В ближайшем лесу спешно рубили деревья. Пахло свежей зеленью и древесным соком. Из деревень гнали скот, на широких телегах везли разделанные туши. Во дворе королевского замка всю ночь перестукивались топоры, ветерок гонял ажурные кольца сосновой стружки. При свете костров плотники сбивали просторный помост для знатных рыцарей. Из подвалов королевского замка загодя выкатывали бочки самого старого и дорогого вина. Доблестный рыцарь сэр Томас Мальтон торопился отпраздновать свадьбу.

Два дня тому на военном сходе рыцари провозгласили его королём. И хотя самые старые и опытные предлагали сперва провести церемонию коронации, а уж потом жениться, но Томас был непреклонен.

Его невеста, гордая и сильная женщина из северных земель, которая прошла с ним дальний и опасный путь, уже освоилась в странном для неё королевстве, распоряжалась дворцовой челядью, как собственными слугами. А рыцари научились произносить её имя полностью, уважительно трактуя его смысл.

Гости на свадьбу молодого короля, пусть ещё не коронованного, начали съезжаться на третий день после его победы над демонами Стоунхенджа. Крижана, бывшая невеста, после недолгих колебаний всё же на свадьбу не осталась, к великому облегчению Томаса. С нею отбыла почетная охрана наемных воинов под началом старого рыцаря МакОгона.

Отец и дядя Эдвин не спали ночами, ошалелые, счастливые, готовили и свадьбу, и будущую коронацию, и тревожились о землях, что теперь попадали под руку последнего из рода Мальтонов, который не только вернулся живым, но и сумел добыть на развалинах горящего Иерусалима святыню христианства — Грааль, привезти в Британию…

Венчание готовил старый рыцарь Макдональд, большой знаток геральдики, обычаев королевских дворов, главный распорядитель на больших охотах. Суровый и неутомимый даже в свои годы, он мог сутками не слезать с седла, рубиться в первых рядах, на пирах пил и ел за троих, а если чего и избегал, то разве что солёных огурцов, потому что голова в бочонок не пролезала, а если и пролезала, то очень щипало глаза. Сейчас он остановил молодых воинов, оруженосцев, наставлял строго, но по-отечески:

— Меч при церемонии ставьте на колено правой руки… Пальцы согните в локте, на лице должен быть восторг и обожание, перед вами король… Эй, оруженосец, не делай умное лицо, ты всё-таки в будущем отважный рыцарь! И вы двое, чего спите, стоя на ходу?.. Грудь вперёд, не сутулиться! В вашем возрасте я себе уже сапогами ноги до задницы стёр, а вы со ступеньки на ступеньку тащитесь как три дня… Вспомните о будущем! А сейчас что вас больше занимает, что говорю вам я, Макдональд из клана Макдональдов, или тот дохлый голубь, что летает над двором?.. Вот так, плечи шире… Теперь видно, что молодцы. С такими мальчиками, будущими рыцарями, наши прекрасные дамы могут спать спокойно.

А на другом конце коридора дядя Эдвин торопливо наставлял челядь:

— Ладно, не надо мыть полы ежедневно, но хотя бы каждый день надо!.. Это ж не свинарник, теперь это родовой замок короля… Кто сказал, что гусей подавать на стол потом, когда поедят свиней? Гусь свинье не помеха. Эй, кто там ходит с красным носом, как огурец? Напиваетесь и ползаете вокруг себя на четвереньках, будто свадьба уже в разгаре!..

К полудню начали съезжаться гости. Слуги разбирали коней, гостей вели в комнаты, где те могли стряхнуть пыль и даже умыться.

Старый Макдональд предложил Томасу облачиться в королевские доспехи: покрытые золотом, с роскошными рисунками, украшенные лучшими мастерами Британии. Томас метнул на раззолоченные доспехи взгляд, полный неимоверного презрения:

— Это?.. Тонкие листки металла, которые проткну пальцем?

— Это парадные доспехи, — объяснил Макдональд значительно. — В них не воюют, а изволят являться простому народу. Дураки падки на все блестящее. Потому таким доспехам у нас цены нет! У меня вон как сияют? Да и пировать в парадных легче…

Томас непреклонно покачал головой:

— Я в своих тяжелых латах могу бежать за конем, прыгать через копьё и накрытый стол. Я не опозорю себя этой дрянью. К тому же, хоть король не был ребенком, на меня это не налезет.

Макдональд смерил молодого рыцаря уважительным взором. Последний из рода Мальтонов удался ростом, шириной плеч, руки длинные, как весла, и толстые, как бревна. Грудь выглядит так, словно уже одел доспехи под вязаную рыцарскую рубашку. Лицо дерзкое, в глазах огонь, сила и нетерпение в каждом слове и жесте. Если бы такие остались в Британии, они разнесли бы её в щепки. К счастью, мудрые головы, спасая покой страны, придумали крестовый поход в дальние страны, где почти все герои и сложили головы…

— Как скажете, мой король, — сказал он, впервые называя Томаса королем, хотя коронация была назначена через неделю, когда прибудут епископы и посланцы от соседних королевств. — Но король может венчаться и вовсе без доспехов.

Томас буркнул с неудовольствием:

— Без доспехов я как голый. Мы там, в песках Сарацинии, в доспехах и спали… иначе бы не выжили. Ладно, что-нибудь придумаем.

Олега едва не сбила с ног визжащая женщина, а потом за нею тяжело прогромыхал орущий благим матом мужик в железе пудика на два и с перьями на шлеме. Сперва Олег решил, что мужик готов измордовать жену за пересоленный суп, потом услышал его вопли, что уже всё кончилось, можно возвращаться в банкетный зал, столы как раз накрыли, и Олег подумал одобрительно, что Томас молодец, церемонию бракосочетания провел быстренько, пока что не по-королевски.

Ворота распахнуты настежь, народ из окрестных сел и замков еще прибывает, но стражей на воротах впятеро больше обычного, оружие только в зубах не держат, суетятся, орут сорванными голосами. Олег ощутил, что выныривает из глубоких дум, и тут только заметил, что весь королевский замок взбудоражен как муравейник, куда бросили сочную лягушку.

— Что-то стряслось? — спросил он в пространство.

Народ не отвечал, почему-то шарахался, а кто-то даже брызнул на него из крохотной баклажки. Олег понюхал, но ничем не пахло. Он повернулся к стражам, те в полном вооружении, трезвые и злые, орут и расталкивают народ в воротах.

— Какие-то у вас свадьбы странные, — сказал Олег с недоумением. — Больно на собачьи смахивают. Всё-таки короля жените, не простого кобеля.

Старший страж поглядел с отвращением:

— Ты из леса вышел, что ли?

— Из леса, — подтвердил Олег, подумал, добавил задумчиво, — Давно, а будто вчера… Сейчас какой век? А страна какая? Гм… Слушай, пикт, чего все орут и мечутся? У вас ритуалы такие?

Страж нервно огрызнулся:

— Сам ты… пикт. В самом деле из Леса! Да не простого — дремучего. Тут дьявол уволок невесту короля. Ухватил как волк овцу, и в лес. В нору, то есть. Потому мечутся, святые мощи собирают. Уже пронесли по всему замку гвоздь из Гроба Господня, две левых руки Иоанна Крестителя, детский череп Фомы Неверующего… Огромный дьявол такой явился, весь красный, как вон ты, только от него серой воняло, а от тебя… даже не пойму чем.

Олег вздрогнул, ощутил, как под натиском тревоги разом очищается взор, по телу пробежала холодная волна. Он ощутил свое тело, и стражник невольно отступил, когда Олег распрямился и раздвинул плечи.

— А Томас? — спросил он.

Стражник дернулся, вытянулся. Этот голос… или похожий, он слышал тридцать лет тому, когда в славной битве англы и саксы разгромили наголову норманнов, тогда хрипло и страшно голос герцога МакИтры вывел к победе.

— Стерегут!

— От чего?

— Дабы не бросился на меч! Двенадцать лучших рыцарей королевства стерегут!

— Благодарю за службу, — бросил Олег коротко.

Он помчался в замок, а осчастливленный страж кричал вдогонку:

— Рад стараться!.. Служу Британии!.. Боже, храни короля!.. Бей Мордреда!

Церковь высилась из массивных каменных глыб, между камнями зеленел мох, узкие окна забраны толстыми железными гратами. Колокольня, высокая и тоже великолепно приспособленная для обороны, примыкала слева. По винтовой лестнице можно подниматься только по одному, защитить легко, а стрелки за верхним парапетом могут держать под прицелом весь двор.

Замок висел на воротах пудовый. Священник ключ отыскал нескоро, а когда пытались открыть ворота, то лишь усилиями трех могучих рыцарей сдвинули вросшие в землю створки.

Томас покачал головой:

— Не похоже, чтобы здесь заботились о слове Божьем!

Священник съёжился, будто ждал удара. Он не был, на взгляд Олега, похож на пьяницу или бабника. Скорее, как раз и был истинным приверженцем новой веры, наивно верил в то, что проповедовал, пытался делать то, что говорил, а оказался чужим в этом жестоком мире, где Бога начали изображать на иконах, что запрещено, Пречистую Деву одели в доспехи и усадили на коня, а святые в рыцарских латах бросились совершать воинские подвиги.

— Господь не в церкви, — пробормотал он. — Господь в сердцах…

Томас перехватил насмешливый взгляд Олега. Тот смотрел как на покойника, мол, такой долго не проживёт в мире, где от имени молчаливого Бога говорит всезаграбастывающая Церковь. Макдональд, оглядевшись, сообщил:

— Забор вокруг храма как год тому упал, так до сих пор и стоит! Мерзость запустения всюду… Эй, ответствуй, почему здесь, как я вижу, водятся крысы и другие насекомые?

Священник втянул голову в плечи. Голос был тонкий:

— Это все козни врага рода человеческого…

— Козни, — прорычал Макдональд свирепо. — А ты чего хромаешь? Рожать, что ли, собрался? У тебя целибат, вот и ходи с прямой спиной как боевой гусь.

Ведь день в кузницах горели все горны, звонко и часто били молоты. Калика отыскал тайную комнатку с награбленными сокровищами, Томас велел взломать, и теперь щедро рассыпал золотые монеты в руки работников.

Гроб изготовили из свинца, двенадцать рыцарей из клана Мангольдов, не доверяя работникам, с трудом втащили его в храм. Обвязав веревками и цепями, подняли на помост перед алтарем. Когда принесли старую владелицу замка, в помост уже вогнали шесть толстых железных штырей с длинными цепями в руку толщиной.

Сэр Макдональд взмахом длани велел опустить умершую в гроб. На лице было беспокойство, поместится ли, делали без мерки, но затем складки на лбу разгладились. Он довольно щелкнул языком: точно по росту.

Томас обернулся, поискал глазами:

— Где священники?.. Я же велел собрать их всех по всем землям, откуда успеваем до вечера!

Дядя Томаса выволок за шиворот трясущегося человека в черной монашеской одежде:

— Прости, Томас, но они еще не слышали, что их ждет и добавочная плата.

Томас бросил коротко:

— Окропи святой водой. Не жалей. За каждую ночь, проведенную в храме с мертвой, каждый получит по сто золотых!

Священник ахнул, подался вперед, волоча вцепившегося в его ворот дядю.

— Конечно, конечно!.. Богоугодное дело!

Он торопливо брызнул святой водой на лицо умершей. Томас услышал, как все ахнули. Лицо ведьмы страшно исказилось, веки медленно начали подниматься. Кто-то из рыцарей попятился, двое вовсе бросились из церкви. Старый Макдональд недрогнувшей рукой надвинул веки снова, придержал, и лицо ведьмы медленно расслабилось.

Когда кропили саван, покровы, там вздымались дымки, а на плотной материи оставались дыры с обугленными краями. Вторично лицо умершей исказилось, когда священники хором запели панихиду. Томас украдкой и с тревогой косился на калику, не потерять бы друга, но тому все как с гуся вода, только морщится от чересчур усердных воплей. А потом и вовсе предложил:

— Неплохо бы гроб приковать цепями.

— К чему? — не понял Томас.

— К помосту.

— Да нет, я не о том. Зачем?

— Да так… Не хотелось бы, чтобы начал летать по церкви. Стены обобьёт — не жалко, пусть хоть все иконы порушит, но если такая махина саданет в спину, синяком не отделаешься.

Томас ахнул, даже отступил на шаг:

— Ты что? С чего бы гробу… да еще свинцовому!.. летать?

Олег развел руками:

— Не знаю. Предчувствие. Как будто такое со мной уже было. Хотя знаю, что нет. Ложные воспоминания? Но висит же гроб Мухаммада в воздухе вот уже сотни лет?

Томас возразил:

— Так то Мухаммада! Хоть и неверный, но все же святой. Для сарацинов. А это тварь, предавшая веру Христа. Сарацины тоже не жалуют предателей. Нет, это не бабочка, порхать не станет.

— Ну гляди, — ответил Олег. — Твой гроб, твоя церквушка, твое королевство.

Грохот сотрясал церковь. Со свода сыпалась пыль, мелкие камешки. Шестеро дюжих кузнецов оковали гроб семью широкими полосами железа, а потом еще наложили массивные цепи, прижали ими к полу и закрепили намертво на штырях.

Томас качал головой:

— Надо ли столько всего?

Священники один за другим брызгали святой водой на гроб, цепи, штыри. Все блестели сперва в крупных каплях, потом с гроба на пол натекла большая лужа.

Олег оглянулся на раскрытые врата. Тени легли резче, длиннее. Небо окрасилось красным. Слышался конский топот, скрипели телеги. Громкий голос Макдональда гремел как раскаты грома, в церковь поспешно вбегали священники, испуганные монахи, срочно привезённые из дальнего монастыря. У всех в руках были книги, священные реликвии, запахло фимиамом и благовонными смолами. При виде Олега шарахались, кое-кто тут же начинал творить молитвы.

Местный священник деятельно загружал всех работой, нанесли связки толстых монастырских свечей, приклеивали перед всеми иконами, в каждой нише и к каждому выступу, к аналоям и образам. Наконец церковь засияла нестерпимо ярким светом, которого не знала со дня основания. Однако вверху чернота стала угрюмее, злее, свод исчез, оттуда веяло холодом, словно открылось черное беззвёздное небо.

Томас чувствовал, как мурашки бегут по коже. При контрасте света и тьмы иконы ожили, глаза святых сверкали, следили за каждым движением молодого короля, а черты и без того аскетических лиц стали резкими как вырубленные топором.

Послышались грубые шаги, в церковь вошел Макдональд. Негромким голосом произнес:

— Ваше величество, солнце зашло.

Томас быстро оглядел церковь:

— Народу вроде бы довольно… Но на всякий случай замани еще пару дюжин монахов. Заплачено будет хорошо. А сейчас накорми, если надо — напои, но чтоб через пару часов все были здесь и начали читать молитвы.

— Ваше величество, — осторожно сказал Макдональд, — Нечистая сила появляется вроде бы только с полночи…

— Знаю, но рисковать не стоит. Да и споются к тому времени, осмелеют. Ты уже сказал про сто золотых каждому?

— А разве сумел бы столько привезти народу? Стены монастыря крепче, чем у этого замка. А так и настоятель прибежал, подобрав рясу.

Ворота затрясло. За окнами возник и распространился во все стороны дикий волчий вой. Донесся металлический скрежет, словно зубы или клювы грызли железные решетки. В церкви стоял такая мгла, что Томас не мог отличить в самом ли деле вдруг заметались крылатые тени, или же усталые глаза видят то, что подсказывает воображение.

— Надо держаться, — процедил Томас с ненавистью. — Ему нас не сломить, мохнатому!

Ворота сотрясались, словно в них били океанские волны. Начали вздрагивать стены, мелькнул во мраке и прочертил светящуюся дугу слабый огонек упавшей свечи. От постоянного неумолчного грохота начало ломить в висках, в ушах появился настырный комариный звон. Томас ощутил, как заныли зубы, будто рядом водили по стеклу гигантским ножом.

Колокольный звон доносился все слабее. И грохот в самом храме, и, Томас боялся даже представить, что творилось за крепкими стенами церкви. Камни вздрагивали, свечи одна за другой, а то и целыми светящимися заборчиками, отлеплялись от стен и падали на каменные плиты. Расплавленным воском пахло всё сильнее, но волосы зашевелились на загривке Томаса, когда ноздри уловили усиливающийся серный запах.

Он видел, как упал ниц священник, как другой распростерся перед гробом, остальные в ужасе пятились, похожие на призрачные тени. С хор слышалось пение, надсадное и хриплое, Томас различил голоса сэра Чосера и сэра Винстона, который стойко зарабатывал пустошь за Верхними Мхами. К удивлению Томаса слышались и голоса двух монахов, не в меру весёлые.

Земля дрогнула, он едва удержался на ногах. Церковь зашаталась, ее будто ухватила огромная лапа и тряхнула. Со стен звездным дождем посыпались свечи, на миг стало светлее. На полу фитили горели во всю длину, Томасу они показались светящимися червями..

Взвились и умолкли голоса монахов. Священники лежали лицами вниз, никто не смел поднять в ужасе глаз. Гроб начал подрагивать, цепи натянулись, от них пошел нестерпимо тонкий звон. На помощь рыцарям у врат бросились другие. Вместе налегли на створки, удерживая напор снаружи, а двое изо всех сил цеплялись за железный засов: подрагивая, он медленно выползал из железных дуг.

— Да не спите же! — закричал Томас бесстрашно.

Священник лежал на полу, накрыв голову толстой книгой с изображением креста. Томас подхватил с пола его чашу со святой водой, на бегу наступив на книгу, добежал до ворот в тот миг, когда засов уже почти покинул железные уши.

Томас с разбега плеснул из чаши. Засов задымился, замер, даже словно обвис обессиленно. Рыцари со стуком засунули его обратно. Лица их были бледные, глаза как блюдца:

— Спасибо, Ваше Величество!

— Держитесь стойко, — велел Томас. — Вот вам чаша.

Бегом вернулся, по железной голове сверху что-то щёлкнуло, потом по плечу. Он успел заметить, как из мрака выныривали страшные птицы с зубастыми пастями, от них мерзко пахло, а гадили белыми ядовитыми струями. Где попадало на камень, там взвивались дымки, а воск вспыхивал нехорошим бледным пламенем.

Он дважды поскользнулся как на льду, нелепо замахал руками. Чтобы удержаться, пробежал дальше, чем рассчитывал, с разбега ударился грудью о гроб. Раздался звон, Томас ухватился обеими ладонями за края гроба, чтобы оттолкнуться, и замер, прикованный неземным холодом. В гробу словно бы лежала глыба льда, которая осталась еще со дня творения, когда Господь разбил вдрызг тело инеистого великана Имира…

— Томас, — слышал он предостерегающее, — сэр Томас!

Он с трудом толкнулся ладонями, но и отступив на шаг, чувствовал, как внутри всё заледенело, а сердце превратилось в кровавую сосульку.

В сознание пробился грохот, визг, по голове и плечам что-то ударило. Затем раздался страшный лязг, в дверь храма словно ударили тараном. Ворота затряслись, выгнулись и вдруг слетели вместе с петлями. В квадратном проеме раскрылся страшный лик ночи с её бледным туманом, где жутко ходили огромные хищные тени.

В церкви полыхнуло багровое пламя. Запах серы стал сильным, торжествующим. Воздух накалился, Томас ухватился обеими руками за тесный ворот, он задыхался, ибо вся церковь стала внезапно жерлом адовой печи, а стены запылали жаром.

Через проем двигался в церковь огромный полыхающий факел. Раздались крики ужаса, проклятия. Кто-то из рыцарей метнул в огненное чудовище нож, тот растаял голубым дымком. Томас смутно видел очертания огромного человека, но вот факел остался посреди церкви, а из него как из огненного кокона вышел пышущий жаром двуногий зверь, весь красный как будто с содранной кожей, с огромной головой и устрашающей пастью.

— Смертные! — взревел он страшно, и со стен посыпались изразцы. — Падите ниц перед Хозяином!

Томас тщетно пытался вытащить меч, тот словно залип в ножнах, а демон подошел к гробу, не обращая внимания на отползающих как черви священников, властно вытянул руку:

— Сгиньте!

Цепи звякнули, кольца со звоном раскатились по каменному полу. Демон повел дланью над обручами, те рассыпались серым пеплом, его тут же смахнул ветер от летающих тварей. Крышка медленно начала сдвигаться. Демон пошевелил пальцами в нетерпении, крышка поднялась и встала столбом.

Мертвая лежала восковая и неподвижная, но Томас даже издали видел, как ее лицо исказилось в диком ужасе. Демон сделал властный жест:

— Восстань, тварь!

На мертвом лице проступили крупные капли пота. Вздулись и задрожали жилы на шее, а ноздри затрепетали.

Демон покачал головой:

— Противишься? Мне?

От его страшного гласа холод пробежал по жилам Томаса и проник в самом сердце. Мёртвая вздрогнула, и Томас увидел, как её тело медленно поднимается, словно всё ещё противясь чужой воле. Вскоре она уже стояла в гробу: сгорбленная, страшная, с отвратительной ухмылкой на жестоком коварном лице.

— То-то, — прорычал демон, — начала песню — пой до конца! Разве достойно в последний момент пытаться спастись чужими усилиями? Следуй за мной, тварь!.. Прямо в ад.

Он повернулся и, Томас даже вздрогнул от неожиданности, едва не столкнулся лицом к лицу с каликой. Озарённый багровым пламенем, он стоял как будто вынырнувший из кровавой купели, куда язычники сливают кровь христианских младенцев. Красные волосы, и без того как адово пламя, стояли дыбом, нечеловеческие глаза полыхали угрозой. Он чуть пригнулся и развел в стороны руки, став едва ли не страшнее демона.

— Оставь её, — велел калика напряжённо.

— Что? — прорычал демон, в жутком рыке было больше недоверия, чем ярости. — Ты, мерзкая тварь…

Он выбросил вперед огромную волосатую лапу, норовя то ли ударить калику в лицо, то ли ухватить за горло. Калика молниеносно выбросил вперед свой кулак, сам чуть дернул головой. Послышался сочный удар, будто молотом ударили по сырому бревну. Демон дернулся и отступил на шаг, чтобы не упасть на спину.

— Ах ты… смертный…

— Ты тоже… не бог… — ответил калика так же сквозь зубы.

Демон взревел, церковь затряслась до основания, ринулся вперед, наткнулся на могучий кулак, его же руки ухватили воздух, снова бросился и снова промахнулся, а с четвёртой или пятой попытки захватил святого отшельника в жуткие нечеловеческие объятия, сжал изо всех сил, свирепо взревел. Томас видел, как выгнулся от боли его друг, как в свою очередь ухватил врага, сомкнул руки на красной спине в замок, тот вскинул голову к сводам храма и взревел так, что затрещали и прогнулись балки, посыпались комья голубиного помёта. Он начал давить в свою очередь, демон умолк и напрягся, так они стояли молча, упирались один в другого, пыхтели, каменные плиты под их ногами начали вдавливаться в землю.

Томас наконец высвободил меч, бросился к схватке. Из дымящейся мглы выныривали рыцари. Суровые, хоть и бледные, как призраки, они обнажили кто меч, кто кинжал, молча смотрели на короля, ожидая приказа. С хор кубарем скатились сэр Чосер и сэр Винстон. Винстон знаками показывал, что охрип и петь уже не может, но готов послужить и дальше.

Демон внезапно дал калике подлейшую подножку, оба грохнулись, и храм вздрогнул до основания, а крышка гроба с сочным свинцовым лязгом упала по ту сторону алтаря. Мёртвая ведьма стояла недвижимо, лишь блестящие, как слюда, глаза не отрывались от боя за её душу.

Томас занес меч, противники покатились в сторону, он отпрыгнул, чтобы не быть раздавленным, снова поднял меч, забегал то справа, то слева, пробовал и с головы и с ног, и даже когда наконец разобрался, что ноги как ноги — это его друга Олега, а с конскими копытами — это посланец ада, всё равно не удавалось нанести удар: и катались чересчур быстро и, если правду, страшно было поразить друга вместо врага, так как руки у обоих волосатые, могучие, покрытые красноватой шерстью, к тому же на обоих налипло столько воску, что скоро Томас вовсе перестал их отличать одного от другого.

— Томас, — услышал он хриплый голос, — рази…

— Не могу! — ответил Томас с мукой. — А вдруг тебя?

— Все равно рази…

— А потом этот утащит меня в ад за убийство друга?

— То…мас…

И тут все услышали самый прекраснейший из воплей, какой доводилось слышать: дурацки бодрый крик петуха! Ободренный Томас наконец собрал всё свое мужество, вдруг услышал, как среди борющихся промелькнуло слово «павук», их клубок сразу же распался, оба вскочили на ноги, один торопливо начал стряхивать что-то с плеча, а второй ухватил ведьму за руку, гикнул, свистнул, по церкви пронесся смерч, выдул дым…

В зияющем проломе видно было, как промелькнул багровый, как заря, всадник на красном коне, а на седле рассмотрели горбатую фигурку. Вслед со зловещим свистом и шумом унеслись вихри, вихрики, внутри можно было рассмотреть вертящиеся с огромной скоростью злобные лица, крючковатые руки, когти.

Запоздало прогремел второй крик петуха, убивающий любую нечисть во мгновение ока. В мертвой тишине калика поднялся, скривился, ухватившись за поясницу:

— Черт… Он мне кости поломал!

Сплюнул со злости, но даже Макдональд смолчал, что в святой церкви. Томас дрожал от разочарования и ярости, смотрел то на пустой гроб, то в зияющий пролом:

— Всё?.. Он её забрал?

— Говорил же тебе… — бросил калика зло. — Руби!

— Мог промахнуться, — огрызнулся Томас.

— Курей крал?

Их голоса становились громче, озлобленнее, и старый Макдональд на всякий случай вклинился между королем и его странноватым другом:

— Ваше величество… Почему вы так зачем орёте? Все равно умнее получиться стать не выйдет. В ином смысле много ума хуже, чем если бы его вовсе не было. Ну опять пролопоушили, ясно же… Впервой ли? Все устали, надо отдохнуть. Здесь работа для святых отцов… Освятят, почистят, мусор уберут, а завтра за дело возьмутся уже люди. Каменщики, плотники. Нам же пора в замок.

Измученные, с красными от усталости глазами, они оглядели разгромленную церковь. На залитом воском полу в слабом рассвете блестят осколки алтаря. На иконах свисают зелёные потеки плесени, похожие на плевки, а если где проглядывал лик святого, то страшно было встречаться с его сатанински горящими глазами.

Томас со злостью прислушался к грохоту в нижнем пиршественном зале:

— Веселятся, будто самого Сатану отогнали!

— Если человек в наше время поёт, — заметил калика глубокомысленно, — он либо пьян, либо придурок.

Он лежал под стеной на широком ложе. Сапоги в отшельческом рассеянии не снял, пачкал белое бельё с нежнейшими кружевами. Одну могучую длань в великой задумчивости закинул за голову, другой с треском драл крепкими когтями волосатую грудь:

— Что с воза упало, то и пропили…

— Что упало? — рыкнул Томас.

— Две тысячи золотых монет. Столько ты отсыпал от щедрот? Теперь средь шумного быдла случайно… гм… А в самом деле явился не простой чертик, не простой…

— Ну да, — сказал Томас язвительно, — так и признаешься, что тебе простой чёрт кости переломал!

— Ну, простого и ребёнок задавит. Простой — это так… дым, пар, напоминание. Здесь же был кто-то из таких, кто мог бы уйти без драки, ан нет — не утерпел! Если бы петух не помог… подумать только!.. то не знаю, не знаю…

Томас поморщился от воплей, рыцари били железными кружками по столу и орали похабную песню о старушке, что уехала вместе с чёртом. От грохота вздрагивали даже стены.

— Сэр калика, — сказал он измученно, — ты видишь, я совсем раздавлен. У меня были все надежды, что либо как-то увяжемся с этой парой, либо проклятая ведьма из благодарности — как будто ведьмы знают благодарность! — укажет нам туда дорогу. Но что делать сейчас?

Олег с кряхтением поднялся, Томас видел, как он бережно ощупывает бок. Похоже, калика в самом деле схлестнулся с непростым чёртом.

— А чего, — вдруг вспомнил Томас, — вы там о пауках рассуждали?

Калика от двери отмахнулся:

— Проведал, гад, что я в детстве пауков боялся. Да и сейчас не больно… Гавкнул врасплох, я вздрогнул, а он тут и саданул меня так, что я… Словом, ему удалось, а нам нет. Ладно, что с воза упало, того не вырубишь топором. Пойдем, хорошо бы пошарить в ее колдовской комнате.

Томас бурей вылетел за ним в коридор. В залах и на лестницах слышались песни. Мужественные рыцари праздновали победу над Сатаной и его войском.

— А ты хоть знаешь, где она?

— А что знать, — отмахнулся калика, — у халдеев всегда в самом высокой башне. Чтоб, значит, до звезд дотянуться.

— А она разве халдейка?

— Все мы халдеи.

Четверо рыцарей тут же встали из-за стола. Макдональд кивнул одобрительно, и они, громыхая железом, довольно твёрдо пошли за своим сюзереном.

В башню вела обычная витая лестница, подниматься можно только по одному, простой воин сумеет оборонять башню от тысячного войска, пока не свалится сам от усталости, каменные ступени, стёртые посредине, будто по ним ходили не только лёгкие женские ноги, пусть и старушечьи. Олег чувствовал чьё-то присутствие, словно за ним присматривал кто-то огромный и невидимый, а Томас непроизвольно ёжился, поглядывал на стены.

Наконец Томас остановился перед металлической дверью. На ней были намалёваны колдовские символы, хвостатые звезды, странные знаки. Томас зябко передернул плечами:

— Проклятая ведьма! Тут еще и заклятия…

— Да ладно тебе, — сказал калика равнодушно.

Он коснулся двери, подёргал за ручку, хмыкнул, стукнул ребром ладони повыше рукояти, а потом в низ двери, и та распахнулась.

Томас ахнул:

— Ты знаешь и христианское… э-э… противохристианское колдовство?

Калика буркнул:

— Какое, к чёрту, христианское! Так еще гиксосы своих чертей вызывали.

Он шагнул через порог, а Томас, чувствуя на спине взгляды рыцарей, выпрямился и вошел с достоинством подлинного христианина. На всякий случай он прошептал «Ave Maria» и сложил пальцы крестом.

В тесной комнате стоял старый медный котёл на чугунной треноге, на столе пустыми глазницами зияли три черепа, высушенные кисти рук, крылья летучих мышей, блестящие камешки, на стенах висели пучки трав, листьев, ветки омелы и проклятого христианами бедного дерева осины.

— Ага, — сказал калика удовлетворенно, — это от халдеев, это от халдуев, это от хохлов, а это и вовсе от хеттов… Станьте у стен. По-благородному станьте, на меня не обращайте внимания.

Томас спросил с надеждой:

— Ты берешься вызвать демона?

— А ты против?

— Как король — да… но, сэр калика, прошу тебя, не останавливайся и ни о чём меня не спрашивай! Делай свое богомерзкое дело.

Калика бросил коротко:

— Тогда проследи, чтобы не приперся тот дурак со святой водой. Хоть и трус, но дурное рвение может подвигнуть…

Он что-то бурчал ещё, всё тише и тише, раскладывал травы, присматривался, начертил на полу пятиконечную звезду, оглядел с удовлетворением, поправил линию, наконец отступил и ещё раз сказал уже совсем строго:

— Ни звука, ясно? Не шевелиться.

Томас сказал сэру Винстону строго:

— Никого сюда не пускать! Ни-ко-го!

— Но, мой лорд, — осмелился сказать Винстон, — то, что мы творим, не слишком ли… э-э… противозаконно установкам Господа нашего…

— Не слишком, — ответил Томас твердо. — Мы шли на священную войну с неверными сарацинами, воевали, не щадя жизней за Гроб Господень, но когда было нужно — заключали с ними перемирие, даже покупали у них еду, нанимали в проводники! И все это было разрешено святыми отцами Рима!

Винстон просветлел, отступил вниз, вскоре слышно было как он остановил кого-то на лестнице, там слышались раздражённые голоса, даже звякнуло железо. Наконец оттуда доносилось только сопение кучки здоровых мужчин, зажатых в тесном пространстве. Томас поглядывал с нетерпением и страхом, только бы никто не вмешался, не нарушил, не поломал.

Калика властно поднял обе ладони. Лицо его было торжественное. Все замерли. Внутри звезды словно бы пронесся ветерок, потом Томас понял, что это сквозняк из единственного окна.

Калика нахмурился, сказал что-то на незнакомом наречии. Опять в торжественном страшной тиши все ждали, затаив дыхание. Наконец Томас прошептал, еще не веря:

— Ничего…

— Сам вижу, — огрызнулся калика.

— Но ты ж говорил…

— Ну и что? — ответил калика ещё рассерженнее, — раз на раз не приходится. Что-то сорвалось. Не так повернулся, не с тем ударением… Хоть и воруете друг у друга, но иной раз что-то добавляете, а то и само за столетия меняется незаметненько для вас самих. Но я знаю, что кто с ничем пришёл, тот от ничего и погибнет…

Он повторил заклинание ещё и ещё, всякий раз чуть меняя интонацию, и вдруг в середине звезды на мгновение вспыхнул свет. Калика сам посветлел лицом, кивнул довольно, пошел бубнить дальше, свет мерцал, усиливался, наконец там вспыхнул оранжевый огонь, брызнул искрами, повалил дым. И в столбе дыма поднялся во весь немалый рост багровый зверь. Он раскрыл пасть, пахнуло смрадом, рыкнул, раскинул в стороны огромные руки, почти упираясь в противоположные стены. В правой лапе держал боевой молот размером с наковальню.

— Сгинь, — велел калика.

Демон моментально исчез, как пропал и дым, только сизая струйка поползла под ноги Томасу. Тот не дрогнул, только спросил напряженно:

— Зачем прогнал?

— Это Чёрный Слуга, — объяснил калика. — Только для боёв. Даже разговаривать не умеет.

Томас покосился на замерших у двери рыцарей. На их лицах можно было бы писать как на белёных стенах домов простолюдинов.

— Какой же он чёрный? — только и нашелся что спросить.

— А хрен его знает, почему так зовут…

Взвился синий дым, в его облаке предстал живой, как ртуть, оранжевый демон, весь блестящий и переливающийся. Калика спросил подозрительно:

— Как зовут?

— Тхожей, господин.

— Сгинь, — велел калика, и демон исчез с радостным воплем. — Ишь, никто работать на человека не хочет. Да и то, кто лучше человека сделает?.. Томас, не горячись. Это демон, что умеет становиться быстрым как молния… ну, не как молния, но все же быстрым конём. Но ты знаешь, куда нам скакать?

По взмаху ладони появился крохотный демон, размером с котёнка, только стоял как суслик на задних лапах. Калика протянул руку, демон послушно запрыгнул на ладонь. Между крохотных рожек проскакивали голубые искорки. Калика бросил:

— Как зовут, козявка?

— Асмодей, господин!

— Асмодей? — не поверил калика. — Слышал о тебе, но думал, что ты побольше… Что ж, ты умеешь побольше других олухов.

Демон пропищал тонким быстрым голоском:

— Да, я умею многое! Но ограничения есть: бессмертия не даю, теорему Ферма не решаю, на небеса не вхож…

— Погоди, — прервал Томас. — Какая теорема? Я что тебе, иудей? Или какой-то еще засушенный книжник? Я король, и мне изволится…

Демон перевел взгляд крохотных, как бусинки, глаз с калики на Томаса:

— Король?.. Да еще свеженький? Понятно. Золота, замки, войско. Дам войско, дабы побить соседа…

— Мне не то надо, — прорычал Томас.

— Не то? — удивился демон. — Ага, тогда бессмертие? Всякий, дорвавшись до власти, хочет, чтобы никогда не кончалась. Бессмертие, правда, дать никто не волен, зато какие-то гарантии неуязвимости на некий срок и на определенных условиях…

— К чёрту бессмертие, — рявкнул Томас. — Мне нужна женщина.

Демон подпрыгнул, щекоча крохотными ножками ладонь Олега:

— Это просто! Проще пареной репы. Могу любого цвета, возраста и положения. Даже монашенку… Монашенки особенно…

Томас рыкнул:

— Мне нужна моя женщина! Она сейчас в преисподней…

— А где ей еще быть? — удивился демон. — Все женщины там… Одни уже, другие потом, но все будут там. Могу посодействовать с Еленой Прекрасной, Сафо, Умилой, Авдотьей Рязаночкой… гм, нет, с Авдотьей не получится, зато Гвеньевера, Моргана, Далила…

— Нет, — отрезал Томас. — Мне нужна моя единственная. Её зовут Ярослава. Её недавно уволок один такой обгорелый.

Демон скорбно покачал крохотной рогатой головкой:

— Это будет трудно.

— Трудно? — не поверил Томас. — Труднее, чем Елену Прекрасную?

— Всяк знает, где Елена, — объяснил демон. — Всяк знает, где Сафо, и на какой козе к ней подъехать. А где искать женщину не столь именитую? Ну-ну, пока не столь именитую. Вы можете пересмотреть всех женщин на белом свете? То-то. А в аду женщин в десятки раз больше. Они ведь все там, начиная с самой первой, Лилит. И второй — Евы.

Калика покачал головой:

— Врешь… Никакой ты не Асмодей. Всяк знает, что Лилит — лучшее творение бога, и свободно бывает везде, где хочет. Хоть в аду, хоть на земле. А Еву с Адамом вывел их праправнук, когда на кресте кончился. Ни хрена не знаешь, мелочь пузатая, а щёки дуешь!.. Ладно, тогда последний вопрос… Кто из чертей волен явиться в наш мир и украсть… или послать кого-то, чтобы для него украли…

Томас напряженно замер. Демон всплеснул короткими ручками:

— Только сам Сатана! Остальным не в их власти. Разве что поневоле, как я сейчас. Но Сатана не явится, у него своя гордость…

— И все?

— Н-нет… — ответил демон, колеблясь.

— Кто еще?

— Ну… говорят, в этот мир отлучается Вельзевул. Это правая рука Сатаны, он силён и грозен… но он ещё и умеет обходить все ловушки, что на него ставят те, что наверху. На самом верху! А больше… нет, больше почти никто. А если кто и выберется, то всю добычу тащит Вельзевулу.

Олег буркнул:

— Это все, что знаешь?.. Брысь.

Он перевернул ладонь тыльной стороной вверх, даже большой палец опустил вниз обрекающе, и демон исчез с пристыженным воплем. Томас тяжело вздохнул, слышно было, как нервно переступали с ноги на ногу рыцари. Оба крестились торопливо, шептали молитвы, но умолкали всякий раз, когда в их сторону оглядывался страшный язычник с красными, как огонь, волосами.

— И что же? — спросил Томас, когда калика некоторое время безуспешно вздымал длани, творил заклятия, швырял пучки травы в середину звезды.

— Что-то больше никто не идёт, — признался калика. — То ли бабка больше не умела, то ли звезда такая слабенькая.

— А ты?

— Что?

— Ты разве не можешь?

Калика искренне изумился:

— Я что, чернокнижник?

Томас поперхнулся готовым ответом, успел подумать, что калика в самом деле из другого мира, ибо чернокнижники — это христиане, отрекшиеся от Спасителя, предавшие его, а калика чернокнижных мерзостей не знает, с демонами не водился, могил не раскапывал, а младенцев невинных если и убивал, но не из подлости, а по убеждениям своей веры.

— Так ты, значит, — спросил он без надежды, — в этой магии не разберёшься?

— Больно она подлая, Томас. От тайного предательства! А я Христу твоему открытый противник.

Рыцари нервно дёргались. Их ладони то прыгали как лягушки на рукояти мечей, то отдёргивались, будто отброшенные ударом копыт боевого коня: помнили, как этот диковатый разделался с колдунами Стоунхенджа.

Томас взмолился:

— Тогда почему бы тебе не прибегнуть к своей магии? Как её… волшбе! Пусть я буду за это проклят и гореть мне в аду, но лишь бы спасти ту, которой я так мало уделял внимания и ласки!

— Тебе гореть в аду?

— Разве не я тебя подтолкнул? Так что и отвечаю я.

— Магия, — пробурчал Олег с тоской. — Дело даже не в этике, хотя без этики человек еще не человек, а так… всего лишь разумное нечто. Просто я давно ею не пользовался. А с нею как с музыкой… Один сказал, что если день не поиграет на своей проклятой дуде… или не на дуде?.. то мать замечает, что начал играть хуже. Если не поиграет три дня, замечают и друзья. А не поиграет неделю — замечают все.

— Кто сказал?

— Не помню. Или ещё не сказал… а скажет. У меня от этой дурной попойки всё путается. Одно наползает на другое как жаба на жабу по весне. В магии, сэр Томас, слишком много от дикой силы. А я всегда ненавидел силу. Любую. Даже добрую.

Томас недоверчиво смерил взглядом могучую фигуру калики. Скалы бы ломать, а не гнуть спину над поисками Истины в темной пещере. Сто лет, говорит, просидел в пещере! Да одна его ночка в половецком стане перечеркнёт любую святость.

— И что же мне? — прошептал он беспомощно.

— Не знаю, — ответил калика с досадой. — Я ведь чужой в этом христианском мире!

В своих королевских покоях Томас велел слугам подать крепкого вина — горе заесть нельзя, а запить можно, — но калика притронулся только к головке сыра. Челюсти его двигались медленно, взгляд был устремлен на стену так пристально, что Томас то и дело оглядывался, но стена как стена, никакая харя не выступает из серых камней.

— Олег, — сказал он горячо, — мне дядя рассказывал, что однажды Одиссею боги предложили на выбор: прожить долгую счастливую жизнь на своем маленьком островке в безвестности, или же прожить коротко, но с великой славой? Одиссей выбрал короткую жизнь, но чтобы со славой. Тогда боги, восхищённые его мужеством, даровали ему жизнь со славой, но и долгую. Увы, это были времена гнусного язычества, а сейчас законы иные… Но я все же хочу прожить славно… а не как Мафусаил, о котором священник чуть не рыдает от умиления. Ну, который прожил девятьсот с лишним лет, но таким пустоцветом, что никаких великих деяний за собой не оставил!

Олег задумчиво смотрел на раскрасневшееся лицо молодого рыцаря. Вздохнул, тряхнул головой, словно отгоняя вьющиеся над ним как мухи думы:

— Ну, это ваша церковная брехня, что Мафусаил прожил бесполезно. Это выгодно так церкви рассказывать… На самом деле даже имя его значит «убивающий мечом». Он доходил до пределов земли, чтобы узнать у своего деда Еноха о предстоящем потопе, а умер перед самым потопом. Кстати, сам потоп был отсрочен на неделю из-за траура по Мафусаилу… Такие почести пустоцветам не оказывают! Но я понял, что ты хотел сказать. Готов рискнуть не только жизнью, но и душой, только бы вызволить… вызволить Ярославу. Или хотя бы попытаться вызволить. Так?

— Так! — выкрикнул Томас. Лицо его было бледным, — разве не видишь, что мне жизнь без неё не жизнь? Она… сама чистота, сама святость! Недаром же Непорочная Дева так помогла тогда, ибо чуяла и в ней непорочность…

Олег раздраженно отмахнулся:

— Да брось ты о непорочности, о своих чудесных зачатиях!.. Подумаешь, чудо.

Томас подскочил, словно вместо тяжёлого железа обнаружил на своих плечах старую волчью шкуру:

— Ты думаешь, что говоришь? Такое никогда и нигде…

— Да ну?.. — сказал калика саркастически. — Гильгамеш был зачат и рожден девой, запертой её отцом в башне, Заратуштра родился от стебля травы, Конфуций — от драгоценного камня, Яо — от красного дракона, Шэн-нун — от горного духа, а все Рамзесы, Аменхотепы, Саргоны? В Греции вовсе боги так шкодили с земными женщинами, что половина тамошних царских домов ведёт род от… непорочного зачатия! Да что там какая-то вшивая Эллада… У нас на Руси все девки, от царевны до простой рыбачки, то и дело зачинают то от съеденной рыбы, то от зернышка, то от купания в воде, то от ветра, от лучей солнца… Рассвирепевших родителей это, правда, не убеждает, тут же за кнут, а еще и ворота в дёгте, так что корзины плывут по всем рекам, заморишься вылавливать, но куда против правды?

Томас ошарашено пробормотал:

— Ну тогда… это… прости, я ж не знал! Так у вас прямо святая страна…

— Ее так и зовут, — подтвердил Олег, — Святая Русь! Потому столько юродивых и дураков.

— Даже жаль, что я так мало там побывал, — сказал Томас с сожалением.

— Конечно. Умному в стране непуганых дураков только и показать себя. Правда, ты тоже этот… ну, рыцарь. Зато вон как сверкаешь в доспехах, а у нас и люди, и вороны любят всё блестящее!

— Ну… у нас тоже, — сказал Томас осторожно. — И чтоб перья, перья на шлеме… Яркие! А что?

Калика внезапно хлопнул ладонью по столу:

— Да ладно, перья так перья. Больше тянуть — всё потерять. Вели седлать коней. Выступаем сейчас же.

Томас дернулся, глаза испуганно прыгнули за окно на заходящее солнце:

— Уже вечер…

Калика от удивления переменился в лице:

— Что с тобой? Разве не за Ярославой едем?

Томас сказал несчастным голосом:

— Сэр калика… Тебе всё равно гореть в огне, а я христианин! Сегодня день святого… чёрт, как же его… но сегодня нельзя садиться на коня, обнажать оружие, нельзя начинать какие-то дела, а можно только заканчивать.

Калика смотрел, раскрыв рот. Когда опомнился, сказал почти враждебно:

— Ты что, иудей?

— Почему вдруг? — оскорбился Томас. Он брезгливо оглядел себя, чем это он, благородный англ, похож на презренного иудея.

— Это им вера запрещает работать в субботу. Ах да, ваша вера тоже иудейская.

Томас оскорбился еще больше:

— Наша вера — христианская!

— Как будто Христос и все его пророки не иудеи! А во всех молитвах нынешние англы не поют: «Славен наш бог в Израиле»! Черт бы побрал вас, христиан. Тогда считай, что мы лишь заканчиваем. Свадьбу заканчиваем!

Томас чуть повеселел, в глазах появилась надежда, но опомнился, вздохнул так, словно поднял своего коня вместе с седлом и попоной:

— Но нельзя и садиться в боевое седло.

— Пойдём пешком, — предложил Олег.

— Да, но… далеко ли уйдем? Я ведь не дикарь в волчьей шкуре, я человек. А человек должен быть в железе! Я без него что голый. Век на дворе железный, если ты ещё не заметил за поисками Истины. А утром на конях всё равно наверстаем.

Калика плюнул ему под ноги, ушел вконец рассерженный. Томас, чувствуя себя одновременно и виноватым, и исполненным гордости за cтойкость в христианских добродетелях, велел коней усиленно кормить отборной пшеницей и поить ключевой водой.

Когда он очнулся от короткого сна, Олег сидел всё в той же позе, только багровых углей на месте костра была целая россыпь. Красные волосы волхва выглядели совсем пугающе, подсвеченные снизу.

— Проснулся? — сказал он вяло. — Мне порой кажется, что в каждой искорке успевают возникнуть целые миры… и тут же погаснуть в холодной ночи. Для нас это миг, а для них — целая вечность…

Томас спросил сиплым со сна голосом:

— Что-нибудь надумал?

— Вот я и говорю, — кивнул калика, — что в малом мире могут таиться великие тайны и возможности. Это для нас искорка, а для них — солнце с множеством планет, настоящий Мегамир… Ах, ты не об этом? Да что там надумывать, надо искать дороги. Коня придется оставить, ведь он не Слейпнир, не Бзоу, не Ал-Кула, даже не Араш или Гром, хотя Гром не подошёл бы, нам бы Пегас или Арион, а то и сам Сивка-бурка… Тебя можно бы на Конька-горбунька…

Угли раскатились, Томас с проклятием отпрыгнул. Калика в задумчивости смотрел на ровный слой пепла. На нем проступили очертания, и Томас потрясенно понял, что перед каликой образовалась рельефная карта. Такую видел лишь в шатре императора, когда умельцы создали такое для руководителя похода в Сарацинию. Но перед каликой пепел сам сползался в кучки, строил горные хребты, оставлял ниточки чёрных провалов, ущелий, выравнивался в местах, где показывал равнины. Томас различил даже массивы, занятые лесами, там пепел слегка кучерявился.

Однако калика пребывал в задумчивости так долго, что Томас наконец решился потрогать его за плечо:

— Что-нибудь придумал?

— Что? А? — опомнился калика. Он тряхнул головой. — Да вот все думаю, сколько земля велика, а для правды нет места… Гм… Сейчас присмотрю, куда можно бы… Кто-то да остался из старых. Что бы в мире ни происходило, всегда находятся сумасшедшие, что цепляются за старое.

Томас посмотрел на него выразительно:

— А разве за ними надо далеко ехать?

— За некоторыми — очень далеко, — ответил Олег просто.

Томас сбегал к ручью, вымылся, разогрел взятые из дому ломти копченого в вишневых веточках мяса, а калика все бормотал, рассматривал горные хребты и долины, крохотные озера, леса и реки, губы шевелились, а брови сшибались с таким усилием на переносице, что Томасу дважды слышались высоко в небе глухие удары, после чего к западу мелькнули падающие звёзды.

Томас сказал со стоном:

— А почему так далеко? Разве Гудвин не уволок её сразу в ад? Да и чёрт проклятую ведьму поволок, думаю, не в кусты, а в самый большой котёл… Говорят, сразу за церковью земля лопнула как череп сарацина под мечом крестоносца, они туда и шмыгнули.

— И сейчас там дыра? — осведомился Олег.

— Нет, — пробормотал Томас, — затянулась как пенка на горячем молоке. Но где-то ж есть норы… Вон те геродотовы муравьи до самого ада докапываются, ты сам говорил! Может быть, из ада и таскают? Не зря наш прелат говаривал, что золото — от дьявола. А муравьи везде живут, ты сам говорил! Английские муравьи.

Олег слушал, высматривал:

— Когда-то потусторонний мир был рядом. В соседнем лесу, за рекой, за горой… Можно было к обеду сходить туда, навестить умерших родителей и вернуться… Увы, те времена прошли. Попасть в загробный мир всё труднее. Разве что у простых племен он всё ещё рядом…

— А зачем нам их мир?

— Из него легче перейти в нужный нам, — объяснил Олег. — Ты не больно умничай, Томас! У тебя и так лоб покраснел. Расплавится! Будь рыцарем без страха и упрека, весь в железе, а не только снаружи!

Что-то хрипело, рычало, он дважды хватался за меч, пока сообразил, что сам дышит как Змей, что из поднебесья рухнул брюхом на эти скалы. Невольно вспомнилось раннее детство, когда он с отцом зимой шел через перевал. Ему тогда было лет восемь, если не семь. Ночь застала в пути. Легли прямо на снег. Он тогда скатал ком снега, положил под голову. Отец увидел, пинком выбил из-под головы: «Не разнеживайся, сынок»! Теперь он снова ощутил себя тем же изнеженным ребёнком, ибо на взгляд калики, оказывается, спать можно не только на камнях, не снимая доспехов, но и стоя как конь, разве что прислонившись к скале, а то и вовсе на ходу.

Он шел, как в забытьи, заставляя себя переставлять ноги, хвататься за выступы скал, держаться, идти, не плакать и не выть от усталости и боли в растёртых подошвах. Впереди то расплывалось мутное пятно: серое посредине, красное сверху, то исчезало. Наконец начало увеличиваться, словно калика остановился, ждал. Томас вяло позвал:

— Сэр калика!

Пятно сдвинулось, вместо красного появился оттенок тёмно-коричневого. Томас горстью смахнул пот, вытер лицо и глаза, а когда посмотрел на калику, тот уже выглядел как никогда рельефным и четким, но…

Впереди, загораживая дорогу, стояли трое горных великанов. Ростом всего на две головы выше, они однако были настолько широки, что каждый мог бы загородить ворота в любом замке. Все трое в звериных шкурах, только явно сшитых из туров, в руках по дубине из цельного ствола дерева, ноги голые, но Томас разглядел, какая толстая подошва у каждого, конь позавидует, а жилы на ногах и руках выглядят как змеи, что нажрались и лениво перекатываются под кожей.

— Ребята, — проговорил Олег громко, — мы с вами не воюем.

Великаны переглянулись, средний из них проревел:

— Гр… Мы… воюем… со всеми!

Голос его был полузвериный, огромный, как и они сами, такой же мохнатый, но говорил великан так медленно, что Томас успел остыть и вытащить свой двуручный меч.

— Я вижу, — сказал калика убеждающе, — что вы прямо-таки странствующие рыцари!.. Тем тоже только бы удаль показать да силой померяться. Но с нас ничего взять, заранее предупреждаю. Моя шкура вам мала, да и железо моего друга… зачем?

— Мы… убивать, — заявил второй великан.

Он без торопливости шагнул вперед. Исполинская дубина начала подниматься. Олег оглянулся на Томаса:

— Ты как?

— Беру левого, — прохрипел Томас.

— А я — его соседа, — сказал Олег.

Дубина великана взвилась над головой, он торжествующе взревел и со страшной силой обрушил свое оружие. Олег без спешки отступил. Дубина ударила в камни, плато подпрыгнуло, а Олег очень быстро ударил острым концом посоха великана в живот. Тот охнул, отступил на шаг, замахал руками, оказавшись на краю пропасти…

Томас одновременно с каликой ударил мечом своего великана по коленям. Он чувствовал, что даже измученный и в тяжелых доспехах, двигается быстрее неуклюжего великана. Великан только протянул в нему огромную ладонь размером с рыцарский щит, на которой могла бы поместиться дрофа, как Томас ударил снова, а когда великан пошатнулся, с боевым кличем толкнул его в грудь.

Оба великана замедленно как во сне, валились в пропасть На широких звериных лицах не было даже удивления. Они удивятся, успел подумать Томас, когда грохнутся внизу о камни. А лететь долго, вон облачко проползло на этом же уровне…

С обнажённым мечом он повернулся к оставшемуся великану. Над головой тонко свистнуло, Томас ощутил, как брызнуло слизью и кровью, а в глазу великана появилось длинное перо. Он медленно повалился на спину, и тогда лишь Томас, соображая со скоростью великана размером с эту гору, понял, что перо укреплено на пруте толщиной в палец. Стрела вошла в глаз и пробила череп как спелую тыкву.

В двух десятках шагов со скалы торопливо спускалась, прыгая с камня на камень, рослая девушка, сильно потемневшая на солнце, с длинной косой, в лёгкой охотничьей одежде и с голыми коленями. В руке у неё был лук, а из-за плеча торчали оперенные стрелы.

— Э..э… спасибо, — сказал Томас, — это было приятно, хотя нам и самим бы не трудно…

Девушка оглядела обоих коричневыми глазами, в них были тоска и глубокое отчаяние. Губы чуть дрогнули, но совсем не в усмешке:

— Я просто не люблю, когда схватка неравна. А так трое — на троих!

Калика подошел к краю, долго смотрел вниз. Покачал головой, а затем спросил вдруг, не поворачиваясь:

— Как тебя зовут, красавица?

Девушка ответила нехотя:

— Камари. Моё имя в этих краях не знают.

Калика повернулся, его зеленые глаза внимательно пробежали по её смуглому лицу. Томасу почудилось, что в глазах безбожного друга промелькнула такая же печаль, как в глазах этой странной девушки.

— Да, — ответил калика, — ты в самом деле не любишь, когда на одного… вдвоем или втроём. И у тебя есть на то причины. Верно?

Девушка тряхнула головой, взгляд стал дерзким, но губы вдруг напухли и задрожали:

— Да. Я это ненавижу.

— Камари, — сказал калика, Томас изумился голосу калики, он не предполагал, что тот умеет прикидываться таким сердечным, — когда-то это имя знали… Ещё как знали! Теперь забыли. Но придет время, надеюсь, твоим именем будут называть девочек. Да что там девочек! Даже коз будут так звать, а это уже признание… Ты всё ещё ждешь?

Она насторожилась:

— Ты о чём?

— О нём, — ответил Олег, голос его потеплел. — Боги, это ж сколько веков ты бродишь в этих местах?

Томас в изумлении увидел, как вдруг холодная и невозмутимая женщина задрожала как осиновый лист на ветру. Тоненьким голоском вскрикнула жалко:

— Ты о нем знаешь?

— Кто не знает Амирани? — ответил Олег вопросом на вопрос. — Когда я видел его в последний раз, сил у него хватало, ярости — тоже. Его пса держит на земле преданность хозяину, Амирани не хочет умирать, пока не отомстит богам, ты просто хочешь дождаться… Всех нас что-то держит… какое-то время.

Он впал в задумчивость, почти забыл про невесту неведомого Томасу пленённого богами героя, забыл про Томаса, смотрел в землю, брови сдвинулись, губы шевелились. Томас сложил пальцы крестом и про себя прошептал молитву Пречистой Деве. По крайней мере первые три слова, которые знал.

— Спасибо, что помните, — ответила Камари просто.

Она проводила его тоскующим взором, но калика, похоже, уже забыл о ней, и Томас почти возненавидел его за такую безучастность к людским мукам. Стена постепенно отодвигалась, а каменная площадка раздвинулась, превратилась в каменистое плато. Встретили стадо горных козлов, те подпустили совсем близко, мохнатые и могучие, калика погрозил им пальцем, они нехотя отодвинулись.

