© Рясной И., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Этот звук Никита Гурьянов никогда не спутает ни с каким другим. Подобная «музыка» сопровождала его многие годы. Били из «калашей» – минимум с двух стволов. И патронов не жалели.

Он нажал на тормоз, поймав себя на том, что рука тянется к автомату, а тело готово прийти в движение. Вот только автомата под рукой не было. И сидел Гурьянов не в БТР, а в потрепанной черной «Волге».

Сердце сдавило от недобрых предчувствий. Полковник Гурьянов немного сбросил скорость, а потом нажал на акселератор, и машина устремилась вперед.

«Волга», влетев колесом на тротуар и едва не задев урну, свернула во двор, окаймленный высотными кирпичными домами. В сознании Гурьянова билась одна мысль: «Господи, пожалей, только не это…» Но внутри уже засела заноза – предчувствие обрушившейся беды.

Когда «Волга» со скрежетом затормозила у изрешеченного пулями «Сааба» изумрудного цвета, киллеров и след простыл.

Гурьянов бросился к вывалившемуся из салона водителю. Тот скреб по асфальту окровавленными пальцами.

– Как же так, Костя?.. Как же так?.. – выдавил Гурьянов, нагибаясь над водителем и кладя его голову себе на колено.

Глаза раненого стекленели. Он попытался что-то сказать, но из простреленного легкого вырвался только хрип. На губах выступила кровавая пена.

– Ники… – все-таки выдавил он едва слышно. Из последних сил добавил: – Вика… У нее…

Он замолчал. Теперь уже бесповоротно. И мир вокруг Никиты покрылся льдом, холод от которого продрал до самого сердца. А сердце ныло тупой болью…

Гурьянов аккуратно опустил голову убитого на асфальт, подошел к задней дверце «Сааба».

Пули «калаша» без труда дырявят борта машины. И их смертельные укусы настигают беззащитных, открытых и желанных для них жертв.

– Лена… – Гурьянов судорожно вздохнул.

Жена Кости Лена и его дочь Оксана тоже были здесь. На каждую пришлось не меньше пяти пуль.

Гурьянов сжал кулак, ударил по капоту «Сааба», оставив на нем вмятину, и прислонился лбом к крыше автомобиля. Он ничего не мог поделать – из его глаз покатились слезы.

Когда взвыла сирена и во двор лихо завернул милицейский «Форд» с надписью «патруль города», полковник полностью взял себя в руки.

– Вы кем приходитесь потерпевшим? Сосед? – деловито осведомился старший лейтенант милиции.

– Брат, – сказал Гурьянов.

«У меня был брат», – подумал он. И это слово «был» подвело жирную черту, отделило его от близких людей. Теперь их нет на этой Земле. Они всего лишь были…

Художник обмакнул перо во флакон с красной тушью и сделал несколько завершающих штрихов на ватманском листе. И цокнул языком, с удовольствием оценивая свое творение.

Пожалуй, больше всего в жизни он любил этот сладостный момент, когда на бумаге проступает образ, который неясной тенью до того был закован в таинственных пространствах сознания и просился на свободу.

– Отлично, – похвалил себя Художник. – Кое-что можем.

Любимая его тема – вервольф. Лицо с точеными правильными чертами, в котором начинают проступать черты зверя. Вот сейчас зубы обнажатся, станут острыми как бритвы. Изменятся глаза, и то, что раньше глубоко дремало в них – настороженность и хищность зверя, – станет их сущностью. Покроет кожу жесткая шерсть. И уже волк готов к броску…

За последние годы он создал целую галерею яростных оборотней. Человек-волк. Волк-человек. Как ни крути – в последние годы в жизни Художника все крутилось в этой круговерти. Он любил волков…

У него было какое-то непонятное, томное, ностальгическое настроение. Лицо волка навеяло образы прошлого. В сознании возникло лицо Бузы, казавшегося тогда, много лет назад, воплощением всего зла этого мира. И вспомнился соленый вкус крови во рту – своей крови…

Было Художнику тогда четырнадцать лет. Он привычно прогуливал три последних урока и рисовал на берегу Гавриловского пруда старинную церквушку. Шпанята из третьей школы тоже убежали с уроков.

– О, бумагомарака, – завопил один из них, низкорослый, тщедушный и шустрый, подскакивая к Художнику и тыкая грязным пальцем в чистый лист, на котором только начинала обретать контуры церковь.

Художник оттолкнул грязную лапу. Но тут подоспели остальные. Шесть пацанов находились в таком веселом расположении духа, когда кажется забавным кого-то унизить.

Щелбан по макушке залепили Художнику такой, что слезы выступили из глаз.

Третья школа являлась оптовым поставщиком малолетних преступников для спецПТУ и воспитательно-трудовых колоний. И связываться с ее питомцами было себе дороже.

– Что я вам сделал? – обиженно воскликнул Художник.

Но ничего и не требовалось делать. Надо было только оказаться у них на пути. Ведь шобла – это не просто группа людей. Это некое самостоятельное жестокое существо.

Громкий гогот, глупые подначки. Художника повалили на траву. Кто-то залепил ему башмаком по ребрам.

– Не надо, – попросил он, понимая, что делает ошибку. Шоблу нельзя ни о чем просить. Шобле нравится, когда ее просят, когда боятся, когда унижаются перед ней. Тогда она становится еще агрессивнее.

– Кого-кого ты на х… послал? – завопил предводитель – толстомордый пятнадцатилетний здоровяк, гроза третьей школы и окрестностей, хронический второгодник Буза, нагибаясь и больно хватая Художника за ухо. – Художник! Репин, бля!

– От слова «худо», – поддакнул кто-то из шпанят, взял карандаш и поперек листа написал так хорошо знакомое слово из трех букв.

Художника затошнило от запаха, идущего от Бузы.

– Да пошли вы! – вдруг выпалил он.

– Ага! – Буза обрадовался и со смаком плюнул в лицо жертве.

И Художник утратил контроль над собой. Будто волна приподняла его и понесла на своем гребне.

По комплекции он был раза в два меньше Бузы, но его кулак впился прямо в эту отвратительную морду, точно в нос. Буза от удивления и боли крякнул, отступил назад, споткнулся и упал.

На миг повисло молчание.

– Ну все! – прошипел Буза с яростью. – Ща тебя в морг свезут…

И шобла навалилась на Художника. Его вжали лицом в землю. Сначала ему пытались скормить рисунок, оторвав от него кусок, но потом от этой идеи отказались. Попинали ногами и связали руки проводом.

– Может, «машкой» сделаем? – Бузе шел шестнадцатый год, и он прекрасно знал, как это принято у взрослых уркаганов.

Он взял в горсть лицо Художника… И снова этот отвратительный запах… Художник впился в эту лапу зубами, изо всей силы, так что брызнула кровь.

– Все, пидор! – Буза совсем озверел.

Художник дрался нередко, и чаще побеждал – не от силы и умения, а от бешеной злости. Но столь унизительно и жестоко его еще не били. Сознание начало уплывать.

– Кусается, бля! – Буза подпрыгнул, хотел приземлиться ногами на спину, но поскользнулся.

Художник поднял залитые кровью глаза, встретился с Бузой взором и понял одно – тот хочет его убить.

– Козел, – упрямо прошептал Художник…

– Буза, да хватит с этой мелкоты, – крикнул кто-то из пацанов.

Шобла теряла задор, понимая, куда идет дело.

– Бздите, да? – крикнул Буза.

В руке Бузы возникла тяжелая железяка типа лома.

Тут и послышалось задорное:

– Брысь, шкеты!

– Греби отсюда, мужик, – бросил Буза. Он был как не в себе. Ему хотелось использовать металлическую железяку. И он не думал, что будет дальше.

Художник перевел дыхание и прислонился к старой резиновой шине, которую ему недавно с кряканьем опустили на спину.

На берег пруда вышел невысокий, в кургузом пиджачке, небритый, с алкашным оттенком лица мужчина. Руки его были обильно татуированы. Глаза смеялись.

– Я кому сказал! Брысь! – прикрикнул он.

Шесть подростков. Да еще у одного металлический прут, у другого нож, у третьего бритва – это опасно даже для самого крепкого мужчины. Они начали окружать незнакомца.

– Бунт молокососов? – рассмеялся мужчина. И вдруг с быстротой кобры рванулся вперед, сграбастал первого попавшегося пацана, захватом зажал шею. Со щелчком вылетело лезвие ножа. – Его первого режу. А потом – как придется!

Пацаны застыли.

– Психованный. – Буза взвесил в руке прут.

– Ты вторым будешь, – пообещал мужчина.

Буза невольно отступил, что не укрылось от глаз его шестерок. Шобла колебалась. Шобла была испугана. А испуг шоблы легко перерастает в панику.

– Дядя, не надо! – истошно заорал заложник, когда лезвие надавило на шею.

Буза отбросил прут.

– Брысь отсюда, щенки! – Мужчина отшвырнул от себя пацана, наддав ему пенделя, и подался вперед, взмахнув лезвием.

Тут и послышалось долгожданное:

– Атас!

И шобла рассыпалась в стороны.

Художник так и сидел, прислонившись к шине. И всхлипывал. Из носа и раны на голове текла кровь.

Неожиданный спаситель нагнулся над ним, взял за подбородок, посмотрел в глаза.

– Это ты дуролому тому нос раскровянил?

– Я, – кивнул Художник.

– Хвалю, волчонок. – Мужчина поднял с земли папку для рисунков, отряхнул от комьев земли, взял порванный рисунок. – Знатно сделано.

Он разгладил бумагу и положил в папку. Быстро осмотрел жертву:

– Цел вроде. Вытирай сопли и пошли. Где живешь?

– За Фабричной. С матерью.

– Вот она обрадуется, – усмехнулся он.

– Ей все равно. Двенадцать часов. Она уже пьяная.

