывеску «новые лейбористы» Блэра казались глотком изогнутого воздуха[71].

Современно выглядящий, даже хипповатый премьер спровоцировал подъем национальной гордости, в чем-то похожий на тот, который случился тремя десятилетиями ранее (тоже совпавший с приходом к власти социалистов). Тогда СМИ говорили о «Свингующей Британии», теперь — о «Классной Британии» (Cool Britannia[72]) и о сходном творческом взрыве в молодежном искусстве, моде и дизайне. Произошел ренессанс стиля шестидесятых в одежде и внешнем облике, особенно среди мужчин. Национальный флаг во второй раз сделался «прикольной» штукой, которую массово штамповали на кофейных кружках, кухонных фартуках и полиэтиленовых пакетах.

Однако дежавю не шло ни в какое сравнение с дежа-антендю[73]. Британские музыкальные чарты второй половины девяностых заполонили представители так называемого бритпопа — эти группы имели подчеркнуто гитарный звук, распевали песни на британские темы и не стеснялись своих британских акцентов, как и те, кто был на пике популярности в 1964–1969 годах. Причем последние «новые Beatles» — Oasis из Манчестера — нисколько не церемонясь, копировали атрибуты старых: и скрывающие лоб челки, и костюмы с высокой застежкой, и сдвоенный жестко-мягкий вокал. Их соперничество с лондонцами Blur напоминало о соперничестве между Beatles и Rolling Stones, только на этот раз неотесанных парней играли северяне. И хотя Blur скорее были наследниками Kinks или Small Faces, на видео к синглу «Parklife» они гуськом переходили дорогу по зебре в память об Abbey Road.

Тони Блэр, как быстро выяснилось, благоговел перед звездами еще сильнее, чем его «старолейбористский» предшественник Гарольд Вильсон, который когда-то в поисках народной любви обхаживал Beatles. Звезд бритпопа, особенно братьев Ноэла и Лиама Галлахеров из Oasis, зазывали на приемы в особняк на Даунинг-стрит, 10, где их обласкивал вниманием самый преданный фанат из всех, каких они только встречали. Кое-кто даже достаточно поверил «новым лейбористам», чтобы начать за них агитировать, — прежде всего Боно из U2 (которые одними из первых скопировали идею битловского концерта на крыше Apple). Несколько лет спустя, выступая с речью на партийной конференции лейбористов, он довольно глупо назовет Блэра и министра финансов Гордона Брауна «чем-то вроде Джона и Пола в сфере международного развития… Леннон и Маккартни изменили мой внутренний мир. Блэр и Браун могут изменить мир реальный».

В 1999 году Блэр получил возможность воспользоваться самой заветной привилегией своей должности. На поддержание LIPA по-прежнему требовались деньги, и Пол лично обратился к нему с просьбой о выделении финансирования из госбюджета. «Каждый из них нарядился специально ради этой встречи, — вспоминает Марк Фезерстоун-Уитти. — Пол пришел в строгом костюме, но оказалось, что Блэр, наоборот, одет совсем непарадно, поближе к „рок-н-ролльному“ имиджу». Примерно полчаса премьер-министерского обожания были небольшой ценой за бюджетный транш, позже полученный LIPA.

В том году потребность Пола генерировать музыку все еще оставалась заглушенной его горем — а теперь к тому же и беспокойством о своих старшем и младшем ребенке. Если Мэри и Стелла, казалось, сумели примириться со смертью матери, одна — благодаря новому браку, другая — блестящей карьере, то двадцатиоднолетний Джеймс и тридцатипятилетняя Хэзер каждый по-своему продолжали тяжело ее переживать.

Джеймс фактически забросил колледж, где изучал искусство, фотографию и литературу, чтобы быть рядом с Линдой в ее последние месяцы. Несмотря на внешнее сходство с Полом и страсть к музыке, он был человеком более впечатлительным и не столь целеустремленным; не умея спрятаться в защитную оболочку, как его отец в той же ситуации, он искал утешения в алкоголе, наркотиках и группе Nirvana — американском гранж-коллективе, находившемся на противоположном краю от Beatles и солнечного бритпопа. На идиллической во всех остальных отношениях свадьбе Мэри имел место один неловкий момент, когда Джеймс заявился в церковь — под стать Курту Кобейну — с бутылкой «Джек Дэниелс» в руке.

Еще хуже дела обстояли у Хэзер, которую Линда всегда так опекала, опасаясь — правда, без малейших на то причин, — что Пол не будет относиться к ней как к родному ребенку. После смерти матери, по ее позднейшему признанию, она «больше не видела причин продолжать жить» и укрылась в своем писмаршском коттедже в компании животных.

Главным утешением Хэзер были занятия дизайном, вдохновленные счастливыми воспоминаниями о жизни среди индейцев уичоли. В январе 1999 года ее убедили устроить презентацию товаров под маркой Heather McCartney Housewares («Домашняя утварь Хэзер Маккартни») на торговой ярмарке в Атланте. Пол — «мой настоящий папа», как она всегда о нем отзывалась, — отправился туда же: он помогал ей не пасть духом под неизбежным натиском репортеров, без стеснения нахваливал ее (весьма привлекательные) ковры, диванные подушки и керамику и перевозил ее из одного места в другое не хуже любого из своих роуди.

Он дожил до поры, когда одна из его дочерей теперь сама при необходимости могла подставить ему плечо. В марте он получил свое место в Зале славы рок-н-ролла как сольный исполнитель — честь, за которую Линда начала бороться еще пять лет назад и продолжала это делать даже во время болезни.