Томас наконец рискнул спросить:

— Те великаны… они здесь охотятся?

— Вряд ли, — буркнул калика.

— Тогда что?

— Кто-то их послал встретить нас, — сказал калика равнодушно.

Томас сурово улыбнулся:

— Да? Я так и думал. Но этот неизвестный убедился, что и мы чего-то стоим.

— Гм… Думаю, ему просто передали нас остановить. Но не предупредили, что мы, как ты говоришь, что-то стоим.

Томас спросил в спину:

— Значит, попробуют ещё?

— Конечно. И в другой раз мы так просто не отделаемся.

Голос его был равнодушный, отстранённый. Томас зябко повел плечами. Ладно, они вдвоем в самом деле чего-то стоят. Уже доказали по дороге из жарких земель Сарацинии, подтвердили в Британии.

Томас жадно устремился к зелени, верхушки деревьев колыхались всего в полусотне фунтов. От земли тянуло свежестью, благодатной влагой. Истомлённое жаждой тело чувствовало близость ручья с чистой холодной водой…

Внезапно калика сказал удивлённо:

— Ты куды?

Томас кивнул молча, не в силах разжать спекшиеся жаждой губы. Уши вздрогнули как у зверя, он уловил слабое журчание воды.

— Чего? — спросил калика подозрительно. — А, искупаться восхотел… Нет, рыба задохнётся. Да и некогда.

Он свернул в неприметную щель, оттуда несло таким жаром, словно там был вход в ад. Томас брёл, натыкаясь на стены, но к счастью, проход почти сразу вывел в долину, которая показалась Томасу вырубленной внутри горы гигантской пещерой. Под ногами был камень, даже не плиты, а умело вырубленный ровный пол, сглаженный молотами, затем отшлифованный множеством ног. На той стороне прямо из горы выступал языческий храм. По крайней мере высокие арки входа, каменные драконы, звери, воины-великаны, а сам вход пугающе зиял чернотой.

Томас дивился, а калика махнул рукой:

— Старые горы…

Вид у него был такой, что этим всё сказано, и Томас спросил почти враждебно:

— Ну и что?

— Здесь всё источено как червяками. То мрамор ломали для царских дворцов, от них ныне песка не осталось, то целыми племенами прятались от чужаков, то опять же что-то рыли, искали, выгребали… Эти пещеры только дурак или ленивый не приспособлял для чего-нибудь нового, своего.

Дыхание Томаса чуть выровнялось, но пот все еще заливал глаза. На подгибающихся ногах он тащился за Олегом, считал шаги. Вот еще пять шагов, и упадет. Вот еще три — и рухнет. Вот два — и грохнется как куча железа… Он видел словно сквозь пелену дождя, как из тёмного входа храма вышли двое. Один тут же метнулся назад, а затем к отчаянию Томаса оттуда как муравьи начали выплескиваться воины в бронзовых доспехах, одетых прямо на голое тело. Они не выглядели особо опасными, но их десятки, а потом уже и сотни, а Томас чувствовал, что не отобьется даже от воробья.

Воины выстроились в три ряда, загородив вход. Их острые копья смотрели прямо в лица чужаков. Навстречу вышли двое в длинных одеждах, Томас признал в них жрецов, хоть и языческих. Что-то роднит, хоть он и раньше не любил признаваться, христианских священников и сарацинских мулл, а теперь еще и всевозможных языческих жрецов.

— Нам не пройти, — сказал он тихонько.

— Сурьёзные ребята, — согласился калика.

Он не сбавил шаг, будто подозревал, что Томас просто устал и хочет отдохнуть. Томас сказал предостерегающе:

— Они нас как жуков насадят на свои палки.

Калика подумал, сказал:

— Да, острые.

Но шагу не сбавил. Томас опустил ладонь на рукоять меча. Он чувствовал, что не только махать им, даже вытащить из ножен не сумеет, но спросил уже безнадёжно:

— Опять будет рубка?.. И алой кровью своей вспоим ненасытных пьяниц: железо, сталь и свинец… Гм, почему свинец…

Калика бросил с отвращением:

— Тебе бы все драться, петух в железках.

— А как же ты надеешься…

Он не договорил, копья уже почти упирались Олегу в грудь, когда оба жреца, всмотревшись в него, внезапно пали ниц с восторженно-отчаянными воплями:

— О, великий Маудгальяна!

— О, сотрясший одним пальцем дворец Шакры!

— О, победивший Нандопанонду, царя нагов!

— О, имеющий махапурушалакшану!

— О…

Калика благословил их небрежным движением длани, миновал с той безучастностью, с какой верблюд проходит мимо христианского храма. Копья опустились, Томас с трепетом стал свидетелем удивительного зрелища, когда сотни воинов разом опустились на колени, затем простёрлись по земле, будто стараясь как ящерицы раздвинуть песок и уйти вглубь. А жрецы, видя, что странствующий мудрец не желает быть оторванным от благочестивых размышлений, остались на месте, лишь воздели руки вдогонку.

Томас ошарашено оглядывался:

— Чего это они?.. Какой-то мауда… тьфу!.. и не выговоришь.

— Обознались, — буркнул Олег безучастно.

Погруженный в свои благочестивые думы — знаю твое благочестие, подумал Томас сварливо — он вошел в тёмный ход. Вдали горели светильники, пахло растопленным бараньим жиром. Просторный зал освещен слабо, в глазах после яркого солнца поплыли светлые круги. Вокруг двигались тени, Томас не мог отличить какие из них настоящие, а какие нечестивые призраки.

Чувствуя себя не в себе, он спросил лишь затем, чтобы слышать человеческий голос, пусть даже свой, и не потерять калику:

— А зачем дворец сотрясал? Это ж целая гора — не дерево со спелыми грушами!

— А Шакра больно щёки дул, — ответил калика отстранённо, глаза были отсутствующие, он мыслями был далеко, — надо было щёлкнуть по носу… А скажи, сэр рыцарь, тебе ничего странного не показалось, когда мы сюда шли?

Томасу казалось странным всё, даже чудовищным, особенно то, что калика когда-то сотрясал чей-то дворец, да ещё как сотрясал — видно по этим, распластанным, но калика явно ждал другого ответа. И Томас сделал вид, что ушёл в глубокое раздумье. Жалел только, что под шлемом да еще в темноте не видно как морщится его лоб, а брови сходятся на переносице.

Калика исчез, Томас видел только раскоряченную тень, что шарила по алтарю. Грюкнуло, звякнуло, ближайшие к алтарю светильники вспыхнули ярче. Калика, огромный и косматый, угрожающе навис на алтарем, перебирал что-то, ворчал, хмыкал, наконец с треском выломал крышку, а когда вынул руку из внутренностей алтаря, на ладони лежала золотая веточка, от которой шел чистый трепетный свет.

— Во, — сказал он удовлетворенно, — сколько лежит, а всё как новенькая!

Он спрыгнул со ступенек, там их было целых три, Томас видел в зелёных глазах радость. Калика словно помолодел, встретившись со своими былыми деяниями. Томас не решился спрашивать, в прошлом ли году тряс несчастный дворец или в позапрошлом веке.

— Грабить храм нехорошо, — сказал он укоряюще.

— Так это ж языческий, — сказал калика язвительно.

— Тебе нехорошо, — уточнил Томас. — А мне можно. Мне даже нужно! Ибо я должен попирать реликвии дьявола, тем самым умножая славу Пречистой Девы. Что это у тебя?

— Всего лишь золотая ветвь, — сказал калика задумчиво. — Странно, как много значения люди придают… предметам. Что ветвь, когда у каждого в душе цветут роскошные сады?

— Сады? — спросил Томас с подозрением. — Да еще роскошные?

Калика поглядел на него, глаза в полумраке блестели как у филина, вздохнул. Плечи опустились:

— Да, — сказал он совсем другим голосом, — сады… гм…

Он спрятал золотую ветвь под полу, кивнул, и они вышли навстречу свету, что больно ударил по глазам, привыкшим к полутьме. Воины снова простерлись ниц, жрецы поспешили к Олегу. Он бросил им несколько слов, повелительно-благожелательных, они поклонились и проскользнули мимо в храм.

— Поспешим, — сказал Олег. — Надо идти.

Томас часто оглядывался, а когда спустились в долину, не вытерпел:

— Ты их ограбил!.. Но почему отдали так просто? У них такая охрана?

Олег буркнул:

— Это мой храм.

— Твой…

Томас ощутил, что начинает заикаться. Спина калики мерно колыхалась перед глазами, рыжие волосы слиплись от пота и грязи, став похожими на большое воронье гнездо. Он выглядел как никогда раньше диким человеком.

— Мой, — повторил калика с досадой. — Чего глаза вытаращил? Человеку всегда хочется кому-то кланяться. Я всё пытался отучить… но раз уж не могут без этого, то пусть хоть… Да и не ограбил, я им там взамен оставил другую штучку. Нечто новое!

Томас спросил дрожащим голосом:

— А что?

Калика буркнул, не оборачиваясь:

— Да нечто в духе времени. Мир меняется, им надо меняться тоже.

— Покажи, — попросил Томас.

При солнечном свете золотая веточка выглядела поблёкшей. Золото не сияло, Томасу почудилась вовсе не золото, а тусклая медь. Веточка короткая, листочков всего три.

— И это все? — спросил он разочарованно.

Калика бросил раздражённо:

— Мы в квесте, забыл? За что и не люблю эту дурь. Туда пойди — возьми это, туда — то, в третьем месте — ещё какую-то мелочь, а потом еще и ломай голову как сложить, чтобы дверь открылась, решетка поднялась, или какой-нибудь пустяшный засов отодвинулся. Так и жизнь пройдёт, а ты все драконов бьёшь по головам, принцесс спасаешь, совсем будто от безделья на стенку лезешь.

Томасу почудился камешек в его суверенные владения:

— А что делать, если другое не умею?

Внезапно из-под ног раздался дикий вопль. Томас отпрыгнул, дико посмотрел по сторонам. Стояла звенящая тишина, даже калика остановился, вокруг только голые камни, стены.

— Что только не чудится, — пробормотал он испуганно. На лице выступили капли пота. Калика смотрел внимательно, в зеленых глазах было странное выражение. Томас ступил снова, крик раздался прямо из-под сапога.

Томас подскочил, хотя вроде бы уже готов к неожиданностям. С мечом в руке огляделся, в глазах страх:

— Сэр калика! Демоны, да?

— Какие демоны…

— А что же?

— Обыкновенный базланит.

Томас вытаращил глаза:

— Что?

Олег с неохотой поправился:

— Ну, не совсем и обыкновенный… Вообще-то ему цены нет, но сейчас нам не до редких камней. Ну, ты знаешь, смарагд излечивает от ядовитых пауков, медянок и желтопузиков, изумруд лечит боли в печени, а базланит испускает такой радостный вопль…

— Ничего себе радостный, — пробормотал Томас, он вытер мокрое лицо.

— …всякий раз, когда на него наступает настоящий король.

Томас обошел каменную плиту, наполовину вдавленную в землю, подозрительно посмотрел на Олега:

— А вы с ним не сговорились?

— Томас…

— А что? От тебя всего ждёшь.

— Мне-то что, король ты или нет? Наоборот, из тебя бы неплохой калика получился. Со временем, конечно.

Томас отшатнулся. И лишь много погодя, когда спустились в долину, а калика разжёг огонь на берегу ручья, Томас внезапно вспомнил, что сам калика обошел этот самый базланит по широкой дуге.

Плато заметно поднималось, вдали в синеве проступила тёмная гряда гор, только вершины сияли холодно и предостерегающе. Олег на ходу шептал, разводил руками. Воздух вокруг него начал потрескивать.

Томас терпеливо ждал, но когда среди безжизненной степи прямо над головой раздалось мощное хлопанье, кровь застыла в жилах. Обрушилась волна тугого воздуха, Томас в испуге пригнулся, а калика раздраженно замахал руками:

— Туда!.. Левее!.. Дурень, чуть на головы не сел.

Впереди по длинной косой дуге рухнуло огромное, как сарай, зелёное, пробежало, часто перебирая толстыми неуклюжими лапами. Перепончатые крылья были выставлены навстречу ветру и едва не лопались, их выворачивало наизнанку. Томас едва успел отпрыгнуть от толстого, как бревно, хвоста, усыпанного острыми шипами.

— Змей! — ахнул он. — Это его ты вышёптывал?

— Да вот сам прилетать никак не научится… Залезай, надо торопиться.

Змей уже лег, крылья встащил на спину, и Томас поспешно покарабкался по лапе, выбрал место на спине между шипами, каждый в половину человеческого роста. Шипы белесые, обветренные, концы затупились, а иные и вовсе торчат как гнилые пеньки, то ли обломанные, когда Змей валялся на спине, то ли сбитые в драках за самку.

Калика уже с загривка Змея оглянулся:

— Готов?

— Поехали, — сказал Томас, стараясь чтобы голос не дрогнул. — Я ж уже летал на похожем сарае с крыльями. И даже управлял! Тот был покрупнее.

— Нам сейчас перебирать некогда, — огрызнулся калика уязвлённо. Он похлопал Змея по шее, тот повернул голову, посмотрел долгим взглядом в лицо калики. Олег отрицательно покачал головой. Змей вздохнул, поднялся на ноги и побежал.

Томас вцепился в шип, задержал дыхание и напрягся. Поднялся встречный ветер, спина под ним запрыгала, потом был мощный толчок, его прижало книзу, доспехи стали вдвое тяжелее. По бокам крылья хлопали часто и гулко, словно по ветру трепало сорванные паруса. Теперь Томас в прорезь шлема видел только синеющие вдали вершины. Холодные ветер врывался в щель, холодил кожу, глаза начали слезиться.

Красные волосы калики трепетали как пламя, раздуваемое ветром. Томас видел только спину, но представил себе, как сурово и напряженно, лишь чуть прищурившись, Олег озирает проплывающие внизу вершины гор, высматривает то самое место, откуда можно пытаться пройти в ад…

Томас напрягал мышцы, заставляя застывающую кровь согревать ноги, задерживал дыхание, так становится теплее, наконец доспехи стали весить легче, он понял, что Змей снижается.

Горы приблизились, одна вершина прошла на уровне Змея, затем Змей влетел в широкое ущелье, далеко внизу виднелись крохотные деревья. Все было в зелени, Томас увидел приземистые древние храмы, домики прислуги, стадо коров на лугу. Змей снизился ещё, Томас взялся за шип обеими руками, изготовился к тряске: Змей садится еще хуже, чем взлетает, однако по бокам мощно ляпнуло по воздуху, доспехи стали такими тяжелыми, что он взвыл, задержал дыхание, чувствуя, как глаза вылезают из орбит.

— Что… — прохрипел он, — что… стряслось?

— Неладное, — откликнулся Олег.

— Со Змеем?

— Внизу, — крикнул Олег. Ветер срывал слова и уносил, Томас едва слышал, а калика говорил словно нехотя, чувствовалось, как напряженно думает над чем-то другим. — Там нечисто. Не пойму что, но чутьё… да, чутьё предостерегает…

Томас вскрикнул, чувствуя, как начинает сразу превращаться в сосульку:

— Ты ж против чутья!

— Пусть не чутье, — поправился Олег, — а опыт… Там нас ждут совсем не друзья.

Томас сказал зло:

— А тебе не чудятся враги за каждым камнем? С чего стали бы захватывать этот монастырь, будто знают, что ты явишься сюда?

Олег слегка повернул голову, их взгляды встретились.

— Может быть, — сказал Олег медленно, — знают. Может быть, зная меня, могут просчитать мои поступки наперед. А может быть, что меня пугает больше всего, мы столкнулись с чем-то, что намного сильнее Семи Тайных…

Томас изумился:

— Что может быть сильнее? Разве что Господь Бог.

— Я этого не исключаю, — проговорил Олег глухо..

Он отвернулся, а Томас ощутил, как новая волна холода, уже изнутри, прокатилась по внутренностям. Олег богохульствует, Бог должен быть за них, а если что, то Пресвятая Дева замолвит слово. Всякое ворье спасает, а они ж не ворье… Правда, калика — язычник, но Дева его не трогает. Может и правда, после того, как он сказал довольно громко, что она молодая и красивая, Пресвятая Дева и к нему стала относиться теплее… Неужели проклятый язычник прав, любой женщине — даже Пресвятой Деве! — нравятся похвалы, даже грубые? Ведь этот грубиян похвалил тогда не ее святость, а прямую спину, молодость, длинные ноги…

Спина под Томасом внезапно провалилась, он на миг завис в воздухе. В желудке появилось странное ощущение пустоты. Тело сковало страхом, он чувствовал себя падающим, затем шлепнулся на твердое, раскрыл рот для вопля…

По шлему ударило с силой, будто обрушился раскаленный молот. В глазах замелькали оранжевые искры, он ударился лбом о костяной шип, спина снова ушла вниз, в уши прорезался запоздалый крик:

— Держись крепче!

Змей круто свернул, навстречу понеслась высокая каменная стена. Над головой треснуло, мимо пронеслась невиданная стрела: Томас видел только, как за ней сгорает воздух, оставляя длинный дымный след. Сзади треснуло, Томас непроизвольно пригнулся, над головой прошипело, пахнуло серой, второй дымный след ушел далеко вперед. Стена приближалась со страшной быстротой. Дымный след достиг ее, в том месте вспыхнуло красным, посыпались камни, затем до ушей Томаса донесся далекий грохот, гул.

Змей несся прямо на стену. Томас сцепил зубы, только бы не заорать, убьются же, мокрое пятно останется, а Змей, дурак с крыльями, летит так, будто спешит разбиться, только бы не служить перевозчиком.

Над головой пронеслись еще два разряда молний, Олег умело бросал Змея из стороны в сторону, заставлял проваливаться, иногда резко вздымал выше, и Томаса придавливали собственные доспехи.

Стена стремительно вырастала, Томас готов был зажмуриться, как вдруг глаз ухватил тонкую щель, даже трещину, больше похожую издали на тень. Змей с разгона влетел, царапнул камни и тут же сложил крылья, начал падать по дуге, но щель расширилась, Томас перевел дыхание, все еще мокрый, как мышь в половодье.

Они неслись между двух отвесных стен, что уходили к небесам, а земля лишь угадывалась далеко внизу. Томас едва не слетел, когда Змей резко свернул, калика быстро поворачивал его то влево, то вправо, и Змей послушно огибал острые углы.

Калика оглянулся, лицо было багровое от усилий:

— Держись! Сейчас начнётся!

Что начнется, мелькнуло у Томаса паническое. Неужто будет еще хуже?

Непроизвольно оглянулся, так оглядывается чуткий лесной зверь, и как раз перед новым поворотом увидел, как за ними следом в узкое ущелье ворвался другой Змей: быстрый и злой, из пасти пламя, а глаза как два костра. Уступ закрыл их, но мурашки ужаса продолжали бегать по спине Томаса. Калика даже подался вперед, так напряженно всматривается в щель между стенами. Ущелье навстречу неслось ровное, и Томас содрогнулся, представив, как быстрый и злой Змей догоняет их в этой западне. А люди, что бьют в них молниями, под стать Змею. Другим бы с таким зверем не управиться…

Олег воткнул острый конец посоха в шею Змею. Томас видел, как блестящее острие мучительно медленно погружается между щитков, ветер срывал капли крови, а потом уносило целые струи. Змей кричал, суетливо бил крыльями, но погоня, хоть и очень медленно, но настигала. Калика оглядывался, вздрагивал и втягивал голову в плечи даже тогда, когда молнии распарывали воздух высоко, но Змея держал крепко, тот едва не разбивался о стены, когда на полном лету прижимался то к одной стене, то к другой.

Томас услышал хриплый крик:

— Железо! Да развернись же к ним рылом, наконец!..

Томас спохватился, привстал, держась за спицу гребня, спину под ним качало как палубу крохотного корабля, и он со страху просто молниеносно, не помня как, перебрался лицом к преследователям. Теперь перед ним была уходящая вдаль спина с уменьшающимся гребнем, вытянутый хвост этой исполинской ящерицы, а всего в трех полетах стрелы за ними стремительно несся легкий быстрый Змей.

— Их четверо! — закричал Томас. Он сглотнул, подавляя тошноту. — Двое вот сейчас поднимают что-то блестящее…

Спина под ним провалилась. На долгий страшный миг он завис в воздухе, с ужасом понимая, что не просто висит, а падает камнем. Да что там камнем, в этих доспехах он обгонит даже скалу, упавшую с неба. Желудок покарабкался к горлу. Томас с трудом повернул застывшую шею в сторону правого крыла, оно подтянулось к туловищу, похожее на скомканный ковер из толстых кож, подрагивало, а потом как будто его отбросили пинком: развернулось во всю ширь, застонало от напора воздуха снизу, а внизу зашипело, оттуда пахнуло жаром сгораемого воздуха. В зад пребольно ударило, Томас сразу ощутил вес доспехов, зашипел от боли, внизу защемило гребнем, если бы не доспехи… Сзади снова зловеще треснуло, калика закричал зло:

— Говори!.. Что они делают!

Ущелье стало еще теснее, но дальше стены шли на таком же удалении одна от другой. Томас вскрикивал:

— Снова поднимают это оружие… Готовятся… Стреляют!

Преследователи наконец поняли, что так достать беглецов не могут, их быстрый Змей захлопал крыльями чаще, некоторое время почти держался зубами за хвост их Змея, но с его спины уже не стреляли. Томас с жутковатым чувством понял, что при попадании могут врезаться в раненого Змея сами, и тогда все вместе упадут на далекое дно, усеянное острыми камнями.

— Что? — вскрикнул калика.

В голосе были напряжение и страх. Не оборачиваясь, он вел Змея на большой скорости по ущелью, согнулся как перед прыжком. Томас вскрикнул:

— Начали обходить справа!

Калика на миг повернул голову, Томас увидел его сосредоточенное злое лицо, и тут же впереди ущелье начало слегка загибаться влево. Преследователи сделали рывок, крылья их Змея звучно били по воздуху, Томаса едва не сбрасывало тугим ветром.

Некоторое время шли рядом, Томас рассмотрел всех четверых, но никто из них не бросался молниями. Их лица были торжествующими, черный Змей медленно обходил их тяжелого грузного Змея.

— Олег! — закричал Томас. — Берегись, впереди поворот!

— Вижу, — гаркнул калика.

— Пусть летит тише!.. Мы не сумеем свернуть!

— Да!

— Тогда это… гибель?

Он снова услышал в шуме ветра и хлопках крыльев:

— Да…

На лицах четвёрки появилось встревоженное выражение. Первый, что сидел на загривке Змея, резко подался назад, навалился на вбитый в шею кол, Змею вскрикнул от боли, выставил в стороны крылья парусами вперед, даже лапы выпрямил, упираясь во встречный ветер.

К удивлению Томаса враги не отстали, на лицах троих успел увидеть ужас, успел понять, что Олег тоже в этот же момент остановил Змея…

Как две огромные скалы они пронеслись вперед, на повороте зелёный Змей волей-неволей ударил черного собрата правым боком в левый, того швырнуло на каменную стену, а зелёному толчка хватило, чтобы успеть свернуть перед поворотом. Красноватый камень пронесся так близко, что едва не оцарапал Змею бок, он даже крыло загнул под брюхо. Опустились ниже, едва не падая, затем Змей суматошно замолотил крыльями.

Черный Змей, как успел увидеть Томас, ударился о стену, вдогонку донесся хруст крыла, треск. По каменной стене брызнуло мокрой полосой, а Змея бесформенной кучей швырнуло по крутой дуге вниз, вперемешку со сбитыми камнями.

Ущелье впереди расширялось, высокие стены начали понижаться. Олег оглянулся, лицо было злое и веселое, крикнул мощно:

— Теперь держись крепче!

Томас не понял зачем, все уже позади, но старый ворон зря не каркнет, послушно уцепился, и тут Змей внезапно нырнул вниз, будто утка за рыбой на дно. Сердце Томаса остановилось, он не мог оторвать глаз от приближающихся камней внизу. Затем эти камни ушли вовсе, он увидел небо совсем не там, где ему быть, в животе стало холодно и гадко, его качало и трясло, крылья хлопали со всех сторон, он цеплялся онемевшими пальцами, пока не ощутил, что снова на том же месте, они в том же ущелье, но только летят в обратную сторону.

— Ну как? — донеслось весёлое.

— Плохо, — ответил Томас мужественно, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Почему?

— Мой пот был раньше только на пояснице, — крикнул Томас, — а теперь, когда твой дурной сарай вздумал порхать кверху брюхом… то заливает глаза!

Калика хмыкнул с издевкой:

— Да ладно тебе — пот! Знаю, какого он цвета.

Змей торопливо и как-то суетливо снижался. Томас ощутил, что бедный зверь дрожит — то ли от пережитого страха, то ли от удара в бок, благодаря которому как раз и уцелел, а собрата с двойной мощью бросил на каменную стену.

Земля стремительно побежала навстречу, Змей выбросил в сторону крылья, упираясь в плотный воздух. Их подбросило, Томас стиснул зубы, железо на нем звякало, словно за этот полет потерял с десяток фунтов доброго англского мяса.

Змей с облегчением упал брюхом, крылья раскинулись от стены до стены. Калика соскочил, Томас позавидовал легкости, ему же из-за доспехов спускаться долго, а когда ощутил под ногами землю, калика уже суетился у останков черного Змея. Троих выбросило, четвертый лежал придавленный, костяная пластина распорола его как острый нож вскрывает устрицу.

Один еще пытался уползать, а когда калика подбежал, выхватил из складок одежды нож с зеленым лезвием. Томас ахнуть не успел, как нож словно лучик сам выскользнул из ладони, но калика, не замедляя бега, поймал в воздухе, словно брошенное ребенком яблоко. Раненый с рычанием сорвал с шеи талисман, Олег с разбега прыгнул на его кисть. Томас слышал как хрустнули тонкие кости.

— Кто? — спросил калика жестко.

Томас подбежал, тяжело дыша. Если бы не видел калику, то по голосу принял бы за герцога Крис де Бурга, свирепого и лютого, безжалостного даже к своим лютого воина. На лице была дикая ярость, и лишь чуть позже Томас запоздало понял, что отшельник напускает на себя свирепость для устрашения.

— Гореть тебе в аду… — прохрипел чужак.

Он откинулся, затылок ударился о камни, но глаза оставались яростными, ненавидящими.

— Да, — ответил калика жестко, — но мы потом, а ты — сейчас.

Он перенес вес на одну ногу, повернулся на пятке. Кости хрустнули снова, пальцы чужака перестали скрести ему сапог, бессильно и медленно раскрылись как бутон расцветающей розы, такой же красный и заметный. Раненый стонал, лицо покрылось крупными каплями.

— Все равно…

Томас подобрал из безжизненной ладони треугольный камешек. В середине проскальзывали тени, но на ярком солнце рассмотреть больше не удалось. Он сунул в сумку на поясе, калика потом займется, оглядел остальных. Один торчал в такой же луже крови, распластанный и раздавленный, Томас прошел к остальным. Их выбросило в момент удара, а летать без Змея явно не умели.

За спиной послышался страшный вскрик. Томас не оборачивался. Даже цивилизованные народы, дабы получить важные для христианского мира сведения, вольны применять все средства, а уж от варвара тем более нельзя ждать, чтобы возлюбил ближнего, как себя самого…

Когда вернулся, калика с озабоченным видом рассматривал нож с зелёным лезвием. Томас поинтересовался:

— Колдовство?

— Оно, — подтвердил калика лаконично.

— Тогда ты как рыба в воде, — сказал Томас с облегчением.

Калика покачал головой:

— Увы…

— А что не так?

— А этого не знаю, — ответил калика.

Томас вздохнул с облегчением:

— Наконец-то! А то уж думал, что тебя убивать пора. Всё знаешь, всё видел, всё понимаешь… И жить незачем. А что не так с этим ножом?

— На белом свете таких нет, — ответил калика сдержанно.

Томас молча смотрел в прямую спину человека, прозванного Вещим. Тот прошел по распластанному крылу Змея, как по огромной шкуре, подпрыгнул, в одно с виду лёгкое движение вскинул себя на загривок чудовища. Змей все еще лежал распластанный, как жаба под колесом, шею вытянул, кожистая перепонка закрыла глаза. Бока раздувались, правда, уже медленно, без прежней натуги. Из огромных вывернутых ноздрей струйки пара увлажнили гладкий валун перед мордой, из-под него тут же выбрались сороконожки, жадно припали к этим каплям.

Зеленые глаза волхва снова обрели прежний насмешливый блеск:

— Ну как, портки сменил? А то пот твой что-то пахнет…

Змей грустно вздохнул, когда Томас с надменным лицом, не отвечая на гнусные намеки, умостился среди шипов гребня. Калика похлопал по длинной чешуйчатой шее:

— Да ладно тебе, зелёный! Будто тебе самому не понравилось!

— Что? — переспросил Томас.

— А ты видел, как он саданул того чёрного?

Томас передернул плечами.

— Да-да, видел, — сказал он осевшим голосом. Перед глазами пронеслись страшные мгновения, мелькнула ужасная стена. — Да-да, он умело…

— А главное, в последний миг! — сказал калика. — Ты заметил? Ещё бы чуть, от нас самих бы одни лепешки… Сочные такие, отбитые. От нас со Змеем. А от тебя — лепёшка в жестянке.

По спине Томаса пробежала мерзкая струйка пота. Сдавленным голосом попросил:

— Поспешим, а?

— Нравится летать, — согласился калика понимающе. — Да, человек создан для полета, как птица для счастья. А я когда-то ох, как боялся…

Костяные щитки под ногами Томаса задвигались, послышался легкий хруст, будто между жерновами перемалывались мелкие камешки. Змей вскинул голову, оглянулся с упреком, калика похлопал успокаивающе:

— Ничего! При удаче еще кого-нибудь размажем.

Стены качнулись и побежали назад. Крылья шуршали, разворачиваясь на бегу, звучно хлопнуло, а когда по бокам все слилось в сплошные полосы,

Томаса подбросило, земля ушла вниз. Крылья хлопали по воздуху как порванные паруса в бурю, стены опускались, внезапно ушли вниз, и с обоих сторон возникло страшное пугающее небо, пустое и безграничное.

Томас скосил глаза вбок и вниз. За округлым боком удалялись острые вершины гор. Сесть бы чуть дальше, подумал он тоскливо. Крыло бы не давало смотреть вниз, а то кровь стынет, когда толстая подошва его сапога распарывает воздух, вместо того, чтобы упираться в надежное железное стремя. Такое приснится — за ночь охрипнешь от вопля, а если вдруг в самом деле сорвется — долго ли? — то можно еще ухватиться за крыло. Правда, Змей размахивает крыльями, как пьяный рус в драке…

Томас представил, как соскальзывает по этим скользким костяным щитам, в ужасе хватается за кожаное крыло, Змей продолжает молотить по воздуху, он в отчаянии пытается удержаться, пальцы вцепились в самый край, а под ногами проплывают далекие-далекие горы…

Его передёрнуло в чёрном ужасе, только бы калика не увидел как по нему крупной стаей бегут мурашки размером с откормленных в закромах епископа мышей, а кровь превратилась в лед. В груди все замерзло, вместо сердца болтается непрочная ледышка. А калика все покрикивает, понуждая Змея лететь шибче. Ему что, язычник. Ему привычно в жутком мире страшилищ и чудовищ. А ему, рыцарю Христова воинства, предначертано очистить мир от скверны этих Летающих Змеев, великанов, львов и тигров, колдунов и ведьм… но сколько же впереди странствий, жертв, пожаров и казней во славу Христа!

Он уже чувствовал, как будет просыпаться с криком в своем королевском дворце… если доживет, что будет куда большим чудом, чем непорочное зачатие, и как испуганная Яра будет дуть ему в лицо, отгоняя дурной сон. Яра, ты даже представить не можешь, но мы идем… нет, ломимся всем чертям назло, к тебе!

Сквозь свист ветра раздался спокойный голос, немного удивлённый:

— Ишь ты, нешто сезон?

Томас приоткрыл глаз, с содроганием увидел далеко слева серо-зелёное пространство. Не сразу понял, что там твердь обрывается, а дальше тянется нескончаемое море. Они летели над сушей, море удалялось, спокойное и угрюмое, волны катили медленными, ровными холмиками, без барашков и пены.

— А что не так? — прокричал он в ответ.

— Море должно бурлить, — ответил Олег, не повышая голоса, но Томас услышал. — Правда, сейчас Алконост как раз опускает яйца в море. Потому успокаивается… Правда, всего на шесть дней, но этого даже нам бы хватило.

— Опускает яйца в море? — переспросил Томас с удивлением. — Зачем?

Змей чуть снизился, руки Томаса сами вцепились в толстую иглу гребня, побелели даже железные суставы рыцарской перчатки.

— Не знаю, — признался Олег честно. — Слыхал, а не задумывался. Опускает яйца в море и поёт, поёт!

Томас смотрел недоверчиво:

— Он ещё и поёт? В такой позе?

— Томас, — сказал Олег укоризненно. — Алконост — это такая птица. Вещая… Или сладкоголосая. Я сам определить не смогу, мне медведь на ухо наступил, я даже песни одного друга не выносил, но птица поет, это как пить дать. Все говорят, что поет, хотя я сказал бы, что чирикает громко и противно. А яйца опускает в воду птичьи, понимаешь?

Томас покачал головой:

— Честно говоря, не совсем.

Олег с раздражением хлопнул себя ладонью по лбу. Томас позавидовал, с какой легкостью язычник ухитряется отрывать руку от Змея.

— Ну, не опускает… а сносит, так вернее! Откладывает. Я, пока не научился для заклятий подбирать точные слова, такого наколдовывал… гм…

Лицо его из злого быстро становилось совсем другим. Пару раз хихикнул, скривился, как от дикой зубной боли, замычал, снова хрюкнул от удовольствия. Похоже, подумал Томас со смешанным чувством злорадства и зависти, прежде чем научиться заклятиям, дров наломал, наломал…

Режущий ветер проникал под опущенное забрало как холодное жало мизерикордии. У Томаса заломило зубы, словно после бешеной скачки жадно припал к горному ручью. Он часто закрывал глаза, ибо ветер пытался вывернуть веки, вымораживал глазные яблоки.

Голос калики звучал изредка, Томас не отзывался, не зная, обращается ли язычник к нему или к Змею. Голос калики не меняется, словно и рыцарь, и поганая ящерица с крыльями для него на одной доске.

Одна только мысль теплилась в черепе: не разжать руки, не свалиться с летящего крокодила. Не смерть страшна, рыцарь готов к гибели — правда, красивой, — но калика скажет с сожалением, что переоценил англа, жидковат в коленках железнобокий, кто ж спит в походе…

Когда вроде бы потеплело, он сперва не поверил, решил, что сам себя согрел, собравшись в комок меньше кролика, осторожно открыл глаза… и ахнул.

Они неслись в блистающем оранжевом мире песка, нестерпимо яркого неба, синего и без единого облачка, а встречный ветер был не то, что теплый, а горячий, будто здесь начинается то самое преддверие ада.

— Олег, — вскрикнул он, но из горла послышалось лишь простуженное карканье, — где мы?

Олег услышал или догадался, ибо ветер срывал слова с губ Томаса и уносил в далекую туманную Британию, страну болот и туманов.

— Сарациния!

— Не… может… быть…

— Почему?

— Будто я не был в Сарацинии…

— Ты видел только краешек! Сейчас видишь другой краешек…

Томас ощутил, как холодная, но гордая кровь англа проламывает корку льда, а голос от возмущения окреп:

— Ты хочешь сказать, что какая-то там Сарациния… больше моего королевства?

Калика оглянулся, Томас увидел в его зеленых глазах странное выражение, словно отшельник хотел предположить какую-нибудь нелепость вроде того, что Сарациния даже больше всей Британии, но проглотил оскорбление, когда увидел пышущее благородным гневом лицо мужественного рыцаря.

— Здесь возьмем еще одну вещичку, — объяснил он. — Квест есть квест. Потому я предпочитаю другие игры.

— Какие?

Олег уже отвернулся, пробормотав что-то вроде, что не здесь же объяснять, все испортит, как-нибудь в другой раз, если доживут до того времени. Ветер трепал его рыжие волосы, все равно грязные, подумал Томас недоброжелательно, пытался содрать безрукавку из волчьей шкуры. Калика сидит ровно, как вбитый в лавку гвоздь, за его спиной ошалевший воздух скручивается в жгуты, Томас ясно видел полупрозрачные воронки, жуткие водовороты из плотного вихря. На кратчайший миг мелькнуло страшное искажённое лицо с сумасшедшими глазами. Томас охнул, потянулся к мечу, но в воронке лишь со страшной скоростью метался по кругу горячий ветер, будто ошалевший пес, что ловит свой хвост.

Змей летел ниже, всего в полумиле внизу уже не проплывали горы песка, а выныривали из-за горизонта, быстро вырастали и уносились под брюхо Змея, где исчезали где-то под хвостом настолько одинаковые, словно их из года в год надувал один и тот же отупевший ветер. Далеко слева проплыло светло-зелёное пятно, но Томас не был уверен, оазис ли, или же демоны пустыни пытаются сбить их с пути нечестивым миражем.

Томас чувствовал, как спина сама распрямляется, в теплом воздухе он стал вроде бы крупнее, осанистее, а когда кровь пошла по всему телу, согрела даже ногти на ногах, ощутил, что встречный ветер не просто сухой и теплый, а горячий, накаленный, без капли привычной влаги. Во рту начало пересыхать, и Томас снова опустил забрало. Что за человека создал Господь, подумал он с раздражением. Зимой ему холодно, летом жарко, весной и осенью грязи много, от дождя прячется, в снежную бурю вовсе из замка не вылезает…

Спина под ним дернулась, Змей чуть свернул, голова его ушла вниз. Томаса наклонило, он ухватился обеими руками за гребень. Змей несся прямо на быстро вырастающие барханы. Томас задержал дыхание, эти моменты не любил, вдруг да глупый Зверь не успеет свернуть, или же калика чересчур глубоко войдет в нечестивые раздумья, забудет где он и что с ним, и крылатый дурак со всей дури воткнется в песчаную гору… А на такой скорости только кончик хвоста останется торчать как у тушканчика.

Над самыми барханами Змей выровнялся, понёсся так стремительно, что у Томаса замелькало в глазах, хотя знал, что Змей летит даже медленнее, только слишком близко к земле. На зубах захрустело, в лицо ударило горячими песчинками. Он зажмурился, стиснул губы, сжался. Снизу чувствительно ударило, спина Змея дважды подпрыгнула, костяные плиты скрипели и жутко терлись, затем Томас ощутил, как Змей побежал, вздымая тучи песка.

По железу доспехов злобно шелестели горячие песчинки, словно по нему ползали тысячи крупных раков, снизу толчки становились слабее. Наконец Томас ощутил, как костяные плиты под ним перестали хрустеть и ерзать, грозя прищемить… доспехи.

Он открыл слезящиеся глаза. Змей распластался между двумя песчаными горами, крылья разбросал, шею вытянул так далеко, что она стала тонкой, как у гуся, точнее — с бревно тарана, костяные щитки разошлись, открывая нежную розовую кожу. Морда лежала на песке, пасть раскрыл, а длинный красный язык выпрыгивал тугой трубочкой.

Калика соскочил, зарывшись в желтый, как золото, песок по колени, огляделся с великим удивлением:

— Ты гляди, как всё изменилось!

Был он отвратительно бодрым, полным сил, солнце блестело на голых плечах, рыжие волосы стали еще ярче. Томас начал медленно сползать по раздувающемуся боку, цепляясь за щитки как за выступы в скале. Доспехи тянули словно наковальни, подвешенные к ногам пленного сарацина.

— Да? — прохрипел он саркастически. — Неужто эти барханы сдвинулись на целый шаг?

Калика оглянулся, и Томас, не желая выглядеть старушкой, сползающей с постели, прыгнул, когда оставалось три-четыре фута. Ноги погрузились не до колен, а ушли как в трясину. Он отчаянно забарахтался, раскинул руки, так и застыл, погрузившись до середины груди.

— Если бы только сдвинулись, — ответил калика тихо, словно самому себе. — А то бегут как ящерицы за тараканами…

— Уф… — прохрипел Томас, струйки горячего песка отыскали щели в доспехах, начали просачиваться вовнутрь, — уф…

— Вот тебе и «уф», — продолжал калика, взор его стал печален и светел, как всегда, когда задумывался о высоком, — разве все мужчины ушли в крестовый поход?.. Сколько громких рыцарей предпочли, так сказать, жить да поживать в тепле и уюте своих захолустных поместий! Но ведь нашлись же сумасшедшие вроде тебя, что пошли глотать сарацинскую пыль? Вас жгло нещадное солнце, ваши кости оставались непогребёнными в песках, вы срывались с высоких башен, и алой кровью своею… ишь, уже и я заговорил как менестрель!.. Вас, молодых и горячих, вели чистые и честные сердца, но за всеми походами — а они еще будут! — стоит могучий и очень старый мозг. Я хочу сказать, что некоторые люди не уходят, а дожидаются развязки… Правда, дожидаются — не то слово. Иные просто убивают время. Это я о команде некоего призрачного корабля, что вечно плавает по морям, пугая придурков, есть такие, что из века в век разносят чуму, вроде Агасфера, кто-то вроде Еноха наблюдает из норки и ябедничает… Правда, его вроде бы недавно взяли на небеса. Живым. Словом, каждый при деле.

Томас в бессилии стискивал зубы, калика даже не подумал подать ему руку, рассуждает, мыслит вслух, воспаряет в эмпиреи, что ему песок по колено, если голова в облаках?

— А чем… занят… ты? — пропыхтел он, растопыренные ладони уперлись в песок как широкие весла о воду, натужился, начал выдвигаться, но руки еще быстрее погружались в горячее месиво.

Олег светло улыбнулся:

— Есть у меня мечта…

Томас, уже из гордости не желая просить помощи, барахтался, пыхтел, выползал, горячий песок набился во все щели, потное тело страшно зудело и чесалось, будто туда проникло сто тысяч злых муравьев.

— Какая? — выдавил он через силу. Задержал дыхание, спросил на выдохе — Восстановить поганые веры? Людей в жертву идолам?

Калика с легкостью прошелся вдоль бархана, доспехи не вгоняют в песок как гвоздь в растопленное масло:

— Да ладно тебе, Томас. По всей Европе костры до неба, все людей истребляете. Только называете их ведьмами, вурдалаками, вампирами, колдунами, а когда не остается — то своих же, кто не так помыслил или чуть слова в молитве переставил. Диссидентов, еретиков… Вылезай, неча в песке сидеть. Конечно, там прохладнее, к воде ближе, но идти надо.

Змей задвигался, пополз, потом поднялся на дрожащих лапах, сделал несколько неуверенных шагов. Томас видел, что измученный зверь еще не готов к полету, но и убраться бы как можно скорее от двуногого зверя, пока тот не передумал и не восхотел полететь обратно. А когда оглянулся, то вздрогнул и побежал тяжёлой грунью, переходящей в рысь, распростал крылья, хлопнул раз-другой, с усилием подпрыгнул, Томас слышал, как пыхтит, когтистые лапы с трудом оторвались от земли, задел брюхом вершинку бархана, пошел над землей как тяжелая грозовая туча, тяжко поднимаясь все выше.

— Тут близко, — успокоил Олег. — Всего пару вёрст… с гаком.

Томас спросил подозрительно:

— А сколько в гаке?

— Да ерунда, не больше пяти. Конечно, если по прямой как ворона летит. Но мы не какие-нибудь вороны, мы — люди, верно? Ты вон даже не человек, а вовсе рыцарь. Так что пойдем человеческими дорожками. То есть, кривыми.

Томас сцепил зубы, чтобы не сказануть такое, за что и Пресвятая Дева не спасет от кипящих котлов. С усилием пожал плечами, дескать, что для рыцаря даже миля, а не то что какая-то там поганая верста. Пусть даже с непонятным гаком.

Олег уже уходил, легко ступая между огромными горами песка. Томас потащился следом, уже молча, берег дыхание. Яростное солнце начало накалять доспехи как болванку в горне. Скоро он ощутил себя в железном панцире как пескарь в котле с закипающей водой. Пот скатывался со лба, шипел и взметывался легкими струйками пара, если попадал на железо снаружи, но в самом панцире горячий пот пополам с горячим песком…

Он смутно помнил, что вроде бы среди барханов торчали древние, рассыпающиеся от натиска времени башни, стены замков сказочной красоты, остатки величественных статуй, полузасыпанные песком площади из мраморных плит невероятной белизны…

Калика, на вопрос что за дивный город, нехотя пробормотал что-то об эйнастии. Томас не понял что за напасть погубила такую красоту, но калика потемнел, огрызался, ушел вперед так быстро, что Томас отстал и больше не спрашивал.

Потом сквозь кровавую пелену в глазах Томас видел, как Олег взобрался на вершину бархана, приложил ладонь козырьком к глазам. Ветерок трепал красные волосы, калика осматривал пески настороженно и придирчиво. Томас заставил себя вслушаться, на миг почудилось мэканье, но снова шум крови в ушах заглушил любые звуки.

Опомнился, когда обнаружил себя сидящим прямо на раскаленном песке. Олег двигался в сторонке какой-то рогатый, двоился, потом Томас с трудом рассмотрел, что это не Олег, а старый козел, а сам Олег в тени бархана тщетно пытается развести костер. У козла рога были непомерные, загибались как у барана, белесые от старости, в трещинках, но все еще крепкие, блестящие, со следами жестоких ударов. Козёл посмотрел на него человеческими глазами, что-то спросил на своем языке, Томас выругался и закрыл глаза. Он хорошо знал, что в виде козла на белом свете часто появляется сам дьявол.

Потом донесся участливый голос Олега:

— С той поры так и бродишь? Или кто-то неподалеку всё ещё… Гм, ленточки на тебе совсем свежие.

Томас простонал, не открывая глаза:

— Сэр калика, это дьявол?

— Тю на тебя, — донесся удивленный голос Олега. — С чего ты взял?

— Ну, вы как раз пара… Он враг небес и зло природы, а ты — язычник. Значит, тоже враг небес, хоть и друг природы…

Голос Олега прозвучал брезгливый, словно отмахивался от глупой мухи:

— Когда же ты поймёшь, что для меня все равно: твой Бог или твой Дьявол? Мне они оба одинаково чужие.

— А козёл?

— Что козёл?

Томас открыл один глаз, Олег уже сидел у костра, жарил на нем убитую ящерицу размером с толстого кролика.

— Козел не от дьявола?

— Ну, если бы ты сказал, что для дьявола, я мог бы наполовину согласиться… Почему наполовину? Потому что два козла приносились в жертву. Один — Яхве, другой — Азазелю. Первого просто резали, а второго называли козлом отпущения, отводили в пустыню и там отпускали. Яхве — это твой бог, он же Иегова, Саваоф, Цебалот и прочее, а Азазель… гм… не спеши обзывать его дьяволом, ибо это он научил мужчин воевать, создал рыцарство, создал оружейников и обучил ковать мечи и доспехи, а женщин обучил наряжаться и краситься. Азазель, вместе с двумя другими ангелами, Узой и Азаелем, сближался… скажем так… с земными женщинами, а те родили от них исполинов. Гм, вот тут нелепость… Или нет? У греков, когда от богов рождались у земных женщин дети, то этим гордились, называли их полубогами… ну, Персей, Тезей… а тут такое же считается нечестивым, гадким…

Голос калики жужжал как надоедливая муха. Томас дважды переставал его слышать, перед глазами снова встала кровавая пелена, на этот раз не ушла, а заволокла весь мир. Потом что-то мягко ударило его в лицо.

Лоб жгло холодным, он застонал и открыл глаза. Над ним чуть колыхнулось и застыло звёздное небо… В стороне вспыхивало багровым, Томас скосил глаза, калика с задумчивым видом сидел у костра. Поймал взгляд рыцаря, подошел, прохладная ладонь легла на лоб. Глаза были встревоженными, губы дрогнули, но калика смолчал.

— Я здорово болен? — прошептал Томас слабеющим голосом.

— Нет-нет, — успокоил Олег, — я просто задумался… налезут на меня твои сапоги или нет? С плащом проще, на любые плечи горазд, а сапоги бросить здесь в пустыне будет жалко…

Томас застонал, бессердечие язычника ранило как нож. Едва не плача от жалости к себе, кое-как поднялся. Доспехи лежали горкой, полузарывшись от тяжести в оранжевый песок, от них все еще несло жаром знойного дня. Томас внезапно ощутил их неимоверную тяжесть, и остро позавидовал язычнику, чья волосатая грудь всегда распахнута как навстречу зною, так и прохладе.

Калика тут же бодро вскочил на ноги:

— Отдохнул? Тогда пойдём.

— Ночь же, — сказал Томас робко. — Заблудимся!

— По звёздам, — подсказал Олег. — Финикийцы по звёздам до Египта ездили.

— Я не какой-нибудь финикиец, — отрезал Томас с достоинством. — Я англ! Благородному рыцарю звезды знать без надобности.

— Почему?

— А твои финикийцы на что?

Олег помог напялить панцирь, Томас застегнул ремень, ощутил свои просыпающиеся мышцы. Щит и меч заняли свои места за широкими плечами. Политые лунным светом барханы снова поплыли по сторонам.

— Похоже, — пробормотал Томас в спину Олегу, — мне даже ад покажется раем… сэр калика. А что нас ждет там, в том мире?

Не оборачиваясь, Олег ответил угрюмо, с горечью, даже плечи опустил еще ниже:

— Это тьма, это… дочеловечность. Пусть даже там люди, пусть именно люди и сотворили! Не понимаешь?.. Да что там, я сам себя не всегда понимаю. А чуять не хочу, унизительно.

— Все равно не понял, — признался Томас. — Но ты ведь не боишься?

— Боюсь, — признался Олег. Он вздрогнул. — Ведь столько сил было потрачено, дабы вытащить человечество из этой тьмы, вечной ночи! Сколько светлых душ угасло… И тут снова нырнуть в сладостную тьму, ночь, где гаснет разум, а набирают торжествующе мощь тайные страхи, подспудные желания! Мы ведь ещё не знаем дня, мы только-только увидели слабую полоску рассвета разума, где чуть заалел краешек земли! А позади страшная бесконечная ночь магии, колдовства, кровожадных богов, узаконенного зверства…

— Замолчи, — попросил Томас. — Я о самом главном: какие они, черти, что за оружие, строем ли дерутся или поодиночке, по чему их лучше лупить… а ты порешь какую-то хренятину!

Впереди вздымалось плато. Не слишком высокое, но у пустыни сил не хватило, чтобы победно идти горячими волнами оранжевого песка. Дальше тянулось твёрдая земля, кое-где зеленели клочья травы, хотя земля была сухая, выжженная, готовая перейти на сторону песка. А его массы, в отличие от морских волн, разбившись о твердыню, не отступили, не растворились, а угрюмо накапливали силы, ветер неспешно наметал барханы выше, и оранжевые волны настойчиво поднимались, уже видя, что окончательная победа будет за ними.

Калика мрачнел, рыжие брови нависли над зелёными глазами злыми кустиками. Глаза сверкали недобро. Томас попробовал утешить:

— Да что тебе? Меньше будет на свете сарацин, зато больше христиан.

— Как будто песок остановится, — огрызнулся Олег. — Нет, песок — это уже все, конец. После Болота — Лес, после Леса — Степь, после Степи — Пески, а после Песка… Надо что-то придумать. Мне песок пятки печёт, а в сапогах по пустыне — только дикие франки могут.

Томас ахнул:

— Да когда это будет?

— Оглянуться не успеешь, — заверил Олег. — Вроде вчера здесь рыбину поймал, во размером! От рыла до хвоста в полсажени, а от хвоста до морды и вся сажень…

Он впал в глубокое раздумье, шагал почти как деревянная кукла, морщины на лбу стали глубокими, как ущелья. Томас злился, идут спасать Яру, не в соседний замок на пир, а в преисподнюю, а этот ломает голову как остановить песок, как будто кто-то может остановить кроме Господа, а пути того неисповедимы, что хочет, то и делает…

— Чёртов мир, — выругался Олег внезапно. — Был бы я богом, все же сотворил бы получше!

— Не богохульствуй, — бросил Томас строго. — Господь знал, что творит.

— Да, но мог бы посоветоваться… Я бы ему подсказал.

Томас не понял, так странно шутит калика или же всерьез, сказал ещё строже:

— Господь знал, с кем советоваться!

— С кем же?

— С ангелами, конечно, — бросил Томас победно. — Они носились всюду над хлябями, всё видели, обо всём докладывали как верные стражи.

Земля звенела по сапогами, Томас чувствовал твердь, и это наполняло душу уверенностью. Стали попадаться даже кустарники, калика заметил один попышнее, свернул, и Томас догадался, глядя на темнеющее небо, что там и заночуют.

В сторонке два оленя и три козы что-то жадно лизали из ямки, размером в две человеческие ступни. На приближающихся людей косили испуганными глазами, но их розовые языки шлёпали по мокрой земле до последнего мига, когда оставаться стало уже совсем страшно.

Томас даже взялся за рукоять меча, остро сожалея, что нет арбалета. Была бы свежая оленина к той снеди, что поделились с каликой бедуины. Животные разбежались, но когда Томас оглянулся, снова осторожно приближались к ямке, поглядывая вслед испуганно настороженными глазами. Он покосился на ямку, фыркнул. Мёду туда им налили, что ли…

— Или соль рассыпали, — буркнул Олег равнодушно. — Козы больно соль любят лизать. Я знавал охотников, что ленились за оленями бегать, а клали глыбу соли и прятались за кустами.

Томас возмутился:

— Какие же это охотники? Странные ты речи ведешь, сэр калика.

— Ты прав, — согласился Олег. — Мерзавцы.

Куст зеленел лишь один, гордый и красивый, а сухих торчало в обе стороны на милю. Как и среди людей, успел подумать Томас. Он собрал сухих веток достаточно, чтобы сжечь всех красивых ведьм Британии, а калика умело развел костер. Когда Томас вернулся с последней охапкой, на прутьях уже жарились широкие ломти мяса.

Небо выгнулось угольно черное, такое не увидишь в туманной Британии, зато звезды высыпали яркие, крупные, как яблоки, синие и голубые, попадались даже красноватые. От их зловещего подмигивания у Томаса вставали волосы на загривке. Он складывал пальцы крестом и, стараясь делать незаметно для калики, поплевывал через левое плечо.

Случайно он перехватил пытливый взгляд калики. Тот тотчас же взглянул в сторону, но Томас уже ощутил ту незримую дрожь в теле, что говорит о затаившемся вблизи звере, готовом к прыжку.

— Олег, — сказал он настойчиво, — мы — мужчины. И не должны скрывать друг от друга. По крайней мере, здесь. Когда одной ногой уже в могиле, а вторая… почти тоже там.

Олег ответил вяло:

— О чем ты?

— Я же вижу. Ты смотришь на меня как-то странно. Скажи, что ты увидел?

Олег буркнул:

— Тебя вижу. Злого и потного.

— Олег, — сказал Томас предостерегающе. — У тебя такие глаза становились дважды. Оба раза заглядывал в грядущее. А сейчас ты заглянул… а затем на меня. И в твоих глазах было… я бы сказал, что жалость, если бы хоть на миг подумал, что тебе такое чувство знакомо… Что ты увидел?

Олег отмахнулся:

— Да ерунду всякую.

— Что именно? — настаивал Томас.

— Да ерунду, — повторил Олег.

— Что?

— Я ж говорю, ерунду.

— Олег, скажи. Иначе я буду считать себя оскорбленным до конца дней.

Олег с неохотой выдавил:

— Когда говорю, ерунду, то она и есть ерунда. Не увидел я такого короля, как Томас Мальтон. Ни в Британии, ни во Франции, ни вообще где-то… Заглянул даже к сарацинам, но и там твои следы песком занесло. Правда, там вообще от крестоносцев даже костей не осталось… Пока голова не разболелась, я просмотрел императоров, царей, султанов, магарадж… это что-то вроде падишахов… микадо… то же самое, что и магараджи… падишахов, это нечто похожее на микадо…Хотел еще среди фараонов, хоть тебя только в фараоны… но мысли спутались, ясность ушла… Можно бы еще среди царей, в той стране чужих на престоле перебывало как гусей на базаре…

Томас прошептал:

— Магия ушла?

— Ясность, — повторил Олег. — Это не магия. Я вижу грядущее… как ты видишь огромную яблоню, если при тебе сажают отводок, как видишь статного боевого коня, хотя перед тобой провели годовалого жеребёнка… Но, Томас, жеребенок может издохнуть через неделю, и твое видение рыцарского коня может оказаться ложным. Так что не больно доверяй таким видениям. Я сам на них не слишком полагаюсь!

Томас прошептал мёртвым голосом:

— Пока что ты не ошибался.

Он силился улыбнуться, губы как замерзли, пока не тряхнул головой и не сказал себе яростно: лишь бы добраться до Яры! А там, будь что будет. Останется ли с нею в аду, погибнет ли как рыцарь или как невольник… но с пути не свернет.

— Томас…

— Все хорошо, — сказал Томас. К собственному удивлению ощутил, что голос снова звучит сильно и мужественно… — Может быть, это враг насылает ложные видения! Страшится, что ворвемся в его логово и схватим за глотку!

— Да-да, — поспешно, слишком поспешно согласился Олег.