– Ну тогда давай ко мне…

Мужчина жил в Курееве – окраинном трущобном районе, состоящем сплошь из дощатых домишек – в большинстве самостроя. Здесь жило самое отпетое ворье города Дедова. Приезжали сюда гости из Ахтумска и даже из Москвы по каким-то блатным делам. Мораль у местных была простая: зону не топтал – ты не человек.

– Чаю? – спросил мужчина, когда они зашли в деревянный, с трехоконным фасадом дом.

– Если вас не затруднит, – вежливо произнес мальчишка.

Мужчина заварил чай в алюминиевой кружке, вытащил блюдце с вареньем. Себе налил стопку водки, махом опрокинул ее, закусил грибочком:

– Хороша, отрава!

Художник размешал в кружке варенье, отхлебнул сладкого чая.

– Ну как? – спросил мужчина.

– Тошнит немного.

– Настучали по голове. Это бывает. Чай пей. Жидкости надо побольше.

Художник огляделся. Его поразила стерильная чистота в комнате. В углу стояла никелированная металлическая кровать, на стене висел ковер с оленями. Деревенский колорит.

– Как тебя зовут? – спросил хозяин дома.

– Андрей.

– А я – Анатолий. Фамилия Зименко. Люди Зимой кличут… Хорошо рисуешь. – Он открыл папку, полюбовался на рисунок церкви.

– Выбросите, – произнес сдавленно Художник.

– Почему? Не хочешь напоминаний?

– Не хочу! – Художник отодвинул от себя блюдце с вареньем и хотел подняться со стула.

Зима мягко, но настойчиво усадил его обратно со словами:

– Ты, пацан, должен в рамку повесить этот рисунок. Чтобы он всегда напоминал, что «хомо хомини люпус эст».

– Что? – удивился Художник и посмотрел в смеющиеся глаза Зимы.

– В переводе с языка древних римлян означает сие, что человек человеку волк – это была единственная фраза, которую Зима знал по-латыни. – Не согласен?

– Не знаю, – пожал плечами Художник.

– Знаешь, эти молокососы тебя бы убили. Им надо было убить. – У Зимы хищно раздулись ноздри. – Они щенки. А им хочется стать волками… Да, Андрюха, человек человеку волк. Чтобы выжить, нужно быть самым свирепым волком.

– Я не знаю. – Художник поморщился от боли в ребрах.

– Правильно. Ты пока вообще ничего не знаешь. Вот я тебе и объясняю.

– Зачем?

– Потому что я тебе жизнь спас. И теперь ты принадлежишь мне, со всеми потрохами… Да шучу. – Зима сказал таким тоном, каким не шутят. – Ладно. – Он опять улыбнулся, и Художник поймал себя на мысли, что этот человек ему нравится. – Приходи, как скучно станет, волчонок…

Художнику не хотелось снова приходить сюда. Зима и притягивал, и пугал его. Но через три дня ноги сами принесли его в Куреево. И снова они пили чай с вареньем. Снова Художник услышал пространную лекцию о волках, стаях, травоядных, которые составляют большую часть человечества и созданы для того, чтобы волки на них охотились.

Дальше в судьбе Художника все складывалось, как и у тысяч таких же неустроенных пацанов. Зима таскал его с собой, притом не только в Дедове, но и в областной центр Ахтумск. В папиросном дыму, под слова фени и звон наполненных водкой стаканов мальчишка быстро научился понимать различия между гоп-стопниками и домушниками, узнал, чем отличается форточник от майданщика и какие нравы царят за колючкой. Немало наслышался он о самом болезненном для блатных текущем моменте – о новых то ли фраерах, то ли бандитах, которых прозвали «комсомольцами». Они жестоко, с жадным нахрапом, не боясь ни чужой, ни своей крови, часто не думая о последствиях, атаковали растущие как на дрожжах кооперативы. Тогда только начинало входить в обиход понятие «рэкет».

Зима подкармливал паренька – давал и продукты, и немножко денег. И наконец в жизни Художника произошло несколько судьбоносных и закономерных событий.

– Пора к делу приучаться, – заявил однажды Зима. – В десять вечера приходишь ко мне.

Этой ночью они подломили магазин.

– Учись, волчонок, – сказал Зима, раскладывая инструмент.

Художник светил фонариком, и в его бледном свете Зима принялся за несгораемый ящик, где должна была быть выручка и зарплата работников.

Ящик сдался через пятнадцать минут. Вытерев рукавом пот со лба, Зима распахнул дверцу, вытащил несколько тугих пачек денег и резко кинул:

– Двигаем отсюда в темпе вальса.

Увидев, что Художник хочет прихватить со стола какую-то безделушку, ударил его по руке и прикрикнул:

– Положь! Никогда не связывайся с вещами, если можешь взять деньги!

Когда они добрались до дома Зимы, Художник дрожал – не от страха, а от возбуждения. Ему казалось сейчас море по колено. Он пришел с первого своего дела!

При свете настольной лампы Зима вывалил на стол деньги. Казалось, что их очень много.

– Нравится? – спросил Зима.

– Неплохо.

– Треть – наводчику. Наводка верная. Человек заработал.

– А если бы неверная была?

– Тогда бы он нам заплатил деньги. Если говоришь, что там должно быть десять тысяч, значит, отвечаешь за слова. Ясно?.. Ну и тебе перепадет… Или не перепадет, а?

Художник пожал плечами:

– Как скажешь.

– Правильно, волчонок. Не верь, не бойся, не проси. Вот, возьми, на мороженое, – от общей кучи Зима отмерил пачку. – Да бери, не укусят.

Уже позже, вспоминая эту добычу, Художник трезво осознавал, что была она не особенно велика. Но тогда он ощущал себя так, как если бы получил наследство от Рокфеллера.

– Только мошной не тряси и не трепи никому языком, – напутствовал Зима. – А то оглянуться не успеешь – на нарах куковать будем.

Художник и не собирался шиковать напоказ, хвастаться. Он просто наслаждался тем, что на некоторое время отступила нищета, в плену которой он томился всю жизнь.

А еще через два дня в Ахтумске произошло другое знаменательное событие. Случилось это на квартире Людки, где собирался отчаянный блатной народ, лилась рекой водка, бывали доступные девки.

– На. – Зима протянул стакан водки Художнику в первый раз. – Сегодня можно. Поработали хорошо.

Художник проглотил обжигающую жидкость, и все поплыло перед глазами.

А потом развязная, полупьяная подруга Людки поволокла его в тесную, душную спальную. Там все и произошло.

Утром после этого им овладело странное чувство: с одной стороны, ликование, легкость, у него просто выросли крылья, с другой – он будто, поднявшись высоко, бултыхнулся потом в самую грязь…

Звонок сотового телефона развеял дым воспоминаний.

– Художник, – послышалось в трубке. – Этого коммерсанта. Ну, в общем, все… Но тут проблема.

– Какая такая проблема? – спросил Художник.

– Бумаг при нем не было!

– Стоять, суки! РУБОП!

Прибалт оказался быстр. Рука его нырнула за пазуху, к шестнадцатизарядному «глоку». И тут же от собровца, выскочившего из подкатившего фургона-«рафика» с занавешенными окнами, он получил по хребту прикладом автомата и угомонился на асфальте.

Влад вылетел из оперативной «шестерки», затормозившей перед носом бандитской «оружейной» тачки – синего «буммера» с тонированными стеклами.

Рыхлый, пузан по кличке Бобрик, за рулем «БМВ» потянулся к ключу зажигания. Он хотел сдать назад, подвинув собровский фургон, заодно задавив прибалта, оперативников и двух покупателей, и вырваться из окружения.

Двигатель «БМВ» взревел. Бобрик врубил скорость…

Влад с одного удара рукояткой «стечкина» высадил лобовое стекло «БМВ». А потом коронный номер: он выдернул за шкирку восьмидесятикилограммового Бобрика через образовавшийся проем.

Бобрик взвыл, как свинья, которую тащат на убой. Влад умелым ударом угомонил его.

И вот все пятеро «оружейников» разложены на асфальте в наручниках. Можно перевести дух.

– Класс! – поднял палец вверх начальник отдела подполковник Казанчев.

– Рады стараться, – широко улыбнулся Влад, обнажая белые, ровные зубы.

– Ну-ка, где наше железо? – Казанчев открыл багажник «буммера» и удовлетворенно крякнул, разглядывая две израильские снайперские винтовки, шесть пистолетов-пулеметов чешского производства и пять килограммов пластита.

Торговцев смертью взяли в самый любимый ими момент – обмена оружия на «хрусты».

В РУБОПе оперативников ждало оформление протоколов, допросы и прочая рутина. Оперативное дело «Гастролеры» реализовано. Перекрыт один из каналов контрабанды оружия из Латвии в Москву.

– Ну что, братки, смажем успех? – ближе к окончанию рабочего дня деловито осведомился майор Ломов по кличке Лом. Вопрос был риторическим.

– Кому за бутылкой идти? – обреченно спросил самый молодой – старлей Николай Балабин, прозванный Николя за аристократическую внешность.

– А чего идти? – Влад полез в шкаф с милицейской формой на случай строевых смотров или других служебных бедствий и вытащил из-за вещмешков бутылку.

Первая рюмка прошла как положено – легко и хорошо.

– Здорово ты Бобрика через стекло, – хмыкнул Балабин. – Как щенка нашкодившего.

– В первый раз видишь Бронепоезд на боевых рельсах? – усмехнулся Ломов. – Это зрелище, достойное кинематографа.

Бронепоезд – эта кличка была дана Владу за напор, упрямство, силу и несокрушимость.

– Молодой, наливай по второй, – велел Влад.

Снова полилась водка в кружки, темные от чайной накипи.

– Ну, чтоб враг был повержен! – Влад поднял было стакан.

Но тут зазвенел служебный телефон.

Звонил начальник отдела Казанчев.

– Влад, вы там чем заняты?

– Рапорта отписываем.