Но его выступление при получении собственной награды было совсем непохоже на искреннюю и вместе с тем изящно-дипломатичную речь в память о Джоне в 1994 году: впервые за свою карьеру он обращался к публике в явно нетрезвом состоянии. «Я хотел бы, чтобы моя детка была рядом и разделила эту честь… — не совсем членораздельно проговорил он. — Она этого так хотела… Джон у вас уже есть. Окей, ребята, как насчет Джорджа и Ринго?» Наконец он позвал к себе на трибуну Стеллу; новая любимица парижского мира моды появилась в простой белой майке с надписью «Давно, блин, пора». «Потому что плевать она хотела», — заметил ее отец с обожанием. Когда они покидали сцену, Стелла крепко держала его, обняв одной рукой.

10 апреля, в первую годовщину смерти Линды, ее подруги Крисси Хайнд и Карла Лэйн устроили в Королевском Альберт-холле «Концерт для Линды: здесь, там и повсюду» (A Concert for Linda: Here, There and Everywhere) — вся выручка с него должна была пойти благотворительным организациям, занимающимся спасением животных. По счастливому совпадению за неделю до этого Мэри подарила Полу первого внука, которого назвали Артуром Алистером. В числе участников концерта, позже показанного по BBC, были Элвис Костелло, Pretenders, Джордж Майкл, Марианна Фейтфул, Том Джонс, Шинейд О’Коннор, Дез’ре, Линден Дэвид Холл, Крис Эллиотт, Джонни Марр из Smiths, Нил Финн из Crowded House, Хэзер Смолл из M People и южноафриканский хор Ladysmith Black Mambazo. Обозревая звездный состав собравшихся, молодых и не очень, ведущий Эдди Иззард сострил: «Какой-нибудь пушистый кролик обязательно скажет: „Эй, эти ребята рубились на сцене за нас“».

На протяжении всего песенного марафона многое напоминало о Линде и ее уходе. Крисси Хайнд и Джонни Марр спели дуэтом «Meat Is Murder» («Мясо — это убийство») из репертуара Smiths. Джордж Майкл, перед тем как исполнить свою, почти не уступающую оригиналу, версию «The Long and Winding Road», поведал, что его мать тоже недавно скончалась от рака груди. Нил Финн и Шинейд О’Коннор вместе спели вдвойне актуальную теперь финновскую «She Goes On» («Она продолжает жить»). Том Джонс со страстью реанимировал полузабытую битловскую вещь Пола «She’s a Woman». Элвис Костелло вспомнил о том, как нервничал, впервые приехав в Хог-Хилл работать с Полом, и как приветлива и добра была к нему Линда.

Выступление самого Пола не планировалось, однако, вдохновленный данью уважения коллег-музыкантов и осязаемой волной любви к Линде, исходящей от пятитысячной аудитории, он решил сам завершить шоу при поддержке Pretenders и Костелло. Свой выход он посвятил «моей прекрасной детке и нашим прекрасным детям, которые сегодня здесь», а также с гордостью упомянул о внуке, которому исполнилась неделя от роду.

На удивление, для вступительного номера он не выбрал ни одну из своих битловских, уингзовских и послеуингзовских песен, которые были посвящены Линде. Вместо этого он исполнил «Lonesome Town» («Город Одиночество») Рикки Нелсона — образец слащавого американского попа (того самого, что Beatles потом стерли с лица земли), который они оба слушали в момент выхода в 1958 году на расстоянии тысяч миль друг от друга.

Текст песни представлял собой жалостливо-пафосный подростковый бред, типичный для той эпохи. Однако не было души, которая бы не болела за него, слыша, как он поет:

Ровно месяц спустя он оказался в лондонском отеле «Дорчестер», в качестве гостя еще одного мероприятия, где с благодарностью вспоминали Линду. Это была первая церемония награждения премиями Daily Mirror под названием «Гордость Британии» — они предназначались для людей, которые совершили геройский поступок, выстояли в невыносимых обстоятельствах или вообще каким-то образом «оставили след». Полу предстояло вручить «Премию Линды Маккартни за улучшение жизни животных» активистке-вегетарианке Джульет Геллатли.

Одна из наград за «выдающуюся храбрость» досталась двадцатилетней Хелен Смит, которая потеряла обе ноги и обе кисти из-за менингита, но смогла вести полноценную жизнь, выучиться на биолога и даже освоить пианино. Ее представляла еще одна женщина, ставшая символом победы над инвалидностью, — манекенщица и активистка-благотворительница Хэзер Миллс, у которой после ДТП в 1993 году была частично ампутирована левая нога.

Пол сидел за столиком у самой сцены вместе с редактором Mirror Пирсом Морганом (тем самым, который на посту редактора News of the World предложил его бывшему менеджеру Ричарду Огдену 250 тысяч фунтов за инсайдерский рассказ об их с Линдой браке). Он увидел перед собой эффектную молодую женщину тридцати одного года, одетую в обтягивающие фигуру красный топ и белые брюки, однако производящую впечатление слишком увлеченной серьезным делом, чтобы заботиться о внешности. Было совсем незаметно, что нижнюю часть левой ноги ей заменял протез. Выбежав на сцену и откинув короткие золотистые волосы, она произнесла страстную речь о тяжелой участи людей с ампутированными конечностями, обнаружив при этом северо-восточный акцент, настолько же певучий, насколько резок ливерпульский.

Если еще недавно Линду считали в некотором роде временно исполняющей обязанности принцессы Дианы, то теперь, казалось, эту роль взяла на себя Хэзер Миллс. В последние месяцы жизни главным благотворительным делом Дианы стала борьба за запрет противопехотных мин, которыми по-прежнему изобиловали зоны прошлых и текущих конфликтов по всему миру и которые ежегодно калечили тысячи невинных жертв, в том числе множество детей.