Они не смотрели друг другу в глаза. Калика невесело помешивал прутиком уголья, багровый свет подсвечивал снизу, делая лицо особенно жестоким и мрачным. Но зелёные глаза были мудрыми и кроткими. Крупные угли рассыпались на куски, обнажая пурпурные бока, подсвеченные изнутри, искорки выпрыгивали и пытались ухватиться за стебельки сухой травы.

Томас вытащил меч и рассматривал кое-где зазубренное лезвие. Рукоять блестела, отполированная частой хваткой. Шершавая ладонь стерла некогда затейливый узор, надо бы заново, чтобы не скользнуло в потной ладони…

Олег внезапно упал на спину, в воздухе мелькнули подошвы сапог, и в следующее мгновение он, перевернувшись через голову, вломился в темноту… Послышался треск ветвей, далекий вскрик. Томас с мечом в руке встал спиной к костру, ругая себя последними словами, что смотрел в пламя, а теперь перед глазами пляшут огненные мухи размером с индюков. На всякий случай пригнулся, чтобы не служить мишенью невидимого стрелка, если такой отыщется.

Потом послышались шаги, калика топал нарочито громко, чтобы рыцарь сдуру не рубанул сперва, а потом не начал рассматривать. Томас видел, как с той стороны в освещенный красным круг вдвинулся лохматый Олег, за собой тащил невысокого тщедушного человека. Лицо несчастного было перекошено ужасом, одна рука болталась, из локтя сочилась кровь.

Олег встряхнул его за шиворот:

— Подсматриваешь?

Человек вскричал жалобно:

— Я еще ничего не успел!.. Я только-только приблизился!.. Пощади! У меня семья, дети… У меня три дочери, которых надо пристроить, выдать замуж. Одна не совсем удалась… мне надо заработать ей на приданое…

Томас слушал сочувствующе, калика тоже. Потом калика вздохнул печально:

— Нужна была подработка?

— Да, — кивнул человек преданно, — да!

Калика вздохнул ещё печальнее:

— Ох, эти вечные противоречия между «хочу» и «надо»…

Он взялся другой рукой за шею пойманного, Томас успел увидеть быстрое движение, послышался хруст, а калика, выпустив безжизненное тело, переступил и сказал буднично:

— Как там, не подгорело?

Томас нервно сглотнул:

— Нет-нет, ты вернулся быстро… Ты… убил его?

— Всего лишь сломал шею, — успокоил калика.

— Э-э… ты не слишком… жесток?

— Больше денег — больше риска. Ты ж не смирился с потерей, идешь?

Томас вздохнул, зябко повел плечами:

— Иду, но чую такие же добрые пальцы на своей шее.

Он выгреб прутиками мясо, а калика, зашвырнув тело неудачника далеко в темноту, выбрал ломоть побольше, снова уставился в огонь добрыми печальными глазами.

За ночь дважды останавливались на отдых, поспали по очереди, а когда звёзды начали блекнуть, уже шагали по утренней свежести быстро и напористо. Когда начала приближаться полоска деревьев, что растут обычно по берегам рек, Томас уже мог примерно сказать, что за река, хоть и меньше калики скитался по белу свету.

Однако, когда нетерпеливо взбежал на берег, то замер, будто наткнулся на стену. Олег поднялся неторопливо, без охоты.

Река катила волны крупные, светлые, а лучи полуночного солнца упырей и мёртвых пронизывали до самого дна. Подводные камешки и снующие рыбки видны не только возле берега, но и дальше по реке. Томас, присмотревшись, готов был поклясться, что видит всю реку насквозь от берега до берега.

— Какая чистая вода, — сказал он с восторгом, что смешивался со страхом. — Так именно эта река совсем близко к царству мёртвых? Невероятно…

— Придется поверить, — сказал Олег угрюмо. — Оно на том берегу.

Томасу померещилось, что на том берегу реют в клочьях грязного тумана, странные уродливые птицы.

— Наконец-то, — прошептал Томас. Сердце его застучало чаще. — Как переправимся? Вплавь или найдем лодку?

Калика спустился к самой воде. Томас шёл следом, глаза не отрывались от рук калики. Олег подобрал сухой прутик, зачем-то понюхал. Томас проследил за ним настороженным взглядом, когда калика вдруг бросил в реку.

К удивлению Томаса, легчайший прутик плюхнулся как будто его сто тысяч кузнецов ковали из железа. Калика вопросительно осмотрел на Томаса. Тот хмыкнул, мало ли какое колдовство прицепил к несчастной хворостинке, подобрал другой сам, небрежно бросил. Он чувствовал легкость, это даже не прутик, а высохший стебель чертополоха, пустой внутри, наполненный воздухом… но его хворостинка пошла ко дну с такой поспешностью, будто пыталась догнать и удушить прутик калики.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Томас.

— Жошуй, — ответил Олег.

— Что-что?

— Оглох, сэр рыцарь? Жошуй, говорю. Придется поискать мост.

Томас смотрел то на прут, что просвечивал со дна, то на калику:

— Жошуй?.. А… гм… да. Если Жошуй, то тогда конечно… Жошуй — это понятно, раз уж Жошуй… Никуда не деться. А ты уверен, что где-то есть мост?

Калика буркнул:

— Человек такая тварь, что обязательно постарается перебраться на ту сторону. Надо или не надо. Особенно, если не надо.

Томас побрел за ним следом, на бегущие волны косился недоверчиво и зло. Теперь видно, что чересчур быстро несутся, слишком легко плещутся, брызги взлетают и падают очень медленно. А потом у самого берега над водой пролетела птица, Томас понаблюдал за ней, вздрогнул, догнал калику:

— Сэр Олег! Я зрел, как легкокрылая птица, изящная, как молодая лань, изронила перышко…

— Из хвоста? — спросил калика, не оборачиваясь.

— Не из хвоста, в том все и дело! Если бы из хвоста или крыла, где перья толстые, грубые… Нет, изронила с груди, где не перья даже, а нежнейший пух. И этот пух упав на воду…

— Пошел ко дну как каменюка, — закончил калика.

— Вот-вот. Ты как это объяснишь? Или это гарпия? Я слыхивал, у тех перья вовсе из булата. Один показывал нож, клялся, что перековал из гарпячьего пера, но я засомневался, ибо враль отменный, хоть и рыцарь отважный и полных всяческих достоинств…

Калика покосился с некоторым недоумением:

— Аль запамятовал? Или я не сказал, забыл? Это ж Жошуй. Тот самый.

— Ага, — пробормотал Томас несчастливо. — Жошуй, эта река мёртвых, чьи воды так легки, что не держат даже перышка… А как же нам перебраться, ежели…

Калика подумал, хлопнул себя по лбу:

— Я ж не говорил, забыл! А ты молодец, сам допёр… Не выпала б тебе нелёгкая в рыцари, даже в короли… бедолага… мог бы в самом деле стать каликой.

Томас проговорил сквозь зубы:

— Сэр калика, что это за нестерпимый блеск впереди?

Калика повернулся в ту сторону, куда указывал Томас. Клочья тумана разъехались как пьяные простолюдины с ярмарки, на краю видимости заблистала яркая полоска. Калика с досадой прищурился, посмотрел в кулак:

— Час от часу не легче! Это Сират.

Томас кивнул, уже не спорил:

— Сират? Тот самый, верно?.. Ну, который… Который…

— Который тонок, как паутинка, и остёр, как бритва, — закончил калика. — Думаю, ты тоже догадался. По этому мосту могут перейти на ту сторону только праведники. А грешники… Только тебе чего тревожиться? Праведнее тебя не найти на всем белом свете! Недаром же Дева за тебя вон как хлопочет.

Томас сказал дрогнувшим голосом:

— Конечно-конечно… Но чего нам переть по такому высокому мосту? Я уверен, есть дороги и короче.

— А как же Дева? — удивился Олег.

— Что Дева, — пробормотал Томас, — по своей доброте за какую только дрянь не заступалась! Подумать противно. Даже за разбойника, который тря дня в петле провисел…

Олег развел руками:

— Ну, как скажешь, как скажешь. Я хотел как лучше. Что ж, поищем другую дорогу.

Томас спустился к самой воде, зачерпнул в обе ладони воды. Олег смотрел с интересом. Рыцарь не сушит голову над последствиями. Если жаждет пить, то пьёт. А что будет дальше, пусть епископ думает, а то и его боевой конь, у того голова еще больше, никакая тиара не налезет.

Томас пил изысканно, с лучшими манерами благородных: стоя на коленях, зачерпывал обеими ладонями и хлебал из такого ковшика. Не так, как его пращур Англ, который падал у ручья на четвереньки, припадал алчущим ртом, лакал как дикий зверь, не выпуская из рук меча и щита. А тех, кто пил вот так, как его дальний потомок Томас Мальтон, велел гнать из своей дружины, как недостаточно свирепых и быстрых.

А Томас вдруг замер. Вода медленно струилась между пальцами.

— Корзина! — воскликнул он. — Корзина плывет по течению!

— Ну и что?

— А почему не тонет?

— Ну… должно быть приток впадает с водой потяжелее…

— Клянусь, я слышал… кряхтение или плач. Там ребенок!

Олег сказал тоскливо:

— Опять? Гильгамеш, Гвидон… нет, Гвидон был в бочке… Брось, сэр Томас. Эти плоды тайной любви плывут по рекам десятками тысяч. Всех не переловишь.

— Но ребенок же…

— Без нас выловят, — сказал Олег, но Томас уже вошёл в воду по колено, всматривался. Вскоре из-за поворота выплыла широкая корзина. Олег недовольно смотрел, как Томас подтянул ее к себе, вытащил ребенка вместе с тряпками, корзину оставил плыть дальше, но та тут же пошла ко дну.

Когда Томас, шумно разбрызгивая воду, выбрел на берег, Олег спросил саркастически:

— Ну и что с ним делать?

— Не знаю, — ответил Томас, он неуклюже укутывал младенца в тряпки, тот негодующе дрыгал крохотными ножками. — Встретим село, отдам людям. Кто-нибудь да воспитает.

Калика буркнул:

— Чего вмешиваться? А вдруг это второй Саргон, который зальет кровью полмира?

— А вдруг второй Моисей? — отпарировал Томас. — Да и этих… основателей Рима тоже в корзинке сплавили с глаз долой… Мне дядя рассказывал, как их мать была непорочной жрицей, обряд безбрачия и невинности давала, но какой-то мерзавец обольстил… Ты чего засмущался? Не опускай глазки. Так что, если бы этих рекоплавателей не вылавливали добрые люди, кто знает в каком бы мире теперь жили?

Калика посмотрел с удивлением. Рыцарь живет не разумом, а простейшими чувствами, но иногда высказывает такое, к чему он, Олег, приходил после многовековых раздумий. Правда, рыцарь тут же забывает нечаянно найденные истины, на другой день опять дурак дураком, а ещё не простым, а меднолобым, что еще дальше круглого, стоеросового, непуганого. Но все-таки в таких озарениях что-то есть…

Он снова с горечью ощутил себя чужим в этом мире, где и людьми, как животными, правят чувства. А он, единственный, пытается строить всё по уму, по разуму, исходит из правила, что дважды два должно равняться четырём и днём и вечером, зимой и летом, в дождь и вьюгу, и даже тогда, когда у тебя трещит голова, когда изменила любимая женщина, когда вокруг только гады и сволочи…

Томас пошел вдоль берега, спотыкался, ибо заглядывал в личико ребёнка. Тот плакал тише, крохотной ручонкой пытался ухватить рыцаря за железную грудь. Олег потащился сзади, в затылке стало холодно. Не оглядывался, но жестокий взгляд чувствовал всей кожей, сердце застучало чаще, кровь вскипела, но не для драки, драк не любил и избегал всегда, просто при виде опасности мысли бегут как испуганные олени, мечутся как искры в костре, и в такие минуты успеваешь передумать больше, чем за предыдущие дни…

Томас со смесью негодования и жалости подумал, что отшельник слишком много видел жестокости, крови, бессмысленной гибели не то, что невинных детей, целых народов, потому сердце покрылось корой потолще, чем на старом дубе, что растет в их старом саду во дворе родового замка.

— А как орёт, — сказал он с неудовольствием. — Томас, дай ему что-нибудь.

— Что?

— Ну хоть покажи. Козу сделай…

Томас сделал пальцами козу, ребёнок заревел громче. Томас сердито посмотрел на калику, но смолчал. Сам дурак, что послушал. Откуда тому в пещерах знать как обращаться с детьми? Морда такая равнодушная, идет и света не видит, весь не то в возвышенных мыслях, не то вовсе где-то в другом мире…

Он сглотнул комок в горле. Калика и так делает для него столько, что скажи кому — не поверят, а если поверят, то заподозрят невесть что. Так просто даже благороднейший из рыцарей не пойдет в страшную и жуткую преисподнюю.

— Сэр калика, — сказал он торопливо, — Олег! Я же вижу, как тебе трудно. Ты скажи как, я сам опущусь в преисподнюю! А тебе надо искать эту… великую Истину.

Калика сгорбился ещё больше. Глаза ввалились, а голос сел, стал хриплый от душевной муки:

— Сэр Томас… Я просто не хочу в прошлое.

Томас вскинул брови, ребенок беспокойно кряхтел и хватал его за железо.

— Как это?

— Сейчас другой мир, сэр Томас. Я счастлив… или почти счастлив. Чудеса исчезают, вместо колдунов все больше шарлатаны. Мир — наконец-то! — предсказуем, вычисляем, понятен. Почти предсказуем. Еще сотня-другая лет… ну, тысячонка-две, пусть даже три-пять, и о колдовстве забудут. А прошлый мир темен… Не в том смысле, что солнце не блистало. Ещё как блистало, но по земле бродили чудовища, маги делили мир, герои истребляли друг друга чаще, чем драконов, сын убивал родителей, брат жил с сестрой, мать спала со взрослыми сыновьями и рожала от них детей, правая рука человека не знала, что делает левая, потому что жили не разумом, а чувствами. Да не так, как ты, а сиюминутными. Простыми! Как у червя или хищного зверя, что одно и то же. Тот мир загнан вглубь, но он жив, напоминает в жутких снах о своей мощи.

Томас заторопился, мало что поняв из глубокой речи, разве что там, в преисподней, встретят всех этих чудищ, магов, что делят мир, драконов, и людей, что не отличают правую руку от левой, хотя для этого можно не покидать родную Британию.

— Ты только пальцем укажи. А я сам. Это же моя война, не твоя. Хоть ты и язычник, но что тебе христианские черти?.. Правда, твоих уже перебили…

— Да нет, благородный Томас, — ответил калика тяжело. — Хочется или не хочется, а делать надо то, что надо. Иначе уподоблюсь тем… что остались там, внизу. Я пойду с тобой. В своё прошлое, страшное и… стыдное. Только не остаться бы там…

Томас вздрогнул, озноб пробежал по всему телу, ушёл через ноги в землю, и он увидел, как на пять футов вокруг выступил иней.

— Если я останусь, — заявил он, чувствуя в сердце сладкую боль, — то буду с нею… Это бесчестно, что она в царстве Тьмы, а я, здоровый и сильный мужчина, остался жить и наслаждаться божьим светом!

— Пойдем. Надо пристроить байстрюка.

Томас брезгливо держал ребенка на вытянутых руках. Тряпки намокли, от них гадостно пахло, капало желтым.

— Героем будет, — утешил Олег хладнокровно. — Вишь, как воняет.

Томас покачал головой:

— Это девочка.

— Тогда красивой, — решил калика. — Пойдём, ниже по течению должно быть селение.

Томас потянул носом:

— Дымом пахнет. Близко люди.

— Либо костер забыли охотники, — проворчал Олег, — либо сожгли чей-то дом…

Томас торопливо взбежал на пригорок, впереди открылось за леском распаханное поле, а дальше под солнцем блестели оранжевым соломенные крыши десятка бедных хаток. Слева на лугу паслось стадо коров, а по берегу важно шли белые гуси.

— Туда, — сказал Томас с облегчением.

— Туда так туда, — равнодушно согласился Олег. Он о чем-то напряжённо думал, за Томасом шёл как во сне. — Так они и примут… Будто своих голодных ртов не хватает.

Томас чувствовал правоту отшельника, но лишь стиснул зубы и шёл дальше. Тряпки намокли и потеплели, даже стали горячими, а запах усилился. Калика издевательски хмыкал, приотставал, отодвигался, наконец брякнул:

— Как воняет, а?..

По тропке из деревушки брела, загребая стоптанными башмаками пыль, закутанная в тряпьё нищенка. За плечами виднелась старая котомка, голые ноги в ссадинах, расчесанные до крови. Когда сблизились, Томас сперва рассмотрел над её головой колышущееся облачко, а ещё чуть погодя понял, что это стая кровожадных комаров. От усталости она даже не отбивалась, сморщенное лицо было обращено к земле.

Калика скользнул по ней равнодушным взглядом, а Томас, повинуясь порыву, спросил:

— Скажи, женщина, ты из этой деревни?

Нищенка подняла на него усталые глаза, лицо было изможденным, беззубый рот собрался в жемок.

— Нет, благородный рыцарь… Как я могу жить в такой деревне?

— Но ты шла через неё, — спросил Томас настойчиво, — ты могла знать, кто там добрее, кто богаче, кто мог бы…

Ребенок завозился, заревел тоненьким противным голосом. Калика поморщился, отступил на шаг. Нищенка впервые обратила внимание на сверток в руках Томаса:

— Ребенок?.. Он голоден, благородный рыцарь.

— Сам знаю, — огрызнулся Томас.

Он сделал движение идти, но нищенка протянула обе руки:

— Дай его на минутку мне… У меня еще осталось молоко… может быть.

Олег видел, как поморщился Томас, но ребенок возился, орал и дрыгал всеми четырьмя. Сквозь тряпки проступило желтое, закапало через пальцы рыцаря на ноги. Томас с неохотой сунул ей вопящее существо:

— Ну-ну, попробуй.

Нищенка ловко приняла ребенка одной рукой, другой раздвинула тряпьё на груди. На миг Томас увидел дряблую сморщенную кожу, и тут же ребёнок жадно задвигал такой же сморщенной мордочкой, послышалось торопливое чавканье, будто маленький поросенок хлебал из корытца. Томас с облегчением перевел дух, калика кивнул с ленивым одобрением: мол, замолк гадкий свиненок, не будет верещать всю дорогу.

Когда ребенок наконец отвалился, опузыревший, толстый и сразу же заснул, нищенка с видимой неохотой протянула его в железные руки:

— Он сыт, благородный Томас. Зайдите в третий дом от начала. Там бездетная пара, будут счастливы…

Она отвернулась и быстро пошла, сгорбившись и прихрамывая, укутанная в тряпки так, что не видно было ни волос, ни плеч. Калика присвистнул озадаченно, нищенка назвала рыцаря по имени, а Томас остолбенело смотрел на ребёнка. Тот мирно спал, толстый и мордастый, но теперь от него гадостно не пахло, тряпки были совершенно сухие, и… пальцы Томаса перебирали нежнейшую ткань, чистую и благоухающую, словно ребёнка только что выкрали из королевского дворца. Кончики пальцев нащупали твердые кругляши, будто среди дорогих пелёнок кто-то засунул золотые монеты.

— Это она, — прошептал Томас.

Он влюблено смотрел вслед нищенке. В глаза бил яркий свет, силуэт нищенки расплывался, двоился, и когда Томас мигнул, смахивая слезу, на дороге, где только что прошли, было уже пусто.

— Не похожа, — сказал Олег с неуверенностью. — Как за неделю постарела… Что дороги с человеком делают! Вот так и состарюсь с тобой…

— Олег, — сказал Томас восторженно. — Ты не понимаешь, нам снова выпало счастье лицезреть Пречистую Деву!

— Больно часто, — усомнился Олег. — Куда не пойдем, всюду на нее натыкаемся. То ли нарочно попадается, то ли мы такие хилые, что без женской помощи шагу не ступим…

Томас всхрапнул оскорблено, он все еще оглядывался через плечо, но впереди вырастали дома, и он, вздохнув, направился к третьему дому. Руки заняты, ногой распахивать дверь не стал, хоть и простолюдины, но все-таки сама Пречистая указала на их дом, и пока стоял в затруднении, Олег удивился:

— У тебя что, языка нет, постучать?

Он взбежал на крыльцо, бухнул в дверь кулаком и, дождавшись отклика, распахнул для Томаса с его ношей. Женщина в глубине комнаты горбилась за прялкой, та мерно жужжала, а мужчина у подслеповатого окошка стругал ножку для табуретки. Мужчина и женщины, оба уже немолодые, битые жизнью, были похожи как брат и сестра, так годы притирают к себе разных людей, в глазах было радостное удивление. Мужчина сказал торопливо:

— Давно у нас гостей не было…

— Мир дому сему, — сказал Томас звучным рыцарским голосом. Он огляделся, куда положить ребёнка, не отыскал, все для жилья двух бездетных, видно, решил не затягивать и решительно сунул сверток женщине. — Вот! Это ваш ребёнок.

Женщина держала ребёнка дрожащими руками. В глазах сразу заблестело, а рот начал кривиться:

— Грешно такому рыцарю так говорить…

Томас широко развел освобождёнными руками:

— Ваш! В мире чудес мало, потому что они все сыплются на нас с сэром каликой. Мы по чудесам ходим, чудесами утираемся. Вы посмотрите в его рыльце! Вылитый, поросёнок, в вас обоих… Небеса знают, что делают. А нам надо идти.

Мужчина вскочил, табуретка с грохотом полетела на пол. Расширенными глазами заглядывал то в безмятежное личико ребенка, то с таким недоверием смотрел на Томаса, что у того засвербило в носу, а в глазах защипало. В глазах и лицах бездетных супругов было отчаяние и страстная надежда, что вдруг да это не окажется бессердечной шуткой со стороны богатого рыцаря.

Томас попятился, мужчина опомнился:

— Хоть перекусите чуть! Мы только что обед приготовили…

Томас поколебался:

— Мы в самом деле проголодались, но сожрём всё, вплоть до скатерти. Вам придется после нас либо голодать, либо просить у соседей.

Мужчина сказал умоляюще:

— Мы сготовим себе ещё! А ребенку… сейчас жена сбегает к соседям за молоком, а я…

— Не стоит, — бросил Томас небрежно. Заметил мелькнувший страх в глазах мужчины, добавил торопливо, — он жратаньки захочет не скоро. Сама Пресвятая Дева только что покормила, а ее молоко должно быть сытное. А вот мы, в самом деле, ели еще вчера…

Женщина стояла у окна, ребенка не выпускала из рук, лицо было безумно счастливое, слезы безостановочно катились по исхудавшему лицу, но губы кривились в улыбке. Прозрачные капли падали на белоснежные пеленки, оставляя мокрые следы. Мужчина метнулся к печи, вытащил горшок с парующей кашей, а Томас с облегчением снял шлем, волосы прилипли ко лбу, он чувствовал свежий воздух, в груди стало легче.

Калика был задумчив, мысли витали далеко, а Томас ел быстро, косточки трещали на крепких зубах, но вдруг сморщился, выплюнул на середину стола крохотную щепочку.

— Что за мясо?

— Собачатина, — сообщил Олег злорадно. — В этих землях едят собак.

Томас отрубил, не дрогнув лицом:

— Мне плевать, что собака. Почему в мясе щепки?

— Торопились для знатного гостя, — пояснил Олег. — Рубили вместе с будкой.

— Тогда ладно, — решил Томас. — Когда из великого почтения делают ошибки, это простительно. В хороших руках оставляем ребёнка.

Он запил квасом, со стуком поставил кружку на стол:

— Счастья вам, добрые люди!

— И вам, посланные самим небом…

Мужчина стоял на крыльце и махал им вслед рукой. Женщина не вышла, словно страшилась, что в последний момент необычные странники передумают, оглянутся, и бесценное сокровище растает как утренний туман.

Из щели веяло холодом и сыростью, словно вела не в ад с его кострами и огненными озерами, а в болота родной Британии. Плечи Томаса опустились. Во всей фигуре было столько печали, что голос калики потеплел, потом Томас ощутил, как на плечо упала широкая ладонь, лёгкая, как перышко, и тёплая, как нагретое перед камином одеяло:

— Что скажешь?

Томас глубоко и прерывисто вздохнул, как ребенок после долгого плача:

— Не для пиров создал Господь человека, не для пиров. Как думаешь?

— Ну, почему же… — ответил Олег уклончиво. — Разве не дал свободу выбора?

— Дал ли?

— Можешь вернуться.

Рыцарь по-волчьи улыбнулся. Железо противно скрипело, когда полез в щель, а Олег, оглядевшись, покачал головой. Меднолобого друга, понятно, что заставляет лезть в саму преисподнюю. Любовь, одухотворенная часть животного совокупления, еще долго будет вертеть людьми, как водоворот щепками. Но что заставляет идти с ним его, мудрого, повидавшего, разочарованного?

Томас протискивался с усилием, скрипел, звякал, а в голосе тоже прозвучало железо:

— Ты хочешь сказать, что наш противник… следит за нами и сейчас?

Голос за спиной был полон ядовитой горечи:

— Я этого не сказал. Это ты сказал.

Воздух был прохладный, Томас выпал из узкой щели в сумрак, пораженно оглянулся. Калика шел следом, за его спиной блеснули яркие лучи жгучего полуденного солнца. От одежды калики пахло зноем, горячей пылью, на лбу блестели капельки пота. Он перевел потрясенный взор на странную долину.

Солнце, опускаясь за горы, поранилось об острые клыки вершин и залило тёмно-красной кровью горы. Томас видел, как кровь стекает в долины, но распухший от боли шар багрово исчезал за частоколом гор, и кровь темнела, ее поглощала зловещая чернота, что победно поднималась снизу. Он чувствовал, как сердце сжалось от тревоги, грудь стеснилась страхом и смятением.

В трёх полетах стрелы грозно шумел лес. Ветви уходили прямо в темное небо, сливались. Томас угадывал движение, что-то проносилось, нагибая ветви: то ли плотные тучи, то ли неведомые ночные звери, складывая крылья, садились на верхушки.

Стволы все в три-четыре обхвата, чудовищные, с огромными наростами, наплывами, чёрными впадинами, откуда злобно сверкают жёлтые глаза неведомых тварей.

Калика отряхнулся, по сторонам не смотрел. Томас спросил шепотом:

— Это уже… не наш мир?

— Ты вроде бы сюда и хотел, — отозвался Олег. — Пошли.

— Хотеть одно, — пробормотал Томас.

— Пойдем?

— Олег, скажи ещё… ты уже чувствуешь, что наш противник… который следит за нами… не человек? Ну, не маг из Семи Тайных? Или какой-нибудь могучий маг, которого не знают Тайные? И ты не знаешь?

Олег поколебался, но мужчину не следует оскорблять ложными утешениями, и он, покачав головой, молча пошёл вдоль леса по крутому косогору. Томас почти сразу услышал злобное мяуканье, огляделся в недоумении и страхе, никого не узрел. Когда же прошли еще с сотню шагов, навстречу вышла рысь — огромная, пятнистая, с торчащими волосами на ушах.

Томас свернул левее, но и там прогремел грозный рев. Раздвигая ветви, вышел массивный лев, тяжелый и грозный. Он зевнул, распахнул чудовищную пасть, до Томаса докатилось смрадное дыхание. Глаза льва горели желтым огнем. Томас сделал движение обойти справа, но из кустов вышла худая и с оскаленной пастью волчица. Шерсть висела клочьями, ребра торчали, натягивая кожу, живот присох к спине.

— Придется сражаться, — пробормотал Томас. Он потащил меч из ножен. — Сэр калика…

Калика очнулся от дум, дико огляделся:

— А?.. Что?.. Где…

— Звери, — объяснил Томас, он изо всех сил сдерживал дрожь. — Трое! А нас только двое.

Калика посмотрел на зверей, отмахнулся:

— Да ладно тебе. Они что-то означают, из-за чего наверх не пройти. Во всяком случае, тебе. Лев означает гордость, а это смертный грех.

Томас сказал с досадой:

— Тогда рысь означает пороки! Думаешь, я забыл тех половецких дев?

Ночь была темна, да ещё и странные волны черного тумана исходили из недр земли, но Томас все же рассмотрел на фоне звездного неба высокую фигуру. Человек медленно перемещался, почти не касаясь ногами земли, а кое-где по рассеянности и не касался вовсе. Одежда Томасу показалась странной, не по-мужски свободная, похожая на халат, только снежно-белая и с красной полоской внизу. Ноги до колен голые, волосатые, в деревянных сандалиях, а на голове вместо шлема шевелит острыми листиками лавровый венок.

— Эй, — крикнул калика, — где вход-то?

Человек повернул голову, мгновение всматривался. Осанка его, и без того величавая, стала царственной. Он красиво закинул одну руку за спину, чуть запрокинул голову и сказал нараспев:

— Ты должен выбрать новую дорогу…

— Это я знаю, — сказал Олег нетерпеливо, — где вход?

— Цепь горных высей, возбраняя вход, — сказал человек красивым певучим голосом, — в свой город мне, врагу его устава…

— Ты не умничай, — посоветовал Олег, — ты пальцем покажи!

Томасу показалось, что благородный певец обиделся, но плебс есть везде, обижаться на него, что плевать против ветра, и человек, надменно ткнув пальцем влево, величаво воспарил, медленно помовая дланями, красиво и загадочно растаял в клубах тумана.

— Ага, — сказал калика довольно, — так я и думал. Но за спрос не бьют в нос. Так надёжнее. Теперь не отставай.

— Грубый ты, сэр калика, — посетовал Томас ему в спину. — Как я с тобой общаюсь, ума не приложу. Меня наверняка возьмут на небеса вместе с конём. Как великомучеников.

Калика сбежал по косогору. Каменная стена надвинулась, закрывала половину мира. Томас едва поспевал, вполуха слушал, как Олег пробурчал:

— Он сам напросился. Тут спешим, а ему стихи приспичило. Вдохновение называется! Тебе что, а я их уже слышал. Ну, когда он живой был.

— Что ж тебя не узнал? — спросил Томас саркастически. — Ты в своей зверячьей шкуре мужик заметный.

— Зазнался, — буркнул Олег. — Да и давно было… Тогда умничающие дурни за ним толпами, как овцы за козлом. А сейчас, сам понимаешь, без слушателей, что дурню без дудки, а рыцарю без железок.

Томас зябко передернул железными плечами:

— Да, ему тяжко.

На чёрном небе вспыхивали, будто появлялись ниоткуда, непривычно яркие, как глаза зверей, звёзды. Томас привык к их россыпи, когда на каждую яркую звезду приходится по три десятка мелких, как на одного славного блистающего рыцаря десятки тусклых, обыкновенных, но здесь небо усеяно звёздами одна другой ярче!

Когда он наконец догнал Олега, тот присел за массивным обломком скалы. Впереди зиял широкий вход в пещеру, на конях можно въехать по двое, оттуда тянуло сильным запахом псины, сырого мяса, спертого воздуха. Калика по-волчьи нюхал воздух, брови его сшиблись на переносице. Лицо в лунном свете стало желтым, худым, пугающе недобрым..

— Что там? — спросил Томас шепотом.

Калика не оглянулся, глаза его прикипели к темному зеву:

— Вход.

— Туда?

— На тот свет, — уточнил калика. — Хотя, если честно, мы уже сейчас не совсем на этом. Но там настоящая преисподняя. Слушай, ты как-то бахвалился, что собак любишь?

— Я не бахвалился, — ответил Томас настороженно, чувствуя подвох, — а что?

— Но говорил, что собаки тебя не трогают? Говорил, я помню.

— Говорил, — ответил Томас еще настороженнее. — Собаки чуют доброго человека, чуют и злого. Кому хвостом машут, а кого и кусают. Тебя вон, помнишь, чуть не в клочья… Теперь вижу, какого дурака свалял, когда не дал им поглодать твои кости. Пировал бы сейчас в своем замке…

Калика прислушался с удовлетворением:

— Ага, там они. Ну, прочти на всякий случай молитву и топай. Хоть и не трогают, но молитву прочти. Вон в ту тёмную пещеру.

— А что там?

— Там проход.

— А что в проходе?

Луна вышла из-за облачка, серебристый свет упал на площадку перед пещерой, осветив и ее переднюю часть. Томас увидел, как из тьмы выдвинулось нечто огромное, похожее на медведя, затем раздался страшный скрежещущий звук, от которого кровь застыла в жилах. И лишь потом понял устрашёнными чувствами, что услышал лишь слабенькое рычание.

— Кто там? — прошептал Томас, боясь поверить в свою догадку.

— Сирама, — объяснил Олег. — Собака Индры. Она же мать двух псов Шарбаров, те охраняют вход чуть дальше. Вот те уже в самом деле зверюги… Но тебе чего страшиться? Уж кого собаки любят, того не тронут.

Томас ощутил, что на нем доспехи из гнилой коры дерева. Зябким голосом спросил:

— А… Цербер?

— Тот еще глубже, — объяснил калика охотно. — Мимо него потом пойдём. Он вовсе света не выносит. Даже лунного. Когда Таргитай его как-то выволок, да ещё днем, у того пошла ядовитая пена от ужаса. Где на землю капала, там дурная трава выросла, которой можно так задурить голову, что вовек не отвыкнешь…

Томас сказал просительно:

— Кто знает, что здесь за собаки? Во тьме, света божьего не зрят… Прыгнет от радости, чтобы полизаться, свалит, затопчет. Они ж от радости себя не помнят! Слюнями всего обмажет. Ты ж знаешь, у больших собак слюней больше, чем у монахов!

— Это точно, — согласился Олег.

— А нет ли поблизости других дыр?

— Слюнявые, говоришь… В собачьей слюне лекарство! Любые раны лечит. Потому и говорят, что заживает, как на собаке. Это я говорю. Как волхв-лекарь.

— Я еще не ранен, — возразил Томас нервно. — Пока ещё!

— Ладно, пойдем вдоль стены. Кто ищет, тот всегда найдёт. Либо на свою голову, либо на свою… гм…

Серая стена с красными прожилками гранита тянулась в бесконечность, дорогу загораживали камни, упавшие так давно, что наполовину вросли в землю. Калика заглядывал в каждую щель, они влезали в узкие проходы и пытались продвинуться вглубь, но всякий раз натыкались на сплошные стены.

Томас пал духом, воздух в долине плотный, как в могиле, сырой. Вязаная рубашка под доспехами взмокла, хоть выжми, все тело зудело и чесалось, будто в щели панциря снова забрались сто тысяч злобных муравьев, по пятам за ним идут, что ли. Калика снова завел в щель, их тут как трещин на коре столетнего дуба, но и там в конце-концов уперлись в стену. Томас стиснул зубы, попятился, развернуться трудно, на стенах выступили крупные липкие капли, сверху капало, под ногами журчал невидимый ручеёк.

Ему почудился далекий гул в глубине, потом в самом деле под ногами слегка вздрогнуло. Каменная стена, о которую Томас на ходу придерживался, внезапно с треском лопнула. Трещина пробежала как чёрная ветвистая молния, похожая на грязный корень дерева. По железной голове глухо щелкнули мелкие камешки.

— Олег, — крикнул он в спину.

Голос прозвучал глухо. Воздух был плотный как, болотная вода. Калика не оглянулся, лишь донесся слабый голос:

— Индрики…

— Что?

— Индрики, говорю. Под землей бродят. Их еще мамонтами зовут почему-то. Махонькие такие рождаются, меньше мух, потом по деревьям лазают как белки. Всю жизнь растут. Когда земля уже не держит, опускаются в недра…

Томас со страхом прислушивался к гулу, но тот, кажется, начал удаляться. Попытался представить себе удивительных зверей, но невольно вообразил, как они опускаются все ниже… а что там?.. Вламываются в преисподнюю?

Калика предостерегающе крикнул. Томас услышал далекий гул, треск, стук. Стены затряслись, на голову плеснула холодная струя. Томас выругался, по плечу больно ударил крупный камень.

— Назад! — внезапно вскрикнул калика.

— Что…

Стены затряслись, а та, в которую уперлись, внезапно распахнулась, будто из комьев сухой глины. Некто огромный, Томас не рассмотрел в темноте, шагнул в их щель, шумно вздохнул, Томас отшатнулся от смрадного запаха, и тут же калика крикнул быстро:

— Посторонись! Да быстрее, железяка!

Огромный, что проломил стену, слепо двинулся по щели. Даже когда протискивался боком, он как комья рыхлой земли сбивал выступы, сбивал гранитные глыбы, и Томас с быстротой белки метнулся в ближайшую нишу, вжался. Сильно пахнуло немытым телом, жаром, свалявшейся шерстью. В полумраке возникла гигантская фигура, одни глыбы мышц, крохотная голова втиснута в плечи, а толстые руки с грохотом сбивают перед собой обломки скал.

Томас застыл, кулак такого зверя сомнёт с железом как перепрелую шкуру, вжался ещё больше, распластался по стене как водяная пленка, закрыл глаза и вознес хвалу Пречистой Деве. Мимо тяжело прошло огромное, нечистое, грохот удалился в сторону выхода.

Издали донесся голос вечно недовольного отшельника:

— Не спи, сэр король. Это не военный совет! Быстрее!

Томас поспешил за каликой, а когда сердце перестало биться как у перепуганного зайца, пролепетал:

— Что за чудище?

— Чудище? — удивился Олег. — Сказал бы ты это ему!

— А что, разве не чудище?

— Ну, взгляды со временем меняются. Когда-то он считался стройным красавцем. Правда, за эти какие-нибудь пару тысяч лет… или пару десятков тысяч, оброс, раздался…

— Он выберется?

Калика отмахнулся в нетерпении:

— Надеюсь, нет. Первый раз, что ли, пробует? Как только вкатит камень на гору, то спешит к выходу. Но настолько отвык от солнечного света, что… словом, возвращается. Да он не один, кстати.

— Как Цербер?

Калика буркнул:

— А что? Собака, как собака. Тихо!

Вдали был грохот, рев стал громче. Томас едва успел отшатнуться, когда огромная туша пронеслась в обратную сторону. Пахнуло немытым телом, паленым волосом, словно солнечные лучи сожгли шерсть, тут же рука калики выдернула Томаса из укрытия:

— За ним! Надо успеть!

Томас ринулся со всех ног, в полной тьме спотыкался, падал, хватался за стены, из темноты выныривала мощная длань, подталкивала, направляла. Томас бежал вслед за отвратительным запахом, железо звенело, как бы чудовище не почуяло, в темноте у него преимущество, но калика уверен, что ему не до них, да и отвыкло от людского запаха, не поймет…

Впереди возникло смутное пятно света. Мелькнула, загораживая выход, приземистая человечья фигура. Томас с содроганием рассмотрел непомерно широкие плечи, приплюснутую голову, руки чуть ли не до пола, но выход очистился, Томас ощутил в воздухе запах тления, гнили, словно в полном воинском доспехе упал на трухлявое дерево, а оно развалилось под его тяжестью.

Сзади он услышал сдавленный голос Олега:

— Добрались…

— Это и есть тот свет?

Томас уже видел выход, как вдруг впереди, загораживая дорогу, взвились языки багрового пламени. Пахнуло жаром, но вместо привычного аромата березовых дров Томас ощутил сильный запах горящей смолы и отвратительный запах серы. Медленно проступила желтая, словно выкованная из старой меди, отвратительная рожа размером с рыцарский щит, рожа то ли змея, то ли демона. Жуткий голос пророкотал могуче:

— Смертные… Вы слишком далеко забрались. Готовы ли умереть?

Томас ухватился за меч. По спине пробежала ледяная лапа с острыми когтями. Олег отряхивал колени, равнодушно буркнул:

— Брось. Пугает.

Томас попросил умоляюще:

— Ты там пошепчи или попрыгай.

— Зачем?

— Ну, на колдовство своей волшбой… А я посмотрю, чья возьмёт. Мне нельзя, не рыцарское это дело.

Калика отмахнулся:

— Да пошел он. Не опасен.

Томас поинтересовался чуть взбодрившимся голосом:

— А если по роже?

— Хорошо бы, да не получится. Это так, призрак.

Рожа через пару долгих мгновений растаяла. Исчезли и языки огня, впереди открылся проход. Когда ступили через, Томас оглянулся:

— А ты откуда знал? Обереги подсказали?

— Хаживал, — откликнулся Олег равнодушно. — Не здесь, а в похожих местах. Или не хаживал, не упомню… Просто новое создается редко. Все эти монстры целыми стаями кочуют из одного в другое…

Томас осторожно выдвинулся, как заяц из норки. Воздух был затхлым, как в склепе. Небо нависало низко, грязно-серое, быстро неслись черные тучи с рваными краями, грозно блистающими. Когда сталкивались, задевали одна другую, устрашенный Томас слышал металлический скрежет. Равнина тянулась унылая, безжизненная, заполненная странными тенями, от которых рябило в глазах. Он не знал, день или ночь, потому что мир был сумрачным, тусклым, безрадостным и пугающим, словно во время солнечного затмения.

Он спросил почему-то шепотом, хотя вблизи не было живой души:

— Это и есть… тот свет?

— Его сени, — согласился Олег.

— Что есть сени?

— Прихожая, холл, предбанник. Вроде бы и повернуть уже нельзя, но вон там написано, что вроде бы можно…

Томаса трясло, он пытался удержаться, но голова подпрыгивала, руки дрожали, он жалко улыбался, внутри стало холодно как зимой на перевале, губы одеревенели, только и сумел пролепетать жалко:

— Прости… Я все еще не верил, что доберёмся…

— Все добираются, — подбодрил Олег.

— Да, но… мы ж ещё живые!.. мы живые, да?

— Это пройдёт, — утешил Олег..

— Я не трушу, — прошептал Томас, — просто во мне все трясется как овечий хвост. Я немножко отойду… Никто из рыцарей… даже из рыцарей Круглого Стола…

— Дети должны идти дальше родителей, — сообщил Олег.

Он хлопнул Томаса по плечу, сбежал вниз, дальше равнина тянулась без единого камешка, бугорка, а даль терялась в стене грязно-серого, как весенний снег, тумана. Оглянувшись, Томас увидел на каменной стене грубо высеченные письмена. Знаки выглядели незнакомыми, в книгах священника были совсем другие.

Когда с трудом догнал калику, тот нетерпеливо дернул плечом:

— Знаки? Входящие, оставьте упованья. Это нам.

— Я слышал об этих словах, — прошептал Томас. — Страшных и обрекающих… Но там, вроде бы, намного больше буковок! Или остальное читать не умеешь?

— Вся соль в последней фразе.

Он склонил голову на бок, к чему-то прислушиваясь, и Томас вскоре уловил в воздухе шепот, вздохи, затем — далекие крики, вопли, проклятия, жалобы, просьбы, и все а разных языках, голоса звучали мужские и женские, молодые и старые.

Калика указал пальцем. Томас всмотрелся, ахнул. Смутные тени, что раздражали и мешали видеть далеко, оказались полупрозрачными человеческими фигурами, лёгкими, как ветер, сквозь которые просвечивали сотни и тысячи таких же бестелесных, жалких, не способных поднять даже пустые ножны.

— Пресвятая Дева Мария, — ахнул Томас. — Это ж сколько народу померло!

— Человечество состоит больше из мёртвых, чем из живых, — произнес Олег, и Томас понял по его тону, что калика изрек мудрую мысль. — А это ещё только середнячки… Те, что хотели остаться над схваткой, вне схватки.

— Когда шел великий бой с Сатаной?

— Да. Те, которые ни рыба, ни мясо, и в раки не годятся. С точки зрения рыцарства. Хоть небесного, а хоть ныне уже не небесного. То ли хотели переждать, а потом встать на сторону победителя, то ли пацифисты. Это такая религиозная секта, что против войн вообще.

Томас вскипел:

— Господь больно мягок! Я бы таких вовсе в ад!

Но спина калики маячила уже далеко. От Томаса его отделяли десятки полупрозрачных тел. Устрашенный, он бросился вдогонку. По дороге все яснее видел в сумерках огромные фигуры с крыльями, что уныло реяли в нечистом воздухе. У некоторых по четыре крыла, как у летучих муравьев, и летали так же неуклюже. Следом развевались длинные хитоны, настолько длинные, что Томас не разглядел ног.

— А это кто?

— Ангелов дурная стая, — ответил Олег протяжно, — что не восстав, была и не верна…

— Ты не умничай, — прервал Томас. — Тоже мне, пиит. Это те, которых называют серыми ангелами?

— Да. Мотивы их неясны. Может быть, они видели третий путь. Путь, так сказать, третьего мира, но теперь уже не угадать. Они осуждены. Закон вашего христианского мира прост: кто не с нами — тот против нас.

Внизу в долине разглядели кишащее месиво из людей, что задыхались от тесноты, но куда-то спешили, бежали, и было их столько, что Томасу верилось с трудом, ужели смерть столь многих истребила?

Олег потрясённо оглядывался. А где то дикое место, где по фиолетовому небу грозно неслись багровые облака, страшно светило чёрное солнце, а мир был дик, кровав, горяч, раскалён? Остроконечные скалы сравняло злым ветром, да и толпы народа, постоянно растущие, истоптали местность так, что ни травы, ни куста, одни голые камни, да и те вбиты в землю по самое темечко.

Томас тащился позади, калика вздрогнул, когда рыцарь обрадованно заорал:

— Вспомнил!.. Там… то есть тут, река должна быть. Я слышал, в подземном мире течёт река. Спик… э-э… Спикс… нет, Сникс…

— Стикс? — предположил Олег.

— Вот-вот, Стикс! — обрадовался Томас. — Надо идти к ней.

— В подземном царстве, — сказал калика, — кроме Стикса текут еще реки Коцит, Ахеронт и Пирифлегетон, есть Стигийское болото, Ахерусейское озеро…

— Какое-какое? — переспросил Томас подозрительно.

— Ахерусейское, — повторил Олег.

Томас долго шел молча, с недоверием посматривал на Олега. Калика выглядел очень серьезным, и Томас наконец предположил недоверчиво после долгой паузы:

— Так и называется?

— Точно!

— Гм… Это от слова «рус»?

Теперь уже Олег сказал «гм», почесал в затылке, признался:

— Был бы я патриотом, сказал бы «да». Но, думаю, что от другого корня. Как и Ахеронт.

Томас наморщил лоб, старался проломиться через дебри звуков, а Олег, хоть и жалел усилия друга, но почему-то уточнять не стал.

Томас снова долго думал. Калика слышал, как скрипят могучие рыцарские мозги. Впереди из тумана медленно выступил пологий берег. Сильнее потянуло смрадом. Здесь туман рассеивался, Томас увидел, что это не туман, а головы и плечи, плотно стиснутых друг с другом людей. Глаза были устремлены в ту сторону, откуда тянуло смрадом. Из темноты возникали новые фигуры.

Томас спросил с недоумением:

— Чего это они?

Олег смотрел почти со страхом. Томас впервые видел сэра калику таким растерянным.

— Что-то стряслось? — спросил он осторожно.

Сэр калика с трудом выдохнул воздух, запертый в груди. Мертвенное бледное лицо дрогнуло, медленно пытаясь вернуться к жизни, но в глазах оставалась великая растерянность.

— Еще бы…

— Что?

— Столпотворение, — прошептал Олег. — Сколько народу, сколько народу!.. Умом я понимал, но все равно — такое узреть своими глазами…

Томас удивился:

— Ты ж сам говорил, что человечество состоит не столько из живых, как из мертвых!

— Гм… Все равно это как кувалдой по голове. В прошлый раз было совсем пусто. Одна-две души промелькнёт, а снова камни, камни, камни…

Томас удивленно воззрился на калику. А тот, собравшись с духом, двинулся вперед, постукивая посохом, словно проверяя прочность дороги.

Расталкивая души, благо толкаться с бестелесными нетрудно, они пробились к самому берегу. Томас едва не падал от зловония. Река текла, если текла вообще, жёлтым гноем. Он видывал на своем веку реки, что выглядели такими же желтыми, но там несли ил и глину, а здесь зловонный гной, и этого гноя столько, что не просматривался другой берег.

В ушах звенело от стонов, плача, криков. Томас стоял бледный, как полотно. Калика тоже посерел, затравленно оглядывался. Похоже, вспоминал уединенную пещеру.

— Орк, — пробормотал Олег.

— Орк? Что-то знакомое.

Олег с недоверием покосился на Томаса:

— В самом деле?.. Это римляне так зовут, а для греков он Аид. Кроме названия различий нет.

— Гм, — сказал Томас в затруднении. — Тогда я подумал о чём-то другом. А что там блещет… такое прекрасное?

— Потала. Потусторонний мир ариев. А тот огромный город и все дворцы намного превосходят красотой и совершенством всё, что есть на небе. Странный народ, да?

Томас подумал, буркнул:

— В Индии жарко. Потому они свой рай и загнали в подземный мир. Прохлада как в погребе.

Из тумана над рекой медленно выступил загнутый нос челна, потом показалась высокая костлявая фигура. Человек, лохматый и длиннобородый, неспешно орудовал коротким веслом с широкой лопастью. Он был в грязной хламиде, что смутно напомнила одеяние римского пиита, указавшего дорогу, только у лодочника от одежды остались одни лохмотья. В широкие дыры просвечивали изъеденные ржавчиной доспехи. Под коростой болезни, что жрёт металл, Томас не рассмотрел ни герба, ни девиза, к тому же лодочник, судя по доспеху, из простых, человек благородного сословия и с веслом в руках бы не горбился… Облепленная слизью лопасть опускалось в воду попеременно то с одной стороны, то с другой, лодка двигалась так медленно, что Томасу невыносимый смрад начал влезать уже и в уши.

Гребец сделал последний гребок, застыл, угрюмый, как скалы, а лодка еще медленнее ползла к берегу, наконец ткнулась в берег. Томас не услышал привычного скрипа, днище словно бы всползло на груду гниющего мяса.

Души кинулись к перевозчику с криками и плачем, на ходу протягивали что-то мелкое, блестящее, Томас догадался, зачем покойникам кладут на глаза медные монеты. Тех, кто не платил, лодочник свирепо бил веслом. Несчастные кричали, падали, многие скрывались в смрадных волнах.

Томас проговорил дрогнувшим голосом:

— Это что ж… все на этой лодке?

— Дурость, да? — предложил Олег, но Томас проигнорировал предложение язычника охаять христианство, и Олег добавил, — нет, есть и другие дороги… Какие-то забыты, какие-то исчезли, но здесь ты не увидишь ни славян, ни германцев… Англ, может быть, разве что…

Томас вздрогнул, когда косматый лодочник повернул к ним лохматую голову, грязную и смрадную. Лицо, как старая груша, что побывала в костре, багровые веки с лиловыми жилками, как раздутые слизни, а белки пожелтели и стерли радужную оболочку, так что глаза лодочника выглядели слепыми. Томас ощутил, как холод пробрал до мозга костей.

— Смертные? — проговорил лодочник хрипло, и от его скребущего голоса сердце Томаса остановилось вовсе. — Давно такого не было!.. Но вам не пройти…. И даже не уйти!

Он медленно и обрекающе начал поднимать костлявую длань. Рука была темной, с мозолями, язвами от частых брызг зловонной воды. Длинный темный палец, весь в наростах, нацелился в грудь Олега. Томас выхватил меч, готовый обрубить эту руку, раз уж калика снова впал в глубокие раздумья о смысле жизни, но Олег лишь брезгливо отодвинулся:

— Да тихо ты, бес.

— Кто? — грозно вопросил лодочник.

— Бес, — повторил Олег с отвращением. — Был богом, демоном, духом, а стал теперь бесом… Кому служишь? Томас, это Херон, он же Ур-Шанаби, Исто Биз, Остап Синяя Рука… Знаю и другие имена, что и произносить неловко… Впрочем, здесь не храм богини Лады, здесь все ловко.

Херон всмотрелся, Томас видел, как лицо страшного лодочника дрогнуло.

— Кто ты?

— Разуй глаза, — посоветовал Олег. — Или поплюй и протри.

Херон прорычал люто:

— Кто ты, осмелившийся не пасть ниц?

Олег посмотрел под ноги, они стояли по щиколотку в зловонной жиже, покачал головой:

— Херон, да будет тебе. Ну служил одним, теперь служишь другим. Чего стыдиться? Лодочники везде и всем нужны. Христиане, если присмотреться, тоже вроде бы в чем-то люди… местами.

Херон посмотрел на Томаса, перевел взор недобрых глаз на Олега. Томас уже начал дышать чаще, готовый броситься на помощь другу. Однако лодочник отшатнулся. В нехороших глазах мелькнул гнев, изумление и, как показалось Томасу, искорки страха:

— Опять ты? И опять за бабами?

— Да ладно тебе, — сказал Олег с неудовольствием. Он покосился на Томаса. — Откуда только эти слухи берутся!

Херон смотрел с отвращением:

— Я еще понимаю того троянца, ему никак не обойти было наш мир, или, скажем, храбрый шумер, что спускался сюда ради своего дикого друга, но ты? Опять ради какой-то ерунды! Либо как в прошлый раз, когда зашёл, потому что по дороге было. Или позапрошлый, когда хотел куда-то там дорогу сократить… как, ты говорил, срезать…

— Да ладно тебе, — возразил Олег. — Разве я один такой? Вон сладкоголосый эллин ради жены спускался, два могучана тоже ради бабы… помнишь, хотели жену подземного царя увести? Разве не ради ерунды? А один вовсе ради собаки!

— И что? — возразил Херон. — Жену вывести не удалось, из богатырей один сам там остался, собаку тоже пришлось вернуть, а тебе всё как с гуся вода! Ну, уж на этот раз не минется, не минется…

Мороз побежал по спине Томаса. В словах страшного лодочника звучала уверенность. Он что-то знал такое, о чем пока не догадывался калика.

А Олег морщил нос, кривился, с отвращением смотрел на неподвижные воды. Волны желто-коричневого гноя уходили далеко, терялись в нездоровом тумане. Томас ощутил, как от смрада кружится голова.

— Какая мерзость!

Херон огрызнулся:

— А ты чего хотел?

— Будто не помнишь, — напомнил Олег невесело, — какая река была! Скалы срывала, вековые дубы выдирала как траву и несла в преисподнюю… гм… а в самом деле, куда несла? Кто рисковал переправиться вплавь, того уносило на сто верст по течению! А то и вовсе… уносило.

— Вспомнил, — протянул Херон с насмешкой, в которой Томас уловил горькое сожаление. — Это когда было?.. Простые реки за это время не только в болота превратились, но и высохли, а потом на их местах вырос лес, который сожгли и пустили под пашни… Да и пашни за века выдуло ветром. Теперь там один песок горячий… А эта все еще течёт. Хоть и медленно. Правда, течёт! Стигийское болото придвинулось, но здесь ещё река, не болото.

— По запаху так болото, — сказал Олег с отвращением. — Неужто и здесь высохнет?

Херон зевнул, отмахнулся с пренебрежением:

— Это будет нескоро. Придут другие боги, другие обычаи. А я привыкну… И к этому запаху притерпелся. Он же не сразу так взялся! А сейчас мне его как и нету.

— Ладно, — бросил Олег, — надо думать о сегодняшнем. Нам надобно на ту сторону.

Херон смерил его недобрым взглядом:

— Ты потяжелел. А мой челн только для бестелесных.

— А ты сам бестелесный?

— То я. Для тех, кто правит, всегда есть исключения. А по реке правлю я, вишь весло? Да и за эти века мой челн обветшал. Возить приходится… Куда больше, чем в старое время. А они все прут и прут. Где твоя золотая ветвь? Сам знаешь, смертного могу переправить, если тот покажет золотую ветвь.

Калика скривил губы:

— Один челн… Как во времена, когда на всей земле была кучка людей, так и сейчас, когда народу больше, чем песка в пустыне. Даже у богов не всюду руки доходят. Херон, ты перевезёшь нас двоих! Исключения бывают двух родов. Для тех, кто правит, и для тех, кто не признает правил.

Взгляд Херона стал пронизывающим:

— Не признают многие. Ты знаешь, сколько их толпится здесь?

Олег отмахнулся:

— Подождут. У них в запасе, как говорится, вечность. Правда, мы-то знаем, что вечностью тут и не пахнет… Но ты, Херон, бывал на коне, бывал и под конём, а все еще не чуешь, с кем надо считаться, а от кого можно отмахнуться!

Он говорил спокойно, легко, но взгляд Херона стал осторожным, прощупывающим. Томас в поддержку друга с железным звоном бросил ладонь на рукоять меча, выпятил грудь и выставил ногу. Он чувствовал, что выглядит внушительно, и в подтверждение своего бесстрашия сплюнул в гадкую реку. Плевок взвился легким дымком, едва коснувшись поверхности.

— Ладно, — проговорил Херон зловеще. — Помни, сам так захотел. Назад не повезу, клянусь водами Стикса!

Томас вздрогнул, он слышал от учёного дяди, что даже для богов клятва водами Стикса является нерушимой. И если этот лодочник клянется, что не повезёт, то не повезёт.

Бледный, он просяще взглянул на Олега:

— Олег, позволь мне дальше пойти одному! Мне всё равно не жить без Ярославы. Я виноват… и я искуплю своей славной гибелью. А тебя пещеры ждут.

— Да-да, — сказал Олег рассеянно.

Томас обнял друга, шагнул через борт лодки. Челн качнулся, Томас поспешно присел, чтобы не сверзиться через борт в зловонную жижу. Сзади слышались шаги, а когда оглянулся, Херон уже отталкивался от берега длинным веслом, а Олег неспешно опустился на среднее сидение лодки.