– Мне из горпрокуратуры звонили. Тебя хотят видеть по детолюбу. Следак, говорит, что ненадолго. Смотайся к нему.

Доза спиртного для веса Влада в сто пятнадцать полноценных килограммов была несущественна. Поэтому он без лишних сомнений устроился за баранкой своего старенького зеленого «ВАЗ-2105». И через несколько минут стоял перед кабинетом следователя Мокроусова.

Политик был уже там. Влад услышал обрывок захватывающего разговора на тему, как быстрее получить долгосрочный льготный кредит. В кредитах Политик был дока.

– Тут проблем у вас не будет, – заверял он. – Я хорошо знаю председателя правления «Бизнес-сервиса». Такие кредиты выдаются, естественно, людям с хорошими рекомендациями.

– Да, есть о чем подумать, – отвечал следователь.

Тут Влад и зашел в кабинет.

– Уже заждались, – приторно улыбнулся следователь. Он все время улыбался как идиот и походил на менеджера американской фирмы «Собачья радость».

Влад устроился на стуле в тесном кабинете и уставился на пухленького, гладкого Политика, который заерзал под тяжелым взглядом.

– Поскольку в деле между вашими показаниями имеются существенные противоречия, я вынужден провести очную ставку, – улыбка немножко поблекла на лице следователя.

– Валяй, – махнул рукой Влад.

Мокроусов поморщился, хотел что-то строгое сказать, но передумал и принялся разъяснять участникам очной ставки их процессуальные права и обязанности.

– Что вы можете показать об обстоятельствах обыска и задержания? – наконец спросил он у Политика.

– Это была заказная провокация, – изрек тот, приободряясь, как всегда, когда начинал работать языком. – Девятнадцатого марта около девяти вечера ко мне заявился этот господин в сопровождении его коллег по работе. Его клеветнические обвинения были чудовищны. Изнасилование малолетних, педофилия. Мне показалось, молодой человек просто не в себе.

Влад сжал кулак. Спокойствие, только спокойствие, как говаривал старина Карлсон.

Политик бросил вороватый взгляд на рубоповца, запнулся на секунду и продолжил заливаться соловьем: милиция вломилась в его дом без каких-либо оснований. Опозорили. Избили, выбили чистосердечные признания в том, чего не было…

– И, господин следователь, я не столь богатый человек, чтобы разбрасываться такими деньгами, – заявил Политик в конце, подойдя к самому главному, из-за чего весь сыр-бор.

– Сколько было денег? – спросил Мокроусов с гадкой ухмылкой.

– Шестнадцать тысяч долларов, цент в цент. Лежали в секретере.

– Вы видели, куда они делись?

– Еще бы я не видел! Этот молодой человек нагло положил себе их в карман. На мои возражения ударил меня ладонью в лицо, что, учитывая его комплекцию, было весьма болезненно.

– Значит, вы утверждаете, что капитан Столетин похитил принадлежавшие вам шестнадцать тысяч долларов.

– У меня пока стопроцентное зрение.

«Держись», – убеждал себя Влад.

– Как проходил ваш допрос в РУБОПе? – сменил тему следователь.

– Как в гестапо, – развел руками Политик. – Избили, понятно. Этим в нашей стране уже никого не удивишь… Но что он мне говорил! Что говорил! Якобы в следственном изоляторе уже сообщили уголовникам, что им насильника детей везут. И что меня сразу, извиняюсь, в одно место. Ну, в общем…

Влад усмехнулся. Тут Политик не врал. Ему действительно обещали все это. И более того – Влад бы сделал что обещал. И побили эту тварь слегка. И Политик поплыл очень быстро. И явка с повинной была. Все было…

Политик являлся ближайшим сподвижником и помощником депутата Госдумы от одной широко известной партии, которая, как мусороуборочная машина, втягивала в свои ряды бизнесменствующих воров и вороватых бизнесменов. От этой партии, оплота либеральных реформ, и собирался в одной малонаселенной северной республике баллотироваться Политик на освободившееся место в Государственной думе. Но главное его занятие – оптовые поставки в столицу паленой водки.

Все было бы у Политика «тип-топ», досталось бы ему место в Госдуме, да только подвела его любовь к мальчикам не старше одиннадцати лет. Охранники его фирмы находили ему детей где только могли – у детдомов, на вокзалах, в трудных семьях. Сделанные им видеозаписи его утех получили хождение в кругу элитных извращенцев.

Собственно, с этих видеозаписей все и началось. Когда Владу попала видеокассета, он поклялся найти негодяя. Только плохо, что на экране хорошо были видны дети, однако почти не был виден сам извращенец.

Влад установил личность одного из пострадавших, чьи родители ночевали чаще в вытрезвителе, чем дома. Мальчишка подворовывал, бродяжничал, попрошайничал. Скитался по подвалам. И однажды напоролся на «дядю Георгия», как на нож.

Влад отыскал мальчишку в подвале пятиэтажки в Бутово, где тот жил еще с двумя такими же неприкаянными пацанами. Бедняжка опасался возвращаться домой и до дрожи боялся, что его снова найдет дядя Георгий.

Что было там, на даче кандидата в депутаты Георгия Николаевича Маничева, сорока лет от роду, неженатого, образование высшее, президента благотворительной ассоциации «Счастливое детство» и генерального директора общества с ограниченной ответственностью «Акраме», мальчишка говорить не хотел. Он вообще после подмосковной дачи стал заикаться. Его била дрожь. И он был голоден.

– Сейчас пообедаем хорошенько, – сказал Влад, держа его за руку и направляясь от подвала к своей машине. – Потом поговорим.

Они устроились в недорогом кафе. Мальчишка ел жадно. И молчал. Влад осторожно, стараясь сильно не бередить душевные раны, продвигался вперед, слово за словом.

И вдруг мальчишка разом выложил такое, от чего даже у видавшего виды оперативника голова пошла кругом.

Влад добился своего – в отношении Политика возбудили уголовное дело. РУБОП подготовил мероприятия по задержанию. И тут все пошло шиворот-навыворот. Охранники ООО «Акраме», которые добывали детей, исчезли из Москвы. При обыске у Политика видеотеки не нашли.

Дальше – больше. Влад не смог отыскать пацана, дававшего показания. Тот исчез из детского приемника-распределителя.

Через двое суток Политика выпустили из ИВС на Петровке, 38. Его встречала толпа адвокатов, журналистов и просто всякой рвани непонятного происхождения и рода деятельности.

Появились две статьи в центральной прессе и видеосюжет в телевизионной передаче о палачах-рубоповцах, которые по политическому заказу сделали все, чтобы снять с предвыборной гонки представителя демократических сил. И за Влада взялись всерьез.

Сперва он долго и нудно давал объяснения в прокуратуре строгим буквоедам, делавшим вид, что не понимают очевидных вещей. И однажды возбудили дело о превышении власти в отношении самого Влада.

– Что вы можете показать касательно заявлений гражданина Маничева? – повернулся Мокроусов к Владу.

– Вранье. Мы провели обыск на его квартире. Он чистосердечно раскаялся. Никаких денег не было. Пальцем я его не трогал. Все…

Протокол. Подписи.

– Вы можете идти, – голливудская улыбка была подарена следователем Политику.

Маничев встал. Обернулся к Владу. Пряча глаза, змеей прошипел:

– Я тебя предупреждал…

Действительно, предупреждал еще во время обыска. Визжал, что Влада раздавят, закопают, уничтожат, пока не получил по круглой наглой морде.

– Знаешь, поганка, – насмешливо посмотрел на него Влад. – Детские слезы неоплаченными не остаются.

– Хватит! – хлопнул ладонью по столу следователь. – Георгий Николаевич, вы свободны.

Политик поспешно вышел из кабинета.

– И что дальше? – спросил Влад. – Уговаривать «чистуху» писать будешь?

– Не буду, – нервно произнес Мокроусов. – Уже поздно для чистосердечных признаний.

В кабинете появилось двое сержантов, причем один с автоматом.

– Он. – Следователь указал на Влада. Так говорят «фас».

– Встать. Лицом к стене, руки на стену перед собой, – без особой уверенности выдал сержант, махая автоматом.

– Чего, стрелять в брата-мента станешь? – насмешливо произнес Влад, поднимаясь.

Сержант пробежал руками по одежде Влада. Вытащил из-за пояса пистолет Макарова. Следователь как завороженный смотрел на оружие. Он вдруг представил, что этот здоровяк-опер запросто мог его минуту назад расстрелять.

– Гражданин Столетин, вы задержаны по подозрению в совершении преступления, – оттарабанил Мокроусов, переведя дыхание, как будто его самого задерживали.

– Ты вообще на кого работаешь? – спросил Влад.

– На правосудие.

– Нет, следак. Ты работаешь на бандитов и извращенцев. А это грех большой…

– Где же ты был, Одиссей, – прошептал Гурьянов.

Одиссей, бороздящий десятилетиями моря, участвовавший в жестоких битвах, набравший груз подвигов, однажды, возвратившись домой, видит, что это уже не его дом. И начинает считать потери.

В возвращении есть какая-то мистика. Гурьянов, возвращаясь раз за разом домой, обнаруживал эти самые потери. Они преследовали его, забирая самое дорогое. А еще, возвращаясь, он оставлял часть души в тех негостеприимных краях, куда кинули его злодейка судьба и приказ руководства.

Сколько он, беспокойный Одиссей, обошел стран. Сколько раз участвовал в боях, где разыгрывались судьбы планеты и ковалась история. Такая работа у начальника оперативно-боевого отдела одного из самых закрытых спецподразделений – отряда «Буран».

Открываешь потаенный ящичек, где хранится твое прошлое. И будто наяву видишь «Томагавки», крушащие жилые районы и военные объекты, заходящие на боевой заход вертолеты «Апач», ощущаешь смерть, витающую над горами.