После гибели принцессы Уэльской именно Хэзер стала символом противоминного движения в Британии — хотя на самом деле она включилась в эту кампанию раньше Дианы и иногда подвергалась вполне серьезной опасности. Недовольная бюрократизмом и некомпетентностью существовавших благотворительных организаций, она основала собственную — Фонд здоровья Хэзер Миллс. Задачами фонда были сбор средств для детей, пострадавших от противопехотных мин, и улучшение ухода за людьми с ампутированными конечностями в системе британской Национальной службы здравоохранения.

Пол никогда раньше с ней не сталкивался, и ему пришлось поинтересоваться у Пирса Моргана, кто она и чем занимается. На церемонии награждения их не познакомили, но вскоре после этого он связался с ней сам, сказав, что хотел бы обсудить ее благотворительные проекты и предложить свою помощь. У них состоялось две-три деловых встречи, в результате которых Пол согласился пожертвовать Фонду здоровья Хэзер Миллс 150 тысяч фунтов. Затем он пригласил ее на ужин, узнав, что, пройдя гомеопатический курс лечения для ноги, она недавно стала веганом.

Автобиография Хэзер «В трудном положении» («Out on a Limb»[75]), опубликованная четыре года назад, стала сенсацией. В ней описывалось детство, проведенное в городке Вашингтон на северо-востоке Англии. Воспитывавшаяся нерадивой матерью и равнодушным, жестоким отцом, она была свидетелем постоянного бытового насилия, занималась мелким воровством и даже провела какое-то время вместе с младшей сестрой Фионой в местном детском доме. Когда ей было девять лет, мать убежала с другим мужчиной, оставив ее и брата с сестрой на руках отца, которого впоследствии посадили в тюрьму за мошенничество.

Она рассказывала, как в тринадцать лет, уже живя со своей матерью в Лондоне, она сбежала из дома и сначала устроилась работать на ярмарку в парке Клапхэм-коммон, а затем бродяжничала, воровала еду из супермаркетов и ночевала в стихийном городке из картонных коробок под арками у вокзала Ватерлоо, где пьяницы-бездомные мочились в нескольких дюймах от ее головы.

В возрасте восемнадцати лет, работая официанткой в одном из клубов Сохо — прямо за углом от MPL, она познакомилась с бизнесменом по имени Алфи Кармаль, который был на десять лет ее старше. Именно он предложил ей начать работать моделью и позже (по ее инициативе) на ней женился, правда ненадолго. После двух внематочных беременностей Кармаль отправил ее развеяться на лыжный курорт в Югославии. Этот щедрый жест обернулся против него, когда выяснилось, что она влюбилась в своего инструктора по лыжам и отказывается возвращаться домой.

В итоге, когда в 1991 году Югославия стала раскалываться на докоммунистические балканские государства и во многих ее частях вспыхнула гражданская война, она видела все это своими глазами. Искренне привязавшись к этому краю и жившим здесь людям, Хэзер организовала в Словении кризисный центр для беженцев и сопровождала колонны с продовольствием и медикаментами в пострадавшую куда больше соседнюю Хорватию, нередко попадая под обстрел и видя повсюду вокруг себя мертвых и умирающих людей.

После возвращения в Лондон произошел эпизод, которому было суждено изменить всю ее жизнь. Как-то солнечным воскресным днем в августе 1993 года она с ее тогдашним бойфрендом Раффаэле Минчионе гуляли по Кенсингтону от Де-Вер-гарденс в сторону Гайд-парка. Когда Хэзер переходила по зебре оказавшуюся на пути главную дорогу, в нее врезался полицейский мотоциклист, мчавшийся на большой скорости, — он был частью наряда, высланного в ответ на (как потом оказалось, ложный) сигнал тревоги от принцессы Дианы, находившейся неподалеку в Кенсингтонском дворце. Ударом ей оторвало левую ногу ниже колена; лежа на земле, она могла видеть в нескольких футах от себя собственную ступню, которую пытались обогнуть проезжающие машины.

В больнице из-за непроходящего воспаления ей пришлось ампутировать еще часть ноги, и в какой-то момент она стала бояться, что останется без колена. Тогда же ее посетила представительница социальных служб, которая, якобы сочувствуя ей, посоветовала готовить себя к тому, что она никогда уже не будет привлекательной для мужчин. «Дорогая моя, — ответила Хэзер, — даже если я останусь без рук и ног, я все равно буду привлекательней вас».

Как оказалось, ужасный несчастный случай стал ее звездным часом. Еще на больничной койке она продала свою историю воскресному таблоиду, заработав национальную, а потом и международную славу «модели с ежегодным заработком в 200 тысяч фунтов и золотым будущим», которое было так жестоко у нее отнято.

Она купила свой первый, стандартно изготовленный протез за 1500 фунтов, освоила его с феноменальной скоростью и вскоре уже снова бегала, спускалась с гор на лыжах, ездила верхом, ныряла с аквалангом, каталась на роликах, играла в теннис и лазала по скалам, используя для каждого занятия свой протез. «МОДЕЛЬ ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ» называли ее таблоиды.

Ее мало кому известная благотворительная работа на Балканах теперь проходила под наблюдением телекамер — к примеру, когда она организовала перевозку 4500 протезов из Англии в столицу Хорватии Загреб в помощь тамошним жертвам противопехотных мин. Как бы вторя поведению принцессы Дианы, она разъезжала по больницам, подбадривая детей, с трудом осваивающих новые протезы, и отстегивая собственные искусственные голень и ступню, чтобы показать, что она ничем от них не отличается.