— Олег, — вскрикнул Томас, на душе сразу стало радостно и чуточку неловко, — ты-то зачем?

— Понять хочу, — вздохнул Олег.

— Что?

— Кто и зачем заманивает нас в преисподнюю.

Томас воскликнул:

— Ты ж говорил, что во многих знаниях много горя!

— Сейчас ты прав как никогда. Херон, Стикс теперь везде таков?

Лодочник бросил через плечо угрюмый взор. Весло в жилистых руках опускалось в тяжелую воду неторопливо, без плеска. Лодка двигалась сильными рывками, но вскоре застывала недвижимо, словно снизу хватали и удерживали незримые руки.

— Стикс, — ответил он недовольно, — течёт… течёт-течёт!.. гноем, пока не превращается в реку кипящей крови. Теперь в ней казнятся насильники… Всякие там крестоносцы, что сарацинок насиловали…

Томас вздрогнул:

— Как можно? Они ж неверные!

— Видать, Господь не больно различает как вы обзываете друг друга.

Олег видел, как Томас побледнел, задумался. Даже губами шевелил, вспоминал, прикидывал, не было ли в его пылкой жизни чего-либо через край, не по согласию. Не уверен, вон даже на лбу капли вздулись, каждая с желудь.

— Флегетон называется, — выговорил Херон трудное название, сплюнул через борт. Там сразу вспыхнул огонёк, взвился легкий пар. — Потом огненным ручьем пересекает лес самоубийц… вот это надо посмотреть, а затем кровавым водопадом низвергается в ледяное озеро Коцит…

Весло пошло вгрызаться в недвижимую воду чаще, но по-прежнему ни капли не сорвалось с лопасти. Лодка шла без плеска, только и слышно было завывание ветра в тучах, металлический грохот, жуткий хохот. Из воды время от времени показывались чудовищные морды. Их становилось все больше. Томас встревожился, а когда увидел, как напрягся и побледнел лодочник, ощутил холодок ужаса.

Херон проговорил с дрожью в голосе:

— Чего это они?

— Что-то не так? — спросил Олег быстро.

— Это же ракшасы!

— Ну и что? — вяло сказал Олег. — Ты с ними еще не сдружился?

— С ними никто не сдружится. Но они никогда сюда не заплывали…

Томас вытащил меч, звучно поцеловал рукоять меча, сплюнул, ибо губы ощутили брызги гноя, залетевшие от весла, гордо выпрямился и вызывающе посмотрел по сторонам.

— Впервые, значит, — протянул Олег медленно.

От его неторопливого голоса мурашки на спине Томаса превратились в крупных жуков. А Херон возразил сдержанно, хотя в голосе проступал страх:

— Я встречал их и раньше… давно, правда. Меня не трогали, а души им вовсе ни к чему. А вот вы… У вас горячая красная кровь, на каждом из вас не меньше, чем по восемь пудов живого сладкого мяса, нежного, как у придонных раков.

Томас заставил голос не выдать дрожи:

— Не знаю, что такое пуд, но один из этих раков прячет свое сладкое мясо в крепкий панцирь. А клешни у него длинные и острые.

Он приготовил меч и, когда злобная морда высунулась рядом с бортом, метко ткнул острием в глаз. Хорошо бы показать свой коронный удар с размаха, да еще двумя руками, но в этом челне только шелохнись не так. Негромко хлопнуло. Слизь из лопнувшего глаза брызнула на борт. Чудовище взревело, скрылось под водой так стремительно, словно его дернули за ноги. Или за хвост.

— Ну как мои клешни? — поинтересовался Томас уже живее.

Олег подумал, что рыцарь в самом деле похож на металлического рака, который под железным панцирем прячет свое нежное уязвимое сердце.

— Красиво, — согласился Олег. — Будут петь… если узнают.

— Ракшасы? — не понял Томас.

— Барды, железный ты… Вон ещё слева!

Томас нанес разящий удар, сказал напряжённо:

— А почему подкрадываются слева?.. Не оттого ли, что всякое зло, как говорил наш прелат, исходит с левой стороны? Черт сидит на левом плече, нашептывает в левое ухо, Господь создал Еву из левого ребра, ты норовишь налево…

— Богослов, — буркнул Олег с неприязнью. — Не видишь, у них глаза как у камбалы, с одной стороны.

— Что такое… — он разрубил череп еще одному ракшасу, — камбала?

— По сторонам смотри, — отозвался Олег.

Херон высадил их на берег, тут же широкая лопасть вонзилась в желтую слизь, лодка пошла обратно и пропала в тумане. Берег был невысоким, но крутым. Олег пошёл наверх, его красная голова ярко пламенела на тёмном, как грех, небе. Томас зло оглянулся на челн с угрюмым лодочником:

— Флегетон, Коцит, Ахерусейcкое… Тогда и Херон тоже этот… рус! То-то рожа знакомая.

— Уже бывал здесь? — откликнулся Олег сверху.

— Да нет, через Днепр перевозил такой же. Брат, наверное.

— Все люди братья, — откликнулся Олег невнимательно. — Как вон Каин и Авель, которым больно тесно было на земле.

— Прелат рассказывал не так…

— Давай вон к тем скалам побыстрее, — велел Олег.

В спину тянуло смрадом, и Томас, выбиваясь из сил, как можно быстрее карабкался на крутой берег, а затем бежал за Олегом к торчащим скалам, похожим на окровавленные пальцы. Самая высокая задевала за низкие тучи, там трещало, на землю брызгало красным. Вокруг скал земля поблёскивала, Томас догадался измученно, что из земли выступает на поверхность камень, добрый надежный камень.

Калика добрался первым, сел, деловито стащил сапог, перевернул кверху подошвой, потряс. Выпали два мелкие камешка, размером с вишнёвые косточки. Калика принялся их рассматривать с таким удивлением, будто это были куриные яйца.

Томас, гремя железом, без сил повалился под скалу рядом. Ветер завывал над головами, а в низких тучах скрежетало, слышались тоскливые голоса, жалобы, плач.

Камень был горячий, как накаленный сарацинский песок. Почему-то пахло горелой кровью. Томас с отвращением отодвинулся от блестящей, словно отполированной стены. Она вздымалась на высоту столетней сосны, за верхушку цеплялись тучи, алые потёки крови ползли вниз, быстро сворачивались в тёмно-коричневые шарики.

— Только бы пройти, — прошептал он. — Кто мог помыслить… Здесь не ступала нога человека! Живого человека…

Он с проклятием отодвинулся еще дальше. Оказалось, раздавил с полсотни червей, что питались, несмотря на жар, спекшимися сгустками крови. Скала была в мелких трещинках, так показалось вначале, но на всякий случай спросил:

— Это не магические ли знаки?

Калика сумрачно смотрел вдаль. Томас потряс за плечо, калика вздрогнул, оглянулся на рыцаря, потом на скалу. Зелёные глаза прищурились:

— Какие знаки? Ах да, у вас там даже короли неграмотные, как и медведи, с которыми короли живут.

— Короли с медведями не живут, — ответил Томас, задетый. — У нас королевы, куда там твоим медведицам! А чего ж знаки такие разные?

Калика хмыкнул:

— Не все твою латынь знали.

— Демоны, значит, — сказал Томас убежденно.

— Почему демоны?

— Латынь — язык священный, — объяснил Томас покровительственно. — А демоны боятся латыни. Как услышат церковное пение, так на стены от злости кидаются!

Это и понятно, подумал Олег, любой здоровый на стену кинется. Он вспомнил отвратительное пение бесполых холопов нового бога, с отвращением передернул плечами:

— Сомневаюсь, чтобы твой Христос знал латынь. Может быть, он вовсе был неграмотный, хоть и иудей. Богу, как и королям Европы, зачем грамота?.. Погоди, эта вот зарубка… гм… знакомая. И эта… А здесь значок клинописью. Что значит: «Здесь побывал Гильгамеш», это вот Энкиду отколол, здесь след от дубины Геракла, Тезей оставил свой знак рода… ух ты, что делал здесь Громобой?.. Какой скромный значок у Заратуштры! Не то, что его царственный покровитель Виштаспа: на треть скалы размахнулся. Такой бы ему размах в битвах да делах царcтва… Это ж сколько пота пролил, пока вырубил «Здесь был Вашя», гранит — порода крепкая. Так, это хитроумный Одиссей… Ага, вот и ваш прародитель латыни, только тогда еще не знал, что женится на дочке Латина, а его народ победителей примет язык и название побеждённого племени… ну как же, отдыхал, вон как ты…

Томас поспешно подтянул ноги и принял более достойную позу. Калика с интересом рассматривал скалу, где наряду со значками попадались рисунки, часто непристойные с точки зрения христианина и крайне сдержанные на взгляд вишнуиста, были криптограммы, над которыми морщил лоб и усиленно двигал бровями, попадались тамги, обрядовые символы, из которых Олег кое-что узнал и новенькое, а Томасу сказал с усмешкой:

— Иштар тут вовсе прошла без отдыха, только знак свой оставила. А на латыни здесь только один оставил имя… Да ты его видел, он нам еще сюда дорогу показывал! Тот, что правую руку от левой отличить не умеет. Видать, сильный поэт. Они такие: чем гениальнее, тем…

— Это худой такой?

— Он самый. Гм, только одна женщина побывала здесь ради сына… Мать Лемминкейнена. Но знака не оставила. Сил не было, да и спешила. А это Ван Лунь… Гм, сколько героев, а только один Мулянь отправился в преисподнюю, чтобы спасти свою мать. За собаками даже шли, а за матерью — один… Мало мы ценим родителей.

Томас поморщился, калика часто бывает занудным и нравоучительным, видно так на людей пещерство действует, а в странные значки всмотрелся с недоверием:

— Ты и это понимаешь? Тут чёрт ногу сломит!

— Ничего подобного, — сказал Олег с обидой. — Это совсем понятные иероглифы. И красота в них есть, если присмотреться внимательно. Да не так, как ты смотришь бараньим взором, а вроде бы как внутренним взором под углом на плоскости в две шеренги. Не такой уж я был пьяный, когда помогал мудрому… чёрт, забыл имя… придумывать эти значки! Разве что дурман-травки малость пожевал, но только чтобы горечь настойки мухомора заглушить, ибо утром целое ведро сомы выхлестал, больно в груди горело после… гм… Хочешь, вот тут рядом, только чуть-чуть ниже, тебя высеку? Да не дёргайся, я говорю про имя. Мол, здесь был сэр Томас.

Томас поерзал, лицо от удовольствия порозовело. Калика взял обломок острого камня, но рыцарь неожиданно опомнился:

— А может, не надо?

— Стесняешься?

— Да нет, сэр калика. Лестно, конечно, увековечить свое имя на скале, где Геракл отметился, но все-таки как-то… Геракл сюда за собакой явился, а я всё-таки за любимой женщиной! Как-то неловко.

Калика задумался:

— Гм… В чем-то ты прав. Верней собаки нет на земле человека. Но, по правде, сюда не только за собаками перли. Вон Орфей как и ты, всего лишь за женщиной… Да только ли Орфей! За века здесь прямо как цыгане топтались. Проходной двор.

Томас со вздохом поднялся, повел усталыми плечами. Железо заскрипело. Окинул на прощанье коротким взором скалу, начал отворачиваться, но вдруг спохватился:

— А то что за значок?

— Где?

— Во-о-он!.. Да не туда глядишь!.. Левее! Еще левее!

Калика поднялся, он выглядел смущённым. Сразу начал собирать мешок, промямлил:

— Знакомое нечто, но сразу так не скажу, надо припоминать.

Томас смотрел то на скалу, то на друга, вдруг ухватил его за обереги на шее:

— А это что? Ты говорил, что это твой знак!

— Говорил? — удивился калика.

— Клянусь!

— Гм, это когда же…

— А в монастыре, где ты взял золотую ветвь. Кстати, ты даже не показал своему русу. Там я видел твой знак, монахи указывали. Олег, ты зубы не заговаривай. Говорил! Я ещё подумывал, что неплохо бы так же научиться предвещать свою дорогу. А потом раздумал. Не рыцарское это дело.

Калика поспешно поднял мешок, вдел руки в лямки. Лицо было смущённое, словно рыцарь указал на расстёгнутые портки:

— Пойдем. Неча в глаза тыкать детскими шалостями. Ну, пусть не детскими, но сила приходит много раньше мудрости. Или мудрость весьма отстает от мощи рук. По тебе видно. Мало ли, что отметился! Всего-то разок.

— Два, — уличил Томас. Присмотрелся, заорал радостно, — три!

Калика раздраженно отмахнулся, но как-то излишне поспешно, направился в сторону стены тумана. Не объяснишь, что кто-то взрослеет быстро, а кто-то ещё долго живет в детских мечтаниях, взрослеет медленно, даже с седой бородой уже, умён и степенен, а детскость проглянет то в одном, то в другом… Но шёл чересчур быстро, словно не хотел, чтобы рыцарь увидел скалу и с той стороны.

Томас догнал, спросил заинтересованно:

— Так говоришь, здесь уже проходил?

— Здесь… и не здесь, — ответил калика, не оборачиваясь.

— Как это?

— Здесь было по-другому. Пустыня, а теперь народу тьма. Где стояли высокие горы, теперь черт-те что… Чудовищ было больше, но я их знал. Это не то, что новые, из христианского мира… Правда, и те чудища были не мёд. Помню, как достала та хищная тварь, что, как свихнутая, металась над пылающим озером! Ну, вроде птицы, только еще больше летучей мыши… так, с индюка. Оранжевая, нет, желтовато-песочная вся. Верещала, я застывал, молодой был. А ещё и плевалась огнём. Да так мощно и метко, что куда там даже призрачным гусям! Я сколько пытался в нее попасть из-за скалы, но носилась, как угорелая, к тому же живучая, как не знаю кто! Я уж и не знаю, сколько на нее магии потратил, совсем обессилел. И не всегда ж промахивался. Чувствую, скоро простые мухи затопчут… Тогда плюнул на всё, не останавливаться же из-за такой гадкой твари, ну и…

— Ну и?

— Ну и применил кое-что из тех заклятий.

Он скривился, и Томас понял по его лицу, что то ли не так уж, чтоб совсем запрещенные заклятия, у этих проклятых язычников ничего святого нет, а как бы не совсем этичные. Кто к ним прибегает, старается помалкивать, чтобы не терять уважения других магов. Иначе выгонят, ещё и по шее надают. Разве что совсем уж пропащие говорят о таком.

Томас сказал настойчиво:

— Какие?

— Не знаешь? — удивился тот. — Я уже нетвердо помню, это давно было… да и воспользовался только разок… что-то вроде айдэбучер… или айдэсатан…

На лице калики выразилось отвращение. Томас понял, что его друг еще не совсем пропащий язычник. Но с другой стороны, как же пройти, уповая только на свою силу, отвагу и ловкость?

— Торопился, видать, — сказал он сочувствующе.

— Работать надо было, — ответил калика раздражённо. — Когда с каждым драться по отдельности, ключи искать… а добраться до конца хотелось. Ты присматривайся к тучам, ладно? Что-то с ними неладное.

Томас ощущал неимоверную тяжесть над головой, там в самом деле двигались каменные громады, а когда задевали друг друга краями, грохотало, как будто незримый великан скреб гигантским ножом по исполинской сковороде. От туч падали угольно черные тени, бежали быстро как стадо скачущих зверей, хищных и злобных, подминали камни, скалы.

— Только что-то? — пробормотал он. От страшного скрежета волосы вздымались по рукам и ногам, щекотали. — Чего ты только не навидался…

Олег головы не поднимал, всё знакомо, зеленые глаза тревожно всматривались в недобрую стену тумана. Томас вскрикнул:

— Что за тварь…

Калика недовольно поднял голову, глаза округлились, он ударил в железное плечо:

— Падай!

Томас рухнул, и еще не коснулся земли, когда по спине скрежетнуло, словно пытались зацепить сарацинским крюком. Он ударился оземь, с проклятием вскочил, в руках очутился меч. Огромная тварь, похожая на багровую летучую мышь, трусливо нырнула в тучу. В просветах мелькнуло в двух местах красное, донесся злобный крик летающих зверей, пронзительный и страшный, от которого кровь превратилась в ледяные комочки.

Калика растерянно озирался. Глаза были круглые:

— Как она сюда попала?

— Что это?

— Она здесь не должна быть, — сказал Олег напряжённо. — Слишком рано… Кто-то выслал навстречу. Хорошо, что ты, ротозей, вовремя заметил. Я не ожидал, на небо не смотрел.

Из туч внезапно вынырнули уже две громадные твари. Быстро и нацелено ринулись на них: красные, с темными когтями. Томас с содроганием успел увидеть в раскрытых клювах мелкие острые зубы. Олег бросил раздражённо:

— Не отстают!

— Мы ж в аду, — напомнил Томас, его била дрожь, но меч держал крепко.

Твари падали так, будто готовились вбить их в землю. Томас успел увидеть, как Олег лишь шире раздвинул ноги, его посох поднялся острием вверх. Тварь в последний миг свернула, но калика угадал, Томас услышал треск распарываемой плоти, жуткий крик, хлопанье крыльев.

Сам он, подражая калике, изготовился бить в бок, не станет же летучая тварь расшибаться насмерть о его железные доспехи, тварь в самом деле круто свернула, но в другую сторону. Томас ощутил сильный удар в плечо, пошатнулся, свободной рукой непроизвольно попробовал ухватиться за воздух… под пальцы попалось мягкое, горячее.

Тварь, что бросилась на Олега, билась в трех шагах в сторонке. Пробовала взлететь, трепыхала сломанным крылом, из распоротого бока хлестала зеленая кровь. А справа летучая тварь орала, клевалась, била крыльями, пробуя взлететь. Под ней блестело железо, Олег не сразу понял, что Томас цепко держит за лапу, меч выронил, другой рукой хватает за клюв.

— Дави и пойдём, — сказал он раздражённо. — Не рыцарское это дело — птиц изучать.

Томас прохрипел, продолжая драться:

— Дядя мой… полёты…

— Летать — не рыцарское дело, — снова сказал Олег убеждённо. — Тоже мне — летун. Клювом не вышел!

Рука в железной перчатке наконец ухватила за клюв. Олег услышал хруст, птица вскрикнула. Томас с наслаждением перехватил выше, сломал шею. Крылья обвисли, он с размаха отшвырнул крылатое чудовище. Блестящие доспехи теперь были во вмятинах, будто на нем молотили железный горох с орех размером.

— Уходим, — сказал Олег напряжённо. Он быстро оглядывал небо, взгляд цеплялся за каждый разрыв в тучах. — Что-то здесь не так.

— Это уж точно, — сказал Томас саркастически.

— Да нет, даже в аду свой порядок. Эти твари должны напасть позже. Там их целые стада. Стаи, то есть.

Томас поклонился:

— Спасибо, утешил.

— Не за что.

— Если эти вылетели навстречу, то представляю, что дальше.

Калика сказал медленно:

— Нет.

— Что нет?

— Не представляешь.

Он покарабкался через каменную насыпь, почти задевая красными волосами низкие тучи. Небо почернело, тучи ползли тяжелые и громыхающие, будто разом рассыпались небесные Авзацкие горы, и теперь по небосводу катится нескончаемая каменная лавина. Когда тучи задевали одна другую, скрежетало, сухо взламывалось, мертвенно белые искры недобро озаряли неподвижные края темных, почти фиолетовых глыб.

Слева доносилось зловонное дыхание Стикса. Берег закрывал реку гноя и слизи, но Томас чувствовал ее близость по своему желудку. С правой стороны несло сухим жаром, там коричневело каменистое плато, высохшее и выжженное. Три огненных ручья бежали резво, плескались искрами, поверху плыли корочки тёмно-багрового шлака. Дважды, пока Томас смотрел с опаской, вспыхивали быстрые огоньки, тут же исчезали с легким дымком. То ли птица какая роняла перо, то ли чья-то душа приблизилась чересчур близко.

Но прямо между Стиксом и плато огненных ручьев простиралась обычная долина, Томас видел кусты, редкие деревья, невысокую траву, проплешины вытоптанной земли. В глазах рябило, и, всмотревшись, различил сотни, тысячи женщин, что бродили стайками и поодиночке, качались на ветвях деревьев, сидели на траве. Всматриваясь, он видел их все яснее, словно наливались живой плотью. Не сразу понял, что некоторые выглядят странноватыми, хотя он не противился бы, если бы у женщин в самом деле была грудь такого размера, такие вот бедра, а волосы ниспадали до пят.

Олег остановился, вертел головой. Томас понял с недоумением, что калика выбирает между берегом Стикса и каменным плато. Там загремело, из черной тучи ударила молния. На ровной, как турнирное поле, плите вспыхнул огонь, взвился красными наконечниками и погас, на камне осталось медленно тускнеющее багровое пятно размером с круглый стол короля Артура. В небе загрохотало, будто катилась горная лавина. Страшно и слепяще вспыхивали молнии, ветвистые, как светящиеся корни невиданного древа. Одним концом упирались в тучу, другим с шипением вгрызались в камни. Вспыхивали огни, камень плавился, тут же остывал, оставляя оспины размером с миску для большой собаки.

Томас не понял, почему калика остановился в нерешительности. Дыхание вырывалось с хрипами, он переводил взор то на берег, покрытый слизью, то на огненное плато. Там гремело, редкие молнии превратились в огненный лес, что вершинами упирался в низкое небо, а корнями взрывал каменистую землю. Этот лес постоянно двигался, молнии ядовито шипели. Когда ветер подул с той стороны, пахнуло горящей землей.

Томас оглянулся:

— Там опять птицы!.. Вперед. Я не вижу опасности!

Олег сказал сиплым голосом:

— А это?

Томас в недоумении поглядел в ту сторону, куда указал калика.

— Все равно не зрю. Одни женщины!

— Так какой опасности тебе еще?

— От женщин? — изумился Томас.

Калика покачал головой:

— Мало тебя били.

Томас негодующе фыркнул. Если бы столько били по каменной скале, то раздробили бы в песок, а по железной — вогнали бы в землю так, что виднелась бы на дне глубокого колодца. Но язычнику что объяснить, если он ни разу не грамотный. Однако присмотрелся, женщины не все выглядят обычными, а у одной вовсе в полупрозрачном теле нечто темное, словно сгусток мрака…

— Только там и можно пройти, — сказал он настойчиво. — Ежели слева — слизь Стикса, где нас из воды достанут те зубастые, справа — вон что творится… даже на Змее не пролетишь — молнии спину издолбают как дятлы… Только здесь.

Олег сказал измученно:

— Ну и что, зубатые? Что храброму рыцарю жалкие ручейки с огнем? Да и молния не обязательно попадет в спину. Авось, промахнется…

Голос его был настолько решительным, в нём прозвучало столько страха, что Томас стиснул челюсти, но смолчал. Он знал, когда калику не сдвинуть с места ни пряником, ни обухом по голове. Вместо этого он побежал вперед сам, стараясь держаться по самому краю долины, почти по краю огненного плато. Земля гудела и стонала, под ногами тряслось как будто встряхивали как шкуру, от слепящих молний болели глаза, и плавали красные пятна.

За спиной тяжело бухало в землю, словно тараном вбивали камни. Калика пересилил необъяснимый страх, не отставал. Томас на бегу оглянулся, Олег отстал всего на десяток шагов, но плечи и голову закрыл полой волчовки, бежал почти вслепую.

Они почти миновали долину, дальше поднимались старые скалы, виднелись уютные гроты. Томас разглядел бегущий с высоты ручей, вода красиво прыгала по камням. Немногие женщины обратили внимание на бегущих, но одна внезапно всмотрелась, Томас видел, как на изумительно красивом лице взлетели брови. Женщина распахнула рот в удивлении:

— Кто вы, странники, облик одного из вас мне странно знаком?

Олег ускорил шаг, Томас подождал друга, бежал рядом, поддерживая за локоть. Женщина вскрикнула громко:

— Олег?.. Это ты, Олег?

— Не отставай, — бросил калика свистящим шепотом. Он перестал прятать голову, Томасу почудилось на лице друга смущение, будто его уличили в чем-то непотребном. До черной скалы, что загородит от них луг, оставалось несколько шагов. Томас сделал рывок, вкладывая в него остаток сил. В локоть Олега вцепился как охотничий пёс, тащил, взрывая землю подкованными сапогами. Тяжелый меч звонко бренчал на железной спине.

Вдогонку раздался пронзительный вопль:

— Опять бежишь?.. Как в обитель вкрадываться, так ты прямо мёдом истекаешь, а как…

Они забежали за скалу, голос затих. Томас тяжело дышал, во все глаза смотрел на калику. Тот посерел лицом, глаза бегали как у кота, своровавшего рыбу. От Томаса отмахнулся:

— Ты им верь! Такое нагородят…

— Да, конечно, — поспешно подтвердил Томас. Чересчур поспешно, калика посмотрел недобрым взором. Томас торопливо поправился. — Конечно, я не верю. На святого отшельника таких здоровенных собак вешать!.. Не думаю, что ты ходил тайком в её обитель. Скорее, сама бегала к тебе в лес, в пещеру. Хотя с такими роскошными телесами… я рассмотрел, рассмотрел!.. не набегаешься. Разве что ты проездом, проскоком, на ходу, не снимая лыж… А что такое обитель? Разве уже тогда были женские монастыри?

— Томас, — прорычал калика.

— Да молчу-молчу, — заверил Томас. — Я ж знаю, ты — святой аскет. Сам видел, в каком виде ты тащился из Святой Земли. Какие там бабы, борщу б горячего, сам говорил… Правда, потом вроде бы у половцев проповедовал что-то языческое…

Гнусный скрипучий крик, от которого застыла кровь и заныли зубы, пронесся как выпущенный из пращи камень. Томас инстинктивно пригнулся, в руки прыгнул меч. По железному затылку скрежетнули когти. Он взмахнул мечом, но не достал, лезвие со звоном ударило по камню. Сверху обрушилась волна смрада. Томас закашлялся:

— Чёрт бы их…

В трёх шагах три твари истошно орали и набрасывались на Олега. Томаса шатало от ветра, крылья хлопали резко и оглушительно, будто кнутом били по Круглому столу. Томаса едва не сбивали с ног волны гнусного запаха. Он ударил одну в спину, плевать на правила, пусть не портит воздух, и без того мерзкий, острие вошло на глубину ладони, но тварь лишь вскрикнула, обернулась, на Томаса взглянули горящие дикой злобой круглые глаза. Похолодев, он выдернул меч, но тварь набросилась, Томас споткнулся и рухнул на спину. Тварь насела, крупная, как здоровенная бойцовская собака. Да еще с крыльями, он слышал скрежет когтей по железу, тварь ударила острым клювом в опущенное забрало. Томас вскрикнул от боли: железо прогнулось и больно прижало нос. Он ощутил на губах солёное. Только бы не сопли, подумал в диком страхе. Калика узрит, засмеет…

С усилием перекатился на бок, ухватил, подмял, кости слабо хрустнули, но тварь все еще клевалась, царапала, била крыльями, он с наслаждением сдавил гнусную шею, повернулся, услышал сладостный хруст, лапы твари задрыгались и начали вытягиваться.

Томас с трудом возделся, забрало скрипело, скрежетало, но оставалось на месте. Слезы выступили от боли, он шипел и постанывал, а рядом калика с остервенением бил оземь крылатую тварь, ухватив за короткие, как у гуся, лапы. Вторая тварь разбросала крылья по земле, не двигаясь, в воздухе стояло облако коричневой шерсти. Земля вздрагивала от ударов, а когда тварь перестала даже шипеть, калика отшвырнул её Томасу под ноги.

— Что с тобой? — осведомился он. — Нашёл, когда чесаться!

Слёзы заволокли взор Томаса. Спину щемило, жгло губу, одна вмятина пришлась на нижнюю часть шлема. Томас почти не мог раскрыть рот, только шипел сквозь стиснутые челюсти.

— Чего? — допытывался Олег. — Говори громче.

Томас знаками показал, что не может, калика подошел, сочувствующе присвистнул. Томас ощутил его сильные грубые руки, его рвануло, прищемило сильнее, потом на лицо хлынул воздух, показавшийся свежим, боль в лице почти исчезла. Он смахнул слезы, губы показались чересчур вздутыми.

Когда взор прояснился, увидел на земле обезображенный шлем. По нему как будто били не только топорами, но и здоровенным молотом деревенского кузнеца, что не знает благородной работы оружейника.

— Ничего, — утешил Олег хладнокровно. — У тебя голова что валун. Любой меч затупится. Медный лоб, это всё-таки…

— У тебя самого, — огрызнулся Томас. — То-то с непокрытой головой, как блудница иерусалимская. Нехристь!

— Точно, — согласился Олег довольно, и Томас запоздало вспомнил, что калика чтет за доблесть быть не во Христе, а во тьме со старыми богами.

Он с великим сожалением оглянулся на брошенный шлем. Глаза защипало, словно прощался со старым надёжным другом. Без него гол и беззащитен, воздух непривычно овевает со всех сторон разгоряченную голову, мигом выпивает мелкие капельки пота. А если ещё потерять доспехи, то просто уму непостижимо как ходит калика. Ветер всего лишь шевелит волосы, а ему чудится, что чужая рука тянется к голове! Сейчас даже слабая стрела, пущенная рукой неумелого оруженосца, поразит насмерть, если попадет в ухо или в глаз…

Донельзя настороженный, он крался за каликой, тот начал надолго затаиваться в тени, там исчезал, Томас чувствовал его только по запаху и совсем редко — по дыханию. Однажды нырнул за ним в эту черноту, перевел дыхание, начал продвигаться в ту же сторону, куда и шли, высунул голову как из черной воды, похолодел.

Калики след простыл. Томас даже попятился, пошарил руками по стене, но ни дыхания, ни запаха отшельника, только мёртвые камни, подрагивающая земля, громадные звери бродят в толщах земли…

В отчаянии, потоптавшись на месте, он вытащил меч и, взяв обеими руками, начал пробираться в ту сторону, где, как ему чудилось, должен быть этот пещерник, переоценивший его силы и прыть в железе.

Он был уверен, что уже не выберется, когда в сторонке послышался тоненький свист. Из-за скал показалась рука, поманила. Томас пригнулся, перебежал, пригибаясь за камнями.

Калика сидел сгорбившийся как церковная мышь, что выбралась из бочки с вином. Влажные космы волчьей шкуры свисали на каменный пол, словно вспотела и она. Однако обхватил себя обеими руками за плечи, вздрагивал, губы посинели. Томас и сам ощутил, что холодные мурашки бегают по телу, несмотря на горячий воздух.

— Куда ты пёр? — спросил Олег шёпотом. — Еще бы малость, заметили бы. Там за этим гребнем, их как муравьев в старом пне.

— Кого? — спросил Томас. Он чувствовал, что спросил глупо, но так устал, и был так счастлив, что отыскался звероватый друг.

— А кого ты надеешься встретить в аду? — ответил Олег вопросом на вопрос. — Ангелов, конечно. Ну, тех, которые с рогами и хвостами. Зато с крыльями! Правда, волосатыми…

Томас вслушался в неясные звуки. Впереди слышались голоса, глухие удары металлом по камню. Калика сделал знак Томасу, но рыцарь, искушённый в воинских уловках, уже крался как ящерица, неслышный, как клок тумана, и смертоносный, как большой Змей. Гряда понижалась, калика последние шаги проделал вприсядку, там упал и осторожно высунул голову.

Дальше голая, как ладонь, долина, прижатая непривычно низким небом. Она упиралась в эту гору, и теперь Олег понял, почему под ним предостерегающе вздрагивает гранит, в глубине камня нарастает напряжение, рвутся незримые каменные нити. Внизу как муравьев полуголых людей, измождённых, в цепях, которые рубят, откалывают, тащат массивные глыбы, и несокрушимая гора тает как затвердевшая глыба меда в горячей воде.

Томас тихонько присвистнул. Вся долина — дело рук каторжных душ, как и все изменения в царстве Тьмы, которым так дивится калика. Из долины медленно поднимается как тесто в квашне тяжелый запах пота, мочи, разлагающейся крови. За кишащей массой измученных людей видна цепочка неподвижных фигур, при виде которых у Томаса сами собой передернулись плечи. Железо зазвенело, калика яростно шикнул.

— Это же… черти! — прошептал Томас оправдываясь.

— Ну и что? Чертей не видел?

— Да вообще-то видел, — пробормотал Томас. — После пиров, что мы закатывали в Сарацинии, одному рыцарю… являлись всякие… синие, голубые, пятнистые, с рогами и без… только мелкие, не больше кошек.

— А ты откуда знаешь?

— Я сам их видел, — обиделся Томас, — и даже помогал ему ловить! Чтоб я другу не помог? Плохо же ты обо мне думаешь…

Лунный свет выхватывал их красноватые тела только на вершине гребня, потом черти снова исчезали в тени, но Томас успевал видеть блестящие, словно политые маслом тела, толстые и мускулистые, ноги короткие и кривые, руки едва ли не до земли, а на маленьких головах, что сидят прямо на плечах, тускло поблескивают кончики коротких рогов.

Почти у всех трезубцы, калика их обозвал вилами, хвостов Томас сперва не разглядел, уже хотел было спросить не родня ли лягушкам, потом всё же увидел…

Олег посматривал на чертей и на Томаса. Рыцарь едва не вываливался из укрытия, страха на лице нет, скорее — дурацкий восторг, что вот наконец-то сразится с врагами своего бога, к тоже же похитившими невесту. Когда к высоким мотивам добавляются корыстные интересы, лучшего воина не отыскать.

Благородный рыцарь задрал лицо к луне и втягивал воздух подобно охотничьему псу, правда, тоже благородных кровей, дергал носом, наконец пробормотал недоумевающе:

— Что-то кровяной колбасой с чесноком пахнет. Как будто караван рахдонитов на привале.

— А почему и нет?

Томас пренебрежительно фыркнул:

— Так рахдониты ж все — иудеи! Скупают всякую дрянь, а потом перепродают где-то в глубинах Востока.

Олег посоветовал:

— А ты присмотрись, присмотрись.

Тучи сползли с мертвой бледной как смерть луны. Призрачный свет залил мир светящейся дрянью, резче выступили скалы. Томас хмурился, стискивал зубы. Здоровенные черти, толстые и неуклюжие, с кожаными крыльями за спиной, другие черти помельче, но у всех, теперь глаза притерпелись и видят все мелочи — вислые носы, толстые губы, пейсы…

— И здесь иудеи, — сказал Томас с отвращением. — А кого ж они там в котлах, а? Уже и не орут, охрипли… Глотки посрывали.

— Крестоносцы, — невинно сказал Олег, но видя, как рыцарь вскипел и начал нащупывать рукоять меча, ухватил за локоть. — Постой! Не только, конечно. Всякий там народ, разный. А сперва только своих сажали… ты позаглядывай в котлы, которые тут с самого начала! Одни иудеи.

Томас зашипел как змей:

— Издеваешься?

— Клянусь, — ответил Олег. Томас по тону понял, что на этот раз калика не врёт.

— Ну тогда ладно, — проворчал он, все ещё не остыв. — Если своих, то… пусть чуточку и наших… которые преступили законы рыцарства и чести. Правда, не понимаю: у них же свой должен быть ад! Иудейский! Какого черта они и в нашем аду, христианском?

Олег невинно заметил:

— А где их нет?

— Но все-таки, это же ад, не ихняя чесночная колбаса!

Калика сказал серьезно, зелёные глаза стали узкими как щели, высматривал проход:

— А они перешли из своего ада в ваш. Хотя, по сути, это тоже их, только порядки здесь малость другие. В филиалах надо применяться к местным обычаям… но интересы блюсти свои… Вон там тень лежит всегда, даже когда луна светит вовсю. Там переждем, когда та тучка приползёт…

— Думаешь, наползёт?

— Если какой-нибудь дуралей не вздумает отогнать. Эх, с каким бы я удовольствием связал всех колдунов и магов спина к спине… да забросил в самое глубокое место в океане!

Томас сказал саркастически:

— А ты чтоб остался один?

— Ах, Томас… Магом нравится быть первые сто-триста лет, ну, триста-четыреста. Так же, как хочется быть непобедимым воином в первые сто лет от рождения. А потом, когда приходит мудрость, когда начинаешь жить умом…

Он вздохнул, а Томас, перед которым распахнулась бездна веков, о которых калика говорит так равнодушно, с торопливостью в голосе сказал:

— Замолчи, я уже и так вон холодный камень!.. Кровь застыла… Скорее отсюда, а то я и не знаю…

Он выскользнул из щели, удары тяжёлых молотов сотрясали землю, и чем ближе пробирались к гряде скал, где можно укрыться, тем сильнее там вздрагивала земля.

Олег поднял руку, Томас застыл с поднятой ногой. Между камней брел, освещенный слабым лунным светом, измождённый человек. Плоть на нем висела клочьями, ребра торчали наружу, как голые прутья орешника. Его шатало, он тащился медленно, загребая голыми ногами землю. Когда приблизился, Томас с содроганием разглядел обезображенное лицо. Под расколотой бровью тёмная пустая впадина, а глазное яблоко болтается на щеке, удерживаемое тёмными жилками и сосудами.

Томас в нетерпении выступил из тени:

— Погоди, добрый человек… Ты здесь, как по тебе видно, свой. Подскажи, как пройти к дворцу Вельзевула?

Человек посмотрел тупо, его шатало. Затылок, как только теперь рассмотрел Томас, был когда-то снесен могучим ударом, в открытом черепе что-то копошилось белое, склизкое.

— Вы, — проскрипел он, во рту темнели беззубые десны, — вы… должны знать…

— Не получается, — сказал Томас. Его корчило от жалости и сострадания, он отводил глаза, но взгляд как зачарованный поднимался то к болтающемуся глазу, то к шевелению на черепе. — Подскажи, ты наверняка знаешь!

Человек посмотрел одним глазом, но Томасу почудилось, что и второй глаз тоже повернулся и смотрит на него недобро, с непонятной злостью.

— Как можете… не знать… Это знают все…

— Но не мы, — сказал Томас быстро и умоляюще. — Помоги, мы только что пришли из мира живых!

Человек отшатнулся:

— Нет!

Томас вскрикнул тихо:

— Кто бы ты ни был, ты же человек был!

— Нет, — ответил человек, обезображенное лице задёргалось, на нём к изумлению Томаса отразилась злобная радость. — Не скажу… Пусть и вам достанется…

Он прошел мимо, даже ногами загребал не так сильно. Томас ошеломленно уставился вслед:

— Что с ним?

— Пойдем, сэр Томас. — сказал Олег нехотя. — Это и есть тот, которого слепили десятым.

— Этот? — не понял Томас.

— Или его потомство.

— А-а-а-а, — наконец сообразил Томас, — таких людей больше, чем хороших. Размножался, мерзавец, чересчур быстро, теперь понятно почему…

Почва вздрагивала, Томас услышал далекий полурёв-полустон, от которого ужас сковал все тело. Земля дрогнула снова. Будто неведомый подземный великан пытался выбраться из могилы. Олег бежал с суровым лицом, Томас, задыхаясь, осмелился спросить:

— Никто не выскочит… из-под земли? Нам только оттуда не хватает.

— Из Тартара? — переспросил Олег, — да пока еще никто не выбирался…

Уверенности в его голосе не было, Томас сжался в комок, прибавил шагу, хотя уже купался в ручьях рыцарского пота. Олег поглядывал по сторонам, бежал как белка по дереву, на замученного рыцаря внимания почти не обращал. В голове Томаса стучали молоты, он даже калику видел смутно, а когда тот на ходу обратился с вопросом, Томас не услышал, переспросил:

— Что?

— Впереди говорю, нарака, а слева от нараки диюй. Как думаешь, проще через нараку? Или через диюй?

Томас прохрипел, качаясь от усталости:

— Через диюй…

— Понятно, — согласился Олег, — значит, через нараку.

Томас зло просипел:

— Так чего ж спрашивал?

— А чтобы не ошибиться, — ответил Олег убеждённо. — Тут один шаг в сторону — и костей не соберёшь. Обязательно надо с тобой советоваться.

Томас прошептал про себя, что когда-нибудь рассчитается за все эти штучки.

Он смутно помнил, что, пройдя половину мили, оглянулся, а на том месте, где был диюй, взметнулись фонтаны огня, и все плато рухнуло в темную бездну.

Олег сказал в сомнении:

— Не поспешили мы? Нам все равно туда спускаться…

— Куда?

Олег кивнул, Томас сквозь завесу пота усмотрел, что дальше дорога вроде бы обрывается. Шатаясь, он подошел к краю, а дальше, прямо за сапогом открывалась бездна. Он отшатнулся при мысли, что придется спускаться Из провала, до краев заполненного ядовито-желтым туманом, поднимался едкий и густой смрад. Олег поморщился:

— Переведи дух… Пусть к вони привыкнет нутро.

— Неужели к такому можно привыкнуть? — простонал Томас.

— Человек ко всему привыкает, — утешил калика с хмурой бодростью. — А потом и замечать перестанешь. Другие заметят, что в дерьме сидишь, а ты — нет.

Отдыхать не дал, торопил, крылатые твари потеряли на время, но если постоянно не двигаться…

Томас двигался как железная кукла, почти не понимая, что делает. Руки механически цеплялись за выступы, ноги нащупывали опору, иногда чувствовал руку калики, тот что-то орал в ухо, толкал, Томас послушно сдвигался, тело как одеревенело, но вниз всё же легче, чем наверх, он спускался и спускался, затем ноги перестали нащупывать выступы, что-то вроде площадки, он рискнул повести затуманенными глазами по сторонам.

Он стоял у подножья отвесной стены, дальше расстилалась безрадостная выгоревшая степь, покрытая серым пеплом. Красное, как объятое заревом пожара, небо нависало по-прежнему низко, тяжелые громады туч бежали как стада туров, оттуда шел неумолчный грохот, не оглушающий, но от которого мурашки бежали по коже. Томас чувствовал, что над ним двигаются каменные лавины, и что в любой миг могут обрушиться вниз.

В трех сотнях шагов был огонь, извилистый и подвижный, Томас не сразу понял, что там страшная огненная река. Ветер пахнул с той стороны, кожа вскрикнула в ожидании ожога: пахло не только огнём, но и почему-то горелым мясом.

Вдали по берегу неслись три крохотные фигурки. Томас сперва решил, что к ним скачут всадники, но нечто странное было в их скачке, пока не понял потрясённо, что к ним спешат люди-кони, до пояса люди, а дальше — лошади! На скаку быстро стреляли в реку, Томас всмотрелся, теперь и ему показалось, что изредка мелькают головы, кто-то пытается выбраться на берег, но безжалостные стрелы сбрасывают обратно.

Олег, оставив Томаса, пошёл навстречу. Томас с сильно бьющимся сердцем и мечом в руке спрашивал себя, почему не бросается на помощь, сейчас же убьют дурака, вон уже луки натянули, целятся, а все трое громадные, как быки, хоть и наполовину кони.

Олег обернулся, помахал Томасу. Кентавры опустили луки, Олег сказал торопливо:

— Томас, нас перевезут через огненную реку. Нет, они тоже сгорят, ежели вплавь, но ниже по течению есть брод… Хилон, перейти сможем?

Самый старый из кентавров бросил хмуро:

— Там едва по копыта. Несс перенесёт обоих.

Кентавр, самый молодой и с дерзким лицом, словно взорвался:

— Опять я? Прошлый раз перевозил этого… как его, пиита, копыта обгорели, до сих пор хромаю. Ну, почти хромаю. Пусть Фол, ему все нипочём.

Хилон в сомнении посмотрел на третьего:

— Если не уронит…

— Да он сегодня не так уж и пьян! — возразил Несс.

— Гм… Ну да ладно, уронит так уронит.

Подхватив луки, они снова помчались по берегу, тетивы щелкали звонко, Томас слышал частые щелчки по задубевшей коже рук, крики несчастных, что падали обратно в огонь. Фол кивнул:

— Пойдемте. Тут близко.

Он слегка раскачивался на ходу, от него несло ароматом хорошего вина. Вид у кентавра был благодушный. Томас понял, что здесь многих чудищ прошлых времён приспособили к делу, ибо если рождены до Христа, то нельзя сказать, что обязательно были бы его врагами. Но и в рай таких пускать нельзя…

Томас от усталости даже не очень-то удивился, что едут на таком странном звере. Фол часто поворачивал голову, завел разговор с каликой об устройстве мира, едва не сверзился в огонь. От него несло вином, Томас вяло подумал, что наверняка сам свалится в огненный поток, либо их уронит, но сил не было спорить, равнодушными глазами смотрел, как кентавр выбрал самое широкое место, огонь полыхает так, что не видно другой берег.

— Держитесь крепче, — предупредил Фол.

По железу звякнуло, Томас ощутил, что панцирь сминается под ладонью калики, их прижало друг к другу, пахнуло огнем. Оранжевая стена надвинулась, вокруг запылало.

Копыта гремели, кентавр все же успевал увидеть торчащие из огненной лавы камни, раскалённые и обугленные. Однажды вскрикнул, явно копыта попали в кипящее, или же волна плеснула выше, но могучие мышцы ходили под Томасом как сытые удавы, тугие как старое дерево, кентавр сопел, почти рычал, огонь бросался в лицо уже не оранжевый — красный. Томас обеими руками закрывал голову. Волосы мигом высохли, трещали, он уловил запах палёного, и тут впереди в красной ревущей стене огня мелькнуло на миг коричневое, они влетели в эту щель, впереди раскинулась безжизненная каменная россыпь с почти чёрной стеной впереди. Копыта простучали уже медленнее, могучий голос прохрипел:

— Слезайте… Фу, старею.

Томас покачивался, одуревший от жара, скачки, грохота. В спину все еще пекло, страшная река еще близко, а Олег спрыгнул, Томас услышал голос:

— Да нет, Фол. Это у моего друга задница тяжеловата.

Томас всхрапнул от оскорбления как кентавр, поспешно соскочил следом. Колени подогнулись, спина кентавра выше чем у рослого боевого жеребца, Томас уперся ладонями в каменистую землю, разогнулся с достоинством высокорожденного.

Река страшно горела в десятке шагов, ветерок относил жар, но Томас чувствовал, как продолжают накаляться доспехи. Калика и Фол беседовали, Томас уловил насмешку в голосе кентавра, калика раздраженно оправдывался, промелькнуло что-то о бабах, затем Олег звучно шлёпнул по лоснящемуся боку кентавра:

— Знаешь, когда начинается старость? Когда все молодые женщины начинают казаться красивыми.

Кентавр почесался, хвост его мерно шелестел по бокам. Какие мухи, подумал Томас, вместо веера…

Олег толкнул, Томас поспешно попятился от реки, успел поклониться их перевозчику с достоинством, хоть и наполовину человек, но зато другая половина — не какая-нибудь корова, а благородный конь, Томас разбирался в конях достаточно, чтобы оценить стать, красоту и мощь ног этого Фола, высоту бабок, подтянутый пах и ширину костей груди.

Навстречу дул злой пронизывающий ветер. Доспехи быстро остыли, Томас чувствовал, как узкие струйки врываются в щели. Рубашка быстро высохла. Холодные струи неприятно холодили кожу.

Олег гнал почти бегом, камень гремел под тяжелыми сапогами. Каменная гряда приближалась, и только когда вбежали в тень, такую же черную, как деготь, Томас слышал как волхв перевел дух:

— Ты голый без доспехов… а я — на этой равнине, где и спрятаться негде.

— Я не только голый, — признался Томас, — но и со снятой заживо кожей.

Олег метнул быстрый взор, Томас поспешно отвёл глаза. Если он дважды ощутил чей-то недобрый взгляд на себе, то калика с его чутьём, мог ощутить и нечто больше.

Запыхавшись, они взбирались по скалам, надо уйти как можно дальше от места, где их заметили, когда Олег насторожился, вскинул ладонь. Томас мгновенно замер. Некоторое время слышал только свое хриплое дыхание, надсадное, как у старого Змея, затем донеслись далёкие удары железа о камень.

Олег хмуро бросил:

— Знакомо, не так ли?

Дальше была неслыханно огромная яма с круглыми краями. До противоположного края с полсотни верст, яма опускалась в бездну мелкими уступами. На каждом уступе черно от копошащихся фигурок, а стук кирок и молотов сливался в неумолчный шум, словно шел нескончаемый дождь. Марево пыли закрывало ту сторону, как и глубь, видно только, как на ниточках канатов выныривают комочки камня.

Томас проговорил ненавидяще:

— И тут каменоломня!

— Глядишь, — добавил Олег, — все тот же барон Оцет строит себе замок. А почему в аду должно быть что-то иначе? Как будто не люди его строят!

— Ладно, — прохрипел Томас, — как обходить будем?

— Зачем?

— Это тебе везде тепло, — бросил Томас раздраженно. — Думать, Истину искать, всякую хреновину придумывать на головы простых честных рыцарей…

— Простых королей, — добавил в тон Олег. — Простых, как твой конь.

— У меня не было простых коней, — огрызнулся Томас оскорблено.

Ветерок качнул марево пыли, среди человеческих фигурок яснее проступили нечеловеческие, в полтора раза выше, с плетьми в длинных руках. Томас услышал окрики, свист рассекаемого воздуха, крики боли. Плети врезались в плоть каторжников с резкими хлопками, и в шум дождя часто вплетались эти щелчки, будто часть капель щелкала по туго натянутому бараньему пузырю в окне.

Олег присмотрелся, начал спускаться, выбрав узкую тропку слегка наискось. Томас оглядывался, держа меч наготове. Мокрые от пота изможденные фигуры каторжников приближались. Олег пробрался над их головами, присел на корточки.

Каторжники с усилием втаскивали на толстых пеньковых канатах огромные глыбы с уже обтёсанными краями. Каждый камень поднимали по восемь человек, жилы натягивались так, что едва не рвались от натуги. Под тонкой кожей, изорванной бичом, ребра ходили ходуном, а сиплое дыхание вплеталось в общий мерный шум каменоломни.

Олег всмотрелся, позвал тихонько:

— Фагим!.. Эй, Фагим!

Один каторжник вздрогнул, дико огляделся. Томас видел, как вздрогнул, когда поднял голову, и глаза нашли Олега. Красноволосый отшельник выглядел в самом деле страшновато, но Томас считал, что он-то привык, а другим может стать не по себе даже в аду.

— Ты… — прошептал невольник. — Ты тоже здесь…

— Судьба, — ответил Олег.

Невольник, которого Олег называл Фагимом, выпустил из рук канат, опасливо оглянулся, сделал шаг в сторону, оказавшись прямо под Олегом. Вдруг глаза расширились:

— Ты… ты во плоти?

— Да, — ответил Олег, — потому мне труднее, чем тебе.

Фагим отшатнулся. На лице отразилась хищная радость, потом недоверие, снова радость, что перешла в ликование. Он оглянулся, поискал глазами здоровенного беса, тот в двух десятках шагов нещадно стегал кого-то так, что летели клочья.

— Надо быть безумным… — прошептал он крепнущим голосом.

— Ты мне это уже говорил, — напомнил Олег. — И не один раз. Подскажи, как добраться до Вельзевула?

Фагим отшатнулся. Круглые глаза стали как у ястреба:

— Я?

Олег развел руками:

— Больше спросить не у кого.

— Что… что даёт тебе думать, что помогу злейшему врагу?

Олег посмотрел на Томаса, на красного гиганта с бичом:

— Да просто… просто в самом деле спросить не у кого.

Фагим задергался изо рта пошла желтая слюна. Голос стал хриплым от ненависти:

— Ты… ты, который меня убил… Ты такое… мне? Ты, который всегда был всезнайкой…

Олег тяжёло поднялся, колени хрустнули. Томас тревожно поглядывал на красного гиганта с бичом. Тот ощутил непорядок, подозрительно всматривался в их сторону. Фагим ударил обеими руками по каменной стене, едва не дотянувшись до сапог Олега, захрипел, а когда сполз, на стене остались кровавые следы.

— Фагим, — сказал Олег просительно, — ты же знаешь, я не был всезнайкой… Потому столько ошибался, получал по голове. И сейчас я знаю намного меньше тебя! В наш старый добрый мир, где мы… словом, ворвалась нелепая рабская вера христиан. И культура, и цивилизация равно сметены и втоптаны в грязь! Все мои знания, умения, даже магия — бессильны перед миром, где правит не разум, а слепая вера, где восхваляются не герои, а лакеи-угодники!

Томас разрывался от сочувствия, Олег никогда не говорил с такой тоской и болью, чувством поражения, обреченности. Фагим вскинул голову, в запавших глазах была слепая ярость. Он снова бросился на стену, пытаясь ухватить за сапог Олега, на этот раз пальцы царапнули почти за подошву.

— Ты… враг…

— Жгут библиотеки, — сказал Олег тоскливо, — зверски убивают учёных, мудрецов, исследователей… Разрушают школы, а строят монастыри…

— Враг…

— Эх, Фагим!.. Томас, пойдём, — сказал Олег.

Красный гигант направился в их сторону, как вдруг донесся переполненный ненавистью голос:

— На шестом уровне внизу… есть ход…

Олег спросил быстро:

— Куда?

— Не знаю, — донесся шепот, в котором ненависть клокотала как кипящее масло в котле. — Это подкоп… Его делают уже сто тридцать лет… Вчера пробили, но пока никто…

Красный гигант рванулся в их сторону. Невольники падали под его ударами как стебли травы под острой косой. Двое с жуткими криками исчезли за краем, из бездны донесся удаляющийся крик. Олег с Томасом отступили за камни, пригнулись. Слышен был рёв, звонкие удары бича, стоны несчастного. Лицо Олега было мрачное, глаза отводил, на Томаса не смотрел.

— Ты его знаешь? — спросил Томас шепотом, тут же устыдился глупого вопроса. Поспешно спросил: — Доверяешь?

— Нет, конечно, — ответил Олег тихо. — Ты же слышал…

— Ты убил его, надеюсь, не в спину?

Олег раздраженно сдвинул плечами:

— Да какая разница? Для магов не важно, как убил. Важнее, как жил.

Щелкающие удары пошли удаляться, словно надсмотрщик по дороге раздавал удары направо и налево. Или же, подумал Олег хмуро, но Томасу говорить не стал, чудовище погнало несчастного для допроса с пристрастием. Что-то здесь многое не вяжется. Слишком уж на каждом шагу ждёт засада, ловушки, словно многое предусмотрено.

Томас сердито сопел. Убить глаза в глаза или подло в спину — большая разница. И какими бы высшими ценностями не бахвалился калика, но никакой мир не будет миром, никакая вера не победит сердца, если можно будет бить в спину, лежачего, или втроём одного.

Олег шел торопливо, часто оглядывался. Красное небо блёкло, темнело, словно горячая кровь свёртывалась в коричневые комки, медленно проявилась громадная, как таз цирюльника, луна. Хотя бы жёлтая. как покойник, или пурпурная, как туша с содранной шкурой, но луна засияла настолько мертвенно бледным светом, холодным и серебристым, что плечи Томаса сами собой передёрнулись как у большого пса, что выскочил из ледяной воды.

В лунном свете Томас видел только темные впадины вместо глаз Олега, но по всей фигуре было столько напряжения, что наконец ощутил, как под доспехами побежали мурашки:

— Опасность?

— Кто-то идёт по следу, — бросил калика.

— Уверен? — спросил Томас, а руки уже сами потащили меч из ножен. Он начал прислушиваться, оглядываться, сразу же ударился головой о камень так, что в черепе зазвонили все колокола Британии, а перед глазами вспыхнул настолько яркий свет, словно Господь творил мир заново. Ругнулся, помянув всех святых настолько крепко, что у тех кожа от стыда слезет как у линяющих змей, пошел по-рыцарски вперёд и без оглядки: волхв на то и волхв, чтобы чуять, а он, рыцарь, чтобы защищать простой люд с мечом в руке, а не выполнять работу воина-лазутчика.

Вскоре чуткое ухо уловило быстрый цокот крепких когтей. Камень отзывался звучным щёлканьем, Томас непроизвольно определил размер когтистой лапы, по спине пробежала дрожь. Он приотстал, пропуская Олега вперёд:

— Я встречу первым.

Олег на ходу оглянулся:

— Успей выставить перед собой меч.

— Зачем? — спросил Томас оскорблённо. — Пусть ощутит на себе мой удар.

— Не успеешь… — сказал Олег сожалеюще.

Но охотно прошел вперёд, поставив рыцаря между собой и настигающим чудовищем. Они торопливо пробирались вдоль отвесной стены, Томас чувствовал, как Олег отчаянно ищет хоть малую щель, из которой могли бы тыкать в страшную морду остриями меча и посоха, но выемки были от сколотых глыб, кулак поместится с трудом, а стук копыт… если бы копыт, а то когтей!.. чаще, зверь уже почуял, а то и увидел, помчался галопом…

Томас, теперь снова оглядываясь, успел увидеть в лунном свете блеснувшую спину массивного зверя. Тот мчался за ними гигантскими прыжками, быстро сокращая расстояние. Томас молча развернулся и вскинул меч над головой. Был соблазн выставить прямо перед собой, как и советовал мудрый калика, сейчас Томас и сам понимал, что так надежнее, но что-то возмущалось против постоянно правильных решений, он — рыцарь, а не монах! — и теперь весь превратился в комок нервов, вглядывался в темноту, прыжки все слышнее…

Когда внезапно оборвались, Томас ощутил, что зверь в гигантском прыжке падает по дуге на него, и, еще не видя, он со страшной силой нанес удар в сторону ожидаемого врага. В следующее мгновение страшный толчок обрушился с такой силой, что смял вместе с доспехами, расплющил, уничтожил, выбил дух и расплескал по всей преисподней…

Кровь шумела в ушах, в кровавом тумане что-то мелькало, он слышал сдавленный звериный рёв, клекот, сопение, треск, начал приподниматься, еще не веря, что в состоянии чем-то двигать, рядом под серебристым светом тяжело боролись две мохнатые фигуры, два зверя. Томас шатнулся в их сторону, поскользнулся, успел даже смутно удивиться откуда столько… ага, кровь, руки его, оказывается, всё ещё сжимали рукоять меча.