И видишь самодовольные отъевшиеся рожи сержанта и двух офицеров армии США, один из которых был разведчиком, из-за которого и затевалась акция. Они искренне считали, что весь мир – это большой Голливуд. А агент ЦРУ, воспринимавший поездку с пересечением границы одной южной страны, как сафари, был полным болваном, так же как и его начальники. Посылать «секретоносителя» на такую экскурсию и надеяться, что с ним ничего не случится, – на это способны только янки. Тогда у Гурьянова была информация о времени и месте появления объекта. Штатовцы не успели понять, что произошло, как очутились в крепких руках русских спецов. Насколько знал Гурьянов, именно эта его операция позволила решить России ряд щекотливых проблем.

Вернувшись из той командировки, Одиссей понял, что его очаг остыл. Инга дождалась мужа, а потом спокойно заявила, что уходит.

– Мне все это надоело, – только и сказала она. – Я устала тебя ждать. Устала за тебя бояться. В конце концов, я просто устала.

– Инга, как ты можешь? – промямлил он.

– Ты мне не нужен. И детям не нужен…

Глухая стена непонимания между ними росла кирпичик за кирпичиком все последние годы. Расстались они странно, как чужие люди. Гурьянов, который без труда устанавливал оперативные контакты с людьми любой национальности, мог вызвать на откровение кого угодно, не в состоянии был найти общий язык со своей женой. Она уехала в Питер, к матери, забрав двоих сыновей-близняшек.

Потом опять были заброски в дальние страны, некоторые из которых у всех на слуху, а о других большинство людей даже не слышало. Но там везде велась вечная глобальная игра. Никита и его ребята возвращались с задания, не потеряв ни одного человека, оставляя за собой пожары, посеченные осколками, продырявленные пулями тела врагов.

И вот однажды, вернувшись домой из этого «погружения» – очередного локального ада, где приходилось играть роль то ли ангела небесного, то ли черта с вилами, он услышал на автоответчике настойчивое:

– Никита, ты мне нужен.

Брат очень редко просил его о чем-то. Слишком на многое они смотрели по-разному. Слишком много недоговоренностей, обид накопилось между ними. Каждый плыл по жизни, выбрав свой курс. Но вот только странно получилось в итоге – Никита Гурьянов, выбравший войну, жив. А Константин Гурьянов, стремившийся к богатству, комфорту и спокойствию, пал, изрешеченный пулями.

Ну и что делать тебе, полковник, на пепелище? Что должен предпринять ты, который прошел через ад, когда дорогие тебе люди убиты?

Сразу после расстрела Гурьянов созвонился с председателем совета директоров компании «Амстан» Владимиром Лупаченко.

– Ты не представляешь, какой это удар для меня, – сказал тот. – Костя… Да что говорить. Нам бы встретиться. Думаю, сегодня ты нуждаешься в помощи.

Гурьянов приехал в только что отреставрированный дом в центре Москвы с бронзовой вывеской «Финансово-инвестиционная компания «Амстан». Просторный кабинет был обставлен дорогой итальянской мебелью. Лупаченко, атлетического сложения, седой, уверенный в себе мужчина – типичный «новый русский» старого разлива, крепко пожал гостю руку.

«Володька Лупаченко из тех, на кого можно положиться», – не раз говорил брат.

– Вот что, Никита Владимирович, – сказал он. – Я понимаю, тебе не до хлопот. С похоронами… Я все организую. О деньгах не беспокойся… Эх, уходят, уходят люди. Жизнь эта проклятая. У кого не выдерживает сердце…

– Кому в сердце стреляют.

Они опрокинули по большой рюмке. Водка была отличная.

– А я даже не поговорил с Костей по приезде, – вздохнул Гурьянов. – Черт, всегда кажется, что впереди много времени. А оказывается, время уже исчерпано. Все, остановка. Шлагбаум.

– Да уж. – Лупаченко налил еще водки.

– За что могли его убить? – спросил Гурьянов. – Ты же имел дела с Костей.

– У Кости было полсотни деловых партнеров. Знаешь, что такое посредничать в многоходовых финансовых операциях? Это длинная цепочка. Где-то происходит обрыв. Кто-то кидает тебя и уходит с деньгами. И деньги висят на тебе. Притом такие деньги, которые ты отдать не сможешь никогда. А к тебе приходит «крыша». Тебя вывозят за город и заставляют переписывать имущество, которое чаще всего не может компенсировать даже малой толики долга. Наконец, если нечего больше взять, тебя убивают. В назидание. Чтобы другим неповадно было. Вся эта система держится на том, чтобы было неповадно. Это тебе не государственный беззубый арбитраж, который налагает штраф в миллион долларов на фирму, у которой на счету сто рублей, и подставной директор гол как сокол. Бандитский арбитр доходит до самой сути.

– И кто ответит за все? – невесело спросил Гурьянов.

– Милиция вряд ли что найдет. – Лупаченко провел ладонью по своим седым волосам. – Хотя бывает всякое…

– Значит, забыть обо всем?

– Ты только самодеятельностью не занимайся.

– Да какая там самодеятельность? – развел руками Гурьянов. – Кто я такой?

– Бывает, люди в таких ситуациях начинают делать глупости… Против танка не попрешь, Никита.

Лупаченко не знал, что Гурьянов имеет отношение к Службе. По легенде полковник был мелким бизнесменом…

Гурьянов сел в кресло, прикрыл глаза. Боль опять нахлынула на него. Не физическая. Когда говорят, что болит душа, это очень точные слова. Это была именно боль. А еще полковник ощущал на себе неподъемную тяжесть, имя которой – горе.

Как пел Александр Городницкий:

Что делать полковнику, прошедшему огонь, воду и медные трубы, который обнаружил: пока он сдерживал врага на дальних подступах, тот пришел к нему домой и разорил его?

Гурьянов выпрямился, встряхнул головой. Нет уж, пока он не добыча для ворон. И не скоро ею будет. У живых же есть свои долги. А долги надо оплачивать…

– Волк должен иметь острые зубы, братишка, – говаривал Зима, когда на него находило философское настроение. – Без зубов волк – это шкура с мясом. Зубы… У кого это ствол или кастет, у кого мускулы. А у меня… Вот он, мой зуб, – он быстро выкидывал вперед руку, в которой магическим образом появлялась финка.

Она перелетала от пальца к пальцу, совершала невероятные движения. Владел он финкой так же, как фокусник колодой карт.

– Попробуй, – предлагал он.

Художник пробовал повторить хотя бы одно из движений, и нож падал на пол. Но постепенно тоже начинал оживать. Ученик учился быстро.

– Запомни, перо – это самый уважаемый инструмент. Из пистолета шмальнет любой фраер, – напутствовал Зима. – Ствол – оружие для травоядных. Финка – зуб волка…

После случая с Бузой Художник так и не мог окончательно отойти. Иногда на него накатывали воспоминания. Он вспоминал лицо Бузы, радостный его оскал, когда тот заносил прут над головой. Вспоминал запах из его рта, и к горлу опять подкатывала тошнота. А вслед за ней приходила ненависть. Прошло уже полгода, но этот запах преследовал его.

С Бузой Художник не пересекался – они учились в разных школах, ходили по разным улицам. Но он неустанно рисовал в воображении тот момент, когда они встретятся. Что же будет тогда?

«Волк должен иметь острые зубы». Эта фраза Зимы засела в сознании. И однажды Художник решился. На кухне дома лежал тесак для резки мяса, и вид у него был угрожающий. Художник взял его и потратил целый день, затачивая до остроты бритвы.

Он не верил, что решится на следующий шаг. Но снова подкатывала тошнота, и снова всплывал оскал Бузы.

Художник был с утра как пьяный. Но он окончательно решил для себя, что час настал.

Вечером он подстерег Бузу в парке, когда тот развлекался на скамеечке с Нинкой из пятого дома по улице Гагарина. Она была известной на весь Дедов девицей, изгнанной из школы, стоявшей на учете в милиции, кожно-венерологическом и психиатрическом диспансерах.

Для Бузы вечер выдался удачный. Он вместе со своими прихвостнями обобрал пьяного в дым мужичка, возвращавшегося домой с зарплатой. Нинка тут же выманила у него часть добычи.

Они устроились на самом отшибе, где просторный парк спускался к реке. Художник дождался, пока они закончат свои дела. Нинке что-то не понравилось, она подняла визг. Буза ястребом налетел на нее, ударил несколько раз и отнял свои деньги. В результате она, в голос завывая и отчаянно матерясь, поплелась прочь.

Буза еще посидел на скамейке, икая и посасывая пиво. Потом встал, пошатываясь.

– Привет, Буза, – из-за кустов выступил Художник, держа руку за спиной.

Буза тупо уставился на пришельца. Узнав худую, невзрачную фигуру, широко улыбнулся:

– Чего, козел, за добавкой? Это мы быстро. – Он протянул вперед лапу и шагнул навстречу Художнику. Тот выкинул из-за спины руку с тесаком.

– Ты чего, козел? Ты на кого!.. – отступив на пару шагов, взвизгнул Буза.

Решимость Художника улетучивалась с каждой секундой.

– Брось нож! И делай ноги, пока я добрый! – прошипел Буза.

Художник понял, что его враг до дрожи в коленках боится этого тесака, и шагнул вперед.

– Ладно, сопля зеленая… Расходимся, да? – Буза поднял руки. – Я добрый!

А решимость все уходила, как воздух из проткнутого воздушного шара. Художник уже понимал, что не сможет исполнить задуманного.

Буза тоже понял это. Победно осклабился. И теперь уже сам прикидывал, как бы ловчее кинуться на противника и вырвать у него оружие.

Художник ощутил, как опять пахнуло изо рта Бузы отвратительным запахом. И мир будто поплыл куда-то.

Острая сталь рассекла протянутую руку. Раненый Буза взвыл, в глазах его вспыхнул бенгальским огнем животный ужас.