В 1995 году Пол тоже участвовал в помощи жертвам войны на Балканах: с собранной им командой из более молодых звезд хит-парадов он создал альбом — позаимствовавший название HELP у битловского предшественника тридцатилетней давности, — и средства от него направлялись в помощь раненым и бездомным детям в Боснии и Герцеговине. Записанный за один день, в подражание ленноновскому синглу «Instant Karma», он включал версию «Come Together», которую исполняла супергруппа под названием Smokin’ Mojo Filters: сам Пол, его тезка Пол Уэллер и Ноэл Галлахер из Oasis. В ходе пиар-кампании в поддержку этого нового альбома он вполне мог пересечься с Хэзер Миллс, однако этого не случилось.

К 1999 году Хэзер уже была самой известной в Британии «знаменитостью от благотворительности»: она получила Золотую звезду Daily Star за мужество из рук тогдашнего премьер-министра Джона Мейджора, приняла участие в благотворительном плавательном марафоне, организованном олимпийским пловцом Данканом Гудхью, и была выдвинута кандидатом в британскую команду на следующие Паралимпийские игры. Новости, окружавшие ее имя, впечатляли еще больше: то говорили, что в Голливуде уже запущен в производство фильм о ее жизни, то — что ей прочат хорошие шансы занять пост министра здравоохранения в будущем кабинете, то — что ее номинировали на Нобелевскую премию мира.

Позже будет высказано немало версий, объясняющих, как человек, обыкновенно столь трезвомыслящий и осторожный, мог так стремительно и бесповоротно ею увлечься. Согласно одной, Пол после долгого моногамного партнерства с Линдой пребывал в особенно уязвимом состоянии и устоять перед энергичной, соблазнительной женщиной, к тому же наделенной сознанием общественного долга, у него просто не было шансов. Не стоит сбрасывать со счетов и то ощущение легкости, которое давало ему общение с человеком, совершенно безразличным к его битловской славе. Хэзер была слишком молода, чтобы застать битломанию, — она сама утверждала, что почти ничего не знала о Beatles, хотя Wings ей как раз нравились.

Однако настоящей причиной, судя по всему, была его природная заботливость, унаследованная от матери — самоотверженной медсестры и акушерки — и так активно проявившаяся за три года болезни Линды.

Даже на этом раннем этапе многие близкие люди, в частности Нил Эспинолл, предупреждали Пола, что теперь он сам, возможно, ступает на минное поле. Но он оставался глух ко всем подобным советам — как человек, умудрившийся продать «Mull of Kintyre» миллионным тиражом в разгар панк-революции, он мог себе это позволить.

Ранним утром 30 декабря тридцатитрехлетний ливерпулец по имени Майкл Эбрам вломился в оксфордширский особняк Джорджа Фрайар-Парк, вооруженный ножом и куском статуи, подобранным в саду. Джордж спустился вниз, чтобы выяснить, в чем дело, и в начавшейся между ними схватке Эбрам сумел несколько раз поразить его в грудь ножом, никак не реагируя ни на умиротворяющие крики Джорджа «Харе Кришна!», ни на удары тяжелой лампой, которые наносила его жена Оливия.

Пока не приехали полицейские, оба супруга были убеждены, что их убьют. Эбрам позже утверждал, что был одержим духом Джорджа и прибыл с «миссией» его прикончить.

Хотя Джордж в интервью постарался не сгущать краски, инцидент стоил ему проколотого легкого, а также новой психологической травмы после недавно перенесенного рака. Для Пола же он стал пугающим напоминанием об убийстве Джона, которое Марк Дэвид Чепмен — еще один сумасшедший с «миссией» — совершил в том же месяце девятнадцать лет назад. Насколько беспричинное насилие и всеобщая озлобленность стали теперь не только американским, но и британским явлением, свидетельствовало и другое. Сосед Джорджа, писатель Джон Мортимер, позже вспоминал, как люди в машинах, проезжавших мимо ворот Фрайар-Парка, улюлюкали и аплодировали поступку Эбрама.

Мировые СМИ продолжали требовать от Пола признания в его романе с Хэзер Миллс, однако бывалого мастера уклончивых ответов и вежливого пустого трепа было невозможно взять голыми руками. В феврале 2000 года он отправился с детьми на частный карибский курорт Пэррот-Ки, что на островах Теркс и Кайкос. В день, когда дети улетели домой, к нему прилетела Хэзер и осталась еще на десять дней. После этого Джефф Бейкер, его пресс-агент, настаивал, что ни о каком тайном свидании не может быть и речи, что они «просто хорошие друзья».

Продолжать притворяться становилось все труднее. В марте Хэзер продала свой загородный дом на пять спален в гэмпширской деревушке Кингз-Сомборн и, использовав остаток от 200 тысяч фунтов компенсации за несчастный случай, купила новое жилище в Брайтоне — чтобы быть поближе к Раю. Гуляя с собакой по тамошней набережной, она иногда за компанию присоединялась к еще одной собачнице, имени которой так и не спросила. Это была Мэгги Макгиверн, самая секретная из подруг Пола в шестидесятые. Ни одна из них не подозревала, что другая как-то с ним связана.

Весной Пол наконец был вынужден осторожно подтвердить, что они с Хэзер Миллс теперь «пара». Он охарактеризовал ее как «потрясающую женщину» и призвал папарацци не преследовать их, «потому что это может все испортить». Было сказано, что все младшие Маккартни довольны таким оборотом событий, и Пол вроде бы даже уже успел представить Хэзер за ужином Ринго и его супруге.