— Олег, — воззвал он хрипло, — какое из них ты?

Краешек луны ушел за тучу, во тьме рядом хрипели и дрались двое. Томас хотел было отбросить меч и броситься в схватку, наощупь определит, какое из двух чудищ калика, а какое не калика, но, к счастью, в щёлочку на миг проглянул узкий лучик, прямо перед ним оказалась голая мускулистая спина, где из-под лопаток торчали узкие хищные крылья. Томас торопливо ткнул мечом, размахиваться не было времени, лезвие с трудом вошло на ладонь, зверь впервые взревел, начал разворачиваться. Томас вскрикнул предостерегающе:

— Олег!.. Отпусти…

Ему почудилось, что тёмные крылья начали быстро светлеть. Обозначились крупные чешуйки, как на большой рыбе или ящерице, в тот же миг от зверя отделилась темная фигура, коротко взмахнула рукой. Удара Томас не видел, посох слишком тонок, к тому же сам, шатаясь от собственного богатырского замаха, нанес страшный удар на зверю. Тот успел качнуться в сторону, но лезвие достало его в плечо. У Томаса занемели руки, словно ударил по суховатому дубу, но тело и руки помнили, как прорубывали толстые доспехи на поединках, и он замахнулся снова.

Зверь на глазах преображался, наливался светом, но в той стороне была пропасть, Томас услышал сдавленный крик калики, он словно бы метнулся за зверем, там была возня, сопение, потом донёсся горестный вскрик Олега. Свечение исчезло. Томас бросился к Олегу, ударился, едва не сшиб в пропасть. Олег придержал шатающегося рыцаря. Томас дышал тяжело, но даже сквозь хрипы в груди услышал тяжёлый удар далеко внизу.

С трудом видел в полутьме, как тёмная фигура опустилась на камень. Калика тоже дышал тяжело, а голос прерывался:

— Томас… спасибо…

— На том свете сочтёмся, — буркнул Томас, ругнулся. — А, чёрт… Сейчас мы на каком?..

— Молодец, что не послушал… Ты его почти разрубил с первого же удара…

— Но какой живучий! Еще как трепыхался!

— Да… И последний удар был хорош. Ты перебил хребет.

Томас спросил с осторожностью:

— А сейчас оно… издохло?

— Да… Не понимаю только, зачем из последних сил ползло к пропасти?

Томас посмотрел в темноту, где угадывался край:

— Не хотел, чтобы сняли шкуру?

— А ты собирался? — ответил Олег вопросом на вопрос.

— Вообще-то нет, — признался Томас. — Я ж не дикий рус, что шкурами убитых врагов накрывает коня, из черепов делает чаши, а кожей с рук обтягивает колчаны! С другой стороны, снимал же с убитых оленей, кабанов, медведей, а в Сарацинии — с ихнего зверья… Хотя нет, не до шкур! При чем тут шкуры? Даже если золотая, как у того барана, за которой святой Язон плавал с двенадцатью монахами. Мы не за шкурами пришли, сэр Олег!

Край тучи медленно светлел, а внизу смутно проступили сперва вершины острых, как зубы, скал, затем засеребрились круглые валуны. Олег сидел, весь залитый неприятным мертвенным светом. Томас заметил, что калика морщится, зажимает ладонью правое плечо. Между пальцами проступило тёмное. Томас сглотнул комок, молча взмолился, чтобы у калики хватило языческой нечестивой мощи, дабы заживил раны с той же быстротой, как и на земле, когда мог пользоваться своей богопротивной магией. Дыхание из груди калики вырывалось всё ещё сиплое, словно там раздували мехи.

Томас ощутил вину, что он, молодой и полный сил, встречает опасность, весь закованный в сталь… сейчас уже сильно измятую, а отшельник дрался со зверем грудь в грудь, такой же как и у него голой… ну, пусть такой же волосатой, сражался голыми руками на равных.

Из-под ног сильно пахло убийством. Сапоги чавкали в застывающей крови, а когда Томас рассмотрел под ногами нечто блистающее, он нагнулся и постарался подцепить блёстку, надеясь втайне, что вышиб зуб чудовища, можно взять с собой, а ежели уцелеет, то будет хвастаться перед другими рыцарями.

Пальцы подняли из тёмной крови длинное жёсткое перо. Самый кончик блистал, там не было крови.

— Олег, а такого зверя знаешь?

Олег взял перо, стёр пальцами кровь, помял, понюхал. Из под крови и грязи проступила белизна с серебристым оттенком. Ноздри тревожно дернулись, запах от пера не просто чужой или враждебный, а такой, что мышцы напряглись, а в горле само зародилось грозное рычание. Рыцарь не учует, он слишком благороден, а это уже наполовину слеп, а он сохранил лесную привычку улавливать даже самые слабые запахи. По запаху любой охотник определит матёрость зверя, стать, силу, возраст… Олег чувствовал как шевелятся, понимаясь, волосы на затылке. Он знал, что уже повидал всех зверей на свете. Они не берутся ниоткуда. Но с этим зверем ещё не сталкивался.

Томас видел, как лицо Олега потемнело. Рыжие брови сдвинулись на переносице, глаза посуровели.

— Что-то знакомое? — спросил он с тревогой.

— Нет, — ответил Олег медленно.

— Слава богу!

Олег покачал головой:

— Меня незнакомые пугают больше.

— Да ладно, — возразил Томас. — Справились же. А перья… что ж, значит, черти бывают не только в шерсти как наш полковой прелат, но в и перьях. Только и все! Скажу ему, ахнет.

Он говорил беспечно, но в голосе угадывалось страшное напряжение. Олег отвёл взор. Рыцарь чувствует, что он недоговаривает что-то важное. Но пусть пока не догадывается, насколько важное. И насколько важно то странное превращение, которое успели прервать!

Внезапно быстро потемнело, Томас успел увидеть, как огромная тёмно-лиловая туча наползла на край луны, серебристый свет мерк с каждым мгновением. Олег сказал с досадой:

— Привал. На всю ночь.

— Олег, надо идти…

— Не видишь, туча надолго?

В молчании, раздраженные и голодные, они выбрали место почти наощупь, легли. Олег связал пленного Иареда, повозился, устраиваясь, везде камни, там давит, тут колет, сказал ещё раздражённее:

— Давай, сэр рыцарь, взглянем с этого утёса.

— Ты ж сам сказал, что ни черта не видно!

— А там звезды падают…

Томас не понял, при чем тут звезды, но поднялся, заинтересованный против воли. Калика взобрался на скалу, все равно хоть глаза выколи, Томас готов был взорваться бранью, он не звездочет, к тому же и звезд нет, одна сатанинская темень, но калика вдруг сказал негромко:

— Ничего, тот пернатый рассказал достаточно… Хорошо, что ты не дал мне его прибить сразу. Я еще малость кожи посдираю, всё скажет! И так всего пару рёбер сломал, да глаз выбил, а он уже почти всех выдал!.. Правда, зубы уже повыламывал и ногти с пальцев посрывал… Сегодня к утру узнаем, кто за нами начал охоту…

Томас раскрыл рот, калика заговаривается, но ощутил предостерегающий толчок в бок, поперхнулся:

— Гм… Да… Ты такой…

— Правда, с какой целью, — продолжал калика, — вряд ли такая тля знает, но нам главное узнать, кто…

— Точно, — промямлил Томас, уже начиная понимать, что Олег говорит для ушей пленника. Правда, непонятно, зачем. — Ты, язычник, любишь мучить…

— Надо, — вздохнул калика лицемерно. Томас чувствовал в темноте, как он со смирением сложил ладони, будто собирался помолиться. — Ох, нам это очень надо.

Томас прошептал одними губами:

— Что ты хочешь?

— Я связал его так, — прошептал Олег, — чтобы смог распутать узлы.

— Так он же сбежит?

— А он тебе нужен? Пусть бежит, зато тот, кто стоит за всем этим, до утра должен успеть…

— Что успеть?

— Не понял? — удивился Олег. — Какой же из тебя король, ежели коварства в тебе меньше, чем на жабе перьев? Тот, главный, явится добить нашего пленника. Того, в перьях. Пока мы не успели узнать имя главаря.

Томас с осуждением покачал головой:

— До какой подлости додумался, надо же… И пленника добил, и новую добычу на дохлого живца ловить хочешь. Думаешь, этот горбатый такой дурак?

— А что делать, если мы двое такие умные?

— Умные? — удивился Томас.

— А разве не мы сами полезли в ад? — в свою очередь удивился Олег. — Это ж какими умными надо быть! Тихо, кажется, развязался… Дурак, еще и выжидает. У меня уже шея затекла отворачиваться.

Он с усилием выломал голыми руками острый выступ, подкинул камень в руке. Голос был довольный и громкий:

— Вот этим я сейчас вспорю ему брюхо… Люблю кишки наматывать на свой посох!

За их спиной послышался вскрик, шорох камешков, топот ног. Томас обернулся, засвистел как гончим псам, заорал:

— Лови!.. Стреляй!.. Выпускай собак!.. Цербера!

— Куси! — вскричал Олег.

Топот ног стал таким частым, словно по камням застучал град, и тут же утих, быстрая тень мелькнула в остатках лунного света вдали на перевале. Томас не поверил глазам:

— Чтоб так бегать… Как же он свою жалкую жизнь ценит!

— И простолюдины жить хотят, — пояснил Олег. — Чудно, да?

Далекие удары тяжёлых молотов раздавались справа и слева. Томас чувствовал, что не сколько разыскивают дворец Вельзевула — у дьявола обязательно должен быть дворец с множеством слуг! — сколько бредут наугад. Калика часто останавливался, а если делал движение рукой, Томас послушно нырял в щель, затаивался с мечом наготове.

Лунный свет был все так же слаб, но в этот раз тёмные фигуры чертей шли так близко, что Томас мог бы дотянуться до любого. Все в чёрных доспехах, настолько закопчённых, что ни единого блика, вооружены топорами на длинных рукоятях. Только у двоих щиты простые деревянные, обтянутые кожей. Впрочем, он помнил из рассказов дяди, что у славного англа Спартака, который поднял восстание в Риме, щит был из ивовых прутьев, покрытых корой дерева, как и у всего его войска. Но сумели победить римские легионы, так что простое вооружение чертей-латников ещё не говорит об их слабости.

Томас проводил долгим взглядом массивные фигуры. Шлемы тоже только у двоих, простые, без личин или бармиц, конечно — без гребня и перьев. У остальных настолько лохматые головы, будто рога торчат во все стороны.

— Не могу поверить… — прошептал Томас.

— Во что?

— Что эти мерзкие рожи некогда были гордыми ангелами в блистающих доспехах. Которых Господь низверг за гордыню сверкающим копьем на землю. Неужто хоть час терпел подле себя эти морды? Вон у того страшнее, чем у МакОгона!

В темноте пробурчало:

— Низвергли, может быть и светлого… разве что с пятнышком размером с маковое зернышко, а здесь во злобе и жажде отмщения такое наплодишь… Да и сами низвергнутые… Злоба да жажда расквитаться могут ещё и не в таких чудовищ превратить! Помню, один мудрец… его считали мудрецом, когда возжаждал отомстить одному из владык, в такое превратился… Человек и то опускается, а что хочешь от черта?

Когда дробный перестук копыт удалился, Томас предложил:

— Рискнём короткими перебежками от меня до следующего дуба?

Калика чему-то хмыкнул, сказал загадочно:

— Люблю людей в доспехах. Такое от них слышишь… Ладно, только по краю котлована.

Снизу поднимался тяжёлый запах пота, испражнений. Стук превратился в неумолчный грохот, почва постоянно тряслась. Лунный свет серебрил вершины камней, а в самом котловане было темно. Они долго лежали, всматриваясь до боли в глазах, уже плавали цветные пятна от напряжения, наконец медленно стало проступать копошащееся месиво человеческих тел. Тускло поблескивали кирки, молоты, часто вспыхивали короткие багровые искры. Томас заметил, что калика вслушивается в доносящийся снизу шум, выуживая крики, слова, жалобы, стоны.

— Что-то понял?

— Ерунда, — отмахнулся Олег. — Это тритонисты, пальписты, левоходники…

— Что-то? Говори по-человечески.

— Я и говорю, разве не понял? Здесь собрали тех, кто поклонялся тритону, когда надо было поставить жертву протею. Еще тех, кто обошел храм Аспы слева, когда надо справа, кто небрежно затесал кол перед статуей Теплакенапа…

Голос рыцаря в темноте прозвучал так рассерженно, что Олег на миг увидел багровое свечение:

— Черт бы побрал… Какой тритон, какая Аспа? Этих несчастных всё ещё терзают?

— Как видишь.

— Но уже нет никакой Аспы!

— Как видишь, — повторил Олег, — никому не нужно прошлое. Как бы высокопарно о нём не говорили. Эти люди заброшены. Мир изменился, законы и мораль изменились… Их грехи даже ваша злая церковь не признает грехами, но они все еще терзаются в муках… И так будет.

— Но почему? — прошептал Томас возмущенно.

— А никому не нужно прошлое, — ответил Олег мёртвым голосом. — Что бы ни говорили. Как и мы будем не нужны новому поколению. Как и те не будут нужны следующим…

Томас покачнулся от волны горечи:

— А как же, мол, без знания прошлого нельзя понять будущего?

Калика отмахнулся:

— Умничают. Жрать-то всем хочется. В прошлом не было тех проблем, о которые расшибаем головы сейчас, так что опыт прошлого неприменим. Так, всего лишь история… Собрание анекдотов.

Грохот молотов то приближался, то уходил в сторону. Луна иногда пряталась надолго, в эти мгновения они проскакивали открытые пространства, иной раз едва не сталкиваясь с деловитыми чертями. На кольях висели отрубленные головы, кровь тёмными струйками бежала по дереву, лица дергались в судорогах, в выпученных глазах стояла боль. Они провожали двух людей покрасневшими белками, губы кривились, но ни хрипа не вылетало из перекошенных ртов, лишённых глоток…

Дальше лунный свет выхватил из тьмы ряд высоких кольев, белесые, как придонные рыбы, тела на вершинах. Чем ближе подходили, чем больше холодела кровь от хрипов и стонов несчастных, что постоянно чувствуют, как заостренное дерево разрывает им плоть. Олег шаг не прибавил, лишь чуть отвернул голову, а Томаса трясло, он схватил себя обеими руками за голову и сжал, пытаясь заглушить страшные звуки рвущегося мяса, и только страх, что уже отстал от калики, заставил ослабевшие ноги двигаться быстрее.

В одном месте Томас успел увидел прикованного к стене огромного человека. Широкие плечи и могучая грудь говорили о его великих достоинствах, как могучие руки — о исполинской силе. Томасу почудилось, что тело прикованного словно бы струится, лишь потом понял с содроганием, что тот с ног до головы покрыт полчищами злых ос.

Калика кивнул привязанному великану:

— А, Керсасп… Прости, но за нами и так погоня.

Когда ушли далеко, Томас шепнул, косясь через плечо на оставленного гиганта:

— За что он здесь?

— Загасил огонь ударом палицы, — буркнул Олег. — Как видишь, в старину за что только не карали.

Томас удивился:

— Я сам видел, как сарацины бросили одного в костёр только за то, что тот плюнул в огонь. Справедливо! Разве в огонь можно плевать?.. А тут ему ещё и добавят.

Когда калика вполголоса выругался, Томас дёрнулся, затравленно оглянулся, но слева скала, муравей не взберётся, справа пропасть, сзади изъеденная щелями гора, а навстречу мчится быстрое легконогое существо, залитое призрачным лунным светом…

Донёсся тяжелый грохот, земля начала подрагивать. Со стены сорвался камешек, звонко щелкнул Томаса по голове. Олег все еще оглядывался, искал пути отступления, а Томас вскрикнул:

— Сюда бегут черти!

— Я думал, ангелы, — прорычал Олег свирепо. — Давай в эту щель…

Незнакомец, ослеплённый светом, заметил двух затаившихся людей в тот миг, когда почти наткнулся. Томас ахнуть не успел, как по его груди звякнуло железом, он непроизвольно взмахнул рукой, привычка старого бойца, в его ладони оказалась зажата узкая кисть с длинным узким кинжалом. Бледный свет вырвал из тьмы круглое девичье лицо с круто изогнутыми бровями.

— Томас, — прошипел Олег из тьмы. — Быстрее, их там толпа!

Томас сорвал с незнакомки покрывало, швырнул в сторону пропасти, а её быстро потащил, невзирая на отчаянное сопротивление, вслед за Олегом. Грохот нарастал, внезапно на чёрном небе возникли залитые мёртвым светом могучие тела мускулистых бойцов. Плечи блестели как отполированные морскими волнами валуны, головы росли прямо из массивных тел, тяжелых и несокрушимых.

Томас зажимал рот, женщина сопротивлялась всё слабее, за спиной слышал тяжёлое дыхание Олега. Звери замедлили бег, он видел, как двигались их ноздри, вылавливая запахи, и сам услышал аромат её волос, в которые зарылся лицом.

Вдруг один зверь что-то проревел, остальные повернули головы. Покрывало висело на краю пропасти, слегка шевелилось под движением воздуха, так же лениво соскользнуло с камня, на миг показался краешек, и оно исчезло.

Зверь снова проревел, люто и повелительно, звери с разбега начали прыгать в пропасть. Томас задержал дыхание, его ладонь всё ещё зажимала рот незнакомке. Последним прыгнул вожак. К великому разочарованию Томаса за его спиной развернулись широкие чёрные крылья, почти невидимые в темноте, и он понял, что не дождётся тяжелых шлепков множества тел.

Женщина яростно стала освобождаться. Томас удержал её руку, снова блеснул нож. Он ощутил удар в бок, если бы не доспех, лезвие поразило бы сердце. Удерживая, прошипел вполголоса:

— Да уймись ты!.. Вдруг мы не враги?

Она перестала сопротивляться только на миг, затем забарахталась ещё яростнее. Томас едва удерживал этот маленький ураган:

— Перестань! Не видишь, мы тебе помогли!

Она что-то вскрикнула, голосок показался ему птичьим щебетом, звучал красиво и мелодично.

— Олег, да скажи ей!

Тёмные в ночи глаза волхва уставились в лицо незнакомки. Что-то сказал на таком же птичьем языке. Томас чувствовал, как тело женщины вздрогнуло, но ответила быстро и яростно. Олег покачал головой, снова что-то сказал, а затем кивнул Томасу:

— Пусти. Она приняла тебя за… Ну, сам понимаешь, железный истукан, то да сё… Я сам таких видел на Талосе. Один такой остров охранял, целые глыбы кидал в проплывающие корабли.

Томас сказал раздраженно:

— Ты не умничай. Чего это она? Мне почудилось, или она… живая?

Он осторожно разжал руки, девушка отодвинулась, гневно взглянула в его лицо. Он видел в чуть раскосых глазах удивление, затем её губы чуть дрогнули в улыбке. Сердце Томаса ёкнуло. Она что-то спросила, он взмолился:

— Олег, переведи! Переведи, что сказала.

— Это принцесса Мао-Шань, — объяснил Олег, голос был уважительным. — Смелая девушка…

— Как проникла сюда? — допытывался Томас. — Она… она… само совершенство! Редкий герой даже подумает, чтобы сюда, а она… Олег, что она ищет? Зачем явилась?

Олег повторил вопросы, девушка покачала головой, в её глазах были гордость и печаль. Еще раз взглянула на Томаса, долгим и внимательным взором, улыбнулась так, что его сердце взлетело на крыльях, отступила на шаг и, Томас не успел ахнуть, растворилась в ночи. Лёгкие шаги чуть шелестнули в ночи, в воздухе остался легкий запах жасмина.

Томас ощутил, что мир потемнел, свет померк, а на плечи обрушился каменный свод подземного мира. Хриплым от горя голосом прошептал:

— Почему… зачем ушла?

Олег уже осматривался по сторонам:

— Томас, у нее свои дела, у нас свои… Ты не забывай, мы за Ярославой сюда спустились. Или ты уже… гм… надумал что-то ещё?

Томас с трудом оторвал взор от тёмного пятна между скалами, где видел последний раз тонкую фигурку принцессы:

— Олег, я даже не думал, что на свете могут быть такие отважные… и такие прекрасные, по-своему, конечно, девушки…

— Брось, — посоветовал Олег. — Она тебе не ровня. Принцесса!

— А я король, — сказал он, защищаясь.

— Твоё королевство уместится на её мизинце. Она из Чайны, Срединной империи. Ты для неё варвар из крохотного окраинного мирка. Они там только себя чтут за людёв… Чайвинизм называется. В вашем перевернутом языке звучит как шовинизм…

Томас не слушал, его ноздри раздувались, вбирая последние крупицы запаха.

— Неужто мир так велик, что больше не встретимся?

Олег посоветовал:

— На обратном пути надо взглянуть на ту скалу. Вдруг да царапнула словцо… Хотя вряд ли. Больно руки нежные для такой грубой работы… А мир, наоборот, тесен. Уже лбами натыкаемся друг на друга.

Он полез по скале, вверху смутно проступала расщелина. Томас как во сне двинулся за ним, всё ещё видел прекрасное и гордое лицо, странно удлиненные глаза, чуть приподнятые у висков, миндалевидные глаза… Кого она явилась спасать?

В чёрном небе часто сверкали падающие звёзды. Одна пронеслась настолько близко, что Томас рассмотрел в светящемся столбе согнутого человека: колени прижаты к груди, руками обхватил ноги и опустил голову, преодолевая чудовищное сопротивление встречного ветра. Светящийся шар, оставляя разреженный светящийся хвост, исчез в сотне шагов за грядой камней. Донесся удар, земля качнулась, затем с опозданием прогремел мощный грохот. За камнями возникло трепетное нездоровое сияние.

Калика выругался. Светлые блики играли на его лице, делая похожим то ли на демона, то ли на высеченного из старого камня древнего бога. Томасу стало жутковато. Он спросил шёпотом:

— Это кто?

— Разные, — огрызнулся Олег. — Шагай быстрее! Можем не успеть.

Томас ощутил, как затрясло, даже тяжёлые доспехи зазвенели гаденько и пискляво.

— Опаздываем?

— Еще не знаю. Вдруг эти помешают?

Томас проследил взглядом хвостатые звёзды, что сыпались уже как спелые груши в августе. Земля вздрагивала, часто вздымались светящиеся облачка, грохот не умолкал.

— Не прибьют? — спросил Томас, стараясь чтобы голос звучал беспечно.

— Не знаю, — огрызнулся Олег. — Может кто сослепу и влупит со всей дури. Тогда всё, отыскались… Но как бы вообще не было поздно.

Томас вспомнил бледное лицо с высоко вздёрнутыми бровями, печальные глаза, длинные волосы. Теперь облик падавшего в огненном шаре показался смутно знакомым. Даже его хилая бородка, синяя хламида, скорченные босые ступни…

— Кто они?

— Разные, — повторил Олег. — Пророки, риши, бодисатвы… Словом, спасатели. Кто раз в год, кто чаще, отправляются в ад, бродят, выспрашивают, кого-то освобождают, берут либо в собой, либо переводят в места, где терзают меньше. Кого-то вовсе в чистилище.

Томас сказал чуть веселее:

— Вот видишь! Есть на свете справедливость. Наказания пересматриваются.

Калика раздраженно отмахнулся:

— Отдельные случаи! Надо систему менять.

Прошли плато, Томас оглянулся. Отсюда видно было, как тёмное страшное небо расцвечивают огненные капли. Их было так много, что казалось, будто идет огненный дождь. В оранжевых сполохах мрачно выступали скалы, мёртвые камни, но от ударов с неба лопались, обращались в пыль.

Томас покачал головой:

— Пусть даже отдельные. Но когда их так много, то… это уже, можно сказать, целый полк. А что среди них есть и узкоглазые риши, чернокожие каки, желтомордые сарты — так это ж просто люди бьются плечо к плечу с нелюдством! Не дожидаясь, пока явится кто-то шибко умный и заменит всю систему, как ты говоришь!

Олег морщился, в словах рыцаря своя правда, но с другой стороны эти спасатели замедляют приход нового учения. Так бы сразу стало видно все дыры, глупость, нелепость, несовременность порядков потустороннего мира.

Воздух стал намного суше, теплее, в душе шевельнулось недоброе предчувствие. Как бы впереди не оказалось то самое огненное озеро…

Томас тоже ощутил нарастающую сухость, запах серы. Ветер стал горячим как самум пустыни. Всюду торчали голые камни с округленными краями, будто уже сотни лет ветер дует только в одну сторону.

Олег шёл, слегка наклонившись вперед, одолевая встречный напор. Томас тоже чувствовал, что продавливается сквозь горячую стену воздуха, но в железе шагать легче… или тяжелее?.. Олег не успевал взмокнуть от жара, как ветер высушивал кожу, а тут под доспехами вязаную рубашку хоть выжимай

Глаза щипало, сквозь мутную пелену видел, как Олег взобрался на гребень, упал среди камней. На подгибающихся ногах Томас доковылял, рухнул рядом. Горячий воздух бросался в лицо не только спереди, но и как бы снизу…

Голова его почти свисала над краем пропасти. Другой край угадывался в дрожащем от жары воздухе не ближе, чем за милю. Это было похоже на гигантский котёл, вырубленный в горах. Далеко внизу кипела и клокотала багровая лава. Коричневая корка лопалась, выстреливали оранжевые струи огня, заливали лаву, быстро желтея, превращаясь в пурпур, остывая до багрового, но оранжевые языки раскалённого метала выплескивались повсюду. Тёмные комочки шлака плавали редкими островками. Вся поверхность бурлила, кипела, взрывалась фонтанчиками раскалённого почти добела тяжелого огня.

— Что это? — спросил Олег.

Томас подумал, порылся в памяти, рассказах прелата, забавных случаях, что рассказывали воины на привалах, ответил уверенно:

— Геенна.

— Это здесь… ваши души греются?

Томас ответил с достоинством:

— Только нагрешившие.

— Ну-ну… Только что-то пусто. Здесь же должно быть все крестоносное войско, вся Британия, да и весь христианский мир…

Томас прервал:

— Что-то ты недопонимаешь в нашем мире, сэр язычник! Не может же душа разорваться сразу в сто мест? Ежели кто-то больше лжесвидетельствовал, чем воровал, то он сейчас в другом месте лижет раскаленную сковороду, а ежели подкалывал праведного христианина нечестивыми шуточками, то возле дворца самого Сатаны корчится на колу…

Олег буркнул:

— Всё понятно, можешь не продолжать. Всё равно не пойму, почему здесь ни одного?

Томас улыбнулся с чувством полнейшего превосходства над язычником, который всю дорогу тыкал его носом в то, что считал очевидным, а здесь не понимает простейших вещей, известных ребёнку:

— Вчера был страстной четверг!

Он вытер пот, чтобы лучше видеть непонимающее лицо всезнающего отшельника. Тот сердито подвигал бровями:

— Да плевать на ваши календари. Ну и что?

— Как что? — сказал Томас с расстановкой. — Ты ещё не понимаешь?

— Нет, — ответил Олег раздраженно.

Томас сказал сожалеюще:

— Что дикость с людьми делает… Так с виду вполне человек, хоть зарос и на ушах висит. А такого не знает! Да, пора тебя крестить, сэр калика. Конечно, эпитимию сперва за грехи накладут, но ты не тревожься особенно, я похлопочу, чтобы полегче. Так, лет сто в каменоломне камни тесать на храм Божий, зубочисткой лес валить или поклоны бить Николаю-угоднику… А потом будешь знать всё, как и то, что от Страстного Четверга по самую Троицу все грешники в аду освобождаются от мук.

Олег, который в продолжение торжествующей речи рыцаря едва сдерживался, чтобы не дать ему по шее, чтобы рухнул в геенну, и тем самым проверить, в самом ли деле не сгорит от четверга до троицы, сейчас спросил с непониманием:

— Почему?

— Не знаешь? Эх ты, а ещё в пещерах сидел! Наша премилосердная Пречистая Дева упросила Господа, чтобы хоть на это время грешники освобождались от мук.

В зеленых глазах калики всё ещё стояло недоумение:

— А зачем?

Томас подумал, сдвинул железными плечами:

— Чтобы отвыкли. А то притерпятся!. Человек по всему привыкает. А после Троицы опять в огонь, тогда-то и начнутся вопли…

Он злорадно засмеялся, потёр ладони. Правда, оставалась жалость, что не узрит Гудвина, тот явно тут сидит, больно палёным пахло, но всё равно приятно, что столько народу здесь, а другие грешники ещё и расширяют геенну, пополнение ожидается. Больно милосердным Господь кажется иной раз, если послушать монахов, но если смотреть отсюда, то как раз такой, какой надобен белому свету.

— А-а-а-а, — наконец понял Олег, — перенесли с субботы на четверг!

— Что перенесли?

— В иудейском аду от мук освобождают по субботам, — объяснил калика, — у них по субботам нельзя ничего делать, а в этом филиале… правила меняют применительно к местным условиям…

Томас на всякий случай насупил брови, чувствовал непочтение, калика слишком часто упирает на то, что их ад, как и рай, всего лишь выплески из иудейских. Колонии, так сказать.

Он заметил, что Олег хмурится, сдвигает брови. В зелёных глазах тревога стала заметнее. Он посматривал то на небо, багровое как подвешенная туша в мясной лавке, то вытягивал руку, щупал раскалённый воздух. Томас спросил с самодовольством владетельного государя:

— Что-то не так с геенной?

— Да этот ветер, — сказал Олег с досадливым недоумением. — Черт, ничего не пойму!

— Да что не так?

— Не в ту сторону, — ответил калика зло.

Томас повертел головой.

— Ты даже знаешь, — сказал он саркастически, — откуда ветер дует в аду?

— Я знаю, — огрызнулся Олег, — как дует при пожаре! Горячий воздух поднимается вверх, а при этой жаре должна быть такая могучая тяга… всякого бы в радиусе версты вместе с холодным воздухом заносило бы в геенну. Вместе с чертями.

— А потом возгоняло наверх? — спросил Томас. — Наверное, чтобы даже так грешники не сбежали. Но тебе-то что? Это их нечестивое колдовство.

Олег смотрел в геенну мрачно, даже огненные отблески лишь делали его мрачнее. Голос тоже был тяжёлым и темным, как ночь в пещере:

— Легко всё объяснять колдовством. Или неисповедимостью путей вашего бога. Но здесь, боюсь, в самом деле без магии не обошлось. Понимаешь, Томас, я уже тут пробовал… Но моя магия здесь не действует, это точно. Придется идти по-людски. Где зайчиками, где лихими лисками, где волчиками, а где и муравьями проползать в щёлочки…

Томас сказал, стараясь придать голосу мужественную нотку, хотя от мрачного предчувствия в низу живота начали замерзать внутренности:

— Зайчиками, лисками… Это по-людски?

— Все по-людски. Даже по-рыцарски, и то уже по-людски. Хотя скажи кому, что по-рыцарски и по-людски будет в чем-то совпадать… гм… А вообще-то нам повезло…

— В чем?

— А что выходной. У всех пьяные рожи, вилы побросали…

— Вилы?

— Трезубцы, — перевёл Олег. — Никакой тебе охраны. Разболтались, нет опасности, нет противников. Только жалкие грешники. Если не шуметь, то сумеем прошмыгнуть у них под носом.

Томас сердито стискивал зубы. Это в первый год войны в Сарацинии пытался везде идти под зов боевого рога, с опущенным забралом и надёжным копьем в недрогнувшей руке. Таких было много, их кости и сейчас белеют в жарких песках. А он выжил, ибо в Британии воевал по-британски, а в Сарацинии — по-сарацински. Здесь, правда, не Сарациния, но кто сказал, что он неспособен учиться воинскому искусству ещё и ещё? Это не книги, при виде которых скулы сворачивает зевотой.

Олег уже двинулся потихоньку, пригибаясь и надолго замирая за камнями. Томас дважды спотыкался так, что железный лязг сотрясал воздух как призыв к битве, а однажды запнулся за соринку, пытался удержаться, бежал, сильно наклонившись вперёд, с разбега налетел на стену, грянулся как камень из мощной баллисты в склад с побитыми железными доспехами, зазвенело так, что Олег скривился и зажал уши, а Томас, еще и отброшенный ударом, рухнул на спину, покатился, гремя как сцепившиеся колесами боевые тараны.

Олег изготовился к бою, но со стороны чертей слышались только пьяные выкрики. Осторожно выглянул, в глазах недоверие, медленно выдохнул:

— Ну, Томас, тебя в самом деле хранит Пресвятая.

Томас разбросал руки и ноги, остановив падение, прохрипел, всё ещё ничего не видя, кроме вспышек в глазах:

— Я знаю.

— Уши заплевала тем дурням. Совсем глухие, вороны!.. Правда, мы уже далеко, могли в самом деле не услышать. Да еще когда вон тот пьяный кабан орёт погромче, это они так поют… Вон тот, у которого доспех как у тебя, даже герб похожий, только хвостик льва не в ту сторону…

Томас с трудом поднялся, сел:

— Дикарь ты, сэр калика. Не знаешь, что если хвост льва в другую сторону, то это не лев, а леопардовидный лев, а то и вовсе львоподобный леопард. А если хвост задран, то не лев, а леопард…

— Что лев, что леопёрд, — сказал Олег грустно, — всё одно зверьё. Хотя бы кто нарисовал человека.

Томас так возмутился, что сразу ощутил силы встать и пощупать меч, на месте ли:

— Кто ж на такое решится? Человека, самого что ни есть из зверей, волен изобразить разве что сам Господь. Плохо знаешь сложные законы геральдики, сэр калика! Это не какая-нибудь философия, это наука важная и нужная в повседневной жизни.

Уже не так таясь, они быстрее бежали вдоль каменной стены. Томас берег дыхание, помалкивал, он же первым услышал хлопанье крыльев, хриплый яростный крик. Не разворачиваясь, выхватил на бегу меч, отскочил под укрытие стены с криком:

— Олег! Сверху!!!

Калика упал как подкошенный, Томас успел увидеть, как его откатило, словно клок травы под ударом ветра. Сверху на них обрушились толстые потные твари. Томас люто провёл по воздуху широкую блистающую дугу, лезвие вздрагивало, разрубывая плоть, но дуга получилась полная, сверху и прямо перед ним шлепались визжащие куски мяса, брызжущие кровью, а с неба на плато падали крылатые мускулистые черти, все как один с нелепыми трезубцами, глаза горят, рты перекошены в жутком визге. Томас не дрогнул, лишь как можно быстрее вращал мечом, в руки хлынула радостная мощь, что просыпается лишь в сладкие мгновения кровавой битвы.

В редкие мгновения, когда поворачивался, видел, как по трое-четверо пытаются протиснуться к стене. Судя по тому, что там тоже слышались их отчаянные вопли, калика всё ещё держался. Меч отяжелел от выпитой крови, Томас обливался потом, но вдруг увидел в трёх шагах стену из гранита, ударил перед собой ещё крест-накрест, и стену увидел почти целиком. Перед ним орал и тыкал в него трезубцем толстый чёрт с отвисшим брюхом. Томас без труда достал его в голову, и с изумлением понял, что в глазах уже не рябит от ярко-красных тел, волосатых крыльев, оскаленных морд. Эти морды лежали в лужах крови по всей площадке.

В стороне раздался вопль, превратился в хрип, и Олег, прежде чем перешагнуть через труп, брезгливо вытер залитый кровью посох. Лицо его было суровое:

— Твари…

— Мы отбились снова! — вскрикнул Томас ликующе.

Калика взглянул исподлобья, отвернулся, долго смотрел в сторону злобно чернеющих гор. Тучи двигались так низко, что задевали брюхом, и тогда вспыхивали короткие злые искры, словно камнем чиркали по железу.

— Это было просто.

— Просто? — обиделся Томас. — Мы спина к спине против тысячи вдвоём!.. Ну, пусть не тысячи. Все-таки черти!

— Разжирели, — бросил Олег брезгливо. — Это не воины. Лет тысячу не дрались! А грешников не пущать из котлов — много ли ума и воинской сноровки?. Боюсь, сэр Томас, эти были посланы только обнаружить…

— И кто придет следом?

— Тот, кто покрепче.

Над дальними горами вспыхнуло зловещее зарево. Одна из вершин раскололась, оттуда вырвался столб огня и дыма. Как тесто из квашни полезла через край красная лава. Низкие тучи вспыхнули, подсвеченные снизу багровым, там завертелись массы, свиваясь в чудовищный жгут, двигались всё быстрее и быстрее, а в центре воронки Томасу почудился мелькнувший глаз, огромный и полный нечеловеческой злобы.

— Ого, — сказал калика, и Томас понял по его дрогнувшему голосу, что отшельник тоже заметил чудовищный смерч, — это уже за нами…

Он пятился, не отрывая глаз от дальнего неба. Томас порывался пуститься бегом, но с тоской и страхом чувствовал, что не убежишь, догонит и сомнёт как бог черепаху. Калика, бледный и напряженный, как тетива лука перед выстрелом, судорожно шарил взглядом то по небу, то у себя под ногами. Пальцы щупали стену, словно пытался вжаться, войти в камень, укрыться внутри скалы.

— Сэр Олег, — сказал наконец Томас, он выпрямился, стараясь являть рыцарское достоинство, — мы можем красиво умереть!

— Да? — огрызнулся Олег. — Это на миру смерть красна, а здесь кто увидит?

— Мы увидим, — возразил Томас неуверенно. — Гм… а что ещё…

Олег внезапно метнулся в сторону. Томас успел увидеть деловито прыгающую лягушку. Отшельник взмахнул длинной дланью, его огромная, как лопасть весла, ладонь подхватила лягушку на лету. Она отчаянно забарахталась, он зажал в ладонях, что-то пошептал, подул в морду. Лягушка смотрела злобно, надувала белые щеки, кряхтела недовольно. Задние лапы подвигались в слабой попытке освободиться, потом застыла, только отвисающий подбородок мерно раскачивался, будто там переливалась вода.

Томас в испуге оглянулся:

— Сэр Олег, смерч раскрутился так, что от него летят клочья… Начинает двигаться в нашу сторону!

— Быстро?

— Пока медленно, — ответил Томас, он не отрывал глаз от страшного смерча, — но всякая тварь сперва берет разгон… Голова его в тучах, а хвост скребёт землю!

Олег потыкал пальцем в толстое брюхо лягушки:

— Скребёт землю… Когда-то эти тоже скребли хвостами… И сейчас рождаются с хвостами, а потом теряют…

— Головастики, что ли? — спросил Томас брезгливо. — А почему теряют?

— Как напоминание, — сказал Олег, — о том великом проступке… твои попы сказали бы — грехе, который совершили их хвостатые родители.

Томас поглядел на смерч, что перевалил горы и тяжело двигался в их сторону, перевел недоверчивый взор на лягушку:

— У нее были хвостатые родители?

Олег усмехнулся:

— Ещё какие! Земля тряслась, когда такая жабушка выходила из пещеры… или из болота. Не знаю в чём жила. Когда шла через лес, самые высокие деревья были до коленей… ну, пусть до пояса. Ударами хвостов такие жабоньки рушили скалы! Хвосты у них были — ого! Даже утолщение мозга постепенно перемещалось из переднего конца спинного мозга в самый конец. Это с той поры стали говорить, что один умён сперва, а другой потом… Мол, задним умом крепок. Кто говорил? Конечно же — они, лягушки… Но я лично не знаю более безгрешных и оболганных созданий, чем лягушки. Да и не только я… Знаю еще одну философскую школу в Афинах, там ищут иное объяснение, почему лягушки рождаются с хвостами, а потом теряют…

Пока говорил, он непрестанно гладил лягушку, она перевернулась на ладони кверху пузом, блаженно шевелила лапами. Олег сказал несколько слов, от которых у Томаса мурашки помчались по спине, обгоняя друг друга, бережно посадил пузатое земноводное на камешек, снова сказал что-то негромко, но настойчиво.

Лягушка вздохнула, переступила с лапы на лапу, устраиваясь на камне поудобнее, раскрыла пасть. Томасу показалось, что лягушка смотрит на калику с укором, но лишь еще раз вздохнула, квакнула негромко, прочищая горло, квакнула громче, а потом выдала такую жуткую трель, что Томас пошатнулся и невольно отступил на шаг, будто невидимый кулак ударил в железную грудь.

— Ещё, — попросил Олег настойчиво. — Ещё, моя красавица… И побыстрее, а то нас сейчас накроет.

— Она царевна? — спросил Томас. Смерч вроде бы остановился, но лишь затем, чтобы подождать каких-то красных мух, что в великом множестве вились по обе стороны. Присмотревшись, Томас с холодком узнал крылатых чертей. Их было настолько много, что не нужно быть великими воинами, достаточно навалиться разом, чтобы раздавать обоих.

Олег отмахнулся с пренебрежением:

— Брось. Как будто небеса различают кто из нас царь, кто не царь.

— А лягушка?

— А лягушка…

Далёкие раскаты прервали его слова. С противоположной от гор стороны наползала тяжёлая туча, среди тёмно-багровых глыб метались злые молнии. Томас со страхом видел, как из черноты выстреливали огненные копья, и там, куда попадали, дымилась земля, вспыхивал огонь, а земля становилась спёкшейся, горелой. Вслед за молниями двигалась серая стена дождя.

— Лягушка? — спросил он неверяще.

— Она, — подтвердил Олег. Взгляд стал острым. — Её бог любит, всегда у него дождя выпросит… Разве у вас не так?

— Так, — подтвердил Томас. — Когда лягушки квакают, всегда потом дождь… А молния не прибьёт?

— Не можешь отбить мечом? — удивился Олег. — Тогда уворачивайся, если такой неуклюжий.

Стена дождя приблизилась, похожая на падающую гору. Томас сжался, ожидая чудовищный удар, но когда на плечи и голову обрушилось море ледяной воды, всерьез испугался, сможет ли подняться под такой тяжестью. Мелькнул мокрый, как тюлень, калика, исчез в грохоте дождя, грома, блеске молний. Томас побежал следом, спотыкаясь на мокрых камнях, падал, но звон железа тонул в грохоте грома, оглушающем шуме дождя, а когда вбежал на открытое место, ноги задевали брошенные молоты, стальные клинья, крюки.

Он старался не приближаться к скалам, там в норах и под каменными навесами укрылись от ливня надсмотрщики и невольники, такой дождь не длится долго, а калика, наверное, уже давно на той стороне…

Ноги подкашивались, он чувствовал, что уже потерял направление. За спиной быстро светлело, грохот обогнал, туча ушла вперёд, там вздымалась пыль и блистали багровые молнии, но сколько не оглядывался, не видел ни чудовищного смерча, ни огромной стаи крылатых зверолюдей с трезубцами.

Вздрогнул, когда сзади раздалось мощное:

— Ну и прёшь… Еле догнал!

Томас огрызнулся, скрывая невольный испуг:

— Не прохлаждаться пришли.

— Да уж, жарковато… Но мы почти пришли. Вон там чернеет стена, а в ней дыра, куда верблюд пройдет. Там и есть Ченнир.

Томас в удивлении озирался:

— А как же… жёлтый дым?

— Был жёлтый, — успокоил Олег. — Только в темноте он серый. Да и смешивался с другими. Вперёд!.. Будет и ещё дым, не переживай.

Каменная стена уходила в тёмное небо, слабые блики мерцали на острых гранях, всё оставалось в тени. Томас забеспокоился, что уже миновали щель, ни черта не видно, калика хладнокровно заметил, что цвет ещё как-то можно объяснить, но запах скрыть труднее. Томас не понял, при чем тут запах, но через пару шагов ноздрей коснулся гадостный аромат, смутно знакомый, калика довольно хмыкнул, указал Томасу на меч, а сам перехватил посох обеими руками.

Впереди прямо из каменной стены, так показалось, тяжёлыми волнами выкатывался дым. Он не поднимался выше колена, тяжело расползался неспешными волнами, растекался, постепенно разжижаясь, просачиваясь в углубления, заполняя ямки и впадины.

Олег пощупал стену, Томас видел как в одном месте рука калики внезапно провалилась в камень. Сердце оборвалось, но Олег обернулся, молча кивнул, навалился на камень… и пропал. Томас, страшась колдовства, но ещё больше страшась остаться один, без друга, хоть и язычника, бросился на скалу с такой поспешностью, что не угадал место, грянулся о настоящий камень. Сам содрогнулся от удара и жуткого лязга, со второй попытки проломился сквозь призрачное марево, едва не сбил с ног Олега, тот ожидал по ту сторону призрачной завесы.

— Тихо, — прошипел Олег. Он стоял в узком проходе, шагах в пяти дальше щель расширялась, но её перекрывала настоящая дверь, из дубовых досок, медные полосы крест-накрест, массивный засов. Олег указал на дверь. — Я чую, он там…

Томас открыл перед дверью рот, но Олег с силой ткнул в бок:

— С ума сошёл?

— А что, — возразил Томас. — Это не по-рыцарски врываться, не предупредив. Все-таки там не простолюдин…

— Эх…

Олег покачал головой, знаком показал, что когда окажутся в помещении, каким бы оно не было, он, Томас, должен мчаться направо и рубить всех, кого встретит. А сам калика пойдет налево.

Томас ожидал, что калика наконец-то прибегнет к магии, но тот отступил, разбежался и с такой силой ударился в дверь, что та вылетела вместе с косяком. Калика исчез в облаке пыли, дыма. Томас метнулся следом. Он успел увидеть как прямо из дыма прыгнуло оскаленное чудовище, зубы что кухонные ножи, глаза горят как угли, инстинктивно взмахнул мечом, в плече стегнуло болью, но меч удержал, а чудовище пронеслось мимо. Томас слышал глухой удар, раненый зверь явно не попал в проём.

Дым исчезал, в глубине калика сильными ударами бросил на пол высокого человека в зелёной одежде. Наконец тот распластался иак рыба, только глаза с ненавистью следили за каликой. Ещё двое лежали под стеной. Под одним расплывалась лужа крови, другой лежал вроде бы вверх лицом, но вместо груди Томас увидел широкую спину.

С мечом в руке Томас спросил зло:

— Всех, кого встречу?

Олег сказал предостерегающе:

— Ну-ну, там ещё могли остаться слуги. Погляди в задних комнатах.

Томас надменно бросил меч в ножны:

— Со слугами дерись сам.

Калика рывком вздернул человека в халате на ноги. Тот размазывал по лицу кровь, вздрагивал, всё ещё не придя в себя. Вся комната была усеяна обломками мебели, разбросанными бумагами. Олег потряс мага за халат, внезапно спросил почти ласково:

— Ченнир, верно?

Голос магу не повиновался, он судорожно кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал Олег. — Ты ворон любишь?

— Н-нет, — ответил маг ошарашенно. Выплюнул кровь, повторил тупо. — Не люблю.

Олег улыбнулся:

— И я не люблю. Падаль жрут. Вот видишь, как много у нас общего. Рассказывай. Мы найдём общий язык. Иначе вороны будут клевать тебя. Конечно, тебе будет уже не больно, я позабочусь, но всё-таки противно, когда грязными лапами будет топтать по твоей морде, когти грязные, по дерьму могли ходить, а потом гадостным клювом станет долбить тебе глаза… С чего они все с глаз начинают?

Маг побледнел, глада вылезли из орбит, а веки затрепетали:

— Но вам отсюда не уйти… Лучше, если сразу сдадитесь!

Томас негодующе всхрапнул, выпрямился, хотя от усилий заболели рёбра, а Олег сказал рассудительно:

— Тебе-то что? Сдадимся, не сдадимся — ворон клевать будет все равно. Отвечай, как пройти к Вельзевулу?.. Гм, к Вельзевулу вроде бы уже не надо. Тогда как пройти в замок вашего князя Тьмы, но так, чтобы не напороться на стражу?

Маг прошептал, глаза его дико озирали разгром:

— Как вы… сумели сюда…

— Да нешто это ты нас поймал? — удивился Олег. — Нет?.. Тогда спрашивать буду я, а ты, чтобы лучше запомнил…

Он небрежно ткнул вытянутыми пальцами в ключицу мага, там хрустнули тонкие косточки. Маг взвыл:

— За что?

— А чтобы ты все понял, — объяснил Олег. — Мы торопимся. Отвечай быстро, останешься жить. Помедлишь, убью.

Он говорил спокойно, но на Томаса повеяло морозным ветром. Калика был как ледяная глыба, холодный и безучастный, и было видно, что убьёт так же просто, как убивает падающая сосулька. Маг вздрогнул, пролепетал быстро-быстро, словно рассыпал горох по всей комнате:

— Мне велел взять от котлов стражей… и послать наперехват, великий маг Смерти, сам Раклан! А Раклана нельзя ослушаться.

Томас перевел взор на отшельника, почему-то показалось, что сейчас хлопнет себя по лбу и скажет что-то вроде, что пора бы выпороть этого Раклана, в прошлом ученика, сейчас задаст, если тот не примчится с кубком вина для своего учителя… но лицо Олега было смертельно серьёзным, на лбу собрались тяжелые складки.

— Но ты не очень и старался ослушаться, — сказал будто про себя Олег. — Что ж, надо заглянуть к этому Раклану… Где он, говоришь?

Маг затрясся, лицо то бледнело, то желтело, наконец просипел перехваченным горлом:

— Он в пещере…

— Ага, пещерник, — кивнул Олег. — Это хорошо. Достойный человек… должно быть.

Томас саркастически крякнул, окинул грязного отшельника придирчивым взглядом с головы до ног. Олег деловито связал мага по рукам и ногам, сунул ему в рот кляп, предварительно проверив, не захлебнётся ли соплями, пинками вкатил в тёмную кладовку.

Когда выбежали, Томас громко удивился на ходу:

— Как это не убил?

— Слово нарушать нельзя, — объяснил Олег нехотя. — Иначе ни поступи культуры, ни даже вшивого прогресса.

Олег стоял, прислонившись к стене. По лицу текла кровь, он даже не смахивал её, пальцами левой руки зажимал правое плечо. Тёмные струйки крови медленно просачивались из-под пальцев. Рука бессильно висела как толстая плеть.

— Ага, издохнет, — ответил Томас, грудь ходила ходуном, он стискивал челюсти, напрягался, стараясь унять звон в ушах и побыстрее собраться с силами. — Если это сам Сатана, то как он издохнет?

— Да, наверное… — донесся слабый шепот. — Все здесь… только мы, если издохнем, то издохнем. Ты как?

— Жив, но это поправимо, — ответил Томас мужественно. Он кое-как поднялся, убедился, что ноги держат, целы, только он весь сейчас сплошной кровоподтёк, суставы и жилы стонут. — А ты как себя чувствуешь?

— Чувствую, но слабо… Надо уходить, Томас.

— Мой меч… у меня нет больше меча.

— Но есть ты…

Он пошел вдоль стены, не дожидаясь ответа. Томас с жалостью смотрел, как он часто ударяется плечом о камень, если бы не стена, упал бы, но идёт, перебарывает себя, а он, гордый Томас Мальтон из Гисленда, не отыщет сил…

Тело выло и плакало кровавыми слезами, но Томас вёл себя следом за другом, и плоть медленно начала смиряться, ни отдыха, ни пощады, всё на ходу, Томас ощутил, как звон в черепе затихает, а мышцы постепенно начинают слушаться лучше.

— Олег… — позвал он.

Олег начал оборачиваться, и тут оба услышали хлопанье крыльев. Томас видел, как болезненно исказилось лицо отшельника. В глазах было отчаяние и обречённость, сверху упала густая тень, Олег с трудом пригнулся, тяжёлое тело обрушилось сверху. Томас услышал страшный крик-рёв: крылатая тварь напоролась на посох. Тут же на землю впереди упали ещё три зверя. Олег, выпрямляясь, ухватил ближайшего за горло, сдавил, железная ладонь Томаса метнулась вперед, послышался хруст, зверь начал оседать с перебитым горлом. Томас шагнул вперёд, ухватил двух оставшихся, ударил головами, услышал хруст, бросил под ноги и для верности наступил на шеи железными сапогами.

Когда остались вдвоём среди трепыхающихся тварей, Томас прорычал, снова чувствуя свой сильный голос:

— Значит, тот гад в самом деле не разбился… как те, на черном Змее!

Олег тяжело дышал, из разрубленной груди текла кровь. На плече зияла еще одна рана. Сердце Томаса сжалось от горячего сочувствия. Калика был бледен, лицо страдальческое. На лбу выступила холодная испарина.

— Ты сильно ранен!

— Да, — сказал Олег. Он тяжело дышал. — Чёрт, я всегда боялся боли…

— Боялся?

— Не переносил, — поправился Олег хрипло. Капли пота на лбу росли на глазах, начали скатываться по бледному лицу. — И не мог терпеть боль…

— Еще бы, — сказал Томас. Он пугливо смотрел на глубокую рану. — Кто бы смог… Это тот, что упорхнул? Чёрт, какой же он рыцарь, ежели летает как какое-то пернатое?

— Не знаю, — сказал Олег зло. — Махали мечами как дурни, потому я попался. Думал, умелые воины. Тех знаю наперед… Ох, жжёт, как будто…

Он вскрикнул, мучительно скривился.

— Очень больно? — спросил Томас с горячим сочувствием.

— Очень, — признался Олег. — Чёрт, я никогда не был воином… Мне это махание мечами… Да и давно меня так не… Отвык. Давно даже палец не прищемливал…

— Палец, — возмутился Томас. — Когда я палец прищемил, я так орал! Раны в бою — плевать, привычно, а вот палец… Или занозу под ноготь…

Олег передёрнул плечами. Лицо стало еще бледнее, а глаза застыли, глядя в пространство. Томас бросил предостерегающе:

— Не засни. Опять мыслишь?

— Да, — ответил Олег, он сплюнул под ноги, на выгоревшую землю шлепнулся кровавый комок. — Ты уверен, что ребенка грудью кормила богородица?

Томас опешил от неожиданности, переспросил глупо:

— Что-что?

— Там, на дороге, — крикнул Олег, он кивнул в ту сторону, куда унесся гигант на багровых крыльях, оттуда быстро приближались три новые фигурки. Крылья шлёпали по воздуху часто, а в лапах блистало железом. — Уверен, что то была мать вашего бога, а не вашего дьявола?

Томас вскипел:

— Да как ты…

Олег, не глядя, отыскал спиной в стене щель, вдвинулся, голос был срывающийся:

— Так… почему ж… не остановила?

— Пречистая Дева?

— Тебе все надо повторять… по два раза?

— Это не мне надо… Олег, она… при чем тут она…

Он не нашёлся, что сказать, да и не успел: на голову обрушилось визжащее и царапающееся, он отступил ещё, ввалился в темноту, вместе грохнулись на каменную плиту. Тварь страшно скрежетала когтями по железу, калика исчез в темноте, и Томас в одиночестве с криком катался между камнями и бился головой о стены, пока гадкие когти не разжались, тогда он наощупь ухватил тварь за лапы и с наслаждением шарахнул головой о каменную стену.

Раздраженный голос Олега поторопил:

— Томас, довольно… Давай быстрее!

В груди Томаса хрипело, булькало, сипело, губы пересохли и лопались как спелые стручки гороха. Он не нашёл силы выдавить слово, встал на четвереньки, потом кое-как по стене возделся на ноги, так же, перебирая руками стену, пошел на голос.

Из-под ног донёсся едва слышный гул. Этот же гул Томас услышал и в стене, за которую держался. Воздух начал вибрировать, в нём возник странный зловещий звук, которого Томас понять не мог, только по всему телу побежала дрожь, он ощутил себя ничтожным и беспомощным перед неведомой мощью.

— Быстрее! — донесся голос. — Как можно быстрее!

— Олег… — прошептал он, — что это…

— Быстрее!..

Он бросал себя на голос, хватался за камень, отталкивался и снова спешил, иногда видел блестящие под луной голову и плечи. Олега шатало, но двигался целеустремлённо. Томас хотел закричать снова, но грохот стал мощнее, настойчивее. В нем было ощущение торжествующей мощи, перед которой всё падет во прах…

— Лавина, — выдохнул он, наконец все поняв, — тот гад… не сумел… пробует по-другому…

Калика стоял, упершись лбом в стену. По камню сползали темные капли. Он с усилием поднял набрякшие веки:

— Пожалуй, даже из подпасков попрут?

Томас подхватил свободной рукой, тут же перекосило от боли в плече: забыл, что калика тяжёл как медведь после ужина, но стиснул челюсти, потащил, повёл, в какие-то мгновения, почти теряя сознание, чувствовал, что и он опирается на твердое плечо калики, раненое с той стороны, и так, поддерживая друг друга, двигаются быстрее…

За спиной раздался страшный грохот, в спину ударил могучий кулак упругого воздуха. Они рухнули, по спинам прокатилась густая волна из пыли и каменной крошки, а когда поднялись, Томас уже чувствовал, не оглядываясь, что едва-едва выскользнули из-под удара лавины, с горы всё ещё катятся отставшие глыбы, могут и зашибить, есть такие, что как и люди, не ходят проторенными тропами…

А голос прохрипел прямо в ухо:

— Быстрее…

— Ушли же, — простонал Томас.