А Художника эта волна тошноты, подкатившая к горлу, уносила все дальше. Он с размаху, неожиданно легко, всадил тесак в толстое брюхо Бузы. И, выпустив рукоятку, отскочил.

Буза удивленно смотрел на торчащую из его тела рукоятку. Хотел что-то сказать. Упал на колени, держась за вспоротый живот. И заскулил как побитая собачонка.

– Ты чего?.. Ты че, совсем, да?.. – слабо шипел он, корчась.

Художник стоял над ним. Сердце бешено колотилось в груди, душа ликовала, была преисполнена сознанием своего могущества. Единственно, чего не было, – жалости. Художник был волком. А Буза умирал, как разделанный мясником хряк…

Тесак Художник выбросил в речку. И вскоре понял, что то самое чувство тошноты не оставило его. И он вовсе не скинул лежавшую на душе тяжесть. И Буза останется с ним на всю жизнь…

Десять суток провел Влад в изоляторе. Настроение было неважное, но панике он не поддавался. Не в первый раз в подобном положении. Однажды откуковал десять суток – это когда крушил долгопрудненских, напавших на опергруппу РУБОПа. Что ему тогда шила прокуратура? Почти то же самое – превышение должностных полномочий, нанесение телесных повреждений. В другой раз задерживали чеченскую бригаду, убившую заложника. Один из неистовых детей гор промолвил, что теперь он и Влад – кровники, после чего на полгода приземлился на койку в тюремной больнице, а оперативник на двое суток заехал на нары.

Вот только сейчас все было куда подлее. В первые сутки как бы случайно его сунули в камеру к пятнадцати уголовникам, чтобы образумить.

– Мент, – прошел шелест, когда он переступил порог камеры.

Один из старейшин камеры, типичная татуированная психованная уркаганская образина, развязной походкой подвалил к нему и попытался выяснить отношения. Влад взял его за шею, а потом швырнул об стенку. И объявил обалдевшим от такого напора сокамерникам:

– Менты сейчас в ментовке. А я задержанный за то, что козлов, которые детей насилуют, давил. Кто против того, чтобы козлов давить? – Он обвел всех хмурым взглядом.

Против никого не было. В добром уме связываться с разогнавшимся на всех парах Бронепоездом не станет никто.

Потом его перевели в другую камеру, где сидели помощник прокурора, бравший взятки по делам о групповых изнасилованиях, сотрудник налоговой инспекции и три милиционера из патруля, грабившие в свободное время квартиры «новых русских».

Его постоянно вызывал следователь, пытался припереть свидетельскими показаниями и вещдоками сомнительного происхождения. Влад смеялся в ответ.

– А как вы объясните, что, выйдя из ИВС и обратившись в медпункт, гражданин Маничев имел многочисленные телесные повреждения? Вот справочка: – Мокроусов протягивал бумагу.

– Он чего, из офиса Гринписа вышел? – отвечал Влад. – Он из ИВС вышел. Так что спрашивайте его сокамерников, кто ему массаж делал.

– Они показывают, что Маничев жаловался на избиения со стороны милиции.

– Ну и что? Мы же РУБОП, а не прокуратура. Нас уголовники не любят. Вот и оговаривают.

Как и ожидалось, все закончилось ничем. Двери темницы распахнулись. Владу вернули вещи, деньги, пистолет, удостоверение.

Никто его не встречал. На улице было свежо – моросило, а температура упала до пятнадцати градусов. Лето выдалось дождливое и промозглое. Но Влад наслаждался капающими на лицо каплями, резкими порывами ветра и открытым пространством.

На работе в кабинете Ломова не было. Балабин, печатавший документ, аж подпрыгнул на месте:

– Влад! Мы звонили в прокуратуру. Думали, ты к вечеру выйдешь. А то бы встретили.

– Ничего, – отмахнулся Влад. – Как у нас тут?

– Таскали всех в прокуратуру по твоему поводу. Ну уроды там конченые.

Потом Влад отправился к начальнику отдела Казанчеву. Тот встретил его сухо и смотрел не в глаза, а куда-то в сторону.

– Ну что, товарищ командир, давай начистоту. Что за камень у тебя за пазухой? – спросил оперативник.

– Ты не представляешь, какие тут битвы были. И из управления по борьбе с личным составом меня атаковали. И из министерства. Вот, – показал Казанчев на пачку газет. – Это статьи с описаниями страданий Маничева. Вцепились в тебя они, – начальник отдела показал глазами наверх. – Казнить, нельзя помиловать… Ну мы переставили запятую. Так что сегодня – казнить нельзя. Но и миловать никто не собирается… В общем, выторговали мы тебя с условием, что не будешь мозолить глаза.

– Что сие означает?

– Что твое место – вакантное. Собирайся на землю. В отделе участковых тебе местечко нашлось.

– Лучше пропуска у входа проверять. Прекрасно себя чувствуешь, – усмехнулся Влад.

– Чего смеешься?

– Потому что смешно… Давай листок. Рапорт буду писать.

Казанчев протянул Владу листок и авторучку, и тот вывел своим неразборчивым почерком:

«Прошу уволить из органов внутренних дел».

– Не дури, Влад. Через год-другой мы тебя выдернем обратно. А ты пока всех семейных дебоширов переборешь.

– Ты не представляешь, как мне все это надоело.

– Что надоело?

– Извиняться перед насильниками детей… Пока. – Влад поставил размашистую роспись и поднялся. – Привет Политику.

Но если уж началась черная полоса, то тянуться ей и тянуться. Кто-то на небесах будто решил испытать Влада на прочность.

После визита на работу он отправился в приглянувшийся ему уже давно бар на Ленинградском проспекте. Там немножко поднагрузился, что, впрочем, настроение не подняло, и двинул до дома.

– Значит, из командировки? – зло посмотрела Люся на него. После его задержания Николя, чтобы не беспокоить жену товарища, наплел ей о срочной командировке.

– Ага. Из Пензы, – усмехнулся Влад.

– И не мог две недели позвонить?

– Не поверишь – ни секунды времени не было.

– И летал без чемодана, без вещей…

– Срочно надо было. Один бандит авторитетный там нарисовался.

– Ты все врешь. Все врешь. Ты мне постоянно врешь! Твои эти шлюхи!

– Где это ты видела шлюх? Нет у меня на них времени.

– Ты сутками неизвестно где. У тебя на пиджаке женские волосы.

– Один раз. И то тогда рейд по притонам проводили.

– Ты врешь! – крикнула Люся яростно.

Нельзя сказать, чтобы Влад не заруливал иногда налево. Не стеснялся он использовать отговорки типа: «Был на операции». Но сейчас ему было обидно слышать подобные упреки.

– И ты пьян. Ты опять пьян…

– В меру, – буркнул Влад.

– Цветы не даришь. О любви когда в последний раз мне говорил?

Тут его и потянуло за язык:

– Дорогая, ты с головой не дружишь? Двенадцать лет живем. О какой любви?!

– Вот! – торжествующе воскликнула Люся. – Так и скажи – нашел какую-то шлюху!

– Не нашел.

– Ты врешь… Все ты врешь…

– Да, я все вру, – вздохнув, кивнул он.

– Что?

– Я все вру!

В итоге Люся собрала чемодан, с трудом закрыла его.

– Далеко? – полюбопытствовал Влад.

– Найду кого-нибудь получше. Кто меня как женщину будет воспринимать.

– Хотя бы скажи, кого найдешь. Я его по картотеке проверю. Вдруг брачным аферистом окажется.

– Мерзавец. Какой же мерзавец. Двенадцать лет…

– Коту под хвост, – закончил Влад. – Ладно, или иди или оставайся.

Она ушла.

Папашка у Люси – бизнесмен, у него под Москвой роскошный коттедж. И зятя он считает никчемным дураком, не способным заработать себе на пропитание. Люся поехала к нему изливать слезы.

– Хрен с тобой, красная шапочка, – махнул рукой Влад, когда дверь захлопнулась, полез в портфель и выудил оттуда бутылку беленькой.

На теле Зимы эксперты насчитали восемнадцать ножевых ран.

Чем он провинился, кому встал поперек – Художник так точно и не узнал. Слухи ходили разные. И что с его наводки взяли воровской общак, и что он стучал милиции. Его, как в старые добрые времена, приговорили на воровской сходке на окраине Ахтумска к смерти и там же привели приговор в исполнение.

Это было через три года после начала их знакомства. За это время Зима многому научил Художника, превратил его в правильного пацана, которому не грех и на зоне перед людьми предстать. Научил играть в карты, вычислять все шулерские фокусы – без умения играть в карты на зоне ты никто. Научил стоять на стреме, вскрывать замки и металлические ящики. Как вести базар с братками, к кому идти на поклон, когда приехал на гастроли в другой город. Зарек не жалеть денег для общака, поскольку оттуда кормится зона. А зона – это место, где, как он говорил, «все будем».

– Без зоны ты не человек. Только там поймешь, кто ты есть. Поставишь себя перед людьми. Взлетишь или упадешь. Еще годик – и собираться тебе туда пора…

С Зимой Художник начал понимать, что такое сытая денежная жизнь, когда мамаша не пропьет зарплату и не будет потом бухаться перед тобой на колени и умолять: «Прости, сынок». Он привык к доступным женщинам и научился их презирать.

Узнал однажды Художник и что такое настоящий, безжалостный разбор. Однажды прямо у подъезда дома расстреляли вора в законе, старого и уважаемого братвой Пантелея, жившего без роскоши и показухи, как положено по должности. В него всадили семь пуль из пистолета. Восьмая пуля досталась его дворняге. Кто это сделал, гадать долго не пришлось. Гога – бывшая шестерка на зоне, сидевший за изнасилование, по освобождении сколотил бригаду отморозков. Они прикупили оружие, сначала полезли на рынок с требованием платить им дань, потом взялись за кооперативы. Тех, кто отказывался с ними разговаривать, безжалостно прессовали. Пантелей дал понять, чтобы они уняли свой пыл. Тогда пришла и его очередь.