По странному совпадению в его жизни уже была одна Хэзер, и теперь, когда вторая требовала все больше его внимания, у первой неожиданно возникла в нем острая нужда.

19 марта бывший муж Линды Джозеф Мелвилл Си, возможный прототип песен «Get Back» и «Dear Boy», покончил жизнь самоубийством неподалеку от своего дома в Аризоне. Когда-то неутомимый геолог и путешественник, в последнее время он впал в депрессию, завел роман с другой женщиной, продолжая жить под одной крышей со своей давней спутницей Беверли Уилк, и как одержимый начал перечитывать Библию и прозу Хемингуэя, всю жизнь служившего ему образцом для подражания. Даже его самоубийство повторяло хемингуэевское: выстрел из ружья накануне шестидесятидвухлетия.

Для и без того уязвимой Хэзер Маккартни это был сокрушительный удар — потерять биологического отца (которого она только недавно узнала и оценила) всего через два года после смерти матери. В Америке ненадолго таблоиды запестрели заголовками о «бывшем Линды», и даже сообщалось, что из-за использования оружия местная полиция завела дело об убийстве.

Когда в далеком 1968 году — году рождения Хэзер Миллс — Пол и Линда стали «парой», его поклонницы проявляли свою ревность самым неприятным образом. Напротив, Хэзер ничего подобного испытать не довелось — по крайней мере, до поры. Люди в основном были рады, что он нашел себе новую подругу (пусть и быстрей, чем следовало бы), и полагали, что его неожиданная избранница выглядит вполне симпатично и должна сделать его жизнь счастливее.

С прессой дела обстояли иначе. Не удовлетворившись ладно скроенной биографией, уже подготовленной Хэзер: побег из дома в тринадцать лет, работа в парке аттракционов, мелкое воровство, ночи, проведенные в картонной коробке, — британские таблоиды начали все пристальней и все менее благожелательно вглядываться в свою бывшую «модель для подражания».

Вскоре они обнаружили, что модельная карьера Хэзер, так жестоко оборванная несчастным случаем, относилась не к гламурному миру высокой моды, в котором обитала Стелла Маккартни, а к более дешевому сегменту: каталогам нижнего белья и позированию топлес. Например, на каком-то отрезке жизни, опущенном в автобиографии, она регулярно посещала вечеринки, которые организовывались специально к приезду состоятельных ближневосточных бизнесменов, в частности саудовского миллиардера Аднана Хашогги.

Опасаясь, что неприятных откровений уже не избежать, Хэзер в какой-то момент сказала Полу, что скоро о ней в прессе начнут печатать бог знает какую неправду, — позже она говорила, что в этот момент чувствовала себя «так же плохо, как когда потеряла ногу». Как бы то ни было, «он все выслушал и сказал, что это не имеет ни малейшего значения для наших отношений».

У работавших с ней на телевидении она всегда вызывала двойственную реакцию: одни считали ее невыносимой эгоисткой и примадонной, другие превозносили ее мужество, целеустремленность и щедрость. Однажды она появилась на ток-шоу Ричарда и Джуди одновременно с парой родителей, у которых сбежала из дому дочь-наркоманка подросткового возраста и которые обращались к ней с очередным из многочисленных безрезультатных призывов вернуться. Хэзер включилась в разговор и предложила беглянке обеспечить крышу над головой на три месяца и финансовую помощь в лечении от героиновой зависимости. Когда все это было сделано, она нашла девушке работу в досуговом центре и навсегда повернула ее жизнь к лучшему.

Четверо детей Пола были совсем не в восторге от его новой пассии, особенно Джеймс, которому до сих пор ужасно не хватало матери, и Хэзер, которая вообще была на пять лет старше своей тезки. Всем им казалось, что после смерти Линды прошло слишком уж мало времени. Мэри, больше всего оберегавшая отца, боялась, как бы Пол не стал жертвой бессовестной авантюристки. И только Стелла чувствовала, что они должны дать шанс новому человеку, помня, как долго Пол оставался безутешным после смерти Линды.

Летом 2000 года их с Хэзер часто видели вместе, главным образом на организованных ею благотворительных мероприятиях. Вслед за ней он стал участвовать в деятельности Adopt-A-Minefield («Возьми-под-опеку-минное-поле») — организации, которая одновременно проводила кампанию против использования противопехотных мин и собственно занималась опасной работой по разминированию. Они вдвоем представляли открытие филиала Adopt-A-Minefield в Британии на церемонии награждения BAFTA, использовав песню Пола «Hope of Deliverance» в качестве звукового сопровождения.

В сентябре они оба были гостями на женевской конференции ООН по противопехотным минам. Пол выступил с вступительным словом, приводя соответствующую статистику: 26 тысяч взрослых и 8 тысяч детей, ежегодно погибающих от противопехотных мин, 11 государств и 30 повстанческих армейских формирований, которые до сих пор их используют, — а затем позвал на трибуну Хэзер. В том же месяце она поехала с ним в Уолласи на свадьбу Сьюзан Харрис, внучки его тети Джин, — здесь он настоял, что лично сядет за руль, чтобы везти невесту к алтарю.