— Не слышишь? Еще одна… На этот раз накроет…

Томас слышал только плеск кипящей крови в ушах. Лоб раскалился, голова распухла, не помещалась на плечах. Дыхание стало громче, чем грохот камнепада. Земля под ногами вздрагивала. Каменная стена тряслась, срывались мелкие камешки. Томас задыхался, перед глазами стояла мутная пелена. Глаза щипало солёным, а пот, падая на доспехи, шипел как на раскалённых углях. В спину снова злорадно ударил кулак сжатого воздуха. Томас пошатнулся, а по ушам хлестнул злой голос:

— Не спи, черепаха!

Томас всхлипнул, упасть бы и помереть, земля трясётся сильнее, лавина настигала, вдруг что-то могучее со страшной силой тарана ударило в спину. Дыхание вылетело со всхлипом, он влетел в пещеру, растянулся как жаба на каменном полу, проскрежетал доспехами, и тут сзади настиг страшный удар. Томасу почудилось, что ему придавило ноги, в страхе попробовал ползти на руках, и тут же стал на четвереньки, а затем и сумел подняться на ноги. Пещера ещё дрожала, по железу звякали мелкие камешки, их сыпалось сверху как из дырявого мешка.

Сзади донесся сдавленный стон. Слабый свет падал сверху, Томас увидел, как сзади зашевелились камни, что закупорили вход, раздвинулись, калика поднялся голый до пояса, израненный, весь в тёмных пятнах, кровь струилась из открытых ран, волосы слиплись, по щеке течёт темная струйка. В полумраке Томас видел только тёмные пещеры под надбровными дугами. С жутью почудилось, что там блеснули кроваво красные точки, будто ветер сдул с замирающих угольков пепел.

— Сэр калика, — воскликнул Томас с болью, — Олег…

— Дальше…

— Тебя ещё и камнями?

— Дальше… — прохрипело от темной фигуры. — Там… щель…

Томас сделал движение броситься к другу, у калики одна рука висит так, словно вовсе не осталось целых костей, шатается, но Олег прорычал:

— Дальше… Или сейчас погибнем.

Томас с усилием оторвал устрашённый взгляд, бросился в тёмную часть, оттуда пахло затхлым. Глаза ещё не привыкли к полумраку, но чувства подсказали, что там пустота, он двинулся вслепую, ударился плечом, стал пробираться через камни, а сзади словно бы появился слабый оранжевый свет.

Еще несколько шагов вслепую, и плечи перестали царапать камни. Томас раскинул руки, ощутил лишь пустоту. Свет приблизился, шаги калики были шаркающие, неуверенные. Томас видел, как из щели выплыл оранжевый шарик размером с орех, светит слабо, как догорающая лучинка в избе простолюдина, вот-вот погаснет, калика вышел следом, хватаясь израненной рукой за стенку.

Томас бросился на помощь, калика прохрипел зло:

— Спеши… Хватай оружие… надо уходить…

Томасу почудилось, что калика заговаривается:

— Какое? Где?

Калика кивнул в темноту, а сам качнулся и побрел в другую сторону. Шарик света остался с Томасом. Он всмотрелся, глаза чуть привыкли, из пещерного мрака выступила гигантская стена, сплошь увешанная мечами, топорами, копьями, кинжалами, щитами, луками, множеством странного оружия.

Томас зачарованно двинулся в ту сторону, смутно слышал, как застонал калика. В темноте зазвенело, будто отшельник повалился на гору посуды. Томас заколдованно шёл к стене, глаз не отрывал, пока не уперся животом в длинный стол, что тянулся под стеной в обе стороны, и оба конца стола исчезали в темноте. Верх стены тоже уходил ввысь, прятался во тьме, а всё освещенное пространство блестело обнажёнными лезвиями, искорки прыгали по рукоятям, костяным лукам…

— Пресвятая Дева, — прошептал Томас. Голос задрожал, внезапно затряслись руки, а колени стали как ватные. От мечей и топоров явственно веяло мощью, от одних недоброй, от других светлой и ликующей. — Сэр калика…

В темноте снова звякнуло, загремело, донесся слабый треск, будто раздирали непрочное полотно. Томасу почудился сдавленный крик, стон. Он дёрнулся, готовый броситься к калике, с трудом себя пересилил. Дрожащие пальцы поплыли над столом, от разложенных там мечей несло бодрящим холодком. Внезапно рука будто сама нырнула вниз, пальцы жадно сжались на простой широкой рукояти.

Незримая мощь через пальцы ринулась по руке, вздула плечо каменными мышцами, наполнила грудь до боли, а сердце сбилось с такта, затрепыхалось как маленькая птичка в когтях рыси. Он ощутил, что задыхается от переполнивших его чувств, глаза защипало, а губы задрожали.

— Чей ты, меч, — прошептал он потрясенно. — Кому ты давал свою мощь раньше?

Меч был короче его двуручного рыцарского, проще, на лезвии следы ударов молота кузнеца. И рукоять без украшений, удобная для хватки, но не для хвастовства перед дамами…

В темной стороне затрещало сильнее, звякнуло, на стенам зловеще метнулись угольно черные тени. Из мрака вышел, шатаясь, огромный человек с прилипшими волосами, будто вынырнул из глубокого озера. Он дышал хрипло и надсадно, лицо оставалось в тени, в пещерах под надбровными дугами остро и страшно блеснули огоньки. Из кроваво-красных они медленно перешли в пронзительно зелёные, Томас обрадовано вскрикнул:

— Олег!..

Человек вышел в круг света. Обнажённые плечи блестели, только на правом ещё была тёмная короста, что как гнилая кора осыпалась при ходьбе. Томас увидел вздутый безобразный шрам, багровый с синюшным оттенком, рука ещё висела бессильно, но пальцы медленно сжимались в кулак.

— Быстрее, — прохрипел он. — А, Эскалибур?.. Что ж, родню почуял…

Томас ахнул:

— Меч короля Артура? Быть не может!

— Почему? Тогда ковали без затей. Взял? Уходим.

Он протащился мимо, его шатало, хватался за стол. Томас стиснул зубы, чтобы не заорать от дикой ослепляющей радости, по-звериному могучей, шагнул следом, глаза жадно шарили по столу, и сам не помнил, как ухватил в другую руку длинный меч, с узким холодно блистающим лезвием, засмеялся от прилива новой мощи, светлой и радостной, как и подобает магии оружия, в отличие от подлой магии слов и заклятий. Внутри играло и прыгало, он чувствовал, что сейчас сделает что-то несуразное: закричит дико, подпрыгнет до свода, или перерубит стол одним ударом.

— Олег! — закричал он вдогонку. — И в этом мече живет что-то помимо железа…

Спина калики удалялась, голос прозвучал глухо:

— Его потерял в Ронсевальском ущелье рыцарь, что прикрывал отход войск Карла Великого… Герой. Когда умирал, даже не вспомнил о красавице невесте, что лила слезы и ждала, а всё просил положить с ним… ах да, не с ним, а под него, меч-спату, эту вот возлюбленную Дюрандаль…

Томасу почудилась насмешка, но не поверил, что человек на грани смерти от изнеможения способен насмехаться над святыми чувствами величайшего и благороднейшего из рыцарей. К тому же непонятно, как видит спиной, может быть вовсе говорит наугад…

Томас вскинул мечи, он чувствовал какие у него длинные и могучие руки, тело как из булата, а силы хватило бы, чтобы сдвинуть гору. Крикнул мощно:

— Теперь пусть выходит хоть сам дьявол!

— Не хвались, на рать идучи, — напомнил Олег.

— А хвались, идучи с рати, — засмеялся Томас. — Это я знаю. Ох, сэр калика…

Он вздрогнул и замер, будто пораженный в самое сердце. Со стены и стола мечи просились в руки, клялись в верности, обещали великие подвиги. Такими бывают только мечи, которые имеют свои имена, в отличие от простых безымянных.

— Олег! — вскричал он в отчаянии. — Я не могу!.. Моё сердце разрывается!.. Да будь у меня сто рук…

Калика оглянулся:

— И что, ухватил бы все? Успокойся, меднолобый герой.

— Чьи это мечи?

Калика едва заметно сдвинул на ходу плечами:

— Я что, все железо знаю?.. Ах, там еще и черная бронза… Вон тот Галадборд, меч Фергуса, героя ирландских гор, рядом — Нуаду, меч-талисман ирландских племён, этот не знаю… и этот… а вон тот знаменитый Грим, меч самого Сигурда… или Зигфрида, не упомню как он у вас кличется.

Томас жадно вертел головой:

— А этот?.. А тот?.. О, Пресвятая Дева, я уже в аду, я уже казнюсь самыми страшными муками: вижу лучшее на свете оружие, и не могу всё ухватить!

— Так это ж рай, — буркнул калика. Спина его постепенно выпрямлялась, а голос терял хрипотцу. — На тот не гляди, это злой меч! Зря пастух, что отыскал его в размытом дождями кургане, отдал его Гатиле, ставшим известным потом как Аттила Бич Божий… Этому мечу, помню, скифы приносили жертвы… Каждого десятого пленного! А до скифов то же проделывали киммерийцы… Если есть третья рука, возьми меч справа. Это легендарный Переляк, с ним великий викинг начал творить новое государство… Знал бы, что получится!

Томас спросил быстро:

— И сотворил?

Голос Олега отдалился, его спина мелькнула и пропала в темноте,

— Его потомки, рюриковичи, творят и ныне… Такое творят!

Пальцы Томаса потянулись к Переляку, тоже предстоит творить королевство заново, с трудом потащил руку обратно, едва не выдирая её из плеча, ибо в голосе отшельника прозвучала странная нотка, что-то в том государстве ему не нравится, взглянул налево, сердце ёкнуло: добротный шлем, хотя и не рыцарский, широкие латы, кованый пояс с кольцами для ножей.

Светящийся шарик, что стал багровым, как угасающий уголёк, исчез в темной щели вместе с каликой. Томас, оставшись в полной тьме, сам не помнил как натянул доспехи, нахлобучил шлем по самые брови, бросился вслед за Олегом, но отшатнулся, потрясенный страшным и великолепным зрелищем.

По обе стороны чёрного входа висели в воздухе, держась без всяких цепей, два удивительных меча. Один короткий, с прямым лезвием, простой рукоятью, лезвие брызжет искрами, словно только что выдернули из горна, а другой длиннее, со странным волнистым лезвием. Томас в великом изумлении уставился на невиданное зеленоватое лезвие, там возникали и быстро исчезали магические знаки, что вдруг показались знакомыми.

Шаги калики уже затихли. Устрашённый, что останется один, Томас выронил оба меча, взамен ухватил рукоять меча с изогнутым лезвием… на миг пронзила острая боль, свирепая судорога скрутила мышцы, но ощущение силы, что хлынуло через рукоять меча, тряхнуло как молодое деревцо бегущим кабаном.

Ноги сами несли его с легкостью, будто железные доспехи были из простого полотна. Если бы не страшился разбиться, то прыгал бы сразу на десятки шагов.

Калика стоял на уступе близ выхода. Опять в волчьей шкуре, где он её только нашёл. Каменный карниз в двух шагах обрывался пропастью. На стук шагов обернулся, Томас видел как брови Олега взлетели верх. Томас вскрикнул:

— Что-то не так?

Олег в изумлении глядел на меч. Томас видел, как взгляд зелёных глаз скользнул по новым доспехам Томаса, коснулся шлема:

— Вот что ты выбрал…

— Олег, — вскричал Томас в страхе и замешательстве. — Что это? Я чувствую себя странно.

— Если ты о мече, — проговорил Олег медленно, — то это Зу-л-Факар. Что значит «бороздчатый». Мухаммаду достался в битве, от него перешел к тестю Али, хранился у халифов… Ну, Томас, ты самого Сатану удивишь!

Томас сделал движение отбросить меч, смотрел как на ядовитую змею, но пальцы не пожелали разжаться. Он даже попробовал помочь другой рукой, смог бы, но в груди словно лопнул сосуд с желчью, стало горько и тоскливо, словно отрывал от себя половину души.

— Ну не могу же я… Оставить такой меч, все равно, что оставить…

Он замычал в муке, подбирая точное слово, а Олег, не дожидаясь, буркнул:

— В самом деле? Тогда не бросай… Что-то небо нехорошее.

Томас повертел меч, лезвие блистало, а в ответ раздвинулись тучи, грозно проворчало. Меч был поразительно лёгок, но в то же время Томас чувствовал, что с таким можно драться даже с демонами.

— А второй… меч? — спросил он с затаенным страхом.

Калика хмыкнул:

— Второй… гм… о нём было сказано: «Не мир я вам принес, но меч»…

Он не закончил, края чёрной тучи начали быстро и страшно загибаться, словно она как сырая шкура попала на горячие угли. Под ней была ещё одна, лиловая, при виде которой у Томаса пробежал по спине недобрый холодок.

— Олег…

Страшный треск над головами пригнул к земле. Полыхнуло огнем, чёрные тучи раздвинулись. Потрясенный Томас увидел, как в щель протиснулась исполинская рука, размером с вековую сосну. Опустилась, слепо пошарила по вершине скалы. Томас прижался к камням, но гигантская рука приблизилась, каждый палец был толщиной с полено, а на ладони поместился бы королевский стол с двенадцатью рыцарями. Томас застыл, а над головой раздался страшный рык, затрещало, гигантская рука внезапно выросла в размерах. Томас увидел прямо перед собой огромную ладонь с хищно растопыренными пальцами.

— А пошёл ты, — выдохнул он затравленно. Без размаха ударил по страшной ладони. Острие врубилось как в тёплое масло, исполинская плоть раздалась, кровь брызнула такими фонтанами, что Томасу почудилось, что собьёт с ног. Над головой прогремел нечеловеческий крик, полный ярости, боли, изумления.

Рука отдёрнулась, Томас видел, как вверх удаляется гигантская ладонь, кровь хлещет ручьём, на месте двух пальцев торчат обрубки, откуда хлещет кровь… Он остолбенело перевёл взор себе под ноги, в испуге отпрянул. Два исполинских пальца, оба с поленья, дёргались, ещё скребли ногтями твердую землю. Кровь шипела и быстро поднималась легким розовым дымом.

— Святая Дева, — прошептал Томас в благоговейном страхе, — кто это был?

Калика крикнул зло:

— Тебе герб увидеть надо? Быстрее сюда!

Томас побежал, оглядывался, меч в его руке радостно дёргался. Томасу чудилось, что даже повизгивает как в предвкушении новой драки полный сил бойцовский пёс. В тучах гремело, но рука исчезла. Томасу чудились стоны, жалобы, стенания, но это могли быть завывания ветра. Правда, удар был хорош, их жизни спасены, и Томас счастливо поцеловал рукоять чудесного меча, пролившего кровь чудовища.

В зелёных глазах Олега мелькнуло странное выражение. Губы дрогнули, но смолчал, и Томас перевёл дыхание. Ссориться с отшельником сейчас не хотелось в особенности. Он прошептал молитву Пречистой Деве, дрожащими от счастья пальцами погладил холодную рукоять Зу-л-Факара:

— А почему он в аду?..

Олег услышал, буркнул:

— Оружие.

Томас удивился:

— Вот-вот! Оружие, а в аду! Должно быть в раю.

Олег оглянулся на могучего рыцаря, исполненного всяческих достоинств, вздохнул. Томас смотрел вопросительно. Олег развел руками:

— Наверное, ислам, как и вера твоего Христа, должен завоёвывать сердца, а не рубить головы. А мечи… это вроде запрещенного приёма в турнире идей.

Томас, похоже, не понял, но спорить не стал:

— У каждого турнира свои правила. Сэр калика, куда теперь?

— Вниз, — ответил Олег сдавленным голосом.

Земля вздрагивала, доносился постоянный гул. Томас спросил запоздало:

— Олег, там наверняка что-то нашлось бы и по твоей руке. Кивнул бы, я бы захватил.

— У тебя ж мечи в руках, — буркнул Олег.

— В зубах бы унёс. Нам, крестоносцам, была б добыча, а взять сумеем.

Калика долго внюхивался в неподвижный воздух, так казалось Томасу. Кивнул с невесёлым удовлетворением:

— Пахнет и чем-то недобрым…

Карабкались чуть ли не как мухи по стене, но когда поднялись по расщелине в гранитной стене, Томас ощутил лёгкое движение воздуха. Однако пахло ещё и знакомым запахом крепкого мужского пота, когда по несколько суток не только не моются, но даже спят, не снимая одежды.

— Их там не меньше трех десятков, — определил Олег. Он сильно втянул ноздрями, закрыл глаза. — Запаха чесночной колбасы не чую, так что чертей нет… вроде бы.

— А что нам черти? — спросил Томас гордо, хотя сердце затрепыхалось как у зайца. — Мы сами теперь такие черти!

В каменной долине горели три костра, возле них сидели и стояли воины. Не три, десятка четыре, все как подбор рослые, одетые в лёгкие доспехи, треть даже без шлемов, но все с топорами, круглыми щитами. Завидев выходящего Томаса, один вскрикнул, через мгновение на ногах оказались уже все.

Томас набрал в грудь воздуха, напрягся, нагнетая в себе ярость, бешенство, злобное неистовство, исподлобья оглядел бегущих на него врагов. Смерть!

Его меч с таким свистом покинул ножны, что даже калика опасливо отпрыгнул в сторону. Сам он завертел посох, образуя вокруг себя разноцветную защитную стену, похожую на полупрозрачный шатёр, сквозь стены которого не проскользнет и стрела.

Воины набежали молча, раздался лязг, стук. Передние столкнулись с закованным в железо рослым рыцарем, его блистающий меч пронесся наискось, коротко скрежетнуло железо, Томас повторил быстрый удар в другую сторону, и только тогда раздались вопли, стоны, крики ярости и ужаса, а Томас сообразил, что меч пророка рассекает тела как капустные листья, не одного, а сразу троих-четверых повергает на землю — сколько зацепит!

— За Пречистую Деву! — заорал он, сердце уже колотилось мощно и победно. — За мать её… благочестивую Анну!

Калика дрался молча, Томас слышал только непрерывный сухой стук. Воины тоже умирали молча, даже отползали раненые и покалеченные безмолвно, словно не желали нарушать благочестивых раздумий, а вокруг Томаса орали, вскрикивали, верещали, плевались, пытались ухватить хотя бы за ноги. Он рубил быстро и в страхе, что опрокинут и затопчут, пятился, враги спотыкались о трупы, а он ударами меча оставлял их там, на земле.

Когда их осталось всего трое, они переглянулись, попятились. Все тяжело дышали, один был ранен. Томас сделал движение напасть, они попятились ещё, не сводя с него злобных взглядов. Он сделал страшное лицо и затопал ногами. Они в ужасе повернулись и унеслись прочь.

Калика вытер посох, набалдашник был не только в красном, но и в чём-то белом, что калика упорно называл серым. Томас с потрясенным удивлением рассматривал меч. Зелёное лезвие еще вспыхивало, постепенно замирая, словно возбуждение уходило, а залитое кровью лезвие снова блистало торжественно и победно, будто кровь впиталась в железо, или же благородное лезвие отторгло кровь презренных, сбросив на землю.

— Как… рубит, — пробормотал он, — как рубит!

Калика перевел дыхание, глаза всё ещё были встревоженными:

— Нас ждали.

— Тот послал, — сообщил Томас. — Сам боится, посылает рабов… Попался бы мне теперь!

Меч в его могучей руке блистал радостно и победно. Слабые лунные блики разбегались по всему лезвию, сползали на рукоять, и даже рука Томаса казалась объятой холодным пламенем.

Олег потянул воздух носом, остановился. Томас тоже быстро огляделся. В горячем воздухе, полном запахов серы и горящей смолы, появился другой запах, странно знакомый. Тут же исчез, но калика поднял палец, повертел головой, быстро пошёл между скалами.

Томас, боясь привлечь внимание грохотом железных подошв, крался почти на цыпочках, от чего заныли мышцы голени так, что едва не вскрикнул от внезапной судороги. Запах появился снова, даже не запах, а аромат, так бы его назвал Томас, исчез, сдвинутый волной воздуха, но калика уже шагал уверенно, и когда Томас услышал запах в третий раз, тот уже не исчезал, становился крепче, как запах старого вина.

Калика остановился, Томас едва не столкнул его с уступа. Чуть ниже, едва не касаясь тёмными панцирями подошв калики, пробегали быстрые, блестящие, как уголь на изломе, тела. Длинные сяжки нацеленно щупают воздух, шесть сильных ног несут быстро и ловко, а предостерегающе разведенные челюсти грозят неприятностями всякому, даже чёрту, это Томас понял с холодком по спине.

У муравьёв, что бежали справа налево, в жвалах было пусто, лишь острые зазубрины блестели хищно и угрожающе, а несли обратно уже знакомые Томасу блестящие комки. Сердце учащённо заколотилось, в крупных комьях, размером с человечью голову, сразу выхватил взглядом тусклый блеск, из-за которого крестоносное войско можно было заставить снять осаду с одного города и бросить на другой.

Олег оглянулся, в зелёных глазах блеснула злость:

— Если и сейчас кинешься выколупывать этот презренный металл…

Томас судорожно сглотнул, глаза как прикипели к мелькающим самородкам, каждый с голубиное яйцо, а таких в каждом комке по несколько штук:

— Что ты, что ты… Просто приятно увидеть этих зверюк!

— Да ну, — буркнул Олег саркастически. — То-то в прошлый раз надрожался…

— Так то там, наверху. А здесь, в сравнении, это же просто зайчики.

Олег не слушал, уходил быстро, Томас почти не отставал, а когда навстречу потянуло прохладным воздухом, сперва не поверил, ад горазд на обманы, но становилось прохладнее в самом деле. Калика вдвинулся в новую щель, шёл с оглядкой, и Томас, изнывая от липкой жары, ринулся навстречу прохладе.

Стены резко ушли в стороны. Впереди открылся блистающий лёд. Если и проникал сверху слабый лучик лунного света, то здесь дробился в сотнях глыб, переламывался, отражался, и всё пространство было залито холодным мертвенным светом. Глыбы льда стояли ровными рядами, иные лежали, но всюду вместо привычного Томасу камня блестел лёд.

Он с наслаждением вдохнул всей грудью, поперхнулся, закашлялся:

— Наконец-то! Клочок рая!

— Согласен, — откликнулся Олег, — но все же не отставай, не отставай.

Он целеустремленно двинулся через ледяное пространство. Томас снова набрал морозного воздуха, ликующе и с такой силой пропустил через грудь, чтобы добрался до самых дальних кишок. Усталость начала испаряться, как снежинка на горячей рыцарской ладони.

Олег был уже на середине зала, впереди маячила чёрная нора, может быть выход, а может чего похуже, когда сзади раздался встревоженный вопль:

— Сэр Олег!.. Это же… это женщины!

В полупрозрачных глыбах виднелись обнажённые женщины. Застывшие, замороженные, как лягушки на зиму, они смотрели кто с немым укором, кто со страхом и надеждой, кто с вызовом, но почти не было тех, кто застыл в тупом оцепенении, обречённости. Томас брел, спотыкаясь, глаза не отрывались от прекрасных женских лиц. Он готов был поклясться, что именно здесь собраны самые красивые женщины мира. Или же их делало самыми красивыми особенное выражение лица, глаз…

— Не отставай, — бросил калика раздражённо.

— Олег! Это женщины, — повторил Томас упавшим голосом. — Здесь, в аду…

— Верно, — согласился Олег саркастически, — а где им ещё быть?

Томас пробормотал с жалостью:

— Какой огонь у каждой в глазах! Я не думал, что его смогут затушить все ледники мира…

— Ледники — да, — согласился Олег, — но грубое слово может. Не отставай! Или ты только на коне герой?

Томас, спотыкаясь, брёл за ним, глаза не отрывались от прекрасных женских лиц, а на их тела старался не смотреть, чтобы не оскорблять их достоинство, ибо явно же не сами разделись, ад не только терзает, но и унижает, затем стал замечать короткие надписи, что въелись в лёд либо у головы, либо у ног.

— Олег, за что их?

Олег пробурчал, не оглядываясь, глаза его были упорно направлены в пол:

— За грехи.

— За прелюбодеяние?

— Хуже.

Томас удивился:

— Еще хуже?

— Это ж твое христианство! Вера рабов — опора государственности. Их сюда за пренебрежение высшими интересами. Ну, их много, не перечислишь. Любовь поставили выше, из-за чего высшие интересы пострадали.

Томас возмутился:

— И за это в лёд? За любовь?

— Охладить пыл, — пояснил Олег равнодушно. — Мол, слишком расточали пыл и жар не по тому адресу. Надо — Родине, племени, религии… а они — мужчинам.

Он прошел вперед, а Томас замер, восторженно смотрел на одну вмороженную женщину:

— Какая красавица! Я даже не знал, что такое возможно!.. Какое совершенство… Олег! Мне чудится, что она постоянно следит глазами за тобой. Сэр Олег, это просто невероятная красавица… Её глаза в самом деле поворачиваются за тобой…

— Уловка скульптора, — пояснил Олег мрачно. — Если нарисовать портрет, чтобы зрачок стоял посредине, то почудится, что портрет следит за тобой всюду… А со скульптурой можно тремя способами…

— Невероятно, — прошептал Томас. — Если их ставил сам Сатана, то он гений… хоть и гений Зла! Но почему я вижу, что следят глазами именно за тобой?

— Шире шаг, — огрызнулся Олег.

Ноги скользили, он пробирался осторожно, глядел только под ноги. Железные сапоги рыцаря почти не скользили, он жадно всматривался в прекрасные лица, сердце билось мощно и сильно, а кулаки сжимались в бессильной ярости. Мир несправедлив, если таких красивых в ад! Другое дело, некрасивых, те всё равно становятся ведьмами, а еще ведьмами становятся те, кому мужья достались не по любви, но эти могли бы стать ангелами…

Калика скользил, пытаясь пробраться через глыбу льда, чёрный зев вот уже рядом, когда Томас догнал, железные сапоги впивались в гладкий лёд как железные когти, на миг они оказались рядом. Томас уважительно отступил, давая дорогу, сам впервые поскользнулся, замахал руками, мощной пятернёй угодил в плечо Олега. Тот качнулся и, пытаясь удержать равновесие, растопырил руки. Пальцы коснулись ледяной глыбы, в которой проступало обнажённое тело.

Сухо щёлкнуло, затем звонко затрещал лёд. Осколки брызнули с такой силой, будто их разбросало взрывом, или по глыбе льда ударили боевым молотом. Они ещё не успели упасть на пол, когда миниатюрная женщина бросилась Олегу на шею. Голос её был хриплый от волнения и близких слёз:

— О, Олег!.. Я не могла и подумать, что ты тут же ринешься за мною!.. Как я была не права! Прости меня… Я такая дура, такая дура!

Томас ошалело смотрел на эту невысокую женщину, настолько ладно сложенную, что такое полагал невозможным, с удивительно прекрасным лицом, огромными тёмными глазами. Волосы её были черны как ночь, ниспадали на грудь и спину чёрным водопадом. Это была та самая, которая… Боги, мало им Сатаны с его воинством!

Стиснув челюсти, он снял с плеч зелёный плащ, отобранный у призрачных монахов, и, мокрый от чудовищных усилий, набросил на удивительную женщину. Это зачтётся за подвиг, подумал он хмуро, ибо глаза вылезают из черепа, чтобы видеть её ещё и ещё.

— Поспешим отсель, сэр калика, — сказал он, разрываясь между сочувствием и острой завистью. — Пойдём, здесь холодно.

— Холодно? — пробормотал Олег.

По его лбу катились крупные капли пота. Он затравленно зыркал по сторонам, лицо медленно принимало обречённое выражение. Женщина, её зовут Гульчей, наконец вспомнил Томас, прижималась к нему испуганно и счастливо, что-то верещала на своём птичьем женском языке, Олег вроде бы не обращает внимания на её щебет, привыкает быстро, хотя лицо всё ещё такое, словно вместо хмельного меда хлебнул уксуса.

Поспешим отсюда, повторил Томас про себя с потрясённой завистью, а то ещё кого коснёшься. Так что это совсем не мерещится, что вмороженные в лед женщины провожают взглядами! И самому бы не задеть… Яра не поймет, да и калике с двумя…

Олег полез в дыру, можно идти чуть пригнув голову, женщина шла следом, а Томас прикрывал от опасности сзади. В дыры на плаще соблазнительно просвечивает ослепительно белое тело, хотя такая черноволоска должна быть смуглотелой, а пятна крови наверняка подсказывают, какие великие подвиги пришлось свершить, чтобы освободить ее, единственную и неповторимую!

Олег что-то втолковывал женщине, та не слушала, смотрела влюблёнными глазами. Томас обогнал, всё-таки настоящий воин он, Томас Мальтон из Гисленда, а эти двое… всего лишь двое, хоть и опасные.

Впереди расширялся каменный зев, там гремело, пахло серой и горящей смолой. Через несколько шагов гора осталась за спиной, тучи нависали тёмно-лиловые, в них грозно вспыхивали огни, на выжженную землю падали злые отблески.

Олег затравленно огляделся, махнул рукой, и все трое перебежали вдоль стены. Тропка была узенькая, Гульча пошла вперёд, стараясь быть полезной, как самая маленькая и незаметная, а Олег обернулся к Томасу:

— Вот видишь!.. А они говорят!

— Что? — не понял Томас.

— А то, — сказал Олег голосом неправедно обиженного. — Увидь нас кентавры… или ещё кто, что скажут? Сразу разнесут, что Олег опять в ад за бабой… Ещё добавят для интереса, что грязный, нечесаный, пьяный вдрызг, с дураком железнолобым…

Томас, который кивал, соглашаясь с каждым словом, опомнился:

— Ну, это уже чересчур! Так наговаривать на святого человека… Я без шлема уже давно, а лоб у меня как лоб. А кентавры… Да вон скачут. Если глаза у них зоркие…

— Зоркие, зоркие, — рыкнул калика раздражённо.

Томас, оберегая репутацию друга, догнал Гульчу и поправил на ней плащ, пошёл рядом, хотя чувствовал, что с большей безопасностью нес бы в руках большую ядовитую змею.

Его волокли за ноги, потом был провал и чернота, затем видел быстро проносящуюся перед глазами землю, и сквозь свирепую боль в черепе понимал, что везут на коне поперёк седла. Потом голова будто разлетелась на осколки, как глиняный кувшин под посохом отшельника: явно задели ею за придорожный валун, Томас снова провалился в спасительную тьму.

Боль была ноющая, недобрая, постоянная. Словно бы на острую не было сил, а тупая тлела в неподвижности, ожидая малейшего движения, чтобы вцепиться ядовитыми зубами. И эта боль сказала ему, что он ещё существует.

Калика лежал рядом, Томас чувствовал его с закрытыми глазами по неровному дыханию. Когда удалось открыть один глаз, второй закрыт кровоподтёком, Томас увидел рядом в луже крови тело в волчьей шкуре. Красные волосы слиплись от крови, лицо распухло, обезображенное кровоподтёками и ссадинами. Сердце Томаса сжалось и застыло, никогда ещё не видел калику в таком жутком состоянии.

Оружие исчезло, но руки калики были свободны, как и ноги. Томас попробовал пошевелить своими конечностями, вскрикнул от острой боли, разом заболела и голова, и все кости, каждая жилка взмолилась о пощаде.

— Где мы? — прошептал он разбитыми губами. Во рту стало солоно, он проглотил кровь, она текла из губ и разбитых десен. Он ни на миг не подумал, что Олег мёртв или без памяти, калика должен немедленно ответить, как учёная ворона, что повинуется своей природе, и в самом деле услышал сдавленное:

— В преисподней…

— Да ну? — сказал Томас саркастически. Злость на умничающего отшельника на миг заглушила даже боль. — Кто бы подумал! Ты как?..

— Плясал бы… да тесно…

Томас попробовал повернуть голову, взвыл, но всё же оглядел массивные глыбы, тесно подогнанные одна к другой. Они уходили ввысь, где терялись в сумраке, тянулись в обе стороны, исчезая из поля зрения, а когда Томас сумел перекатиться на другой бок, он увидел такое, что дыхание перехватило, а боль от нового потрясения отступила, затаилась где-то внутри костей.

Огромный мрачный зал, в котором лежали, тянулся едва ли не на мили, Томас видел только две стены, что расходились от угла, остальное тонуло в сумраке. В двух десятках шагов на высоком помосте стоял исполинский чёрный трон. К нему вели ступеньки, Томас машинально насчитал тринадцать, трон был пуст, высокую спинку увенчивали пурпурные рога, что расходились в стороны и загибались кверху.

За троном мелькали призрачные тени, исчезали так быстро, что Томас рассмотреть не успевал, а каждое движение глазным яблоком втыкало острые ножи в мозг. Он тихонько подвывал, звучно глотнул кровь, вроде бы перестаёт сочиться, в голове звон и кружение. Рядом возился калика, Томас с завистью увидел, как он сумел сесть, упираясь спиной в стену. Он представил себе, как явится кто-то наглый, будет смотреть на него сверху вниз, эта мысль была невыносимой, он стиснул челюсти, напрягся, мышцы кое-как повиновались, чудеса ещё не кончились, и он, почти теряя сознание от нечеловеческих усилий, сумел сесть. Спину давило гранями камня, он только сейчас понял, что лишён полностью доспехов, воздух холодит раны и ссадины.

Рубашка мокрая от крови, Томас провёл ладонью по распухшему лицу. Вспухло, будто он запихнул за щеки по булке, теперь скрывает от сурового наставника. Он чувствовал себя голым без доспехов, хотя одежду оставили, изорванную и забрызганную кровью. На груди болтался нагретый его теплом крест, тяжёлый и теплый, тоже с застывшими каплями крови. Шея ныла, кто-то явно пытался сорвать крест, но цепочка выдержала, только поранила кожу.

Томас сказал с дрожью:

— Опять ошейники!..

Калика не повел и бровью, только голос стал брезгливее:

— Тебе-то что. Всего второй раз. К тому же тебе в нём ничего нового. Ты ж тоскуешь по железу.

— А тебе? — спросил Томас, вспоминая, что калике за его долгую жизнь выпало побольше, чем даже ему, побывавшему в Святой Земле и бравшему штурмом башню Давида. Не дождавшись ответа, удивился:

— Чего ж тогда не придумал чего-нибудь?

— Против чего?

— Да против ошейников.

Калика пожал плечами, снова не удостоив ответом, и Томас ощутил себя совсем дураком. Калика мог придумывать воинские хитрости против своих же демонов, но сейчас в мир пришла совсем другая мощь, величие христианства, а калика как не знает света Христовой веры, так и её теней, вроде этого ада, Сатаны, бесов, чертей…

— Сутки, — проговорил он нервно. — А сутки такие короткие!

— Смотря что ждёшь, — ответил калика. В зелёных глазах стоял затаённый страх. — Ох, Томас… Занесло же нас. Чую, так просто не выбраться. Мне кажется, это мой последний поход в преисподнюю…

— Ты зришь? — спросил Томас со страхом. — Тебе видение?

Лицо калики было отрешенное, невидящие глаза смотрели в пространство. Пальцы безотчетно двигались, будто пытались ухватиться хотя бы за что-то в пустоте.

— Нет… Тьма.

Как слепой, он пошел вдоль стен, выставив руки. Глаза не двигались, Томас с ужасом понял, что калика в самом деле ничего не видит. Раздираясь между страхом и жалостью, он догнал, опустил горячую ладонь на плечо:

— Сэр Олег, я с тобой. Это, может быть, всего лишь из-за подземелья. Сквозь такие глыбы какой взор проникнет?

Мышцы под его пальцами дрогнули, словно и они пытались ускользнуть от гибели, искали спасительную норку. Томас сам чувствовал неискренность утешения, оба чувствовали, что их ждёт, а сильные не нуждаются в лживом утешении. Олег продолжал ощупывать стену, голос прохрипел как из сырого дупла:

— Чувствую… да-да, дальше пустота… Немного, но есть.

Томас встрепенулся:

— Это видение такое?

— Дурень, под камнями пустота. Похоже, грунтовыми водами вымыло землю.

— А нам какая разница? — прошептал Томас. Он быстро огляделся по сторонам. — Надо вытащить этот камешек, поглядеть.

Калика сказал мёртвым голосом:

— Томас, очнись. Здесь глыбы как влитые. Зубами не ухватиться. А ногти обломаешь.

Томас уже щупал глыбу, стучал кулаком, пытался ухватиться, но зазор между глыбами слишком мал, удавалось ухватить только кончиками пальцем. От усилий кровь прилила к голове, волосы слиплись и закрывали глаза. Тяжёлый крест болтался назойливо, стучал по зубам. Томас отмахнулся, но крест лез в ладонь, требовал внимания. Вдруг его пальцы словно сами ухватились за холодное железо, а сердце застучало как у пойманного зайца.

Калика присвистнул, когда рыцарь сорвал с шеи крест и начал остервенело долбить край гранитной глыбы. Тяжелый булат вгрызался как железное зубило. Мелкие осколки летели как щепки из-под плотничьего топора.

— Ничего себе, — сказал он удивленно, — ты, того, поосторожнее… Крепкое железо хрупкое. Не сломай!

— Закрой рот, — посоветовал Томас.

— Ну и железка!

— А ты не верил в силу креста, — упрекнул Томас. — Что нас вытаскивает отсюда, ежели не животворная мощь святого распятия?

Калика поспешно сунул пальцы в щель, напрягся, вздулся, побагровел. Заживающие ссадины полопались, выступили крупные тёмно-вишнёвые капли. Томас выдолбил с другой стороны, ухватился. Глыба слегка дрогнула, калика зашипел, придавило пальцы, но глыба уже медленно выдвигалась. Пальцы перехватывали дальше, оба сопели, всхрапывали, наконец камень выполз почти весь, калика едва успел отпрыгнуть. Томас не стал удерживать, сунул голову в пахнувшую сыростью дыру. Успел заметить жидкую грязь, в следующее мгновение широкая спина калики заслонила. Он встал на четвереньки, заглядывая, выворачивая шею.

Томас ахнул:

— В самом деле выход… Неужто он не знал?

— Не знаю, — ответил Олег напряжённо. — Может быть, просто дёет пометаться… ведь выхода из его царства всё равно нет. Я говорю про эти ошейники.

Томас спросил нервно:

— Но мы все-таки пойдём?

— Умирать надо на бегу, — ответил Олег. — Даже в грязи до колена.

Олег терпел, сцепив зубы. Гномы, разобравшись с металлом, стали грубыми, ковыряли и пилили так, будто им всё равно, останется голова на плечах или же рухнет с наковальни на усыпанный железными опилками пол. Наконец дышать стало легче, а голоса гномов зазвучали прямо в голове. Он вздохнул полной грудью, ребра жадно задвигались. По голове пару раз больно задели, скоба вышла из колоды с чавкающим звуком, словно из топкого болота.

Гномы сгрудились в углу пещеры, в середине самый бородатый победно вздымал к потолку чудесный браслет. Вокруг колоды с Томасом ещё толпились, там звякало.

Растирая шею, Олег протиснулся к Томасу в тот момент, когда с последним ударом толстая полоска раздалась на две половинки. На шее острая заусеница оставила царапину, выступили алые капли крови, в дымном свете почти чёрные. Гномы поспешно сдирали ошейник, только один нехотя и с натугой поддел железным рычагом скобу, свистнул, за другой конец ухватилось с десяток рук, и скоба медленно поползла из дубовой колоды.

Голова Томаса осталась лежать, но синий цвет шеи неспешно сменялся багровым, перешёл в алый, и веки рыцаря медленно поднялись, открывая синие, как озёра, глаза.

— Ну и здоров же ты спать! — восхитился Олег.

— Сэр калика… мы где?

— В аду, — сообщил Олег охотно.

— Да, но… мы ещё… всё ещё?

— Это поправимо, как ты уже знаешь. Вставай. Ох и любишь лежать! А идти надо.

Томас медленно поднялся, грудь тоже вздымалась как волны в бурю, ноздри раздувались словно у жеребца при виде новенькой кобылки. Глаза были всё ещё неверящие:

— У них всё получилось?

— И без всякого колдовства, — ответил Олег с удовольствием. — А ты не верил в силу человеческих… гм… рук. И силы мастерства.

— Я верю в Пречистую Деву, — отрезал Томас, — и в силу своих рук. Ну… и немножко в проклятое церковью колдовство, потому что сам видел твои штучки.

Он тоже ощупывал шею, растирал, дышал глубоко, загоняя дымный воздух глубоко в самые глубины легких, недра груди. Олег подошел к гномам, переговорил, а Томас направился к выходу из пещеры. На него показывали пальцами, матери пугали им детишек. Кто-то из детворы бросил камешком. Томас слышал звонкий шлепок, обиженный рёв.

Олег догнал уже за пещерой:

— Нашего братца нет? Ну, он своё сделал… Томас, ты куда?

— Разве мы не возвращаемся? — удивился Томас. — Я хочу увидеть, как вытянется его гнусная рожа. Подумаешь, князь Тьмы!

— Возвращаемся, но другой дорогой.

Что-то в голосе калики заставило Томаса спросить тревожно:

— Засада? Но не от Сатаны же…

— Не от Сатаны, — ответил Олег коротко. — Чёрт, луна уже совсем садится! А нам бежать и бежать.

Луна выползла из-за туч, мертвенный свет залил острые, как зубы волка, камни. Мир был гол и страшен, Томас смотрел исподлобья, набычившись, рука дёргалась к рукояти меча.

Два красных коня с большой высоты неслись в их сторону быстро, крылья уже не хлопали, а только сдерживали напор встречного ветра, гасили скорость. Оба коснулись земли в сотне шагов, дальше не скакали, а тормозили всеми четырьмя, из-под копыт с шипением взвились целые снопы оранжевых искр. Крылья трещали, но оба коня остановились прямо перед Томасом и Олегом.

— Быстро, — сказал Олег напряжённо. — Своего коня ждёшь?

Он к чему-то прислушивался, Томас поспешно полез на другого коня, запутался в незнакомом стремени, едва не упал, а вдали уже возник тяжёлый гул, земля начала вздрагивать. Сильная рука ухватила Томаса за шлем, он вскарабкался в седло, сарацинское по виду, над ухом свирепый голос Олега гаркнул:

— Иаред, ты здесь?

— Здесь, господин, — раздался смиренный голосок.

— Заглядывай при случае. Я твой должник!.. Да и сыграем… надеюсь.

Он повернул коня, ударил пятками, тот завизжал от неслыханного оскорбления, дико завращал глазами. Томас даже отшатнулся, когда рядом крылья ударили с такой силой, что раздался хлопок, будто гигантским кнутом распороли полотно. Тугая волна едва не сбила с седла, а конь с каликой прямо с места прыгнул в воздух. Красные крылья били часто и мощно, но уносился с такой скоростью, что Томас в страхе дёрнул поводья своего коня:

— Ну, быстрее же!.. Вон у тебя какие крылья!.. Ты ж короля все-таки несёшь, а не чёрта горбатого… Неужто допустишь, чтобы тебя обогнали?

Конь оскорблённо фыркнул. Томас едва успел пригнуться и вцепиться крепче, как мощным толчком вжало в седло, будто он спрыгнул на него с огромной высоты, на голову и плечи обрушился плотный, как мешки с песком, воздух.

Если бы не доспехи, успел подумать, встречный ветер растерзал бы на клочья. А так только в щели врываются острые, как ножи, струи воздуха, в голове под шлемом свист, что превратился в комариный писк. Потом снова загудело как шмель, наконец Томас сумел открыть слезящиеся глаза.

Они неслись по длинной дуге вверх, а вниз уходила отвесная чёрная с коричневым стена. Изредка вспыхивало, словно лунный свет отражался в блестящих гранях драгоценных камней, слюды или угля. Слева нёсся, часто хлопая по воздуху крыльями, ярко-красный конь с Олегом на спине.

Томас проследил за ним взглядом, понял, куда летят, осмелился пришпорить коня. Тот захрипел, крылья застучали как у ветряной мельницы под ураганом, седло заскрипело, сдвигаемое могучими мышцами, далекий уступ начал приближаться.

Томас сжался, за дерзость можно поплатиться, но копыта с грохотом опустились на выступ, рядом замелькала отвесная стена. Затошнило от мелькания, он вцепился в седло и едва не зажмурился, а когда стук копыт почти умолк, открыл глаза и поспешно соскользнул с коня.

Сверху обдало ветром, конь калики обрушился рядом, пробежал, гася распахнутыми крыльями встречный ветер. Томас крикнул:

— Я обогнал!

— Что? — вскрикнул калика.

Глаза его были дикие. Он соскочил, стегнул обоих коней. Заржав от обиды, сорвались с уступа и долго падали. Томас скорее угадал, чем увидел, как в полной тьме расправили крылья.

— Да быстрее же, — крикнул Олег с досадой, — черепаха ты железная!

Томас всхрапнул от оскорбления как конь, а калика юркнул в малоприметную щель, послышался шорох, оттуда выкатились мелкие камешки. Томас с разбегу едва не застрял, щель ведёт круто вверх, пришлось карабкаться на руках и коленях, сверху тоже часто срывались потревоженные камешки, звонко били по железу шлема, начало звенеть в ушах, и он подумал люто, что подобно закоренелому язычнику возненавидит благостные колокольные перезвоны.

Калика что-то закричал впереди. Томас наддал, впереди в лунном свете была широкая долина, поднимались чёрные дымы, пахло горящей плотью. Ветер донес слабые крики истязаемых. Томас вскричал:

— Я помню!.. Там выход!

— Уже и ты узнаешь места, — проворчал Олег.

Он шел быстро, почти не хромал, по-прежнему держался в тени. Когда на миг выскочил на освещенное лунным светом пространство, вдали раздался слабый крик. Томас насторожился, нащупал рукоять Зу-л-Факара. Калика замедлил шаги, начал затравленно оглядываться, но было уже поздно…

Из щелей выбежали люди. В лохмотьях, обезображенные, двое в остатках доспехов, обгорелых и помятых. Все бросились навстречу:

— Спасители!

— Наконец-то!

— Мы вас дожидаемся…

Один рослый воин, весь обгорелый, пахнет палёным мясом, подбежал, вскинул руку в приветствии. Голос был трубный, привыкший отдавать приказы на поле брани:

— Сэр Томас, я отыскал ещё с десяток людей из своего отряда. Мы все в вашем распоряжении!

Калика ошалело вертел головой, а Томас воскликнул:

— А, это вы, доблестный рыцарь?.. И вы, я вам подал руку, чтобы из котла… Но как вы знали… гм… что мы будем возвращаться здесь?

Он не добавил, что они вообще не должны были вернуться, просто повезло, но калика понял, а остальные смотрели влюблёнными глазами, захлёбывались от счастливых слёз.

— Это я сказала, — послышался волнующий женский голос.

К ним подошла неспешно, почти царственно, миниатюрная женщина с копной иссиня-чёрных волос. Злая волшебница, вспомнил Томас, член Семи Тайных, вечный враг сэра калики…

Олег молчал, явно растерян, Томас спросил быстро:

— Откуда знала? Кто-то сказал?

Гульча сделала отметаюший жест:

— Успокойся, засады или предательства нет. Просто я знаю этого человека. Он должен пойти, сделать, выйти невредимым, а потом пройти здесь… Разве я ошиблась?

Томас пробормотал:

— В целом, верно… только насчёт невредимости…

Гульча всмотрелась в избитое лицо калики, голос её дрогнул от жалости:

— Бедный… Но представляю, в каком виде ты оставил Сатану! Ведь ты у него побывал, верно?.. Олег, мы коротали здесь время, рассказывая кто и как освободился. Так что я уже знаю твой маршрут. Заодно обменялись рассказами о тебе, кто что слышал… Конечно, я не всему верю, но кое-что узнала новое… Такое, что никогда бы о тебе не подумала!

От входа качнулась в их сторону исполинская фигура. Двухголовый зверь в три гигантских шага преодолел половину расстояния до замерших в страхе людей. Томас вытащил меч, но Олег ухватил за плечо:

— Куда?.. Это же твой брат!

— К-кто?

— Молочный брат по матери. Это один из старших деток Ангрбоды. Надеюсь, те ему уже сказали, а то и объяснить не успеем…

На плече гиганта лежала дубина из ствола дерева, выдранного с корнем. Был он вширь, как в высоту, а между глаз можно было положить стрелу степняка. Обе головы люто смотрели на людей, а когда распахнул пасти, вместе с рыком вырвались грохочушие слова:

— Ага… удалось. Вижу. Что ж, моя мать простых людей не рожает и молоком не кормит!

Олег сказал осторожно:

— Привет, Припол.

— Р-р-рад… Вы… с победой. Увести одного-двух… понятно. Но… толпу? Толпу еще никто не уводил.

Томас подумал, что кто-то да сделает это первым, но перехватил брошенный Олегом взгляд на Гульчу, заколебался:

— Но сколько их можно так терзать? Вот этого, думаю, жгли на костре уже лет сто. А то и двести.

Гигант посмотрел, вскинул очи горе, пошевелил губами, подвигал складками на лбу, изрёк:

— Семь тысяч лет с хвостиком.

Томас вскрикнул:

— Но за что так сурово?

— Сурово? Но ведь есть преступления, на которые не распространяется срок давности, верно?

Томас развел руками:

— Сколько угодно. А что натворил?

— Прошел мимо и не поклонился столбу с изображением священного знака Рипса. Оправдывался, что была ночь, гроза, молол всякую чушь, выгораживал шкуру.

Олег вслушался в далекий грохот, прервал:

— Вылезли из котлов, уже хорошо. Сумеют выбраться — хорошо, не сумеют… тоже лучше, чем в геенне. Друзья, схоронитесь снова в щелях, а мы уведем погоню. Гульча, ты же умная женщина…

Она кивнула, голос был холодноват:

— Это значит, что я должна вести себя как последняя дура. Вместо того, чтобы пойти с вами, я должна позаботиться об этих людях…

— Ты все понимаешь! — вскричал Олег с облегчением.

Он отступил, больно толкнул Томаса. Над вершинами гор вспыхнуло багровое зарево. Устрашенный Томас различил целое полчище огненных драконов, на спинах виднелись крохотные фигурки демонов. Олег выругался, бросился к неприметной щели. Томас сунул меч в ножны и, прежде чем кинуться за каликой, успел увидеть, как люди подобно вспугнутым тараканам разбежались по щелям, а двухголовый гигант, боясь быть застигнутым не на месте, в три молниеносных прыжка вернулся на свой пост.

Щель в камне вела вверх так круто, что Томас вскоре сбился с дыхания, но радостное возбуждение придавало силы. Он карабкался как ящерица, руки сами находили выступы, а хватался едва ли не зубами:

— Послушать бы… что порассказывали о тебе…

— Враки, — отозвалось сверху.

— Но всё-таки… — бросил Томас мстительно, — дыма без огня…

Олег долго карабкался молча, потом Томас услышал его глуховатый голос:

— Ты же видишь, как слухи рождаются! Они уже сейчас рассказывают друг другу, что видели, как мы отважно дрались с Сатаной… Найдутся те, кто видел Сатану избитого, а потом отыщутся и такие, кто видел, как мы избивали ногами, а князь ада катался по полу, плакал и просил пощады…

Томас не ответил, начал беречь дыхание, подъём уже давался трудно, но на языке вертелось спросить ещё и о Гульче, нарочито ли оставил, можно бы и с собой взять, но калика как чуял, сказал громче:

— Словом, наврут, как крестоносцы о своих походах!

И Томас сразу забыл про Гульчу, про оставленных перед порогом спасённых людей, полез быстрее, чтобы нагнать и высказать язычнику всё, что думает о дикарях, смеющих рассуждать о высших ценностях, которым служат рыцари Креста.

На голову и плечи пал тревожный отблеск, словно высоко в небе багровые языки огня жадно пожирали небосвод. Олег всё ещё тяжело дышал, кулаки сжимались, весь ещё в жестокой схватке, мысленно нанося удары, как понял Томас, расправляясь с противником.

Синее небо затянуло тучами. Те двигались почти так же быстро, как в нижнем мире. Внезапно в лиловом месиве разом полыхнуло с такой мощью, что ослеплённый Томас ухватился за глаза. Тяжёлый грохот обрушился на голову как удар боевого молота. Непроизвольно пригнулся, схватив в обе ладони по горсти земли.

— Да черт бы тебя побрал! — сказал он яростно.

Встал и выпрямился во весь рост с надлежащим достоинством и надменностью рожденного в благородном сословии. Смутно чувствовал, что какой-то нарастающий треск несётся к нему со скоростью скачущего табуна, а когда понял, в смущении оглянулся, но степь была голой, только в полумиле виднелся тёмный лес.

Стена ливня надвинулась, перегораживая мир. Томас успел увидеть как под ударами крупных капель комочки земли взлетают на высоту рыцаря на крупном коне, и тут на него обрушилось море, он захлебывался от шума и воды, ослеп. Вода падала с такой силой, будто разверзлись хляби небесные.

Сквозь пелену увидел мокрого, как тюленя, Олега. Тот пригнулся, обхватил руками голову, вода стекала по голым рукам, и Томас некстати подумал, что теперь знает, почему волосы там растут в противоположную сторону.

— Да чёрт с ним, — рявкнул он, перекрывая грохот падающей воды. — Пойдём, сэр калика! Мы не твои муравьи… пусть даже они геродотовы, что попрятались от дождичка… Продолжим свадьбу, выпьем за наши доблестные подвиги, послушаем песни, какие мы отважные. Ваше тайное общество здорово, кто спорит, но ещё лучше клятва верности! Когда рыцарь дает клятву верности своему сюзерену, тот обязуется защищать своего вассала! Поспешим, сэр Олег! Поспешим.

Струи воды сбегали по лицу калики, оно словно бы расплывалось, глядело на Томаса слепыми глазами из другого мира. Томас сквозь ликование ощутил, что холодные струи проникли не только под доспехи, но и в грудь, плеснули на горящее сердце.

— Что ещё?

— Ты хоть понимаешь, куда надо поспешить?

Томас удивился:

— В замок, куда ещё! В королевский дворец. Теперь мой. Или полагаешь, её святые ангелы отправили в мой родовой замок? Ничего, отец и дядя примут её достойно.

Калика молчал долго, лицо стало несчастным. Томас умолк, стало страшно от недоброго предчувствия. Олег сказал тихо:

— Томас… из ада забирают только в одно место.

Ледяной ветер бросал воду прямо в лицо, грохот раскалывал небо прямо над головой. Томас видел, как совсем близко вспыхнуло ветвистое дерево молнии, вода закипела и взвилась столбом пара.

— Не пугай меня, Олег.

— Догадался?

— Олег, но Пречистая могла велеть отнести её только ко мне… а я был в аду! Так что она сейчас в моём замке!!!

Лицо Олега было злым, подозрительным, глаза щурились, а рот сжался в тонкую неприятную линию, даже губы побелели.

— Если те святые ангелы были от твоей Пречистой.

— Олег!

Олег невидяще смотрел в серую стену ливня. Вода стекала по его лицу, как по гранитной скале. Потемневший от солнца, он и был похож на глыбу гранита, века простоявшую под ливнями, ветрами, вьюгами. Губы, ещё со следами побоев, шевельнулись словно нехотя:

— А тот ангел, у которого ты из хвоста выдрал перо? Сатана сказал, что её взяли наверх. Но для него существует только один верх.

Томас покачнулся, лицо стало смертельно бледным.

— Не понимаю… В рай?.. Но она же не умерла?

Олег сказал досадливо:

— Томас, в рай немало людей взяли живыми! Мельхиседек, Енох… еще с десяток, всех не упомню… Но с ними понятно, их за заслуги… хотя я бы назвал их заслуги другим словом… Но Ярославу? Да еще в христианский рай?

Томас прошептал:

— Сэр калика, она христианка.

— Русских христиан поскреби как следует, обнаружишь родян. Даже скрести не надо, и так просвечивает… Нет, тут что-то иное.

Лицо его окаменело, и чем больше Томас смотрел, тем больше сжимался, а в груди как будто кто-то ковырял ножом. Глаза калики потемнели, брови сомкнулись, а желваки вздулись, как наплывы на старом дубе.

— Опять приманка?

— Да, — сказал Олег медленно. — Боюсь, что в вашем христианском раю нас как раз и ждут настоящие. Те, кто проникал в ад и строил нам ловушки.

Томас долго молчал, струи дождя разбивались о его голову и плечи яркими брызгами. Прошептал едва слышно:

— То-то мне показалось, что Сатана о Ярославе вовсе не слыхивал…

Гром ломал небосвод с такой яростью, что от грохота трещала голова и ломило уши. Молнии слепили, а ливень бил по земле так, что взлетающие комочки грязи выглядели странным чудовищным чертополохом. Олег взглянул из-под руки на блестящую, в потоках воды фигуру рыцаря, прокричал зло, едва прорываясь сквозь грохот:

— Говоришь, Илья-пророк на колеснице там носится? Странные забавы у смиренного пророка!

Томасу почудилось покушение на устои религии, крикнул предостерегающе:

— Неисповедимы пути Господни!

Олег услышал, гаркнул ещё злее:

— Ну да, неисповедимы!.. Все исповедимо. Если знаешь за какой конец меча браться.

Томас вытянул руку, чтобы убедиться, что даже кончиков пальцев не увидит за ливнем, но тяжесть падающей воды пригнула руку, словно к ней подвесили скалу.