Гогу с двумя помощниками заманили в ловушку – им предложили по дешевке три пистолета «ТТ», и они клюнули. Помощников порезали на месте, а Гогу повезли в лес на разбор. Заправлял экзекуцией приземистый, кряжистый, с кустистыми бровями и низким лбом воровской авторитет Тимоха.

Зима и еще один парень вытащили Гогу из багажника машины, бросили на землю. Тот съежился, издавая какие-то нечленораздельные звуки.

– Ты хоть понял, на кого руку поднял? – спросил Тимоха. – Ты понимаешь, что натворил?

– Это не я! Это они…

– Твоя команда?

– Да! Я не виноват! – Гога пытался оправдаться, умолял оставить в живых.

Художнику он напомнил Бузу, и к горлу подкатила знакомая тошнота. Он возненавидел стоящего на коленях человека.

– Понял, что ты тля, а не человек? – спросил Тимоха, нагнувшись и поигрывая финкой, иногда касаясь шеи пленника.

– Сука я был! Простите!

– Нет тебе прощения…

Тимоха оглянулся и уставился на Художника, усмехнулся со злым задором и протянул ему финку:

– На.

– Э, Тимоха… – попытался возразить Зима.

– Пусть пацан человеком становится! Падлу раздавить – это почет.

Художник взял финку.

Глаза у Гоги были жалобные, как у побитого пса.

– Нет! – вдруг заорал он.

Как и с Бузой, Художник не испытал и следа жалости. Раздавить падлу…

– Молодец, пацан, – похвалил Тимоха, когда все было кончено.

А Зима посмотрел на Художника задумчиво, как-то по-новому.

– Отморозки! Гангстеры хреновы! Кто вы против нас? Вот вы где! – Тимоха, наступив на труп, сжал кулак и громко рассмеялся.

Но Художник понимал, что Тимоха ошибается. Будущее именно за ними – за теми, у кого шикарные машины, стволы за поясом, кто безрассудно мчится вперед. В этой удали и была волчья хищная поступь, а воры все больше напоминали стаю псов, сидящих на ошейниках воровских традиций и предубеждений.

Разочарование его воровским укладом окрепло, когда эта собачья свора разорвала Зиму. Притом ни за что. Ни в стукачество своего учителя, ни тем более в то, что он залез в общак и стал «крысой», поверить было невозможно.

Когда Зиму приговорили, Художник почувствовал, что в груди сначала закололо, а потом образовалась пустота.

Интересно, что вскоре Тимоху прижали именно те, кого он считал пылью у своих ног, – те самые «хреновы отморозки-гангстеры». Правда, ребята были не чета покойному Гоге. Новая ахтумская бригада состояла из спортсменов, предводительствовал в ней мастер спорта по боксу Гладышев по кличке Боксер. Они быстро стали подминать под себя вещевые рынки, где торговали челноки. А когда схлестнулись с Тимохой, то просто взорвали его ближайшего помощника Крота. Это был первый взрыв в городе. Гранату привязали к калитке. Убийцы знали, что каждое утро жертва выходит обтереться снегом и пробежаться по улице от инфаркта.

Тогда Художник в очередной раз убедился в том, что наступает время игр без правил. И вспомнил безумные глаза Гоги, который с ужасом смотрел на него, нависшего с ножом. И определил для себя, что истинная власть над людьми – это власть смерти.

Боксер пробыл на свободе недолго. Во время очередной разборки его повязали, он сидел в изоляторе по статье о злостном хулиганстве. Но созданная им команда работала.

Художнику стукнуло восемнадцать, и на следующий день он залетел. С тремя пацанами решил очистить оптовый склад на юге Ахтумска. Там их ждали японские двухкассетники, видеомагнитофоны, звуковые центры – огромное богатство.

Потом уже Художник обдумывал: как оказалась милиция на месте именно тогда, когда воры заталкивали в угнанный грузовик вещи? И пришел к выводу, что кто-то заложил.

Переливчатый свисток, истошный крик: «Стоять, милиция». Предупредительный выстрел. Толчок в спину. Грязь, забившаяся в рот. Наручники на руках за спиной. Все заняло минуту, не больше. И Художник отправился туда, куда готовил его Зима.

Переступал порог камеры СИЗО он с некоторой внутренней дрожью. Хорошо, если попадешь в нормальную «хату», где люди сидят. Ведь сам Художник – человек по всем понятиям правильный. И статья у него правильная, восемьдесят девятая Уголовного кодекса – кража общественного имущества. Но не дай бог к беспредельщикам или к общественникам попасть…

– Етить-крутить! Художник! – обрадованно завопил высокий жилистый парень, хлопнул себя в присядке по бокам.

– Хоша, – кивнул Художник, без особо доброго чувства обняв его.

– Ха. – Хоша вдруг обернулся и ударил ногой по физиономии, высунувшейся из-под кровати.

Под нарами жил опущенный. По ночам любители «приходовали» его как женщину, а остальное время он не имел права смущать своим непотребным козлиным видом почтенную публику.

– Я тут на хате главшпан. А ты по какой статье заехал? – расспрашивал Хоша, пока один из шестерок заваривал чай.

– Восемьдесят девятая, часть третья.

– Хорошая статья. А у меня сто сорок пять. Грабеж. Я вообще жертва вьетнамской агрессии.

С Хошей Художник встречался несколько раз на ахтумских малинах. Тот прозвище получил благодаря вождю вьетнамского народа Хо Ши Мину. Но братва с трудом представляла, кто такой Хо Ши Мин, поэтому прозвали его коротко – Хоша.

Он сколотил шайку из своего родного поселка городского типа Рудня, что в десяти километрах от Ахтумска, и принялся за раскулачивание вьетнамцев.

В то время в Ахтумске масса вьетнамцев-лимитчиков трудилась на текстильной фабрике и химическом заводе. Они спекулировали и выметали дочиста и так небогатые полки магазинов. Самолет на Хо Ши Мин еле отрывался от взлетной полосы, перегруженный барахлом – утюгами, градусниками, одеждой, лекарствами.

Вьетнамцы жили в общагах, но многие снимали квартиры, набиваясь в одну комнату по десять человек, да еще устраивая там склады. Вот по этим жилищам-складам и работал Хоша.

Звонок в дверь. Тонкий вьетнамский голос:

– Кто там?

– Барахло принесли.

Вьетнамцы привыкли, что к ним тащат вещи, преимущественно краденые, и открывали. Тут и врывалась толпа с железными прутьями, кастетами, быстро укладывала желтолицых братьев на пол, избивала и выносила ценности. И никто заявление не напишет – вьетнамцы как огня боялись милиции.

Но однажды грабителей застукал проезжающий мимо патруль. Хоше прострелили бок. Он два месяца провалялся в больнице в СИЗО и еще девять месяцев, пока с трудом тянулось следствие, верховодил в этой камере.

По большей части в камере были случайные люди. Кто-то попал за наркотики, кто-то спьяну дернул сумку. Естественно, Художник стал вторым человеком после Хоши.

– Гадом буду, не будет на меня суда, – говаривал Хоша. – Ни один вьетнамец на суд не придет.

Однажды к Художнику пришла на свидание мать. Почти трезвая, она рыдала, хлюпала, называла его «сынуленька мой» и была ему противна.

Он огляделся и увидел в самом отдалении комнаты для свиданий сидящих друг против друга Хошу и стройную, с немного тяжеловатыми, но приятными чертами лица девушку. Хоша в привычной манере развязного балагура что-то ей втирал. А она, заметив Художника, улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ.

Уже в камере Художник сказал Хоше:

– Какие герлы к тебе ходят.

– Еще и не такие есть. Мы же, руднянские, не просто так. Мы – бригада!

– Как ее зовут?

– Галка, – хмыкнул Хоша.

– Твоя?

– Общественная собственность. Но больше моя.

Вскоре прошел суд по «расистам». Вьетнамцы на суд пришли, а кто не пришел, тех показания зачитали. И Хоша с тремя подельниками отправился в колонию.

Художнику не хотелось верховодить камерой, где от одного вида сидельцев, среди которых он был самый молодой, его тошнило. Но пришлось…

Следователь городской прокуратуры Ешков – здоровенный, кровь с молоком, мордатый, напористый – расположился за столом в просторном кабинете начальника уголовного розыска муниципального отдела милиции. В углу в кресле дымил сигаретой капитан Голубец – оперативник из отдела по заказным убийствам МУРа. Сыщик из РУБОПа – майор Ломов – устроился на подоконнике. В углу, зевая, листал бумаги старший лейтенант Балабин.

Гурьянову все это начинало надоедать. Его допрашивали второй час, притом с дурным напором, будто подозревали в чем-то.

– Чем вообще ваша фирма занимается? – вдруг задал вопрос следователь.

– При чем тут моя фирма? – удивился Гурьянов.

– Отвечайте на вопрос.

– «Глобаль-контакт» занимается сотрудничеством в сфере развития международных бизнес-контактов. Оценка инвестиционных проектов. Международные семинары. Брат не имел к моим делам никакого отношения.

– «Глобаль-контакт», – задумчиво произнес майор Ломов. – Что-то знакомое.

«Ничего тебе не знакомое», – подумал Гурьянов. Фирма эта была призраком, ее использовала Служба для некоторых мероприятий.

– И кто вы в фирме «Глобаль-контакт»? – не отставал следователь.

– Старший менеджер. Заодно переводами занимаюсь.

– Ага, языками владеете, – удовлетворенно кивнул следователь, будто уличил в чем-то непристойном.

– Английский, испанский, арабский.

– Значит, с братом после прилета вы не разговаривали? – в который раз спросил следователь.

– Нет!

Допрос выдохся. Гурьянов готов был помочь следствию, но помочь было нечем. Он ничего не знал, кроме одного слова – «Вика». Однако он понятия не имел, кто это такая.