В начале октября Хэзер оказалась героиней телепрограммы Stars in Their Lives («Звезды в жизни») — аналога знаменитой This Is Your Life («Это — твоя жизнь») на канале ITV. Пол согласился появиться в кадре в качестве неанонсированного гостя, чтобы рассказать о ее благотворительной работе, однако вместо этого использовал свое появление, чтобы в конце концов подтвердить, что между ними все серьезно. Сама Хэзер уверяла, что понятия не имела о его интересе к себе до момента, случившегося по окончании одной из их «подчеркнуто корректных» деловых встреч, где обсуждалась ее благотворительность. «Я почувствовала его взгляд у себя на спине и подумала: „Да он пялится на мой зад!“»

«Так все и было», — подхватил Пол.

«Я люблю его», — призналась Хэзер ведущей Кэрол Вордерман, которая после этого повернулась к Полу.

«Да, и я ее тоже», — ответил он, слегка разрядив сентиментальный пафос насмешливым жестом — сыграв на воображаемой скрипке.

С этого момента британская знаменитость второго ряда превратилась в знаменитость международного масштаба. Главная американская телепрограмма, освещающая текущие события, «20 / 20», немедленно направила в Лондон свою звездную ведущую Барбару Уолтерс с заданием сделать репортаж о романе и взять у Хэзер интервью. Получившийся сюжет, названный «Путь Хэзер», начинался с видеоролика, который они с Полом сняли для своей кампании в поддержку людей с ампутированными конечностями: ее сексуальный танец на фоне его музыки, отбрасывание искусственной ноги в конце.

Уолтерс представила ее зрителям как человека с биографией, которая «читается как мыльная опера»: «уличной девчонкой», которая стала «востребованной международной моделью, пока случайная трагедия не отняла у нее ногу». В который раз Хэзер поведала на камеру историю своего кошмарного детства и бегства из дома в подростковом возрасте; также в программе показали специально снятый эпизод с визитом на место дорожного происшествия в 1993 году и кадры, где она утешает и подбадривает детей, пострадавших от противопехотных мин, — «продолжая дело принцессы Дианы». В общем и целом журналистка со славой одного из самых дотошных и скрупулезных интервьюеров американского телевидения, совершенно поддалась очарованию своей героини.

«У меня только нет ноги, — сказала она Уолтерс. — Сердце у меня еще на месте».

10 сентября он сопровождал Хэзер в Нью-Йорке, где она получала награду женского журнала Redbook за свою противоминную кампанию. После церемонии, в которой участвовали Хиллари Клинтон и герцогиня Йоркская, он произнес одну из своих коротких импровизированных речей, что стало входить у него в привычку.

На следующее утро, когда пара угнанных авиалайнеров врезалась во Всемирный торговый центр, Пол и Хэзер находились в аэропорту Кеннеди на борту обычного самолета, отбывавшего по расписанию в Лондон. Через иллюминатор им были видны две серебристых башни — каждая с жутким косым столбом серого дыма.

Только после того, как их высадили вместе со всеми из самолета и они вернулись в Амагансетт, стал понятен весь ужас происходящего. Сотни людей — биржевые брокеры, офисные служащие, работники ресторана — оказались заперты на верхних этажах без надежды на спасение. Последние душераздирающие сообщения по голосовой почте женам, мужьям, родителям, детям. Решение многих выпрыгнуть из окон восьмидесятых и девяностых этажей, иногда держась за руки, — чтобы избежать пылающего кромешного ада внутри. Невообразимо стремительное, одна за другой, обрушение башен: в одно мгновение обе башни, определявшие легендарный силуэт Нью-Йорка, превратились в кучу развалин.

В отличие от многих, у Пола были личные причины для любви к Нью-Йорку. Именно здесь, на шоу Эда Салливана, слава Beatles в 1964 году взлетела на недосягаемую высоту. Именно этот город подарил ему Линду.

Вместе с жертвами, уже находившимися внутри башен-близнецов, после их обрушения под обломками оказались 414 спасателей, пожарных, полицейских и медиков, многие из которых демонстрировали в тот момент беспримерное мужество. По словам Хэзер, она тогда первая подала Полу идею устроить благотворительный концерт для семей погибших. Однако сначала он отмахнулся от такого предложения, опасаясь, что в нем увидят конъюнктурщика, не погнушавшегося трагедией ради рекламы альбома Driving Rain.

Когда аэропорт Кеннеди вновь открылся, Хэзер отправилась в Лондон по благотворительным делам, оставив его размышлять в одиночестве об ужасном террористическом акте, омрачившем то чудесное солнечное сентябрьское утро. Как обычно, слова и аккорды полились сами собой, и через несколько минут у него была готова песня, выражающая солидарность с Нью-Йорком и бросающая вызов его варварам-недоброжелателям. Назвал он ее просто — «Freedom» («Свобода»). Как только она была готова, он понял, что должен выступить.

В первую очередь Пол позвонил кинопродюсеру Харви Вайнштейну, с которым у него сохранились дружеские отношения, несмотря на неудачный опыт с «Передай привет Брод-стрит». Вайнштейн, как оказалось, уже сам набирал состав для подобного мероприятия в сотрудничестве с кабельным каналом VH1. Было решено, что Пол будет участвовать в нем в качестве одного из организаторов и хедлайнера.

Другие крупные рок-музыканты тоже ощущали потребность в действии. 21 сентября основные телевизионные каналы устроили объединенную трансляцию телемарафона America — A Tribute to Heroes («Америка — дань памяти героям»), в котором участвовали Брюс Спрингстин, Нил Янг, Билли Джоэл и многие другие. Затем 2 октября на сцене зала «Радио-Сити» состоялось сборное выступление Come Together, изначально планировавшееся как празднование шестьдесят первого дня рождения Джона: в его программе были Синди Лопер, Билли Престон, Аланис Мориссетт и масса песен авторства Леннона — Маккартни. Теперь оно стало благотворительной акцией в пользу жертв 11 сентября — чтобы, по словам ведущего Кевина Спейси, «увековечить память о Джоне и помочь возрождению города». Где бы он ни был, Джон наверняка посмеялся бы, учитывая, что волей обстоятельств и здесь оказался впереди Пола.