— Дьявол, — ругнулся он невольно. — В аду было хоть сухо. Да и тепло…

Олег крикнул яростно:

— Дурак он, твой Илья-пророк! Скалы и так блестят, а он ещё поливает… Остальной дождь вон в море сбросит, а народ на полях дождя не дождётся!

— Сэр калика…

— Задницу бы надрать твоему пророку!

Среди грохочущих туч страшно треснуло. Молнии полыхнули особенно ярко, и в блистающем облаке появилась четверка коней, влекущая колесницу. Томас едва успел увидеть на передке высокого человека с непокрытой головой. Волосы трепало ветром, лик яростен, глаза горят жаждой убийства. Он был в белой хламиде, но в разрезах широких рукавов блестели металлические щитки, оберегающие руки от чужого оружия.

Колесница во мгновение ока оказалась на земле. Кони храпели и яростно били копытами, высекая снопы багровых искр. Человек из колесницы крикнул страшным голосом:

— Кто здесь собирался надрать мне задницу?

Олег опешил, пробормотал:

— Ничего себе, пророк… Это с его-то разбойной рожей? Такой напророчит… всю жизнь будешь отвары пить, да и то ежели уцелеешь!

Томас зашептал горячо:

— Сэр калика, повинись! Повинись, говорю. Пророки все милосердные, простит.

— Это он-то милосердный? — изумился Олег. В голосе калики были страх и изумление. — Эй, мужик!.. Мы с тобой не ссорились! Или ссорились?.. Больно голос твой знаком…

Человек в белой хламиде уже соскочил, в правой руке держал огненный кнут, вокруг сгорал воздух, волна жара достигла лица Томаса. Он ощутил, как нагреваются доспехи. Илья-пророк двигался с лёгкостью, несмотря на тяжёлые железные поножи, грубые сапоги на двойной подошве, окованные блестящим железом. Щит и меч остались в колеснице, Томас не успел разглядеть герб, а сам пророк сделал два шага в сторону растерянных людей, но вдруг заколебался, остановился, а затем и вовсе попятился к колеснице.

Олег к ужасу Томаса выскочил следом:

— Да погоди ты!

— Нечего мне с тобой… — прорычал пророк. Спина уперлась в колесницу, он бросил кнут, не глядя, на дно, тот сразу погас, а Олег неожиданно вскрикнул:

— Перун!

Илья-пророк вздрогнул, взялся рукой за борт, намереваясь подняться в колесницу. Олег в два прыжка очутился рядом, ухватил за широкий белый рукав:

— Погоди!

Илья-пророк грозно вперил в него страшные очи:

— Смертный!.. Ты осмелился…

Олег пробормотал:

— Неужто я обознался?.. Гм… Ох, прости…

На лице Ильи промелькнуло облегчение, и тогда Олег, к ужасу обомлевшего Томаса, вдруг ухватил за хламиду на груди Ильи-пророка, резко дернул. С треском отлетела золотая застёжка, белая хламида распахнулась. Грудь Ильи-пророка была широка как дверь, поросла густой шерстью, в пластинах мышц. А на левой половине груди белел глубокий шрам длиной в ладонь.

Томас ахнул от святотатства, вжал голову в плечи. Илья-пророк набрал в грудь воздуха, глаза сверкнули яростью:

— Ты посмел…

Голос его был подобен грому. Олег выставил ладони, защищаясь:

— Да ладно тебе, Перун!.. Подумаешь, застёжка. Другую прицепишь. Я только не понял, почему теперь Илья-пророк?.. Хотя, прости, я дурак… Понимаю.

Илья-пророк некоторое время испепелял его полным бешенства взглядом. Затем к изумлению Томаса тоже опустил плечи. Голосом, ещё дрожащим от ярости, сказал хрипло:

— Почему думаешь, враг мой… а тебе я враг вдвойне, что не уничтожу тебя сейчас?

Томас снова сжался. Олег ответил с печалью:

— А мы уже уничтожены, Перун… Или Илья-пророк, если тебе так ныне привычнее.

Илья-пророк грозно блистал очами, широкие ноздри бешено раздувались. Лик был ужасен, глаза сверкали яростью. Наконец сказал грохочущим голосом, в котором ещё слышался грозный прибой священной ярости берсерков, столь несовместимой с христианским смирением:

— Мне надо ехать.

— Новая служба? — спросил Олег с печальной иронией.

Илья-пророк побагровел:

— Не твоё собачье дело… Я и с грозой, как видишь, не больно расстаюсь. И кони у меня всё те же. И вообще, что я потерял особенное? Почти ничего!.. А ты опять народ мутишь?

Олег покосился на Томаса, короли тоже не жалуют смутьянов, спросил внезапно:

— Постой, значит ты теперь вхож на небеса?

— Я всегда был вхож, — ощетинился Илья-пророк.

— Нет, на нынешние… небеса победителя.

— Вхож, — ответил Илья-пророк, в голосе святого Томас ощутил настороженность. — Тебе-то что? Я во все небеса не то, что вхож, а въезд! Прямо на этой колеснице. Еще и стопчу конями какого… пернатого, если через дорогу осмелится, когда я изволю ехать!

— Ого, ты в самом деле не простой подметала. Послушай, забудем на время старые распри. Теперь спорить не из-за чего, верно? Но мне с моим другом нужно обязательно попасть на небеса.

Илья-пророк отшатнулся. В глазах было гневное изумление:

— Куда-куда?

— На небеса, — повторил Олег, — в тот рай, который вытеснил наш вирий.

Илья-пророк прорычал, повышая голос:

— Да чтоб я, сам, привёз врага…

— Мы идём спасать женщину, — сказал Олег печально. — Не веру, не народ, не культуру… Просто женщину. Невесту этого воина.

Илья-пророк смерил огненным взором Томаса. Тот выпрямился, чувствуя жар во всем теле от прожигающего взгляда, бросил ладонь на рукоять меча. Илья-пророк некоторое время рассматривал его, потом перевел взор на Олега:

— Красивая женщина?

— Очень, — подтвердил Олег.

— Гм… если даже ты говоришь, который ради женщины даже не почешется… Конечно, женщины — это единственное, из-за чего стоит драться, спускаться к самому дьяволу…

— Мы только что оттуда, — заверил Олег. — Всыпали по первое число.

Брови Ильи-пророка взлетели. Он с недоверчивым изумлением смотрел на Олега, покосился на Томаса. Тот кивнул и принял достойную позу, с гордостью подтверждая слова друга. Илья-пророк всё ещё в сомнении покачивал головой:

— Ладно, влезайте. Отвезу… сколько смогу. А по дороге всё расскажешь!

Томас, не веря удаче и счастью, будет о чём рассказать на пирах, поспешно полез прямо через борт, желая показать умение и ловкость в полном доспехе. Колесница с бортами до пояса, Томас сразу представил как, упершись животом в крепкое дерево, обитое бронзовыми полосами, Илья-пророк мечет с бешено мчащейся колесницы стрелы и дротики в пеших врагов. Так, рассказывал дядя, воевали гиксосы и неведомые арии. А Олег говаривал, что потом научились ездить верхом, что сделало армию подвижнее, изобрели седло, а когда Скиф придумал стремена, то конница стала самым любимым средством передвижения воинов. Но Илья-пророк, кем бы раньше ни был, верен старым привычкам.

Олег сел рядом с Томасом, сзади широкая скамья, а Илья-пророк с передка оглушительно свистнул, гаркнул, взмахнул кнутом. Кони с ходу пошли в галоп. Почти сразу колесница запрыгала, отрываясь от земли и снова грохая бешено вертящимися колесами. Наконец её понесло без толчков, уже по воздуху, только вихляло из стороны в сторону. Кони мчались всё быстрее и быстрее, Томас чувствовал по нарастающему встречному ветру, конских ног не видать, а гривы и хвосты вытянулись в прямые трепещущие струны.

Ветер трепал белоснежную хламиду пророка, широкие браслеты на могучих руках блестели, а от запястья до локтя бронзовые наручники были с особыми наклёпками, как понял Томас, для защиты от чужих мечей и сабель.

Обогнали стаю уток с такой скоростью, что Томас едва успел заметить, мелькнул косяк журавлей, те поднимаются выше уток, а когда Томас осмелился осторожно посмотреть через борт, кровь застыла от сладкого ужаса. Немыслимо далеко синеют вены рек, деревьев не разглядеть, леса — мелкая трава, даже горы не выше кротовых куч, да и те уменьшаются так быстро, что вот-вот исчезнут…

Он только краем уха слышал, как сэр калика горько спрашивал, перекрывая шум встречного ветра:

— Но как же ты мог?.. Даже от имени своего отказался!.. Тебе не стыдно? Ты же бог войны, а не какой-нибудь коровий пастух… Тот даже имя почти не изменил! Как пас, так и теперь пасет. Только и того, что вместо Велеса теперь отзывается и на Власия… А ты? Бог воинской чести, славы!

Ветер свистел в ушах, Томас едва расслышал раздраженный голос Ильи-пророка:

— Не бог войны, ты мне чужого не присобачивай!.. Я был богом воинских дружин, а это, как говорят в Великой Перми, две большие разницы. Воинские дружины служат тому, кто платит. Мы работали по найму. Воевали честно, блюли верность до конца срока, за который получали плату.

— Понятно, — ответил Олег горько, — теперь нанимать некому?.. А другие хозяева предложили другую работу?

— Не скаль зубы. Был выбор: взять эту работу или умереть. Да, многие боги предпочли смерть. Конечно, умереть так сразу не могли, все-таки боги, но их низвергли в демонов, чертей, бесов… Сила за ними ещё какая-то осталась, но ее уже объявили нечистой. Нечистой силой, а то и просто нечистью. Ну, как и мы когда-то, когда свергали культ Даны, как всегда делается, когда новые боги низвергают старых. Да, я взял эту работу. Но я и был наёмником! Чего ты хочешь? Я даже колесницу свою не сменил!.. Стаи ангелов разлетаются, как вспугнутые воробьи, когда я проношусь по небу, сотрясая его грохотом. Когда я мечу громы и молнии, мир всё так же сотрясается от ужаса, а мой хохот слышен всюду на земле!

— Но это уже христианство, — сказал Олег печально.

Перун отмахнулся:

— А что христианство? Всё то же! Только идолов не из дерева режут, а рисуют на досках. Да в жертву несут не ленточки на дерево, а деньги бросают в копилки, ладан жгут, свечи палят… Чем свеча дороже, чем жертва богаче.

Томасу показалось, что отшельник чересчур уж напирает на Илью-пророка, а тот вроде бы даже оправдывается, и поспешил прийти ему на помощь:

— Но бог-то один?

Перун засмеялся:

— Ну да! Ты не видел икон? Стало ещё больше. Одному то подай, другому — то… Сам Верховный непонятно чем и занимается… ну, как наш Род, что только сидел на дереве да дремал. Только нашего можно было хоть издали увидеть, а этого никто и никогда… Изображать тоже нельзя, он без образа… Без образный! Миром, как и встарь, правят боги дела. Велес, ныне святой Власий, пасет и оберегает скот, Ярило, он же Юрило, Юрий, Георгий — все так же на коне, рубит и живет яро, бдит и защищает… Говорят, намедни опять дракона заколол. Я смотрел: мелкий такой, худой, вроде большой ящерицы. Больной, видать. Или отощал с голодухи. Я и то бы такого подкормил, а потом шугнул от двора, чтобы кур не крал.

Томас смотрел на грозного святого, раскрыв рот. Олег перехватил изумлённый взгляд рыцаря:

— Его твой пращур Англ знавал как Тора… или Доннара, уже не помню. Добрейшей души был человек, мухи не обидел! Но людей резал десятками. Всё этому вот в жертву. Это не дохлые свечи и не ладан, который теперь воскуряют в виде жертвы! Вишь, глаза засверкали? Вспомнил вкус свежей кровушки. Да и не до мух тогда было…

Илья-пророк не оглядывался, держал вожжи крепко, но Томасу почудилось, что пророк в самом деле облизнулся. Томас передернулся:

— Да чтоб святое дело Христа приняло на службу гнусного язычника? Да еще бога, ныне сиречь демона?

— Не кипятись. — сказал Олег хладнокровно. — Что толку с пусть честного, но никчёмного? Таких пруд пруди, любое дело завалят. Побеждают те, кто умеет переманить лучших. А он, похоже, сумел…

Илья-пророк буркнул, не поворачивая головы:

— Это ещё как сказать…

— А что?

— От чего любая крепость гибнет?

Олег пожал плечами, Томас робко предположил:

— От предательства?

Илья-пророк покосился на него недобрым глазом, острым и тяжелым:

— А ты не так уж глуп… Рыцарь, говоришь? Ах да, королём назвали… Любое предательство начинается со сладких слов, лживого языка. У нового бога кто, как ты думаешь, первый?

Олег снова смолчал, а Томас, осмелев чуть, предположил:

— Ты, наверное?

Илья-пророк хохотнул:

— Если бы! Но я чужак, он больше своим доверяет. Первым стал Николай, прозванный… как ты думаешь… как?

— Святой, — предположил Томас. — Праведный, Чистейший, Непорочный…

Перун рыкнул с гневным отвращением:

— Угодник! Николай Угодник.

Томас брезгливо передернулся. Угодничество отвратительно всегда, а угодничество перед богом — втройне.

— И Господь его терпит?

— Терпит, — сказал Перун ядовито. — Этот лакей потому и пролез в первые, что умеет лизнуть где надо. А народ-то каков! Уже поговаривают — я сам слышал! — что когда бог умрёт, то именно этот лакей займет его место… Совсем гордость потеряли… или уже истребили, если подлейшее угодничество стало добродетелью!

Томас пробормотал смущённо:

— Говорят же: нужны не праведники, нужны угодники. Но я надеюсь, что святая церковь найдет в себе силы побороть скверну.

Кони неслись как звери, снежно-белые гривы трепало встречным ветром. Колесницу несло ровно, без рывков, только совсем редко потряхивало на невидимых ямах.

Голубое небо медленно темнело, стало синим, потом добавился странный лиловый цвет, словно перед грозой. Томас с изумлением и страхом увидел, как робко блеснула слабая звёздочка. Но потом разгорелась ярче, а вслед высыпали ещё и ещё, в то время как небо темнело все больше, стало зловеще фиолетовым.

За спиной зашипело, а когда Томас быстро обернулся, слева от колесницы быстро удалялся вниз огненный шар. Глаза сморгнули, ослеплённые блеском, за это время шар уменьшился до крохотной точки и пропал.

Калика пожал плечами на вопросительный взгляд Томаса, что взбесило, почему-то отшельнику кажется, что такие звёзды в родной Британии сыпятся с неба как майские жуки в теплый июньский вечер: хоть не садись с кружкой эля в саду — нападает с добрую дюжину, а по голове и ушам настучат как градины…

Илья перехватил взгляд рыцаря, бросил густым могучим голосом:

— Это что… Бывало, сыплются как горох из порванного мешка! Целыми роями… Светло становится как днём, когда со всех сторон…

— А… не попадают? — спросил Томас осторожно.

Илья кивнул на борт. В зияющей дыре с опалёнными краями злобно свистел ветер.

— Вчера… Было две, но одну плотник успел заделать. Да и то, как не заделать, дыра — конь пролезет…

Томас опустил взгляд под ноги, мороз проник в сердце. Из-под коврика, на котором стоит, белеют новенькие дубовые планки, только что оструганные!

Среди блистающих грозно облаков высились исполинские массивные ворота из толстых дубовых досок. Створки в медных лапах, с широким козырьком, чтобы укрыться от дождя. Рядом с воротами высокая калитка, всадник проедет, не склонив головы. Высокий забор из заостренных брёвен, не перемахнуть лихому человеку.

По мере того как колесница приближалась, быстро сбрасывая скорость, Томас рассмотрел сквозь дырочку в борту, что к калитке тянется нескончаемая вереница сгорбленных людей, большей частью в лохмотьях, прокажённых, нищих, уродливых, юродивых, бесноватых, а редкие монахи выглядели среди них как вороны среди голубиных стай.

Лежать, скорчившись в три погибели, под ногами пророка, было неудобно, да ещё старый потертый ковер сверху, свежесодранные шкуры, спросить бы что за звери, но Томас затаил дыхание, ибо возле калитки стоял крепкий мужик, широкий в плечах и мускулистый. Чёрная разбойничья борода начиналась от глаз, острых и цепких, горбатый нос нависал над толстыми вывернутыми губами, от ушей по обе стороны свисали пейсы. Он был в белой хламиде, подпоясан толстой веревкой, на которой висел массивный ключ, тоже золотой.

Очередь продвигалась медленно, каждого мужик долго и придирчиво расспрашивал. Илья-пророк придерживал коней, бросил насмешливо:

— Дотошный… А очередь всё растет!

— В запасе вечность, — прошептал Олег. Он затаился рядом с Томасом, его локоть больно уперся Томасу в щёку, но Томас терпел, уже подъезжали к воротам. — Как у него, так и у бедолаг, которым, возможно, это на руку.

— Почему?

— А куда большая часть пойдёт?

Словно в ответ, Пётр сделал небрежный жест, и несчастная фигурка с жалкими крылышками, с жалобным криком провалилась сквозь облако. Вдогонку прогремел яростный крик святого Петра:

— Мне плевать, что ты безгрешен, сэр Томлинсон!.. Но что ты сделал доброго?

Илья остановил коней перед воротами, Пётр смотрел на колесницу и её возничьего угрюмо и подозрительно. Илья улыбнулся, показав крепкие зубы в волчьем оскале:

— Открывай ворота.

— Что-то запаздывать начал, — пробурчал Пётр. Глаза его подозрительно пробежали по колеснице. — С кем ты там разговаривал?

— С конями, конечно, — удивился Илья-пророк. — Кони у меня умные! Они не стоят, как ослы, на месте, а носятся по свету!

Петр прорычал зло:

— Опять кого-нибудь задавил?

— Вроде бы нет, — удивился Илья. — С чего ты взял?

— Кровь на спицах!

— А-а-а-а… Это я одному уступил дорогу. А он так удивился, что бряк прямо на колесо. Ударился головой, а теперь головы сам знаешь какие. Вот раньше были чугунные, литые, как у тебя…

Пётр плюнул коням под копыта, пошел к воротам. Томасу казалось, что открывает невыносимо медленно, замок сломался, ключ застрял, но наконец тонко скрипнуло, кони нетерпеливо пошли вперед, грудью отворяя створки шире.

Когда колесница прогрохотала окованными медью ободами по удивительно чистым плитам, Олег тихохонько выглянул одним глазом. Пётр уже закрыл ворота и вернулся к калитке. Олег прошептал:

— Я ж говорил, что только в математике нет царских дорог!

Томас потихоньку отодвинулся от локтя, растирал ладонью будущий кровоподтек. Колесница свернула к гигантскому зданию, светлому, из белого мрамора, что как сверкающая глыба возвышалась над ровной, как стол, равниной. Однако над белым дворцом колыхался тёплый воздух, в стене на стыке с полом темнели отверстия, откуда по широкому желобу медленно вытекала зеленоватая вода со знакомым запахом.

Олег принюхался:

— Конюшня?

— Здесь много коней, — усмехнулся Илья с гордостью. — И Георгий приучается к седлу. Здесь кони старых героев, я их держу в холе.

Колесница прогрохотала колесами по мраморным плитам. Илья соскочил, вопросительно смотрел на Олега и Томаса. Олег выпрыгнул первым:

— Спасибо. Не обижайся на резком слове, ладно?

— Да что уж тут…

— И не проговорись, что видел нас, хорошо.

Илья пожал плечами:

— Тот, кто следит за вами, дознается.

— Откуда знаешь, — насторожился Олег, — что следит?

— Тебя знаю. Чтоб ты да не влез в какую-нибудь… Да что там влез! Чтоб ты да не замутил воду? Явно следят, а то и вовсе ждут. Стал бы ты тайком прокрадываться, если бы не ждал засады! Хотя я не заметил у ворот, но кто знает, кто знает…

Томас смолчал про их отчаяние, когда не знали как вообще попасть на небеса, но калика тоже не стал разубеждать могучего пророка. Пусть думают, что они сильнее, чем есть на самом деле.

— Гм, — сказал Олег, — ещё раз спасибо.

— Одно знаю, — хмыкнул Илья, — на меня пальцем не укажут, ибо тогда самим надо признаваться кое в чём… Ладно, удачи вам. Коней распрячь не хочешь?

— Спасибо за честь, но в другой раз.

Когда осторожно пошли к выходу, Илья внезапно окликнул:

— Эй, вы двое…

Томас мгновенно повернулся, настороженный, готовый к схватке. Илья-пророк оглядел его с головы до ног, повернулся к Олегу, тоже оглядел, будто увидел впервые, хмыкнул, поманил за собой. В дальнем углу у него помещалась небольшая кузница, где пророк, судя по всему, не гнушаясь чёрной работой, сам подковывал коней, чинил сбрую. У основания великанской наковальни стоял рукоятью кверху исполинский молот. У Томаса мурашки побежали по спине, не рискнул бы даже пытаться вскинуть, возле потухшего горна свалено железо. У Томаса вспыхнули глаза, а руки затряслись. Доспехи! Рыцарские доспехи!.. Куда лучше тех побитых, что принес Иаред, горбатый чёрт… Шлемы, панцири, наколенники, кольчуги, даже стальные рукавицы, поножи и многие мелочи, которые даже на переплавку вряд ли, разве что бывший предводитель воинов пробует приспособить их иначе…

Олег брезгливо потыкал ногой в груды железа, а Томас бросился как петух на навозную кучу. Разгрёб, что ни находка, то жемчужное зерно, Илья-пророк выбирал доспехи из хорошего железа, к тому же натаскал с самых рослых рыцарей, на тех железа больше, а сталь лучше. Калика пофыркал, но помог сменить железо, а потом затянуть на спине ремни и укрыть их стальными пластинами.

Илья-пророк с интересом оглядел спрятанного в железо человека:

— Какой же интерес в такой драке?

— А теперь важна не сама схватка, а её результат, — объяснил Олег.

Томас подхватил свой Зу-л-Факар, а щит отыскал среди железа. Герб, правда, баронский, но, судя по когтям грифа, перьям на голове и синему полю, хозяин был отважным рыцарем, великодушным и добродетельным хозяином, рьяным охотником, неустрашимым в битвах и за пиршественным столом, а также умелым охотником на вепрей.

От самого порога конюшни равнина пугающе уходила в бесконечность. Только у виднокрая вздымалось следующее здание — остроконечная башня, тонкая, как вбитый в землю кинжал. Бесконечность мира подавляла величием и размахом.

Илья-пророк развернул колесницу. Из-под широкого сидения выглядывал тяжёлый молот с на диво короткой рукоятью. Молот казался не просто тяжёлым. В него словно бы вбили целую скалу сыромятного железа, вокруг молота прогибался воздух, а рукоять блестела от частой хватки могучей длани.

— Пора бы расстаться, — заметил Олег.

Илья-пророк показал острые, нестёршиеся зубы в жесткой ухмылке:

— Его время ещё вернется.

Хрустальная земля загремела под копытами, колесница исчезла в брызгах искр. Олег вздохнул, оперся о посох по-стариковски. Похоже, идти ему никуда не хотелось. Томас растерянно оглядывался:

— Это и есть рай? Наш рай?

— Это лишь небеса, — объяснил Олег, он приложил ладонь к глазам, всматривался в далекую башню. — А небеса, еще не есть рай… Рай — это сады Эдема. Там райские яблоки… мелкие такие, красные, как черешня, там вечное счастье… так говорят. А нам ещё дошагать до этого сада.

Сердце Томаса судорожно забилось, а в горлу подступил комок:

— Яра, конечно же, там?

— Будем надеяться.

— Но может оказаться в другом месте?

Олег озлился:

— Томас, разве я похож на того горелого, который её утащил?

Томас, усталый и раздраженный, сказал зло:

— А кто тебя знает… Прости, сэр калика, я срываю злость. Мне просто кажется, что чем дальше забираемся, тем всё безнадежнее. В аду побывали, надо же, с самим Сатаной схлестнулись, но там враг рода человеческого, а на что руку поднимаем здесь?

Олег молча зашагал, считая вопрос Томаса уже решённым. Томас некоторое время прожигал яростным взглядом спину уходящего отшельника. Калика слишком часто полагает, что всё понятно, что иначе и действовать нельзя, и всякий раз удивляется безмерно, если вдруг Томас начинает упираться.

Догнал, спросил почти враждебно:

— Но почему так пусто, хоть знаешь?

— Это первое небо, — объяснил Олег. — Над ним второе, до него всего пятьсот лет лететь… так по крайней мере объяснял Мухаммад Нимвроду. Ещё пятьсот до третьего, ещё пятьсот до четвертого…

— А всего семь? — перебил Томас. Он лихорадочно оглядывался. Калика кивнул, и Томас вскрикнул с мукой, — это же сколько лет? Я столько и не сосчитаю, не только не проживу! Разве что Яра где-то здесь…

Калика покачал головой. Взгляд зелёных глаз был суровым:

— Не думаю.

— Но ты-то знаешь, как добраться?

— Ещё нет. Но сюда добирались тоже не пятьсот лет.

Томас вздрогнул, вспомнил страшный и великолепный полёт на колеснице пророка, снова вздрогнул, как воочию увидев его разъярённое лицо:

— Как ты решился… разорвать на нём божественную хламиду!

— Да, — признался Олег, — рисковал… Больно красивая материя. Да и такой оберег… ныне просто застежку, в один день не скуешь. Я такой вообще не видывал. Свою я обронил там, у Сатаны.

— Да иди ты с застёжкой!

— А что не так?

— Откуда ты знал про шрам?

Олег шел задумавшись, а потом ответил таким тихим голосом, что Томас назвал бы даже благочестивым, если бы мог этого язычника причислить к христианам:

— Да это я его.

Томас ахнул, споткнулся, едва не упал:

— Ты?

— Давно, — ответил Олег равнодушно. — Очень… Там на боку есть шрам и постарше… А мой совсем свежий! Думал, помрёт. Ан нет, выжил.

Глаза Томаса полезли на лоб. Лицо калики было смиренное, он даже полузакрыл на ходу глаза, отдавшись мыслям о чем-то явно высоком. Томас с трудом перевёл дыхание, сглотнул пересохшим горлом. Да ладно, что там… Если Илья-пророк в прошлом наёмничал, то не должен держать зла на тех, с кем сражался. Сегодня с ними, завтра против них. Но сэр калика! Оставить шрам на груди самого Ильи-пророка…

Теперь небо нависало серое, сырое. Ветер дул в лицо холодный, промозглый. Томас едва удерживался от желания опустить забрало. Ветер проникал во все щели, взмокшая было рубашка стала холодной и отвратительной.

Под ногами всё ещё был мрамор, но постепенно терял белизну, стал рыхлым, незаметно превращаясь в обыкновенную землю. Сама земля казалась влажной, воздух колыхался серый, мутный, словно смотрели сквозь болотную воду. Вдали выступали плотные серые призраки, смотрели пугающе пустыми глазницами, расплывались клочьями тумана.

Когда впереди из земли выступили одинаковые холмики, Томас тоже решил, что почудилось, но Олег взял чуть левее, и Томас вскоре увидел, что мимо тянутся серые полуразрушенные могилы. Еще через сотню шагов услышали глухие удары, крики, постепенно выступили две фигуры. Томас даже вздрогнул от кроваво-красного цвета их тел, уже привык ко всему серому. Фигуры повыше человека, хотя и человеческие, но за спиной каждого трепетали такие же красные с оранжевым крылья!

Оба существа стояли по краям разрытой могилы. Со дна несся крик, а красные хлестали чёрными, как проклятие, бичами кого-то невидимого. Крик прерывался на краткий миг, затем снова взвивался от невыносимой боли до истошного визга.

Олег шел так же ровно, взор устремлён вперёд, красные волосы развеваются за спиной.

— Какой же это рай, — выдавил Томас с трудом. — Олег, разве в раю так лупят?.. Бедолага, кем бы он ни был. С него наверняка всю шкуру спустили.

Калика хмыкнул:

— Ты на свою ногу все не мерь, не мерь! Кому нравится поп, кому попадья, а кому-то и попова дочка. И кто-то вовсе предпочитает свинячий хрящик.

Томас посмотрел подозрительно:

— Но не попова ж собака? От свинячьего хрящика я бы и сам сейчас… Если таких пущают в рай, то я лучше пойду жить под мостом!

Олег на ходу косился на красных, хмыкал, по-славянски крепко чесал затылок. К ужасу Томаса вдруг свернул в их сторону. Красные гиганты лупить несчастного не прекратили, но Томас видел, как на загривках встала густая шерсть, а круглые глаза налились кровью при виде новой жертвы. Олег растопырил руки, будто собирался их обнять, пошевелил пальцами, мол, и в ладонях ничего нет, подошёл. Томас видел, как ему что-то отвечали, доносился только лютый рык и гарчание, словно псы дрались за кость, но язычник собачий язык вроде бы понимал даже лучше, чем благой христианский. Кивал, чесался, пожимал плечами, наконец безбоязненно похлопал одного зверюгу по плечу, мол, продолжай, а сам вернулся, зевая и почесываясь.

— Ну что? — спросил Томас.

Он то бросал ладонь на рукоять меча, то отдергивал, будто касался раскаленного в горне бруска железа, понимал, что не до драки. Калика посмотрел задумчивым взором:

— И туч нет, а что-то в сон клонит… К дождю? Так тут вроде откуда дождь…

Томас прошептал яростнее:

— Что… с этими? Ты с ними говорил!

— А, говорил. Он сказал, что его зовут Мункар.

Томас взбесился:

— Ты спросил, рай это или не рай?

— Так все ж понятно, — удивился калика. — Мункар — это один из двух ангелов, что лупят почём зря согрешивших. Их двое: Мункар и Накир. А Накир вон тот, с красными крыльями. Они обязаны наказывать виновных после смерти. Так что это ад, сэр Томас. Самый настоящий ад. Джаханнам по-ихнему.

Томас даже остановился:

— Так куда нас занес твой перебежчик? Снова в ад?

— Ну и что? — буркнул Олег неприязненно. — Куда мог, туда и довёз. И за то спасибо. Неблагодарный ты, сэр Томас. А еще благородный! Сколько у тебя, говоришь, предков? То-то от тебя наплачутся сирые и убогие, когда предстанешь в короне… Деспот ты. Уже деспот, а куда уж деспотее?

Томас заговорил, от ярости с трудом выговаривая слова. Зубы щёлкали так, что перекусил бы рукоять своего меча:

— Сэр калика, я попрошу…

— Да на небесах мы, на небесах, — сказал калика с досадой. — Все ведь знают… наверное, что исламский ад тоже на небесах. Или ты не знал? Так чего ж шлялся по землям сарацинским?

Томас поперхнулся, словно в рот влетела крупная летучая мышь, глаза стали круглые, как у большой морской рыбы, грудь поднялась и опустилась подобно величавому морскому прибою, а голос осел до невысокой травки:

— Ну… гм… по землям Сарацинии… башня Давида… а ты спросил, в какой стороне истинный рай? И… не забьют? Ты хорошо рассмотрел их морды?

— Рассмотрел, — ответил Олег невесело, Томас видел, как плечи передёрнулись, а в зеленых глазах мелькнула тревога. — Но мы не в их власти. И пока ни в чьей здесь. Но с другой стороны, каждый волен нас прибить, кто возжелает. И отвечать не будет.

— Как это?

— А мы ничьи.

— Как это ничьи? Я — христианин, а ты — богомерзкий язычник!

— Но мы — живые. А живым здесь не место.

Дальше потянулись густые заросли странного кустарника. Терновник не терновник, но колючки в палец. Они осторожно пошли вдоль густых зарослей, Олег останавливался, Томас слышал топот, шелест крыльев, а когда звуки утихали, снова пробирались, иной раз ползком, стараясь укрыться за низкими кустами или в траве. Вот уж не думал, подумал он тоскливо, что буду завидовать мертвецам! Тех хоть и лупят, но всё по закону, даже в лупке не переступают черту, а тут не знаешь, что с тобой сделают, потому что могут сделать всё…

Томас осторожно выглянул, голос упал до шёпота:

— А кто вон те?

Олег бросил мимолетный взгляд:

— Ангелы.

Томас не поверил:

— Ангелы с рогами? И крылья как у летучих мышей?.. Чего они стоят возле той норы? Целая толпа.

— Двенадцать, — посчитал Олег. — Значит, там вход в их ад. Исламский ад.

— Откуда знаешь?

— Слышал, — отмахнулся Олег. — Двенадцать самых сильных ангелов во главе с Маликом… Это вот тот здоровило, сторожат вход в ад. А сады джанна, это они так рай кличут, сторожит всего один.

— Ты не умничай, — прошипел Томас. — Мне нужен только наш христианский. А мимо исламского пройду и бровью не поведу!

Внезапно Томас нервно хихикнул. Это было так несвойственно гордому и временами надменному рыцарю, что Олег вытаращил глаза:

— Что-то съел?

— Ума не приложу, — сказал Томас торопливо. — Ведь мы в самом деле топчем сапогами твердь небесную!.. О которой говорил прелат. В самом деле видели Илью-пророка, видели ангелов… Пусть и далеко, как на земле видим разве что жаворонков в небе, но, даст Бог, увидим и близко, как ворон на земле. То бишь, как сизокрылых голубей, кротких и невинных…

— У них же по четыре крыла, — усомнился Олег. — А у архангелов — по шесть. Как летают, непонятно. Уроды, наверное.

Томас мгновенно вскипел:

— Сэр калика! Я попрошу…

— Да чего там, — отмахнулся Олег. — Ведь когда твой бог создал человека, он велел всем ангелам поклониться тому, созданному… Значит, мы выше ангелов.

— Сэр калика, — сказал Томас раздраженно, — если и есть люди выше, то это, скажем, Яра, или мой дядя… Но ты при чём?

Олег удивился:

— Разве в вашем писании не сказано, что мы… по образу и подобию?.. Даже не ангелов, а того… как говорит Сатана, бородатого?

Томасу от неслыханного святотатства перехватило дыхание. Он только каркнул сипло:

— Да как ты… как ты сме… сме… Нет, ты понимаешь, что речешь? Господь — это сама святость!..

— Ты тоже святость, — ответил Олег, — местами. А местами… не совсем. Местами же совсем не святость. И есть в тебе места… даже пятнышки, которым сам Сатана позавидует. Что значит, творение пошло дальше творца!..

Томас краснел, бледнел, покрылся пятнами, но от возмущения не мог найти слов, чтобы сразить язычника враз и наповал, а Олег внезапно насторожился, его широкая длань как тяжёлая балка пригнула рыцаря.

Далеко впереди по воздуху летели два ангела. Их четыре крыла часто били по воздуху, ангелы не плыли, как ожидал Томас, и даже не летели, как летят, скажем, гуси: их дёргало из стороны в сторону. Томасу они напомнили беззаботных мотыльков с их дёрганым полетом, и ещё подумал, что летящих гусей дракон переловит с легкостью, а с такими вот наверняка промахнётся. Если же ангел пролетит над землей, то Змей Горыныч может убиться вовсе.

— Христианские или исламские? — спросил Олег напряжённо, — Или монофизитские?..

— Я не вижу гербов, — ответил Томас раздраженно. — Как иначе узнать кто есть кто?

— Смотри, — предостерег Олег. — Как будешь драться?

— Но ангелы же бесплотны… И незримы!

— Тогда не смогут нам вредить, — ответил Олег, тяжело дыша. — А захотят, придется воплотиться в материальное. Как у тебя с кулаками?

— Еще не отбил…

— Вот и хорошо. Сразу лупи по голове. Имя не спрашивай.

— Нужны мне их имена!

— И гербы не спрашивай, — поправился Олег. — Девизы тоже. Пока будешь рассматривать так ли задран хвост у льва… Словом, сперва лупи, а потом смотри.

Томас ответил без колебаний, и калика понял, что решение рыцаря окончательное и бесповоротное:

— Нет! Я не смогу поднять руку на посланцев Верховного Сюзерена. Я хочу найти и освободить Ярославу. Если надо, то и на колени встану, буду просить… даже молитвы выучу… дьявол их… ибо мне без Яры не жить! А встать на колени перед ангелами, ликами Божьими, не позорно даже для рыцаря… Правда, я король… Что ж, думаю, не позорно даже для императора!

Он глядел с вызовом, но калика лишь развёл руками. Томас пригнулся ниже, ибо ангелы направлялись в их сторону. Олег даже дыхание затаил. Кусты сомкнулись над их спинами, но он страшился, что блеск металлических доспехов увидят и сквозь зелёные ветви.

Хлопанье крыльев стало громче. Сверху обрушилась тугая волна воздуха. Кусты зашевелились, открывая их обоих. Олег сжал посох, начал подниматься, уже готовый для боя… Две белых фигуры летели над верхушками кустов тяжело, но главное — миновали, не рассмотрели. Томас тоже вскочил испуганный, не верящий, глаза сияли радостью, но вдруг потянул благородным носом, поморщился:

— И здесь чесноком воняет!

— Это и понятно, — хмыкнул Олег. — В аду еще не притерпелся?

— То в аду! Чёрт, неужто и здесь одни иудеи?..

— Ну и что? — удивился калика. — У тебя ж ихняя вера.

— Да как-то… Там, на земле, не больно их встречаешь, разве что когда деньги понадобятся, а тут без их слова шагу, как видно, не ступить. В аду одни иудеи, здесь… И держатся как важно! Гордые. Такие не кланяются, верно? А мне хоть и святой Пётр, но все же я рыцарь, а он — иудей! А это даже меньше, чем простолюдин.

— Да, — сказал Олег серьёзно, — тебя ждет жизнь весёлая.

— Почему?

— Да твой бог тоже… того…

Томас сказал с неудовольствием:

— Сэр калика, как ты умеешь выдумывать неприятные вещи! То сомневаешься в непорочности Пречистой Девы, то тебе мерещится, что Господь был иудеем…

Олег засмеялся, но смех Томасу показался горьким. Он спросил настороженно:

— Ты чего?

— Да так, вспомнил… Приходит старый иудей к ребе, говорит с мольбой: что делать, помоги! Мой сын стал христианином! Ну, ребе задумался, отвечает: трудный вопрос. Приди завтра, я переговорю с Яхве. Старик едва дождался утра, прибегает: ну что, кричит, говорил? Говорил, отвечает ребе. И что ответил? Ребе развел руками: говорит, ничем не может помочь. У него, поверишь ли, та же беда.

Томас долго думал, переваривал, наконец просиял:

— Значит, став христианином, Сын Божий перестал быть иудеем?

Олег взглянул на него странно и даже с некоторой долей уважения:

— По крайней мере так было задумано.

Долго пробирались молча, затаивались. Вечно цветущие розы пахли одуряюще, в огромных цветах копошились насекомые, собирая пыльцу. Олег заметил и указал с ехидцей Томасу, что пыльцу не переносят с цветка на цветок, ибо опыление — то же плотское совокупление. А здесь, видать, плотские утехи недопустимы даже для растений.

Томас сказал жалким голосом:

— Сэр калика, Олег… Я понимаю, у тебя за душой нет ничего святого, потому так изгаляешься. Но это же мой рай, не хвост собачий! Я не смогу здесь идти такой свиньей, как идёшь ты, не могу поднять руки на светлого ангела, посланца Божьего! Если бы, скажем, ангелы ислама или буддизма, то вот мой меч… теперь мой!.. но это те, которым ежедневно возношу… ну, должен возносить молитвы и просьбы, когда не в походе. Не скаль зубы, мерзкий язычник! Я всё время в походе, даже когда в родном замке.

— Ладно-ладно, — согласился Олег поспешно. — Это я понимаю. Как я в походе, если даже в пещере.

Томас бросил подозрительный взгляд, полный предупредительного гнева, но калика был серьёзен. На самом деле серьёзен. А не нагло прикидывается, зелёные глаза обшаривают деревья далеко впереди, а уши шевелятся как у волка, и даже, как почудилось Томасу, вытягиваются и загибаются воронками.

Они вломились в россыпь скал, бежали, падая и оскальзываясь на мокрых от морских брызг камнях. Томас скрипел зубами, ругался, перед глазами все длился странный бой, как его отчаянно защищали, и как бросились в бой даже дальние родственники, когда узнали, что он из мира живых!

— Я не успел, — прошептал он.

Олег бросил раздражённо:

— Да не рви сердце! В полдень раны закроются. А кто погиб, тот встанет как после сна… и сразу к столу, ты ж видел. О себе подумай. У тебя отрубленная голова обратно к шее не прирастёт! И никуда не прирастёт.

Долго он слышал только хриплое дыхание Томаса. В груди рыцаря свистело, словно воздух выходил из пробитого меха, Олег слышал сдавленные стоны. Рыцарь молчал о своих ранах, но Олег видел погнутые и порубленные доспехи. Рыцарю повезло, если отделался только ушибами и ссадинами. И все же Олег чувствовал, что Томас чуть ожил. Железные сапоги звякали и скрежетали по камням, так же скрипели могучие рыцарские мозги, наконец он обронил глухо:

— Это та дрань науськивает?

— Ты же не прибил, — обвинил Олег.

— Ты помешал.

— Неважному танцору доспехи мешают. Хотя не понимаю, как можно танцевать в доспехах? Или я что-то перепутал… Томас, мы влезли на дерево с осами. А гнездо, верь не верь, в христианском рае.

Томас всхрапнул, но к удивлению Олега смолчал.

Сад благоухал, Томас видел пролетающих ангелов всё чаще. Похоже, идут верно, скоро врата Эдема, только с каждым часом пробираться труднее. Под ногами самая мягкая и шёлковая трава, по обе стороны ровные линии зелёных кустов, диковинные цветы. Вдали видны золотые с красным верхушки деревьев, в синем небе оранжевое облачко…

Калика выругался. Томас не успел поморщиться, язычник груб, но когда увидел прущих навстречу ангелов — сразу пятеро! — выругался как крестоносец, что полдня ломал сундук богатого иудея, а обнаружил пустое дно.

— Сзади их толпа, — сказал он затравленно. — Что делать?

— Давай направо, — предложил Олег.

— Стена терновника! Бык не проломится!

— Тогда чего спрашиваешь?

Томас подвигал плечами, рукоять Зу-л-Факара прямо за левым ухом, а ноги уже понесли на открытое место. Олег двигался вроде бы неспешно, Томас однако чувствовал напряжение калики, а его пальцы подрагивали. Посох все так же втыкался острым концом в землю, оставляя круглые глубокие ямочки…

Ангелы вышли из-за поворота, Томас сощурился, блеск резал глаза, словно смотрел на доспехи, начищенные преданным оруженосцем. Все в белых одеждах, золотоволосые, хотя и с длинными вислыми носами, пейсами, они шли, ступая по верхушкам трав, не пригибая ни стебелька, хотя могучие крылья лишь слабо шевелились под легким ветерком.

Глаза переднего ангела расширились в изумлении. Он смотрел то на пришельцев, то на яму, что осталась после посоха Олега:

— А я не поверил… Неслыханно!

Второй ангел, худой и с суровым лицом, сказал отрывисто:

— Падите на колени, презренные. Мы доставим вас… куда нам велено. А там решат вашу судьбу.

Олег буркнул:

— Сейчас, только шнурки завяжу.

А Томас сказал с грозной беспечностью потомка викинга:

— Что нам терять?

Ангелы все еще смотрели грозно, когда чужаки свершили неслыханное: вместо того, чтобы пасть на колени и молить о снисхождении, или броситься наутёк, что тоже бессмысленно, оба разом шагнули вперёд. В воздух взвились оранжевые мечи, звякнуло, зашипело, словно на раскаленную плиту плеснули воды. Взвился сноп искр.

Меч ангела, с которым сразился Олег, прошел мимо и врезался в мраморную плиту. Олег коротко и сильно ударил посохом сбоку в голову. Рядом снова был грохот, звон, ангел растерянно отступал под бешеными ударами Томаса, рыцарь что-то выкрикивал сквозь зубы, а когда ангел коротко оглянулся, словно ища подмоги, меч рыцаря достал его в шею. Оранжевый меч вылетел из ослабевшей руки как серебристый судак из ладоней неудачливого рыболова. Томас задержал следующий удар, а тело ангела вспыхнуло ярким светом, Томас отшатнулся, ослеплённый. А когда через мгновение открыл глаза, на мраморные плиты медленно опускался пустой белый хитон.

Рядом калика дрался с двумя. Томас опомнился и обрушил меч на ближайшего. Ангел вскрикнул, его охватило желтое пламя. Мелькнули вскинутые руки, раздался сухой треск, и на пол упали два тяжелых пера. Запах гари тут же рассеялся. Воздух был чист и свеж как утренняя роса.

Томас тяжело дышал, глаза были как два нароста на могучем дубе. Меч в его руке сыпал искрами, дёргался, всё ещё не в состоянии успокоиться. По лезвию метались лиловые молнии, магические знаки то появлялись, то исчезали.

— Конь пал, — сказал Олег странным голосом, — пчела умерла, человек отдал богу душу или преставился, коза издохла… а что с ангелом?

— Тебе это важно? — огрызнулся Томас. Его грудь вздымалась как волны в сильную бурю. — Ах да, для заклятий нужны точные слова!

— И для заклятий, — согласился Олег, голос был напряжённым, — и у меня вообще чувство, хоть чувствам не доверяю, что здесь кроется разгадка… Или хотя бы часть разгадки!

— Везде тебе чудится, — прошептал Томас измученно. — Ты видишь что я сделал? Что натворил? Я убил божьих ангелов!!!

Олег сказал успокаивающе:

— Положим, ты убил только одного.

Томас вскрикнул оскорблённо:

— Двух, а то и трёх… Или ранил смертельно, что одно и то же. Но тебе можно, ты язычник, а я христианин! Мне нельзя! Это же посланцы моего Верховного Сюзерена!.. Но всё-таки… всё-таки мы побили божьих ангелов!

Калика, похоже, старался держаться с прежним насмешливым достоинством:

— Тебе трупов недостает? Ручьёв крови?

— Да нет… То у простых смертных. Но как мы побили… особых существ?

— Давай подумаем. У тебя меч Мухаммада, а это очень непростой меч. Если бы у тебя, скажем, был меч Иоанна Крестителя… хотя тот кроме палки ничего в руки не брал, то мечи здешних оказались бы горячее. Если бы ты взял тогда меч Иисуса, то не знаю, не знаю… Может быть, дрались бы на равных. А меч пророка… гм… думаю, что магия здешних мечей не действует на тебя, раз у тебя такой меч, а Зу-л-Факар в свою очередь бессилен против райских. Словом, всё зависит от тебя.

Томас вздохнул с таким облегчением, что застойный воздух качнулся на версту:

— Вот и славно. На равных — это благородно и не противно законам рыцарства. Но ты… Как выстоял ты?

Олег пожал плечами:

— Наверное, потому что не признаю христианства. Значит, не попадаю под их законы. Для меня эти двое не посланцы грозного бога, а лишь здоровенные мужики с отменным оружием. Словом, тоже на равных, хоть мы и не рыцари.

Томас повертел меч в вытянутой руке. Зелёный огонь медленно угасал, волны возбуждения стихали. Загадочные знаки вспыхнули в последний раз и ушли вглубь металла.

— Тогда все терпимо, — решил он.

— Да, — согласился Олег, он исподлобья, но очень внимательно посмотрел на Томаса, — если ты не очень… того, что поразил посланца самого бога…

Томас даже побледнел, на лбу выступили капельки пота, словно Олег безжалостно ухватил и сжимал его кровоточащее сердце:

— Сэр калика… Для меня сейчас главное — найти Яру. Найти и освободить. И никакие ангелы или чёртовы архангелы… А потом, если уцелеем, я разберусь с прелатом у бочки с вином, где я был прав, а где малость погорячился. Кстати, я все-таки не одного поразил, а троих. Это точно! А то и четверых..

— Ну тогда все в порядке, — поспешно сказал Олег.. — К тому ж хоть и ангелы, но простолюдины. А простолюдины с мечами — это ж оскорбление для благородных! И вдобавок — иудеи.

Томас с облегчением вздохнул:

— Да, конечно… Но в самом деле иудеи?

— Да ты погляди на их носы! А пейсы, пейсы! Разве это не оскорбление для рыцаря?

Томас поправил меч, спина его снова выпрямилась, и он окинул цветущий сад гордым и надменным взором настоящего крестоносца.

— Ридван, у франка меч пророка!!!

Ридван с изумлением обернулся. Томас с трудом перевернулся, вытащил из под себя меч. К бороздчатому лезвию прилипло перо, на лезвии вспыхивали знаки, лезвие очищалось, перо тоже вспыхнуло блёклым огоньком, исчезло. Лёгкий дымок рассеялся, лезвие снова было чистым и загадочным.

Томас ощутил, как голос золотого гиганта дрогнул:

— Откуда… откуда у тебя этот меч?

Томас в затруднении оглянулся на Олега, ляпнуть не то — потерять голову, а Олег выдавил из себя, явно преодолевая боль и головокружение:

— Аллах знает, что дать, у кого взять.

— Но…

Олег сказал хрипло:

— Вы усомнились в мудрости Аллаха?

Ридван сглотнул, развел широкими дланями. Золотые стражи столпились вокруг, Томас чувствовал, как цепкие глаза ощупывают не только снаружи, но и изнутри. Человек в халате бережно поднял меч Томаса обеими руками, преклонил колено, благоговейно прикоснулся губами к блистающему лезвию. Олег кивнул:

— Это Зу-л-Факар, доблестный Увейс. У тебя острый глаз.

— Я не раз видел этот меч в бою, — прошептал человек, которого Олег назвал Увейсом. — Не узнать такой меч!

А сам Ридван, главный страж врат, сказал почти умоляюще:

— Но вы то хоть правоверные?

— На праведников смахиваем не больно, — пробормотал Олег понимающе. Кровь из-под пальцев текла все тише. — Ридван, Аллаху уверовавший в него франк дороже нечестивого араба…

— А вы… уверовали? — спросил Ридван с надеждой.

Томас вспылил, открыл рот для гневной отповеди, а там будь что будет, за веру умереть достойно и почётно, но калика сказал многозначительно:

— Аллаху наперед видно, кто уверует… а кто из ранее уверовавших отшатнётся в нечестии.

Ридван нервно сглотнул:

— Да-да. Вы проходите, ваши раны сейчас исцелятся. Я распоряжусь насчет гурий. Вас сейчас облекут в одежды из сундуса и парчи, украсят ожерельями из жемчуга. Там ваши чаши, в которых напиток чист, и от которого не страдают головной болью и ослаблением… Вам будут прислуживать отроки юные. Когда узрите их, сочтёте за рассыпанный жемчуг… Как и ко всем праведникам, к вам придут девы черноокие, большеглазые, которые будут принадлежать только вам. Скромноокие девственницы, которых ещё не коснулся ни человек, ни джинн… На каждого из вас по десять тысяч гурий, которые к утру снова становятся девственницами…

Томас видел, как на глазах оживает калика, грудь расправляется, в глазах зажглись нескромные огоньки. Да и у самого, он ощутил с ужасом, потяжелело в чреслах, туда прилила горячая кровь, разбухло, в черепе быстро и хаотично пронеслись безобразные, но яркие и волнующие картинки, от которых вся кровь ушла туда вниз.

Он с трудом прочистил горло:

— Гм… гр-р-р… Э-э… сэр калика, это в тебе Сатана берет верх.

Олег обернулся, в зелёных глазах прежнее выражение медленно гасло. Вздохнул, повернулся к Ридвану:

— Благодарю. Но мы в пути. Нам ещё рано.

— Уходите? — спросил Ридван радостным голосом.

— На то воля небес, — ответил Олег дипломатично… — Мы должны выполнить своё. Спасибо, что помогли отбиться от этих… пернатых. Здесь есть другой выход?

— Есть, но далеко, — ответил Ридван торопливо. — А чем этот нехорош?

— Могут присматривать за воротами.

— Разве? — изумился Ридван… — Да кто в здравом уме покинет джанну? Страну, где нет ни зимы, ни лета, где сады темно-зелёные, где реки из воды, что не портится, и реки из молока, вкус которого не меняется, и реки из вина, приятного для пьющих, и реки из мёда очищенного?..

Олег вздохнул:

— Не упоминай хотя бы десять тысяч девственниц, а то мой друг и так слаб в коленках… Вишь, слюни потекли? Надо идти. А те, что нападают на нас, знают, что мы все равно до них доберёмся. Потому будут ждать у входа.

— Тогда вы великие герои, — сказал Ридван с почтением. Он оглядел обоих уже без опаски. — Теперь я верю, что не останетесь… как один тут. Мерзавец редкий.

Он задумался, к нему подошел другой страж, пошептал на ухо, указывая глазами на пришельцев. Ридван кивнул, обратился к Томасу:

— Там в самом деле заметили двух. А дальше, похоже, целая стая. Растревожили! Из нашего рая выход, как и вход, только один. Но я слышал, что тот мерзавец, который проник сюда хитростью… словом, он что-то нашёл ещё. То ли нору, то ли сделал подкоп… Словом, если вам нужен совет, то вам лучше пройти в глубину джанны.

Томас пристально посмотрел на золотого гиганта. Тот недоговаривал, но намекнул достаточно ясно. Томас протянул длань, человек в халате с великой неохотой отдал меч. В тёмных глазах были злость и предостережение. Томас вложил меч в ножны, забросил перевязь за спину. Тело ещё ныло от перенесенных ударов, но чувствовал, как спина горделиво распрямляется, а голос звучит звонко и мощно как боевой рог, зовущий в битву:

— Олег, ты готов?

— Готов, — ответил Олег словами Томаса, — готовей не бывает.

До самого сада, роскошного и темно-зелёного, они ощущали почтительно-уважительные взгляды. Томаса они наполняли силой, он раздвигал плечи, шагал красиво и широко, показывая, как умеет держаться благородный рыцарь, исполненный величия и отваги. Скосив глаз, спросил вполголоса:

— А кто этот… в зелёном халате? На ангела рожей не вышел, но и с голыми бабами не валяется. Чуть услышал звон мечей, сразу примчался!

— Увейс?.. Увейс Карани, полководец и воитель. Как-то, помню, начал топтать сапожищами плащ, оставленный ему Мухаммадом. Народ пришел в ужас, остановили силой, а он сказал с раздражением, что зря это сделали, дурачьё: он уже почти принудил аллаха простить грехи всех мусульман.

— Ну-ну, — протянул Томас, мало что поняв, — а что у него с рожей? Ни одного зуба!

— Это с той битвы, где Мухаммаду выбили зуб… Увейс услышал, но не знал, какой именно зуб потерял любимый пророк, и… чтобы ничем не превосходить своего обожаемого вождя, выбил себе все зубы.

Роскошный сад поглотил их полностью, а изгиб реки вывел на роскошный песчаный берег.

Томас ахнул. Глаза широко распахнулись, а челюсть отвисла до кованного миланскими мастерами пояса. Олег всмотрелся, хмыкнул весело:

— Праведники развлекаются… Вишь, вино лакают, а при жизни было нельзя. Здесь, наверное, и свинину есть можно. А девок сколько! И все такие услужливые… Хотя, наверное, мне бы надоело быстро. Сказал бы: одевайся-ка ты, девка, и начинай сопротивляться…

Томас опомнился, выпрямился с горделивым достоинством. Не зная, что сказать, бросил напыщенно:

— Все-таки, человек… если он человек, а не тварь животная, стремится к совершенству духа. А это всё — от дьявола. Я не удивлюсь, если Сатана сюда тайком ходит.

— Гм…

Он придержал Томаса, наперерез шли девушки в полупрозрачных одеждах, ничуть не скрывающих их прелести. Впереди двигалась легкой танцующей походкой красавица, чьи длинные толстые косы ниспадали по прямой спине и касались пяток. Стройные ноги несли гордо, бёдра двигались из стороны в сторону так широко, что Томас начал водить головой из стороны в сторону. Её лицо было не просто милым, а прекрасным, женственным. Глаза смеялись, на полных губах играла беспечная улыбка. Грудь высока, обе чаши крупные и торчащие, красные ободки горят как розы. Глаза Томаса вылезли из орбит, не сразу рассмотрел, что на груди каждой женщины огнём полыхают знаки, которые он определил как буквы чужого языка.

— Что там написано? — спросил он шёпотом.

— Да какая тебе разница?

— Ну… не знаю.

— Брось, твоего имени там нет.

Томас прошептал:

— Это имена?

— Да.

— А как зовут… вот эту?

— Это не их имена, а их владельцев.

Томас нахмурился:

— И здесь рабство? Надо вмешаться…

— Да нет, это гурии. У них одна обязанность — услаждать праведников. На каждого праведника, ты ж слышал, по десять тысяч этих красавиц. А всем праведникам, да будет тебе известно, всегда по тридцать три года.

Томас прошептал:

— Все равно, видать, с праведниками у них не густо.

— Не знаю, не знаю. А чтоб не перепутались, у каждой на груди имя своего праведника. Подумай, Томас, у мусульман рай поинтереснее… А к утру, ты слышал, все гурии снова становятся девственницами.

У Томаса сам собой вырвался вздох, но когда заговорил, голос был твёрд и непоколебим как скалы Йоркшира:

— Я останусь верен Пречистой Деве.

— Ну тогда пойдём, — сказал Олег безжалостно. — Нечего глазами раздевать тех, кто и так уже…

— Это тебе, язычнику, эти гурии и отроки, подобные жемчугу рассыпанному, ближе, чем святой и строгий рай истинного Бога!..