– Ладно. Мы вас еще вызовем. – Следователь отметил повестку и протянул Гурьянову.

– Я могу теперь попасть в квартиру брата?

– Можете, – кивнул следователь.

Гурьянов покинул кабинет, чувствуя, как его затылок сверлят напряженные взгляды. Он этим людям не понравился. Он смущал их. Они подозревали, что он не совсем тот, за кого себя выдает.

Он сел в свою «Волгу». Покопался в бардачке, ища ключи от квартиры Константина. Брат дал их три месяца назад, перед последней командировкой. Они ехали в автомагазин забирать уже оплаченную игрушку, о которой давно мечтал Константин, – продукт шведского автомобилестроения, новый «Сааб».

– Возьми. – Константин кинул на сиденье ключи. – А то мало ли что случится. Вдруг на голову плита упадет. Чтобы двери не ломать. Дверь новая. Немецкая. Хорошая дверь…

– Типун тебе на язык, – поморщился полковник.

Брат засмеялся. Чувствовал, что ли, опасность? Или знал о ней?

Гурьянов тронул с места машину, покрутился минут двадцать по городу, осторожно проверился. Рванул пару раз на светофорах. Сделал еще несколько трюков для выявления «наружки». Разговор с милицией ему не очень понравился. В дури своей сыщики могли повесить ему «хвост». Но никаких признаков наружного наблюдения не обнаружилось.

Вот и контора. Особнячок у метро «Октябрьское Поле» утопал в зелени и производил весьма мирное впечатление. Но это был один из адресов отряда «Буран».

Командир отряда генерал-майор Рокотов принял его сразу. Генералу было за сорок, но выглядел он гораздо моложе своих лет. Вальяжный, немного рыхлый, в дорогом сером костюме, он напоминал больше руководителя какой-нибудь компании.

Первое задание Гурьянова в «Буране» – тогда Рокотов был командиром группы. Они шли по душманской территории за важным грузом. И попали в дикую мясорубку. Казалось, выйти из этого пламени невозможно. Но они вернулись все до единого. Рокотов очень редко терял людей.

– Неважно выглядишь, – сказал генерал. – В командировку не хочешь? Тебе нужно проветриться.

– Мне нужен отпуск.

– Та-ак… – Рокотов посмотрел на него испытующе. Он слишком хорошо знал своих людей, чтобы представить, как все будет. – Мы надавим на органы. Они лягут костьми, но найдут убийц.

– Никто костьми сейчас не ляжет. Это только мы можем ложиться костьми. А эти… – Гурьянов отмахнулся.

– Я подниму всех наших «безопасников». Это их стихия. Они раскопают.

– Они не сделают это лучше меня.

– Здесь не Афган и не Ангола, Никита… Ты понимаешь, что я не должен тебя отпускать, – устало вздохнул Рокотов.

– А вы должны понять, что я не могу не идти.

Шеф видел – боевая ракета вышла на курс. И резко спросил:

– Хорошо, какие ресурсы нужны? Выкладывай расчет. Люди. Оснащение.

Рокотов не имел права не только предлагать, но даже заикаться о таком варианте. Использование сил и средств отряда «Буран» внутри страны запрещено категорически. Однако бросать в подобной ситуации своего сотрудника на произвол судьбы он не мог.

– Нет, – отрезал Гурьянов. – Это мое дело. Личное…

– Ты – в Службе. И личных дел у тебя быть не может.

– Не было. Теперь есть.

Генерал покрутил в пальцах пластмассовую авторучку. Фактически начальник одного из его основных отделов просил разрешения на личную вендетту.

– Пиши рапорт. Месяц отпуска. При осложнении ситуации сразу на контакт. – Ручка хрустнула в пальцах Рокотова.

– Только не надо за мной присматривать.

– Обещаю, – неохотно произнес генерал. Это далось ему с трудом, потому что он имел привычку слово свое держать…

Ну а дальше – в квартиру брата. Гурьянов сорвал бумажную ленточку с печатью прокуратуры и вошел внутрь.

Еще недавно квартира была наполнена жизнью. Здесь звучали голоса, смех, велись беспечные разговоры, на плите жарилась яичница, в прихожей на полке накапливались прочитанные и непрочитанные газеты. Теперь тут никогда не будет как прежде.

Он был тут сразу после убийства. Здесь толпились оперативники, понятые. Они осматривали все с видом старьевщиков, разглядывающих ставшие никому не нужными ветхие вещи. У вещей такая судьба – они часто переживают своих хозяев. Гурьянов тогда вышел отсюда в числе последних и видел, как следователь закрывает и опечатывает дверь.

Что-то кольнуло его, когда он вошел в большую комнату.

Когда он в прошлый раз покидал квартиру, порядок в ней был несколько иным. И вещи были разбросаны по-другому. Кто-то здесь побывал, осторожно отклеив печать, а потом вернув ее на место…

Недолго Художнику пришлось править в камере следственного изолятора. Дело в отношении его передали в суд.

Признав свою вину, он попросил прощения у честных людей и умолял не лишать свободы. Но получил два года в шестой исправительно-трудовой колонии в Калачевском районе. Там устроился на блатную должность в клубе, где малевал плакаты с изображениями счастливо улыбающихся заключенных, вставших на путь исправления.

На зоне царил не воровской закон и даже не понятия, а беспредел. В то время любимой темой журналистов вдруг стало бесправное положение зэков, так что в ИТК-6 повадились правозащитники и корреспонденты. Для смеха Художник продемонстрировал юной, напористой и наивной сотруднице «Комсомольской правды» собственные рисунки и наплел о том, как он, молодое дарование, вынужден был красть, чтобы мать, оставшаяся без работы, не умерла с голоду. Эта история вышла в газете с его фотографией.

Удивительное дело – чем больше на зоне появлялось правозащитников и журналистов, тем хуже становилось там. Администрацию колонии так прижали, что она предпочитала не связываться ни с кем, воцарялся невиданный бардак. Предприятие, обеспечивавшее ИТК-6 заработком, почти остановилось, работы для зэков не было.

Беспредельщиков приходило все больше. Шпана, психи, наркоманы будто с цепи сорвались и баламутили зону. Треть сидела за изнасилования – таких раньше опускали, а теперь всех не опустишь, и они тоже пытались взять верх. Правильные пацаны, те, кто пришел сюда по велению сердца и по направлению своих наставников, пытались держать оборону. В этой компании Художник обнаружил Хошу.

В каких только переделках не побывал тогда Художник! И с каждым днем только набирался холодной ярости, ненависти и уверенности в себе. Вот он стоит напротив отморозка, размахивающего заточкой. У Художника в руках ничего, и он кричит:

– Режь!

В горло вдавливается острие заточки. Но Художник, не обращая на нее внимания, двигается вперед. Лезвие прокалывает кожу, течет кровь.

В глазах противника страх. Художник знает, что у того не хватит духу.

– Давай! – кричит он, зная, что противник отступит.

И тот отступает.

Художник же быстро понял, что отступать нельзя никогда. Через два месяца с новым своим корешем, слегка чокнутым, готовым за пачку чая подписаться на что угодно, он душит того своего врага подушкой.

Самое смешное – врачи дали заключение, что тот умер от сердечного приступа. Администрации было не до незапланированных жмуриков. Лишнее ЧП – это комиссия из управления, а хозяину (начальнику зоны) надо полковника получать.

В один прекрасный день на зону перевели Боксера – того самого главаря бригады спортсменов, терроризировавшей Ахтумск. И он объявил, что теперь тут будет его порядок. Он взял в кулак отморозков, которые составили основу его боевой дружины. С некоторыми блатными заключил пакт о ненападении. Другие авторитеты попытались было катить на него бочку.

– Ты же Крота пришил, подручного Тимохи, – сказали они ему однажды. – За это отвечать надо.

– Я убил? – усмехнулся Боксер. – Обоснуй.

Блатные погорячились, поскольку обвинения обосновывать было нечем. Зато Боксер, воспользовавшись возможностями своей бригады на свободе, накопал «компру» на основных блатных заводил зоны и двоим сделал «предъяву по понятиям». В результате стал некоронованным королем зоны. А Художник в очередной раз убедился, что будущее за ними – за новой волной, гангстерами, денежными, уверенными в себе, лишенными предрассудков, соблюдающими воровские законы и понятия только тогда, когда им это выгодно.

– Ну а ты, волчонок? – однажды вызвал Художника на разговор Боксер, присматривавшийся к молодому, серьезному парню. – Ты тоже мной недоволен?

– Главное – не мешаю, – сказал Художник.

– Умно поступаешь, – кивнул Боксер.

– Но и не помогаю. Я в клубе картинки рисую. Мне все ваши разборы по барабану.

– Ну смотри, Художник. Не просчитайся…

Боксер оставил его в покое. Хотя и продолжал присматриваться.

Постепенно Боксер все круче заправлял зоной. И решил однажды, что настало время показать себя. Главная проблема состояла в том, чтобы «оглушить» оперчасть, перекрыть поток информации от ее негласного аппарата.

– Кто в административную зону шаг сделает – удавлю, – выдал он однажды свое указание.

Теперь каждый, кто по каким-то нуждам оказывался в той части колонии, где находилась администрация, автоматически записывался в стукачи. Прослеживались все контакты оперативников, и оперчасть осталась без ушей и глаз.

В ответ Боксера поместили в штрафной изолятор, и прапорщики-контролеры отработали его от души дубинками, сковав для верности сильные руки наручниками. На ринге Боксера так не били никогда. Но он выдержал.

– Сочтемся, – только и прошептал он.

Он привык держать удары. И опять поднялся с ковра ринга на счет «девять». Чтобы нанести мощный ответный удар.

Через пять дней на зоне поднялся бунт.