Когда 20 октября Concert for New York City («Концерт для Нью-Йорка»), наконец, состоялся в «Мэдисон-сквер-гарден», город только-только начал оправляться от травмы. Накануне Пол попытался посетить массовую могилу, известную теперь как Граунд-Зиро («нулевой уровень»), но даже ему не удалось туда проникнуть, хотя за несколько улиц он мог чувствовать запах дыма, расплавленных офисных перегородок и смерти.

Концерт получился грандиозным парадом исполнителей высшего эшелона, и прежде всего — британцев, нашедших свою удачу в «Большом яблоке»: Дэвида Боуи, Мика Джаггера с Китом Ричардсом, Эрика Клэптона и The Who. Кроме этого, на сцену выходили голливудские тяжеловесы — Роберт Де Ниро, Леонардо Ди Каприо, Джим Керри, плюс звезды телевидения, прославленные спортсмены и публичные фигуры, такие как бывший президент Билл Клинтон и мэр Руди Джулиани, чье примерное поведение в день трагедии так резко контрастировало с поведением президента Джорджа Буша-младшего.

Многие из присутствовавших в зале 18 тысяч человек были родственниками или коллегами погибших спасателей и полицейских. Пол и Хэзер лично раздавали билеты на пожарных станциях и в полицейских участках. Однако было сделано все, чтобы не допустить похоронной атмосферы, — кто-то даже шутил об Усаме бен Ладене, главе «Аль-Каиды» и главном организаторе теракта. Полу всегда нравился такой настрой — он приводил в пример Ливерпуль во время авианалетов Второй мировой и «как они с этим справлялись — музыкой и шутками».

Когда настала его очередь, он вышел к микрофону в футболке нью-йоркской пожарной службы и спел «Freedom» (Хэзер потом будет утверждать, что «немного поучаствовала в ее аранжировке»). Хотя каждый исполнитель пытался подобрать песню, соответствующую случаю, «Let It Be» была единственным возможным завершением мероприятия — источником утешения и чувства общности, которые теперь требовались людям как никогда. В этот мрачный час он воистину был светом, который продолжал им светить[77].

Только одна новость смогла затмить 11 сентября и «войну с террором», объявленную президентом Бушем (при полной поддержке премьер-министра Блэра) и обернувшуюся позже такими ужасными последствиями для нового века. 29 ноября в возрасте пятидесяти восьми лет Джордж скончался от рака.

Как и после смерти Джона двадцать один год назад, в данном случае освещение в прессе по масштабу больше соответствовало смерти прославленного политика или главы государства. Пол вышел к многочисленным репортерам, собравшимся в Суссексе, и в отличие от прошлого случая выступил безукоризненно: «Это очень печально, я потрясен до глубины души. Он был хорошим человеком… Мы выросли вместе, и я с удовольствием вспоминаю, как мы прекрасно проводили время в Ливерпуле, и во времена Beatles, да и потом. Мне повезло быть с ним знакомым, и я люблю его как брата».

Последний раз они встречались за пару недель до этого в Нью-Йорке, в больнице Университета Статен-Айленда, после того как Джордж узнал, что всякое дальнейшее лечение бессмысленно и что Рождества ему уже не застать. Пол с Хэзер на день слетали в Нью-Йорк на «Конкорде», и Пол смог посидеть у постели Джорджа, поглаживая его руку, — такое в их по-мужски скупой на проявления чувств молодости и вообразить было нельзя.

Печальная ирония последних дней Джорджа заключалась в том, что он фактически оказался бездомным. Он не стал возвращаться в Британию из нежелания видеть мрачные панихиды, которые фанаты стали бы устраивать по нему снаружи Фрайар-Парка, а путь до гавайского острова Мауи, где у него был еще один дом, был слишком изнурителен, сопряжен с организационными сложностями и возможными домогательствами прессы.

Одержимо оберегавший свою личную жизнь до последнего, он нанял Гэвина де Беккера — консультанта по безопасности для знаменитостей, который должен был увезти его куда-нибудь, где бы он, вдалеке от всех, смог вместе с женой и сыном спокойно встретить свой конец. Де Беккер, его последний тур-менеджер, и стал тем, кто объявил о смерти Джорджа в Лос-Анджелесе по адресу Колдуотер-каньон, 1971.

Адрес был вымышленный: Джордж на самом деле скончался в новом особняке Пола на Хэзер-роуд в Беверли-Хиллз. Когда-то, в годы их совместной учебы в Инни, Пол точно так же по-приятельски не раз предлагал ему: «Может, лучше зайдешь ко мне домой?»

Со времен The Beatles Anthology общение между Полом и Йоко совсем сошло на нет. Любой, кто спрашивал его, как теперь обстоят дела между ними (например, Ларри Кинг), слышал в ответ только дипломатичное пустословие: «Мы не „не ладим“. Но, понимаете, это вроде как есть такие люди, с которыми вам, наверное, не суждено близко сдружиться. Я не то чтобы могу взять и позвонить… „Эй, Йоко, как делишки, дорогая?“»

Однако было очевидно, что они не особенно стремятся оказаться в обществе друг друга, даже когда находятся в одном и том же месте в одно и то же время, даже если место это — Ливерпуль. Еще летом, в июле, Пол приехал туда, чтобы поприветствовать королеву, объезжавшую Британию по случаю золотого юбилея своего правления, и показать ей свою выставку в галерее Уокера. Йоко тоже была там по случаю: она открывала новый терминал аэропорта, только что получившего имя Джона Леннона.