Олег ответил рассеянно:

— В чем-то ближе, в чем-то дальше.

— А в чем ближе? — cпросил Томас подозрительно.

— Да ты наверняка слышал про Мухаммада и гору… Да, тот самый случай. От него все требовали чуда, мол, докажи свое право говорить от имени Аллаха. Ему надоело, однажды пообещал, что скажет заклинание и приблизит к себе гору. Собралась толпа. Ждут, слюни глотают. Мухаммад произнес заклинание, но гора как стояла, так и стоит. Среди народа пошел ропот, смешки. Ну, сам знаешь какова толпа: чем крупнее — тем подлее. Тогда Мухаммад улыбнулся и произнес: «Если гора не хочет идти к Мухаммаду, он сам пойдет к ней», и спокойно пошел к горе, тем самым приблизив её к себе.

— Хитрец, — сказал Томас убежденно.

— Да? Это суждение простолюдина, Томас. А рыцарь, да ещё будущий король должен смотреть глубже. В той толпе тоже сказали радостно: увёртка! Но те, кто стоял в сторонке от толпы, поняли правильно. Тогда иносказания понимали лучше. Поняли, что сказал, а потом на примере и показал Мухаммад. В отличие от христиан, что по-рабски униженно молят о чуде, о милости, последователь Мухаммада должен сам творить чудо. Своей волей, своим умом, своей настойчивостью и упорством. Как тебе такое?

— Все равно истинная вера только христианская, — сказал Томас напыщенно.

— Почему?

— Почему? — удивился Томас. — А потому!

Он похлопал по рукояти длинного меча, гордо выпрямился. Олег отвернулся, скрывая улыбку. Доблестный рыцарь как-то забыл, что в его ножнах дремлет Зу-л-Факар, меч пророка, который тоже только свою веру считал истинной.

Стайка гурий пробежала мимо, смеясь и бросаясь цветами. Томас проводил женщин сожалеющим взором. У одной, хорошенькой и игривой, как котёнок, буквы на груди внезапно показались знакомыми. Она уже скрылась, и Томас поспешил за каликой, но в голове вертелась суматошная мысль, где он видел эти буквы. Не на той ли скале, где калика выбил свое имя?

Лазейка вывела в сад который ничем не отличался от того, что остался по ту сторону. Калика оскорбительно пробурчал, что оба рая, то бишь сада, лишь отгороженные части старого Эдема. Этот тоже зовется Эдемом, только правила малость иные.

Томас сказал подозрительно и с язвительностью:

— Что-то лучше меня знаешь мой рай, моих святых, всех архангелов различаешь… Уж не надумал ли принять истинную веру?

— Не надумал, — коротко ответил Олег.

Томас хмыкнул, потом ощутил, как словно окатило холодной волной. Еще охотнее, чем о друге, вызнают о враге!

В стойбище горели костры, в котлах булькала похлёбка. А на плоских раскалённых камнях жарили мясо. Вокруг костров сидели гунны, ревели песни, по кругу ходили бурдюки с вином. Из шатров навстречу вышли старшие гунны, одетые не то, чтобы уж пышно, здесь одевались с суровой простотой, но Томас сразу ощутил в них вождей.

Загрохотали копыта, всадники неслись со стороны ещё более удаленного стойбища. Во главе скакал на роскошном белом жеребце статный воин. Красные волосы трепало ветром, он был в волчьей безрукавке. Конь нёсся сам, без поводьев, а всадник ещё издали вскинул руки в приветствии.

Когда конь ворвался в круг пирующих, гунны вскакивали, все как один преклонили колено. Старшие гунны, как заметил Томас, тоже опустились на одно колено. Всадник соскочил на землю, поводья подхватили услужливо, едва не подрались. Олег стоял, улыбаясь, а всадник подошёл, раскинув объятия. Весь он был жилистый, широкий, волосатая грудь блестела как закрытая проволокой из меди.

— Олег Метатель Топора, — сказал он.

— Аттила Бич Божий, — ответил Олег.

Они обнялись, мощно хлопали друг друга по спинам, а Томас смотрел во все глаза. Воистину, хронисты перемудрили, рисуя повелителя гуннов маленьким и кривоногим ублюдком. Такой вряд ли сумел бы завоевать почтение диких воинов, смирить, создать из них послушное его воле войско.

— Ты совсем не изменился! — вскрикнул Аттила.

— Ты тоже, — ответил Олег.

Они снова обнялись, посмеялись, наконец Аттила высвободился, сказал довольно:

— Ты всё же пришел в наше стойбище! А наши ведуны спорили: гунн ты или больше ихтион. Правы были те мудрецы, что лишь смерть выказывает истину…

Олег помялся, ответил с неловкостью:

— Да понимаешь… может быть потом… Ну, там как получится… А пока у меня есть важное дело…

— Какое дело? — удивился Аттила. — У нас одно теперь дело: пировать, а в перерывах делать набеги на соседние раи. Особенно удачные походы бывают в джанну. Девки там, с ума сойти можно.

— Да нет, не то…

— А что? — не понимал Аттила.

Томас не знал, как помочь другу, тот все мнётся, Аттила уже начинает смотреть с подозрением, как вдруг кто-то вскрикнул:

— Великий Синий Конь!.. У них тени!!!

Аттила как ужаленный отпрянул, дико уставился под ноги. От Томаса протянулась лёгкая тень, от Олега — две. В мёртвой тишине слышно было, как пятятся испуганные воины, а сам Аттила прошептал дрожащими губами:

— Но как… как это может быть?

— Просто, — буркнул Олег с неловкостью. — Мы пока что сами больше бьём других по головам.

Люди смотрели на них, затаив дыхание. Аттила все еще говорил шепотом, словно горло было перехвачено сильной рукой:

— Вы… живые?

— Это ненадолго, — утешил Олег. — Сам видишь, при такой жизни….

Аттила перевел взор на Томаса, смерил с головы до ног. Лицо медленно осветилось радостью:

— Да, он похож на Белунгора, моего полководца и сильнейшего богатыря. Мне радостно, что наша кровь столь предерзостна. Мы сейчас закатим великий пир в вашу честь, герои. Будем пьянствовать сорок дней и сорок ночей, а потом поведаете нам о своих деяниях славных…

Олег вздохнул:

— Я бы с радостью. А Томас, видишь, уже облизывается. Ему и сорок дней мало, так что потомок хоть куда. Но нам срочно надо попасть на седьмое небо. Я знаю, только твои огненные кони могут домчать нас туда ещё до заката. У гелонов тоже неплохие, но в сравнении с твоими… разве только на мясо.

С другой стороны сада слышались шаги, но гораздо более торопливые. Над ровно подстриженным кустарником проплыли, покачиваясь, два блестящих шлема.

— Как они могли… Явно же кого-то ищут…

— Кого-то? — переспросил Томас шепотом. — Догадайся с трех раз.

— Не пойму!.. Мы только что с первого неба. Даже архангелы не могут так быстро!.. Тем более, что им не дано прямо сюда, должны по цепочке…

— Но ищут нас, — сказал Томас утвердительно.

— Не пойму, — повторил Олег убито. — Хоть убей, не пойму. Здесь какая-то загадка… что-то простое, понятное… но разгадка ускользает, ускользает!

Он пятился, не обращая внимания на злое шипение Томаса. Пригибаясь, едва не падая на четвереньки, пробежали по дорожке, успев проскочить в последний миг, прежде чем туда вышли из-за поворота архангелы. Томас чувствовал, как болезненно отзываются икры, наприседался на всю жизнь, а калика все тянул, торопил, подгонял, Томас снова взмок и разогрелся, когда совсем неожиданно потянуло прохладой, воздух стал свежее.

Перед ними была живописная скала, старая и изъеденная временем, в пустотах и кавернах. Из самой большой пещеры выбегал хрустальный ручеёк, игриво прыгал по камням. Томас сунулся было туда, Олег ухватил за плечо:

— А где бы ты сам искал нас в первую очередь?

— Дьявол тебя побери…

Скрипя зубами, он покарабкался вслед за каликой на скалу. Вся в выступах и впадинках, карабкаться легко, взбежал бы как белка по дереву, если бы не доспех, которого белка в глаза не видела. Скала закруглялась, дальше тянулась пару сот шагов на одном уровне, старые камни торчат как шипы на спине Змея Горыныча, затем шла вниз, истончаясь как его же хвост.

Олег и по скале почти полз, припадал к камню, затаивался. Томас видел, с какой настороженностью он ловит голоса снизу. Уши шевельнулись, даже шерсть встала дыбом на загривке, словно понял, о чём беседуют серафимы или кто там ещё шёл, помогая архангелам.

— Ну что? — шепнул Томас.

— Престолы, — прошептал Олег свистящим шепотом. — Как Род свят, это престолы!.. А я думал, их ещё в наших лесах на мясо…

Внизу в левой части сада Томас рассмотрел крохотные фигурки странных зверей, похожих на туров, но лишь с одним единственным рогом, да и тот Творец присобачил не на лбу, а на морде, можно сказать, над верхней губой. Звери бежали в их сторону грузным галопом. Томас дивился, что из-под копыт как чёрные галки взлетает чёрная земля, тут же рассыпается, а чёрные ямки под копытами быстро затягиваются. Звери диковинные, настоящее чудо, и только высшие чины седьмого неба смеют охотиться…

Вблизи раздался торжествующий вскрик. Шагах в пяти на скалу быстро взобрались двое четвероруких. Томас успел увидеть руки третьего, он цеплялся за камень, Олег с хриплым воплем бросился им навстречу. Томас молниеносно выдернул меч. Олег уже налетел на одного, тот пошатнулся, замахал руками, пытаясь удержатся, но второй гигант успел выхватить огненные мечи.

Первый всё же с криком сорвался вниз, даже о крыльях не вспомнил, но третий успел взобраться. Меч был пока в одной руке, но когда выпрямился, в левой руке блеснула короткая слепящая молния. Томаса ослепило, он быстро ударил наугад крест-накрест, отступил, снова ударил. Тёмные пятна в глазах быстро таяли, успел увидеть падающее ему на голову огненное лезвие, панически подставил свой меч, руки тряхнуло, едва не вывернув из суставов. Он сжал губы, не вскрикнуть бы, поспешно ткнул мечом как копьём, увернулся от второго меча…

…и тут его нога соскользнула с гладкого, как черепашья спина камня. Он в отчаянии взмахнул руками, ухватился за воздух… и с проклятием сорвался вниз. Олег успел увидеть, как через мгновение на том месте, где упал мужественный потомок викингов и гуннов, пронеслось стадо престолов. Земля грохотала, воздух вздрагивал, сбивался в плотные комья.

Четверорукий проводил взглядом падающего рыцаря, молния ударила ему самому в затылок, он вскинул руки, вспыхнул свет, запахло свежестью как после грозы. Со скалы вниз полетела, покачиваясь на ветру, белая хламида с растопыренными как у привидения широкими рукавами. А Олег, рассадив ему сзади голову, парировал удары огненных мечей, пока тяжёлый наконечник его посоха не достал противника по колену. Тот на миг застыл, превозмогая боль или же пытаясь понять, как это его смели ударить, если раньше бил только он…

Остриё вонзилось ему в переносицу. Олег ожидал услышать хруст тонких костей, но щёлкнуло, словно лопнул туго натянутый бычий пузырь, ослепительно вспыхнуло. Он успел прикрыть глаза, и на камень медленно осел нелепый балахон.

— Эх, Томас, — прохрипел Олег, — Томас…

Грудь его часто вздымалась, в горле сипело. Шатаясь, начал спускаться, а когда дыхание почти выровнялось, побежал вниз, прыгая с камня на камень, с уступа на уступ как горный козёл, только что не бросался на рога, как делают самые лихие.

Внизу живописный грот приглашающе звенел серебристыми струями. В небольшом водопаде прыгали форели, крупные такие лобанчики.

Он был уже внизу, когда из-за скалы выбежали трое с огненными мечами. Олег оглянулся, чувствуя, что попал в западню, сзади неслись ещё двое. Он затравленно огляделся по сторонам. Передние выставили пылающие мечи на вытянутых к нему руках. Их свет был ослепляющ, Олег ощутил резь под веками. Перед ним поплыли тёмные пятна. Оглянулся, серафимы перешли на шаг, их мечи на локоть длиннее мечей архангелов, а пылали ещё ярче.

— Стой, — крикнул первый гневно. — Кто ты, посмевший?

— Я посмевший, — ответил Олег сдавленным голосом. Он лихорадочно искал выход, но не находил. С такими противниками встречаться не приходилось, и все его воинские трюки сейчас только псу на подстилку. — А кто вы?

— Здесь спрашиваем мы, — отрубил первый архангел.

— И караем, — добавил второй.

Лицо его было суровое, аскетичное, изрезанное глубокими морщинками. Глубоко посаженные глаза смотрели ненавидяще.

— А что вы хотите? — спросил Олег.

Он чувствовал, что вопрос звучит глупо, но мысли метались как вспугнутые воробьи в запертом сарае. Холодок ужаса сковал грудь, он силился раздвинуть губы в приветливой усмешке, но не мог. Впервые пожалел, что всё ещё в звериной шкуре, пора бы сменить к чёртовой бабушке, волосы отросли как у дикого человека, рыжий, а рыжих, как всем известно, в раю нет…

Архангел сказал звенящим голосом:

— Ты мог бы ответить… и прожить чуть дольше. Рафаил, убей его.

— Рафаил? — вырвалось у Олега. — Он же целитель!

— Он и от жизни исцелит, — сказал архангел. Он искривил губы в злой гримасе. — Он, кстати, не один такой целитель.

Рафаил шагнул вперёд, Олег затравленно оглянулся. Дорогу обратно загородили три серафима. Они не двигались, предоставив слово и дело архангелам, но три огненных меча были направлены в его сторону.

— Погодите… — вскрикнул Олег, — но вы не должны подниматься на седьмое небо! Это же… это…

Михаил бросил надменно:

— Сегодня день особый.

— Из-за нас? Из-за двоих людей? — вскрикнул Олег. — Почему такая суматоха? Почему нас пытались заманить сюда ещё на земле?

Михаил презрительно скривил губы. Если Олег и надеялся перед гибелью получить ответ, он ошибся. Рафаил вскинул карающий меч. Олег инстинктивно поднял над головой посох, в то же время понимая, что не устоит перед двумя архангелами, привыкшими общаться с людьми, самыми умелыми воинами на свете, успел увидеть возникшее за спинами архангелов что-то нелепое, железное, раздался могучий рык, и Олег, мгновенно поняв не умом, а чувствами, с поднятым посохом развернулся к серафимам, прыгнул, взревев ещё страшнее.

Грохот, крики, удары, на белоснежный песок медленно осели, колыхаясь в воздухе, белоснежные хитоны. Огненные мечи, коснувшись земли, превращались в тени, проседали вглубь, и снова песок был безмятежно чистым.

Он обернулся, всё ещё озверелый, с колотящимся бешено сердцем. Железная фигура в могучем взмахе взметнула над головой тело Михаила, ударила оземь с такой силой, что в стороны брызнули длинные струи огня, а белая хламида разлетелась на лохмотья. Тело Рафаила уже расплывалось, Олег успел увидеть только разрубленную голову и грудь. Зу-л-Факар разрубил архангела так же, как Томас рубил простым англским мечом сарацин: от макушки и до пояса.

Томас хрипел, пошатывался, хватался за грудь. Из разбитого рта текла кровь, на правой щеке пламенела широкая ссадина.

— Ого, — выдохнул Олег, — Томас…. уф… а ты выглядишь просто замечательно. Как будто по тебе проскакала ваша знаменитая тяжёлая конница. Рыцарская конница! У каждого коня задница в сто пудов весом.

— Иди ты, — ответил Томас, он дышал тяжело, сплёвывал кровь, железо доспехов погнулось, в трещины набилась грязь, на щеке из ссадины выступили крупные капли крови.

— Куда?

— Я не сказал куда, — огрызнулся Томас, — и не дождёшься, чтобы я сказал такое в святом месте. Но ты знаешь, куда бы я послал, так что иди!

— А как ты уцелел? Голова, понятно, чугунная, лоб медный… но остальное…

Томас отмахнулся с небрежностью, но в глазах блеснули гордые огоньки:

— Я ж катился, цеплялся за камни… А внизу вцепился в шерсть на пузе первой же зверюки. Престол хоть и завопил как Полифем, но вынес, даже не отстал.

— Первой же? — изумился Олег.

Его зелёные глаза мигом пробежали по вмятинам доспехов, трещинам, изучающе остановились на ссадине.

— Или второй, — ответил Томас досадливо. — Какая разница?

— Да вообще-то нет, — согласился Олег чересчур поспешно. Он снова оглядел помятые доспехи. — Может быть, лучше без них?

— И что же, пойду голым?

— Зачем голым? Я ж не голый.

Томас буркнул с неприязнью:

— Только язычники выставляют волосатую грудь на обозрение. Христиане должны выставлять свой несгибаемый дух! Ладно, я появился вовремя, верно?

— Спасибо.

— Всё в долг, всё в долг…

— Если идти сможешь, — сказал Олег, — что-то хромаешь как неподкованный бобер, то пора в хехалот.

Томас вопросительно посмотрел на Олега, опять какая-то гадость, слово-то мерзкое, а употребляет уже не первый раз. Олег серьезно объяснил:

— Вон тот дворец… Присмотрись, вон сияние!.. и есть хехалот. Там бесконечные залы, переходы, на пороге каждого — стража с крыльями. И не только с крыльями. Проверяют достоинства каждого… А у нас, сам понимаешь, достоинства из ушей выплёскиваются. Направо и налево раздаём, один пар остаётся. Но я не знаю, какие им подойдут, а какие нет. Я не всё запомнил, когда мне один ученый иудей… или христианин рассказывал, больно слёзы пускал да умилялся. За охами и воплями о величии Всевышнего я не разобрал какие тут замки и как охраняют.

Томас не отвечал, его трясло. Зубы стиснул, чтобы не опозориться стуком… Наконец-то проклятый хехалот… вообще-то божественный дворец самого Творца, но здесь пленницей его невеста, а калика, хоть и язычник, тоже подтвердил, что за красивую женщину можно разнести два таких хехалота. А то и три.

По-прежнему, перебежками, но он чувствовал, что приближаются к цели упорно и неотвратимо, как две падающие звезды.

Затаившись за створками ворот, Томас с бешено бьющимся сердцем ждал, обливаясь жарким потом. По ту сторону ворот опять шелестнули ветви, потом словно бы стражи переступили с ноги на ногу… или сдвинулись в сторону посмотреть, Томас затравленно ждал, только сейчас ощутил во всей полноте свое святотатство, богохульство, пренебрежение святынями, архипреступность…

Но мимо прошмыгнуло серое, он ощутил запах кислой псины, и, встрепенувшись, душа вскинула его на ноги, заставила догнать калику. Они пробежали на цыпочках уже вдоль внутренней стороны ограды. Томас прошептал в бессильном страхе:

— Нас же видно из окон хеха… небесного дворца!

— Видно, но не видят, — буркнул Олег.

— Как это?

— Когда размышляешь, сэр Томас, то не видишь, что ешь, во что одеваешься, с кем спишь, кто перед тобой скачет…

Они перебежали к мраморным ступеням, настолько широким, что нужно три длинных шага, чтобы достичь следующей. Томас сжимался от грохота своих гремящих шагов, будто всё ещё в каменоломне крушит молотом стену. У величественных врат, украшенных золотом и драгоценными каменьями, высился широкий в плечах шестикрылый серафим. Ноги расставил, огненный меч на плече. Белоснежная туника распахнулась на груди, открывая стальные доспехи дивной работы, от совершенства которых у Томаса защемило сердце. Лицо было надменное, а когда вперил грозные очи в набегающих пришельцев, Томас содрогнулся, будто поражённый молнией.

Пурпурные веки поднимались все выше, открывая невиданные оранжевые глаза цвета расплавленного золота, Томас остановился, перестал дышать, в душе возникла щемящая тоска, понял, что никогда не сможет не то, что причинить вред этому небесному существу, но даже оскорбить словом, взглядом, дыханием…

Голос серафима прозвучал как серебряные фанфары, которыми возвещают о начале королевского турнира:

— Кто такие?

Томас содрогнулся от сладкой боли, душе открылись незримые высоты, и совсем некстати с другой стороны прозвучал запыхавшийся голос:

— Эй ты, с крыльями!.. Стоишь, а в наши святыни проник язычник!

Серафим отшатнулся, в оранжевых глазах вспыхнули белые молнии:

— Язычник? Невозможно!

Олег крикнул торопливо:

— Имеющий очи да видит!

Он хладнокровно указал на Томаса. Рыцарь онемел от такой наглости. Серафим грозно вперил в него оранжевые очи, они тут же заполыхали огнём, сделал шаг к Томасу. Тот беспомощно мекал и разводил руками, а Олег с тем же хладнокровием ударил серафима по затылку с такой силой, что тот, падая, едва не сбил Томаса.

— Ну ты и свинья, — сказал Томас с отвращением.

Олег подхватил на лету ниспадающую красиво хламиду, взгляд стал задумчивым:

— А что, ежели нам переодеться?

— Что? — ужаснулся Томас. — Чтобы я сменил доспехи на это… это?

— Это ангельское облачение, — возразил Олег, но увидел гневное лицо рыцаря, добавил, — серафимье! Ты мог бы одеть поверх своего побитого железа.

Томас на миг задумался, в синих глазах промелькнуло сомнение:

— И в таком виде покажусь Ярославе? В белом хитоне и с дурацкими крыльями? Да еще с шестью, как у урода? Меня засмеют все рыцари.

— Я никому не скажу, — пообещал Олег.

— Бабушке своей скажи, — зло бросил Томас. — Тебя из Британии и в шею не выбить, пока всем не нашепчешь.

Олег пожал плечами, как хошь, снова мраморные плиты отзывались на их шаги, как показалось Томасу, грохотом лавины. Большие ворота начали распахиваться бесшумно и достаточно легко, хотя плечи калики вздулись горами мышц. Самому ему, успел заметить Томас, переодеться даже не пришло в голову. Хотя мог бы, дабы посмеяться над величием ангелов и всего небесного воинства.

Три или четыре величественных зала были пусты, ещё в двух он смял стражу. В голове была ослепляющая ярость, он помнил лишь, что кого-то рубил, кого-то просто сшиб так, что несчастный ударился о стену, где вспыхнуло, и на пол осел белоснежный хитон с множеством крыльев. Когда понёсся дальше, взрывая благоговейную тишь грохотом тяжёлых сапог, внезапно услышал негромкий вскрик:

— Эй, рыцарь!..

Он оглянулся, настороженный и злой, готовый увернуться как от брошенного дротика, так и летящей стрелы. В боковом коридоре возник высокий сухощавый серафим. Меч торчал из ножен, руки серафима были далеки от рукояти. Он приложил палец к губам, сказал так же негромко:

— Если ищешь женщину, то не здесь, не здесь…

— А где? — выкрикнул Томас во всю мощь легких.

Серафим поморщился, но всё же указал, правда, совсем в другую сторону:

— Третий зал… поворот налево… ещё двое ворот. Там на двери крылатый лев с бычьей головой…

Он не договорил, как Томас развернулся, стены замелькали, светильники слились в блистающие полосы. Двери распахивались как от пинка, хотя Томас иной раз вроде бы не успевал поднять ногу.

Мимо двери с крылатым быком едва не пробежал, тот похож разве что на толстого ягненка, но меч в руке протестующе дернулся, сделал слабую попытку вывернуться. Томас с ходу шарахнул ногой, створки распахнулись с такой силой, что от удара о стены посыпались драгоценные камешки.

Комната невелика, но украшена богато. Томас отметил это сразу, хотя взгляд зацепился за женскую фигуру, что стояла возле окна. Женщина повернулась лицом к нему, Томас вскрикнул потрясенно:

— Яра!

Она смотрела неверящими глазами. Вскрикнула как раненая птица, её руки потянулись навстречу:

— Томас! Ты… пришёл сюда с мечом в руке?

— Я пришёл за тобой, — ответил он с гордым достоинством. Подумал и добавил, — любимая.

Она кинулась к нему, вытянув руки, а он, отшвырнув меч, схватил в объятия, жадно целовал её волосы, её лицо, мокрые от слёз щеки, счастливые любящие глаза. Она вздрагивала и цеплялась за него, а в его сердце как пламя в горящей башне полыхала ярость. Как посмели держать против воли!.. Она не простолюдинка какая-нибудь, а урождённая княжна, а самое главное — невеста Томаса Мальтона, за доблесть и воинское умение избранного советом воинов королём!

— Я видел, как ты одевалась, — сказал он счастливо, — как ты вдевала нитку в иголку!

Она удивленно отстранилась:

— Что? Я со времён своего детства не держала иголку в руках…

— Но я же видел ясно, — начал он, сверху что-то зашелестело. Он всё ещё держал Яру, когда её глаза вдруг расширились, она уперлась ладонями в его широкую грудь, уклоняясь от горячих ищущих губ:

— Томас! Сзади…

Страшный удар в затылок потряс как удар топора молоденький ясень. В глазах вспыхнули звёзды на чёрном небе. Он смутно чувствовал, что руки и ноги зажаты словно в тисках кузнеца-оружейника. В ушах длился затихающий звон, будто со всей дури ударили молотом по листу железа, и тот ещё вибрирует, медленно затихая. Он смутно понял, что звенит от удара по шлему.

Звёзды медленно гасли, а из темноты выступили стены, почему-то потолок. Сверху нависла торжествующая харя. Томас ощутил, что лежит на полу, рванулся, но руки остались прижаты к телу, а ноги не слушались. Он с трудом приподнял голову, его железное тело было так скручено толстыми верёвками, что те почти закрыли весь металл.

Громкий насмешливый голос произнес:

— Вот теперь, когда обе птички в моих руках…

Сильные руки подхватили Томаса, прислонили к стене. В трех шагах стоял, широко улыбаясь, тот самый серафим, который указал дорогу. Томас с содроганием смотрел в светлое лицо. Глаза, огромные и пылающие, теперь налились багровым. Брови изогнулись как изломанные стрелы, отчего лицо выглядело не только величественным и грозным, но и злым, даже злобным. Пухлые губы растянулись в торжествующей усмешке, в них появилось нечто змеиное, а ровные белые зубы показались Томасу зубами хищного зверя.

Ярослава сидела рядом с Томасом, туго связанная, но, похоже, её пальцем не тронули. Она прижалась к нему плечом, и Томас, сразу ощутив прилив сил, потребовал надменно:

— Назови себя, презренный, который бьет в спину!

Серафим всплеснул руками, ворох белых крыльев за спиной заколыхался, распространяя с сильным ароматом фимиама и лёгкий запах серы:

— Рыцарь с головы до ног! Не в спину, кстати, а в затылок. Я и есть Уриил, если тебе это что-то говорит, меднолобый.

— Ничего не говорит, — бросил Томас надменно. — Безродный плебей! Если твои слуги сейчас же развяжут меня, я постараюсь, чтобы тебя не наказывали слишком жестоко. Поторопись… иудей!

Уриил хохотнул:

— Уже не иудей. И здесь, и в исламе я больше, чем иудей. А завтра весь мир будет в моём кулаке… Но ты, меднолобый, оказался прав насчет Николая-угодника. Конечно же, этот простак не мог стоять во главе заговора. А твой звероватый друг, что показался мне умнее… впрочем, умнее тебя даже твои сапоги… он промахнулся.

— И чего ты хочешь от нас? — потребовал Томас. — Выкупа?

Уриил ответил рассеянно, он всё время к чему-то прислушивался:

— Выкупа? Какой выкуп можешь предложить ты… тому, кто уже и так владыка мира?

— Владыка — Господь, — сказал Томас твёрдо, — а ты… пар, пыль. Я не знаю сколько таких помещается на острие иглы, но на острие моего меча поместится побольше, чем десять тысяч!

— Гордая речь, — ответил Уриил рассеянно, он все еще прислушивался к тому, что происходило за дверью. — Да, Сатана внедрил в вас такое, что ничем не выбить… Эй, это не его поступь?

Оба стража разбежались по сторонам двери. Томас напрягся, уже и он уловил торопливые шаги, в этот миг раздался грохот. Дверь слетела с петель с такой мощью, что грохнулась на середину комнаты, Уриил едва успел отпрыгнуть. В дверном проёме стоял, окутанный тончайшим облаком пыли, красноволосый волхв. В руках был боевой посох, он стоял в боевой стойке. Томас раскрыл рот, пытаясь предупредить, но сильные пальцы стиснули горло, а с другой стороны шею кольнуло острым. Скосив глаза, увидел отточенное как бритва лезвие, что надрезало кожу прямо над сонной артерией.

Даже не поворачивая головы, со смертным холодком понимал, что другой страж точно так же держит острый нож у нежного горла Ярославы.

Уриил сказал очень быстро:

— Застынь!.. Даже не дыши. Одно движение, и твои друзья умрут.

Томас видел, как зелёные глаза изучающе пробежали по всему помещению. Он не взглянул на связанных, но Томас был уверен, что калика увидел всё, и от стыда стиснуло дыхание, а кровь ударила в голову с такой силой, что в ушах зашумело, а в глазах встала красная пелена.

— И что ещё? — проговорил калика медленно, почти не двигая губами.

— Ты сейчас сложишь оружие… Просто разожми пальцы, пусть дубина упадет на пол.

Олег прорычал:

— А если не послушаю?

— Умрут, как я уже сказал, раньше, чем шевельнёшь пальцем, — бросил Уриил резко. — Ты не успеешь, разве не понятно?

Томас прохрипел:

— Олег, не слушай… Всё равно убьют…

Олег проговорил медленно:

— Он прав. Если сложу оружие, всё равно убьешь их, а кроме того, ещё и меня.

Уриил нехорошо улыбнулся:

— Я не пытаюсь обмануть. Убью, бросишь оружие или нет. Я к этому шёл слишком долго, мой упорный враг. Но я не убиваю торопливо, как трусливый волк. Ты и твои друзья проживёте чуть дольше… Правда, всего лишь, пока я, торжествуя, отвечу на твои вопросы. Ведь победа не в тот миг, когда сносишь голову врага, не когда вырываешь его окровавленное, ещё трепещущее сердце! Торжество в те минуты, когда видишь связанного и поверженного, когда сравниваешь его жалкие попытки сопротивления со своим грандиозным замыслом, со своим предвидением, когда он корчится в муках больших, чем если бы посадили на кол или заживо сдирали кожу!.. А кроме того, у тебя останется крохотная надежда, что пока разговариваем, что-то произойдёт, случится чудо, вас спасут. На этом все попадаются!.. И хотя помощи ждать неоткуда, а всяк на что-то надеется…

Олег поколебался, зелёные глаза затравленно перебегали с одного лица на другое. Уриил широко улыбался, в глазах уже было торжество. Томасу зажимали рот, он прохрипел:

— Дерись… Олег!.. Забудь о нас…

Ярослава исхитрилась вонзить зубы в ладонь стража, тот с воплем сдвинул ладонь, она отчаянно вскрикнула:

— Дерись! Нас здесь нет…

Ее пронзительный голос перешел в хрип, толстые пальцы другой руки сомкнулись на её горле. Лицо покраснело, но глазами умоляла Олега драться, им уже не поможешь, но отомстить он должен…

Томас хрипел. Его свалили, Уриил наступил сапогом на горло. Томас стал багровым, глаза выкатывались из орбит, грудь судорожно дёргалась, гоняя взад-вперёд отработанный воздух. Олег сказал угрюмо:

— Ладно, сдаюсь… Но не души их, пусть тоже узнают, как было.

Уриил расхохотался:

— Конечно! Пусть узнают о величайшем плане… прежде чем проститься с жизнью.

Олег медленно положил под ноги посох. Уриил покачал головой, осторожный, сделал выразительный знак, и Олег нехотя пнул ногой. Посох подкатился к Уриилу, серафим поднял, с пренебрежительным интересом оглядел:

— Такой палкой сражался?.. Связать его!

Олег не противился, руки скрутили за спиной жёстко, едва не выворачивая суставы. Один встал на стол, перебросил веревку через крюк на потолке, а другой конец с петлёй одели на шею Олега. Страж дёрнул за свой конец, петля потянула Олега вверх. Он ощутил как сдавило горло, теперь уже он побагровел, невольно поднялся на кончики пальцев.

Уриил захохотал:

— Вот теперь ты не опасен. Давит? Хорошо. Теперь весь мир ощутит такую петлю на горле. Здорово я вас натравил на этого дурака. Конечно же, какой из Николая-угодника бог? Да еще Всевышний? Но он на виду, о нём говорят, мужики взывают к его помощи, детям раздаёт подарки… Но вам пора бы знать, что из тех, о ком говорят, редко кто в самом деле добивается власти. Приходит другой…

— Ты? — спросил Олег и, не дожидаясь ответа, сам ответил, — Конечно, ты умнее… К тому же он недавно пошёл по людям, а ты с ними общался с начала начал.

Уриил кивнул с победной усмешкой:

— Это ты сейчас такой умный! Не так ли?

— Так, — признал Олег. Голос его был хриплым. Страж, то ли опасаясь могучего противника, то ли из жажды потешить хозяина, натягивал верёвку так, что лицо калики из багрового становилось синюшного цвета, нехотя чуть приотпускал, когда с губ пленника вместо слов срывался только хрип.

— Значит, Сатана ни при чём?

— Конечно же, дурачьё, — сказал Уриил брезгливо. — Понятно, старик был рад, что двое таких сами забрели, но, конечно же, это не он заманил вас в своё царство.

Калика прохрипел, как показалось Томасу, даже с некоторым облегчением:

— Тогда многое понятно… А то думал, что с ума схожу… слишком много глупостей, никакой логики…

Томас перебил:

— А какой резон тебе, мерзновеннейший из предателей?

Уриил холодно посмотрел на железного рыцаря, перевел взор на калику:

— Пересмотр взглядов, скажем так. Ты разве никогда не пересматривал?

Калика подумал:

— Пожалуй, нет.

— Ну и дурак. Хотя врёшь… Я помню тебя совсем другим, — он коротко взглянул на связанного рыцаря, хмыкнул, — знал бы этот меднолобый с каким чудовищем… по нынешним меркам… идёт! И вовсе не в эйнастии дело. Он виновен в делах гораздо страшнее. Ну, пусть не пересматривал, но ты менялся. Так и я не тот, каким на свет… тогда, в Начале.

Он начал поднимать карающий меч, Томас задержал дыхание, а калика сказал торопливо:

— Я понял, почему. Ты был единственным, кто постоянно общался с людьми. С Адамом, Каином, Авелем… Ною передавал весть о потопе, Моисею сообщил повеление вывести евреев, Навину являлся, пророкам… Словом, посмотрел на людей, кое-что понравилось… Но больше то, что люди взяли от Сатаны… Ты же опускался и в ад…

Уриил засмеялся, даже меч слегка опустил:

— Достаточно и людей. В них столько… что в ад спустился в первый раз уже… как бы сказать точнее, уже подготовленный. От людей набрался! От них ощутил, что это великолепно — нарушать запреты, грешить, брать чужое, какое наслаждение ломать, рушить, жечь!

Олег сказал тоскливо:

— Но ваш верховный бог… Что с ним? Почему молчит?

Уриил засмеялся:

— А есть ли он? Сатана есть, видно. А тот, кого называют Всевышним?

Томас прошептал в муке:

— Но он должен быть! Как же без него?

Уриил вместо ответа лишь насмешливо оскалил зубы:

— Эх, рыцарь… Это язычнику вера велит сражаться до конца, а ты, христианин, должен смириться со своей участью. Ты был побеждён ещё в тот день, когда выехал из замка! Идти против небес…

Томас поник головой. Краем глаза видел, как напрягся калика, всё ещё пытается освободиться от пут, хотя лицо побагровело от захлестнувшей горло верёвки. Ярослава все еще смотрит с надеждой.

— Да, — прошептал Томас, — я не должен был поднимать дерзновенную руку на небо… Это все язычник, он меня подбил. Прошу не милости, а лишь прочесть молитву и поцеловать свой крест…

— Обойдешься, — сказал Уриил небрежно, он обрекающе вскинул руку, Томас вскрикнул отчаянно:

— Но это молитва… уже тебе! Я с молитвой называю тебя Верховным Сюзереном… А тогда ты можешь убить уже не как мятежника… я презираю мятежников, их надо истреблять как бешеных собак… а как своего слугу!.. Для рыцарей нет ничего дороже верности!

Уриил довольно оскалил зубы. По его кивку рыцарю развязали руки, но тут же уперли острия дротиков с двух сторон в бока. Томас распухшими руками, посиневшими от тугих верёвок, медленно снял тяжёлый крест, ослабевшие пальцы скользили по гладкому металлу, едва удержали. Он видел багровое лицо Олега, веревка натянулась, волхв уже приподнялся на носки, но губы кривятся в презрении, проклятый язычник, даже с одной ногой в могиле, а всё презирает святые реликвии…

Распухшие губы бережно коснулись креста. Он заставил их шевелиться, но Уриил захохотал издевательски:

— Я всё о тебе знаю! Ты даже из единственной молитвы запомнил только три первых слова! А губами шлёпаешь, будто все заветы читаешь. Пора заканчивать, меднолобый. Я уже потешился вволю. Помощь не придёт, разве не понятно?

Томас прошептал побелевшими губами:

— Пора. Прости меня, Яра, если что я не сумел…

— Я люблю тебя, Томас! — вскрикнула она.

— И я…

Он ещё раз посмотрел на Олега, вершина креста была направлена в его сторону. Пальцы Томаса чуть вздрагивали, он закусил губу до крови, по подбородку поползла тоненькая струйка крови. Внезапно крест в его пальцах щёлкнул, блеснуло как серебристая рыбка, во мгновение ока просвистело через комнату.

Верёвка оборвалась с лёгким треском. Олег рухнул, его ноги метнулись в стороны. Оба стража, как подкошенная острой косой трава, рухнули, звонко хряснувшись затылками. Олег перекатился через голову, взвился в воздух. Уриил, что занес меч над Томасом, как ужаленный обернулся. Толстая нога калики ударила его в лицо с такой силой, будто обрушилась гора.

Томас подхватил меч, взмахнул, и руки калики разбросало в стороны. Он стряхнул обрывки верёвки:

— Рискованно!

— А ты как мне в прошлый раз? — огрызнулся Томас. — Я чуть заикой не стал!

Он бросился к Ярославе, а Олег вытащил из-за пояса Уриила острый нож, хладнокровно ухватил серафима за бороду. Обнажилось белое горло.

— Теперь и пауки не помогут, верно?

Уриил с трудом разлепил один глаз на обезображенном лице:

— Дурак… Я становлюсь Владыкой Мира… Я дам тебе всё…

— Дашь? Язычники берут сами.

Он полоснул по горлу, брезгливо держа нож на вытянутой руке. Кровь брызнула широким веером, залила белоснежные плиты кричаще пурпурными струями. На той стороне Ярослава торопливо освобождала ноги. Они с Томасом то бросались друг другу в объятия, то начинали наперебой рассказывать, как страдали один без другого.

Олег прошел мимо стражей, один начал подниматься, и он ударил носком окованного железом сапога в голову. Глухо хрустнуло. Второй был без сознания или притворялся таким, но Олег без злобы ударил и его в висок, убедился по вспышке света, что рассчитался окончательно, подобрал свой посох.

Томас все еще обнимал Ярославу, Олег с брезгливым удивлением поднял с пола крест Томаса:

— На. Теперь я вижу, что в кресте в самом деле что-то есть.

Томас вытащил из верёвки застрявшее лезвие, не длиннее пальца, но острое, как бритва, снова бережно упрятал в основание креста, с трудом свёл половинки, от усилий мышцы вздулись даже на шее, снова приведя скобу в боевое положение.

— Я ж говорил! — выдохнул он с упрёком. — А ты не верил в собственный народ!

— Я думал, умельцы остались только в Киеве, — ответил Олег недоверчиво, — но чтоб в глухой деревне… полупьяный деревенский кузнец… кривой да еще левша… Правда, грубовато. Вон следы молота.

— На внешность смотрят только у женщины, — сказал Томас победно. Он обнял Ярославу. — А у любой вещи надо зреть душу! Ты сам левша, если на то пошло. Потому и везёт в драках, что ждут удара справа. А умения ни на дюйм… Можешь идти?

Он старался говорить сильным мужественным голосом, рядом все-таки испуганная женщина, но чувствовал как его трясёт, словно черт грешника. Почему никто не сказал, что, между небом и адом нет чёткой границы, как нет между днём и ночью! Есть сумерки, есть рассвет, в аду отыскался Иаред, даже Вельзевул помог… кто бы подумал!.. Зато здесь врагов как собак на попелище. Вот тебе и небо!

Калика напряг и распустил мышцы.

— Идти? Да мы пронесёмся как стая волков с крыльями! Как стадо бешеных туров по льду!.. От этого хехалота камня на камне…

Томас спросил внезапно:

— Но как ты догадался, что нам являли только призрак Ярославы?

— Потому что её облик принимал мужик, — сказал Олег с отвращением. — Это же надо! Дурак. Ты ж сам видел, как одевалась «Ярослава». Видел? Ну-ну. Ничего не заметил подозрительного?

Томас подумал, вспоминая, помотал головой:

— Нет.

— Гм… Ну, ничего, свою женщину и не надо знать слишком… хорошо. Просто знай, что ни одна в мире не одевает свитер или рубашку как мужчина. Ты ж видел, та фигура сперва сунула руки в рукава, а потом быстренько просунула голову в разрез рубахи. Это чисто по-мужски! Чтоб сразу нырнуть и тут же вынырнуть, пока никто не успел подкрасться, ухватить… А женщина когда одевается, то сперва засунет голову, а потом в таком виде, как страус с головой в песке, долго барахтается, просовывает руки в рукава, ни черта не видя вокруг.

Томас смотрел изумленно:

— А что такое страус?.. Прости, я хотел спросить, ты прав… теперь и мне это понятно. Но ты лишь по одному признаку…

Калика удивился:

— По одному? Да их тысячи! К примеру, когда вдевал нитку в иголку. Мужчины иголку держат неподвижно, а суют в неё нитку, а женщины как раз нитку держат неподвижно, а надевают на неё ушко иглы. Ну, а когда стало ясно, что он не женщина вовсе, то стоило взглянуть на тень ещё разок, чтобы я знал его рост, вес, возраст, болезни, цвет глаз, имя, дурные привычки, размер обуви, длину ногтей, размер печени… Ну, идем?

Вместо Томаса ответила Ярослава. Голос её был чистым и сильным:

— Летим! Ты прав, святой волхв. Хоть меня здесь не истязали, но разлучили!

Меч Уриила не исчез, лежал на выжженном пятне, оставшемся после хозяина, и Ярослава подняла его с лёгкостью. Высокая, сильная и полная языческой силы, она показалась Томасу чем-то похожей на ту всадницу, что так вовремя помогла добить дракона.

— Вперед!

Огромный зал осветился радостным оранжевым светом. Возник накрытый белой скатертью стол, уже уставленный глубокими тарелками, а в серёдке смотрела в потолок задранными культяпками огромная птица. Вокруг неё лежали поменьше, лебеди. Калика, продолжая облизывать разбитые пальцы, шагнул к столу первым. Томас взял Яру за руку, пальцы вздрагивали, она смотрела по сторонам большими, как у пугливой лани, глазами. Но пошла послушно, только прижималась боком, словно черпала в нём силы.

Калика сел на лавку, резная со спинкой, неспешно всмотрелся в яства. Его пальцы зависли, шевелясь хищно, высматривали, что выбрать, наконец ухватили куриную ногу. Томас же, усадив Яру, сказал с неловкостью:

— Но как-то неловко есть перед хозяином… когда тот сам не ест…

После короткой паузы шелестнуло шёлком. По ту сторону стола возник широкий полог. Ткань блестела и переливалась, Ярослава ахнула и впилась глазами. В узкую щель просунулась мощная волосатая рука, взяла другую куриную лапу. При виде её у Олега вздёрнулись брови, а глаза округлились так, что стали похожи на жабьи. Он поперхнулся, держа мясо обеими руками. Остановившиеся глаза проводили взглядом руку, что вместе с курицей исчезла за пологом.

А могучий Голос раздался уже из-за полога:

— Перестань печалиться, сэр Томас. Ты нёс в чаше не мою кровь, но там кровь достойного человека. Вы их называете пророками. Их было немало, как больших так и малых. Были до него, были после, надеюсь, будут ещё.

Томас спросил непонимающе:

— Были после? Кто, Господи…

Голос прозвучал с отеческой снисходительностью:

— И Моисей, и Христос, и Мухаммад — мои пророки. Это не они, а люди умеют повернуть так, чтобы найти повод для вражды.

Олег жадно ел курицу, совсем не заботясь о благородных манерах хотя бы в хеха… дворце самого Господа Бога. Томас взмолился:

— Но почему ты отдал даже церкви в руки Врага? Ведь ими правит Сатана, я сам видел! А в храмы людей набивается, как муравьёв в старые пни!

Огонь колыхнулся:

— Но каких людей?.. Важно сохранить настоящих! А стадо плодится быстро. Мы ведь на самом деле бьёмся не за стадо, а за тех, бесценных…

Он умолк, словно не находя понятных рыцарю слов, а калика к удивлению Томаса кивнул, словно бы соглашаясь с тем, кто является его самым лютым врагом:

— Томас, простого… или тупого, что одно и то же, народа всегда больше. Но хоть и медленно мелет его мельница, но верно мелет. Тупой йемен умнее тупого раба Рима или Египта, а твой дядя знает и умеет больше просвещённого римского сенатора. Я хочу сказать, что хоть знающих всегда жалкая кучка, да и тех за людей не чтут, но именно они тянут народы к свету… Сейчас даже тупой простолюдин развитее среднего царедворца и мудреца в Старом Египте. Не понял? Да чёрт с ними, простолюдинами. В конце-концов, хоть плюют на мудрецов, насмехаются, гонят, но мир всё же идет за мудрецами, а это и есть победа Света над Тьмой. А потом и простолюдины поймут. Через каких-нибудь пару тысяч лет… Или пару десятков тысяч…

Томас вздохнул:

— Ага, для тебя это что? Всего каких-нибудь сто тысяч раз побывать в половецком стане.

Голос из полога впервые, как заметил Томас, обратился к Олегу напрямую:

— Противник ты мой… как считаешь… или нет, но прошу, не держи обиды на Скифа. Он знал, потому ответил так… С земли всё кажется проще. На самом же деле бывший противник может помочь, а свой предать.

Олег держался всё ещё настороженно, лицо такое же неподвижное, курице уделял больше внимания, чем самому Господу, но Томас теперь видел, что Олег скован и напряжён куда сильнее, чем он сам. И голос Олега прозвучал вроде бы ровно, но Томас уловил страшное напряжение:

— Ну вот, подошли к главному. Почему мы здесь? Мы все время колотились в стены как козлы о ясли, бросались то на Сатану, то на архангелов… На самом же деле, как говорят тупые священники, всё было по твоей воле…

Томас стиснул зубы, калика держится чересчур вызывающе. Голос за пологом впервые сделал долгую паузу. Томас ждал, затаив дыхание. Яра застыла, держа обеими руками птичье крылышко.

Голос прозвучал почти ровно, только Томас, обретя несвойственную рыцарю чувствительность, уловил почти такое же напряжение, как и в голосе калики:

— Прости… и ты, доблестный Томас, прости… Но в самом деле это я позволил похитить твою невесту.

Томас вздрогнул, горячая кровь мощной волной ударила в голову, ломая плотины:

— Ты?.. Ты?.. А я… я тебе верил!!!

Яра дрожала, прижималась к нему плечом. Томас чувствовал её страх, но прежде чем Всевышний успел ответить, Олег вмешался:

— Погоди, Томас. Пусть оно пояснит. Что из тебя за король, если вот так сразу за меч…

Томас трясся от ярости, руки дёргались, не находя места. Он все время находил их то на рукояти меча, то сжимающими нож для разделки птицы, заставлял себя положить на стол, раскрыв ладони. Но тут же снова находил пальцы в поисках оружия.

— Пу…сть… — пролязгал он зубами. — Но пусть знает… уже сейчас я свободен… от клятвы верности…

В голосе из-за полога прозвучала смертельная усталость:

— Желания Сатаны — понятны, просты. Как и его цели: удовлетворить эти желания. Человека я создавал в высший миг своего подъёма! Второй раз не под силу даже мне. Но не под силу оказалось и вести по пути высокому и светлому. Да твой друг, прозванный Вещим и Мудрым, знает… спроси, почему он создал эйнастию? Кто, как не он, просидев в пещере сотню-другую лет в поисках Истины, срывался в дикие загулы?.. Словом, я ощутил, что начинаю катиться в бездну… Ангелы, архангелы, серафимы — разбредались, путались, противоречили друг другу. Я чувствовал, что уже потерял контроль над миром, который создал: теперь это не одинокая пара в Эдеме! Я ощутил страшную опасность. И тогда я обратился к единственному, к чему может обратиться Творец… да, к своему лучшему произведению. Когда я вижу человека, мне всякий раз хочется жить и работать… я чувствую, что чего-то стою… Потому я позволил… прости, Томас!.. но вы пришли, вы ворвались как свежая буря, вышибая двери… вы принесли грозу… и ясность.

Олег сказал раздражённо:

— Что-то я тебя не пойму. Если ангелы — плоды твоих мыслей, точнее, сами мысли… рассеянные мысли — рассеянные ангелы, глупые мысли — глупые ангелы, тупые…

— Не продолжай, — попросил Голос, в нем слышалась досада, — так что ты не понял?

— Как я могу понять, кто из них какой, если ты сам не понимаешь, что творится в твоей голове?

Томас вздрогнул, опять святотатство, но могучий голос вдруг стал словно бы скорбным:

— А что, твои мысли тебя никогда не подводят? А внутренний голос никогда-никогда..? Мне показалось, что со стороны может быть виднее, какой из ангелов меня предаёт. То бишь, какая мысль влечёт к поражению.

— А их оказалась не одна!

— Не одна, — согласился Огонь. — Но тут вы показали себя, показали…

Томас виновато опустил голову. Олег подумал, неожиданно кивнул:

— Вообще-то знакомо… Мысли то разбегаются как вспугнутые тараканы, то засыпают как сытые свиньи. А то и просто одна другой противоречит… да что там противоречит! Иной раз до смертоубийства… А побеждает далеко не всегда лучшая. Чаще — более простая, понятная. Даже прямой Томас, а уж он рыцарь хоть куда, знает, что мысли иной раз как бараны бьются одна с другой. Бываешь рад даже дурню. Хоть брякнет глупость, но подтолкнёт к свету… Значит, ты заманил нас, чтобы мы помогли тебе разобраться в своих же мыслях?

Томас вскрикнул непонимающе:

— Мы?

— Мне не нужны угодники, — объяснил нечеловеческий голос, — но и праведники ни к чему… Мне важнее вы двое… как поле битвы между мной и Сатаной.

Олег покосился на отважного Томаса:

— Ну-ну, мы как раз те люди. Помочь мыслить — это как раз по нам… Ты ж дал человеку свободу воли. За него не отвечаешь.

— Да, но творил по своему образу и подобию! Значит, отвечаю. Уже нисходил к ним, пробовал брать их вину и дурость на себя, чтобы могли как бы всё сначала… в переносном смысле, конечно: взять другие имена, начать жить правильно и праведно… Но хотел как лучше, а получилось, как на Руси. Вернулся к тем заветам, которые когда-то дал Моисею… косноязычный растяпа разбил из них треть, пока опускался с горы, а еще треть истолковал неверно… так вот одному бедуину подсказал как подправить эти заветы… но и у того получилось не совсем то, что я хотел… хоть и получше.

Сердце Томаса обливалось кровью, Господь страдает в сто тысяч раз сильнее, чем человек, даже толстокожий калика это ощутил:

— Да брось… Мир улучшается. Я тоже когда-то хотел всех сразу из болота. А когда по голове настучали как раз те, ради которых душу рвал на части…

— Словом, — донеслось из-за полога, — вы убедили меня…

— Перебив половину ангелов? — бросил Олег с тяжелым сарказмом. — Ах да, это же всего лишь твои мысли! Что ж, я верю, что так можно кого угодно убедить… Хочешь, я тебя для пущей вразумительности ещё и по голове врежу?

Томас ощетинился, бросил руку на рукоять меча, еще не зная, на чью сторону встанет, но Голос прозвучал с прежней кротостью:

— Ты уже врезал… До сих пор в ушах звенит, а перья по всему саду летают. Мой самый преданный архангел перешел на сторону врага! — Уриил, Уриил… это был, можно сказать, мой внутренний голос… А вы двое, в отличие от меня, заметили. И, более того, сумели…

Томас, внезапно что-то вспомнив, вздрогнул, его пальцы пробежали по горлу, словно что-то надеялся или страшился найти:

— Я ничего не понял из ваших речей… но, Господь, скажи мне, твоему воину: почему Сатана жив и строит козни? Ведь для тебя прихлопнуть его, что собаке муху!

Бог смолчал, а калика обронил:

— В предпоследнем Откровении сказано, что Бог ничего уже давно не делает сам. Только руками людей.

— Почему? — не понял Томас. — Рук не хочет марать? Так у Сатаны не кровь, а так… тоже искорки. Ты же вон, Господи, и так весь в костре сидишь, даже ушей не видать.

Неожиданно вздохнула Ярослава.

— Томас, — голос её был тих, — разве не видишь… он смертельно устал.

Томас подпрыгнул. Глаза стали дикими. В изумлении смотрел то на полыхающий огонь, то на Ярославу, наконец перевел взор на калику. Тот покачал головой с видимым упреком:

— Рано…

Из пламени донесся усталый голос, но чуткое ухо Томаса уловило нотку упрёка:

— Да? Это ты после каких-нибудь десятка лет отшельничества… ну ладно, сотни, искал истину на пути всяческих излишеств — придумать такое! — а то и в таких безобразиях, что Сатана не зря просился в ученики… А кто создал и обосновал эйнастию, перед которой даже те самые всяческие излишества — забавы невинных детей?.. Я уж думал, что в Содоме либо Гоморре тебя влуплю огненным дождём… ладно-ладно, потом увидел тебя на другом конце света… то ли ты в тех мерзостных городах даже не побывал, что удивительно, зная твое любопытство, то ли ты попросту отряхнулся — такому всё как с гуся… А я все стоял, стоял, стоял!.. Ну, пусть не стоял, а сидел в личине белого сокола на вершине Прадуба, однако что твоё отшельничество… даже Большое!.. в сравнении с моим Одиночеством!!!

Дворец вибрировал, стены гудели, воздух стал плотный и сотрясался словно в плаче, великая скорбь разлилась по всему помещению. Олег вдруг насторожился:

— Куда ты клонишь…

— Да ладно, ты уже все понял. Я ухожу, Вещий. Отныне вам вести всю борьбу с Сатаной.

Томас ахнул, ладонь со звоном упала на рукоять меча. Олегу почудилось, что в пылающем пламени проступила улыбка. А голос потеплел:

— Вы это сделаете лучше, чем я. Враг мой верно рёк, что вы — его… ну, и его тоже дети. Такие же ярые, злые, а животная мощь плещет из ушей. Но и дух ваш крепче любого алмаза… Вы как раз ему под стать, как противники.

Томас отшатнулся, потрясённый и шокированный. Голос из-за полога звучал с легким упреком:

— Еще не поняли? Только последний дурак не меняется. Да, я планировал дать решающую битву при Армагеддоне. Архангел Михаил должен был вести войска ангелов, архангелов, серафимов и прочих мне преданных… Сегодня я понял, что поведёт не архангел. Люди уже сильнее и изощрённее в войнах. Может быть, поведёшь ты, доблестный сэр Томас!

Томас ахнул, калика покачал головой, а Голос продолжил:

— Сейчас я вижу, что вообще надо выставить одних людей. Ангелы только путаются под ногами. И… сейчас только, в этот момент, понял, что и Сатана, возможно, выставит против нас людей… Похоже, в битве при Армагеддоне сойдутся более страшные силы, чем я полагал тогда, в Начале Начал…

Калика отшвырнул обглоданную кость, встал так резко, что едва не опрокинул стол:

— За угощение благодарю. Но я не думаю, что буду на твоей стороне. Когда твой Армагеддон… или Рагнарёк, или еще что стрясётся, меня там не будет.

Томас ошалело смотрел вслед, выходка калики непонятна, как и большинство речей за этим столом. Дверь калика распахнул ударом ноги, ушёл, а створки, ударившись в стены, вернулись, пугливо дрожа, на место. Томас чувствовал, что Господь огненными очами смотрит вослед, но голос Всевышнего прозвучал неожиданно мягко:

— Верни его.

Томас сказал нерешительно:

— Зашибет, осерчав. Рука у него тяжёлая. Ты бы сам, своей божественной волей.

Господь ответил кротко:

— Не могу.

— Почему? — поразился Томас. — Ты бог или не бог?

— Бог, — печально ответил Голос. — Но человеку дадена свобода воли. То брехня, что без моего разрешения волос не упадет с головы, лист не сорвется с дерева. Придумали те, кто боится сам отвечать за свои поступки.

— Понял, — ответил Томас вежливо, хотя убедился лишь, что не только дела Господа неисповедимы, но и слова непонятны. — Сейчас догоню. Только ежели не вернусь, прошу считать меня…

— Праведником?

— Но если вернусь, — предупредил Томас пугливо, — то не надо!