Это была неслыханная честь: ни один аэропорт в Британии раньше не называли именем человека, и ни один не был назван с тех пор. Вместе с переименованием была открыта первая муниципальная статуя битла в Ливерпуле — фигура Джона в семь с половиной футов, обозревающая зал регистрации. Логотип аэропорта позаимствовал подходящую строчку из «Imagine» — «Above us only sky» («Над нами — только небо»).

Кое-кто недоумевал, почему такую честь не разделили с Полом, так много сделавшим для Ливерпуля, или вообще не отдали коллективно Beatles. Городские власти довольно неубедительно отвечали, что целью акции было «чествование всей жизни», однако Пол не подал и виду, что это переименование как-то его задело, — напротив, был только за.

В воздухе висел еще один неразрешенный вопрос между ним и Йоко — вопрос, по которому мнение Пола не изменилось со времени его возникновения. В 1995 году, когда составлялся второй диск Anthology, он попросил поменять порядок авторства у «Yesterday», ссылаясь на то, что сочинил и записал ее без какого-либо участия Джона. Джордж и Ринго не возражали, однако, поскольку Йоко наложила вето, он отказался от своего намерения.

При всей его неохватной славе Пола по-прежнему задевало, что половина отчислений за «Yesterday» уходила наследникам Джона и что, как он случайно видел в одном документе, Йоко зарабатывала на ней больше, чем он сам. При этом уже нельзя было утверждать, что он точно так же получал прибыль от композиций Джона, в которых сам не участвовал. Сольный ленноновский сборник 1997 года включал в себя «Give Peace a Chance» — вещь, написанную и записанную Джоном вместе с Йоко во время их «постельного сидения» в Монреале в 1969 году, однако, поскольку битловские правила тогда еще не перестали действовать, всегда имевшую в авторах «Леннона — Маккартни». На новом сборнике имени Маккартни не было.

В ноябре 2002 года Пол выпустил Back in the U. S. — двойной концертный альбом, набранный из американских выступлений предыдущих семи месяцев. Включенные в него девятнадцать песен Beatles, в том числе «Eleanor Rigby», «Hey Jude» и «Yesterday», были подписаны «Пол Маккартни и Джон Леннон». Результатом стала первая в его жизни публичная стычка с Йоко. Ее представитель Эллиотт Минтц обвинил его в попытке переписать историю, а ее адвокат Питер Шукат пообещал прибегнуть к «правовым средствам», чтобы аннулировать этот «смехотворный, абсурдный и малодушный» поступок, — правда, никаких последствий это не имело.

Пресса в подавляющем большинстве встала на сторону Йоко — что само по себе было новостью. Пола упрекали в мелочности, непомерном тщеславии и посягательстве на святыню; «Маккартни и Леннон», писал один обозреватель, звучит так же противоестественно, как Хаммерстайн и Роджерс или Салливан и Гилберт. Даже Ринго отреагировал неблагосклонно, сказав, что Пол действовал «исподтишка». Сам Пол изобразил крайнее удивление таким ажиотажем, уверяя, что не собирался преуменьшать вклад Джона в их партнерство и лишь дал «корректное обозначение». «На самом деле все это — много шума из ничего, и людям нужно перестать так возбуждаться по пустякам».

Комментарий Ринго не стал причиной размолвки между двумя оставшимися битлами, ибо 29 ноября они вместе появились на концерте памяти Джорджа в Королевском Альберт-холле, организованном его вдовой Оливией в первую годовщину его смерти. Впечатляющий состав участников включал в себя и симфонический, и индийский оркестр, наставника Джорджа и его учителя игры на ситаре Рави Шанкара, его лучшего друга Эрика Клэптона и его сына Дхани — теперь один в один походившего на того замкнутого парня, которого Пол привел в Quarrymen в 1957 году.

Выступление Пола включало его интерпретацию «Something» на укулеле, которая затем обрастала пышной оркестровкой, точно воспроизводящей оригинальную версию с Abbey Road. Он также сыграл «For You Blue» — не слишком известный трек Джорджа, записанный во время сессий для Let It Be / Get Back в 1969 году.

Кстати, Пол наконец смог хотя бы частично исправить одну несправедливость, связанную с этими сессиями. Хотя прошло тридцать четыре года, он по-прежнему досадовал на то, как продюсер-спаситель альбома Фил Спектор обошелся с двумя его лучшими треками — «The Long and Winding Road» и «Let It Be», утопив их в слащавых скрипках и ангельских голосах хористов, а также на то, что его возражения были проигнорированы остальными Beatles и Алленом Клейном. Теперь же должна была выйти ремикшированная и ремастированная версия альбома под названием Let It Be… Naked («Let It Be… в обнаженном виде»), где «The Long and Winding Road» очистили от всех звуковых эффектов Спектора (оригинальная, гимноподобная версия «Let It Be» еще раньше вошла в третий диск Anthology).

В 2003 году альбом Let It Be… Naked станет «платиновым» в США (и дважды «платиновым» в Японии), хотя многие критики по-прежнему отдадут предпочтение версии с наложениями. К тому времени карьера Фила Спектора как «кукловода от поп-музыки» подошла к кровавому концу. Его ждал суд по обвинению в убийстве — незадолго до этого в его псевдосредневековом калифорнийском замке нашли труп молодой актрисы, убитой выстрелом в рот. В 2009 году его приговорят к сроку от 19 лет до пожизненного.