Кто был его заправилой, догадаться нетрудно. Сценарий был примерно, как на броненосце «Потемкин». Клич типа: «Честных зэков мясом с червями кормят!» Слово за слово, тарелкой по столу, и зона встала на дыбы. Зэки выкинули охранников со щитами и дубинками за ее пределы. Забаррикадировались мебелью. Извлекли из тайников заранее заготовленные металлические пруты, холодное оружие. И стали требовать представителей Комиссии по правам человека ООН и помощника президента, чтобы донести до них правду о произволе администрации. Заодно избили до потери пульса всех, кого подозревали в сотрудничестве с оперчастью, при этом, как водится, в большинстве случаев били не тех.

Бунт разрастался. Зэки захватили одно из административных зданий, взяли в заложники медперсонал санчасти.

Длилось противостояние три дня. Руководство УВД и прокуратура Ахтумска боялись применять силу – времена нынче новые, как бы не загреметь во враги демократии со всеми вытекающими последствиями. Но другого выхода не было, и, наконец, прозвучал приказ о введении на зону сил спецназа УИНа и областного ОМОНа. И пришел час расплаты. Битва была как в Средние века. Закованные в бронежилеты, в касках, с плексигласовыми и металлическими щитами бойцы неторопливо продвигались вперед. А по щитам барабанили камни, железные болванки. Кто-то поджег бензин и покрышки, над зоной стелился черный дым. Вспухала дымными цветами «Черемуха», но слезогонка не особенно помогала. И случилось то, чего не могло не случиться, – прозвучали выстрелы.

Хоша хотел было тоже двинуть в гущу драки, но Художник осадил его:

– Ты за Боксера свои бока под ментовские демократизаторы подставишь?

Так что забились в закутке клуба и в битве участия не принимали. И под основную раздачу, когда резиновые дубинки гуляли по зэковским ребрам и выбивали дух у особо строптивых, не попали. Когда менты их нашли, уже все закончилось. Боевой угар у бойцов правопорядка вышел, и досталось укрывавшимся всего несколько ударов дубинками – в сравнении с тем, что получили другие, это было просто ласковым поглаживанием.

Уже когда бунт подавили, Боксера отправили в другую зону – для строптивых. Активных участников массовых беспорядков осудили, накрутили срока и перевели на более строгий режим, Художнику и Хоше приспешники Боксера пробовали сделать предъяву – мол, прятались за спинами, когда даже опущенные бились, не щадя живота, за правое дело.

– Бунт был неправильный по всем понятиям. Никаких целей он не преследовал, кроме того, чтобы Боксера потешить, – заявил Художник. – Вот за такое надо держать ответ.

После всех этих баталий гайки закрутили. А тут еще пришел Валуй – умный и жесткий блатной авторитет. Одного из шустрых последователей Боксера, пытавшегося как встарь держать масть, удавили и повесили в сортире – якобы сам руки наложил, не вынес разлуки с любимым паханом. Еще двоих сделали дамами легкого поведения. И установился порядок, который устраивал и уголовников и администрацию…

Хоша вышел на свободу на год раньше Художника.

– Мы теперь братья, – сказал он ночью перед выходом, резанув по руке и накапав крови в стакан с водкой.

Художник не верил в такое братство. Не верил и Хоше – балагуру и истерику, с головой, забитой самыми дурными фантазиями и прожектами, типа ограбить Алмазный фонд или смыться в Америку и «дать просраться всей их козе ностре»… По большому счету, Хоша был ребенок, только сильно испорченный.

– Я тебя встречу, как выходить будешь. Мы теперь – до гроба, – пообещал Хоша, выпив водку с кровью.

– До гроба, – кивнул Художник, последовав его примеру, но как-то зловеще прозвучали эти слова.

Художник был уверен, что никто его по выходу не встретит. Год на воле Хоша просто не выдержит. Первый же безумный план приведет его обратно в тюрьму или прямиком в могилу.

К удивлению своему, Художник, выйдя со справкой об освобождении за порог ИТК-6, застал комитет по встрече на двух машинах – «ВАЗ-2106» и подержаном «Форде Фиеста». Хоша в кожаной куртке, с золотой цепью поверх майки «Пума», с бритым затылком, выглядел типичным бандитом новых времен.

– Художник, брат, – распахнул он свои объятия.

С Хошей было еще четверо. Один, тупомордый жлоб с угрожающим взором, эдакая бездумная туша весом за сто кило, носил кличку Блин. Пожимая руку, он сжал ее так, что Художнику показалось – кости треснут.

Армен – смугловатый атлет, говоривший без всякого намека на акцент, – был, скорее всего, из обрусевших армян. Третий, Брюс, широкоплечий, с набитыми по-каратистски кулаками. Последний персонаж выпадал из этой молодежной компании – красномордый мужичонка лет сорока пяти, в дорогом пальто и ондатровой шапке, которого представили как дядю Лешу, и отношение к нему было ироничное, но вместе с тем уважительное.

– Это мои кореша, – поведал Хоша. – Веселые ребята… Ладно, ныряй в тачку и в путь. Пить, гулять, потом говорить. Годится?

– Сойдет, – кивнул Художник без тени улыбки.

Хоша вел «Форд Фиесту» лихо, легко, опасно, как водят водители-первогодки, каждую секунду рискуя не справиться с управлением и угодить в кювет. Он, казалось, был искренне рад происходящему. Чего не скажешь о Художнике, который не представлял, что ждать от этого комитета по торжественной встрече.

– Пацаны – кремень, – комментировал на ходу Хоша. – Мы – команда. Все земляки. Все из Рудни.

– «Расисты»? Это ты с ними желтомордиков чистил?

– С Арменом и Блином. Тут еще не все наши. Но самые лучшие пацаны – со мной.

– И чем занимаетесь?

– Деньги подбираем. – Хоша потрогал золотую цепь.

«Златая цепь на дубе том», – пришли в голову Художнику строки великого поэта.

– Там, где они плохо лежат… – Хоша помолчал, потом спросил: – Художник, ты об автобусе на Ельневской трассе слышал?

В газете прошла информация об этом «преступлении века». Комментарии были однотипными: уголовники распоясались, власть бессильна. Действительно, атаковать на трассе автобус с челноками и подмыть у них тридцать тысяч баксов – это лихо.

– Наша работа, – с гордостью сообщил Хоша.

– Что?!

– А ты думал! Команда веников не вяжет!

Рапорт об увольнении из органов внутренних дел Владу подмахнули моментально. Восемнадцать лет выслуги, два года до пенсии. Ну не хочет человек доработать – ну и ладно.

Быстро сдав дела, пройдя медкомиссию и получив расчет, Влад пьянствовал три дня. На четвертый к нему заявились гости. Точнее – один гость. Но какой…

– Ба, разведка! – Влад, с утра уже слегка поддатый, распахнул объятия.

– Привет, ментовская душа. – Гурьянов похлопал его по плечам.

Влад вздохнул и покачал головой. Господи, как вчера все было. Почти два десятка лет прошло. Владу только исполнилось двадцать, и был он бесшабашным сорвиголова, лихой и отчаянный старшина-десантник, за спиной которого было участие во многих успешных операциях. Он считал, что ему и его ребятам море по колено. И было жаркое, пыльное афганское лето.

– Вы поступаете в полное распоряжение товарища старшего лейтенанта, – сказал командир батальона.

– Мне нужно двадцать человек, – окинул строй старший лейтенант. – Добровольцев.

В добровольцах недостатка не было. Горячее дело – это как подарок. Десантники в то время еще были охвачены веселым азартом войны.

Конечно, никто из десантников не знал, что старший лейтенант не имел отношения к штабу сороковой армии, числился советником пятого управления ХАД – Министерства безопасности Демократической Республики Афганистан. Оперативников отряда «Буран» тогда разбросали под видом советников по всему Афгану, снабдив спутниковыми системами связи.

Десантники не слишком жаловали штабных, особенно на боевых выходах. Штабные давно оторвались от полей, и в боевой обстановке обстрелянный сержант даст фору кабинетному офицеру. Но старлей – широкоплечий, с деревенским простым русским лицом – сразу показал свою хватку. Объяснял задачу четко и ясно. Задавал вопросы в точку. В общем, был специалистом.

– Задача – уничтожить караван из Пакистана, – проинформировал он. – И забрать груз, по возможности не повредив.

«Вертушки» выбросили группу на каменистую безжизненную почву и ушли в бледное синее небо. До цели топали пару десятков километров, и Влад еще удивлялся, насколько легко они давались штабному. И засаду старлей организовал толково, ничего не упустил.

К засаде в ущелье караван подошел ночью. Он состоял из нескольких машин – двух грузовиков и нескольких легковушек с открытыми кузовами, в которых были установлены на станинах крупнокалиберные пулеметы. Впереди шла дозорная машина – ее было отлично видно в приборы ночного видения.

Душманам не оставили никакого шанса. Небо прочертили осветительные ракеты. Дозорная машина разлетелась от выстрела гранатомета. Пули прошивали грузовики и легковушки, душманы сыпались на землю, искали укрытий и не находили их. Заработал автоматический гранатомет «АГС-17». И вскоре все было кончено.

– Сигнал «Причал», – крикнул старлей радисту.

Это означало, что вскоре подоспеют «вертушки» для эвакуации.

Тут и произошло все. Влад в свете пламени горящей машины видел зашевелившегося моджахеда. Видел злорадное торжество в его уже покрывавшихся пленкой смерти глазах. И ствол целился прямо в грудь старшине. И не успеть ничего – ни отпрыгнуть ни выстрелить.

Прогремела очередь. Душман дернулся и замер.

– Не зевай, – прикрикнул старлей, выбрасывая магазин и заряжая новый.

Это был первый раз, когда Гурьянов спасал Владу жизнь.

Потом случилась еще одна вылазка. Цель держалась в секрете, Влад ее так и не узнал, поскольку все планы рухнули: группа наткнулась на душманский заслон в проклятых горах. Гурьянов почувствовал непорядок за несколько секунд до того, как загремели выстрелы, и тем самым спас многих ребят. Несколько часов длился казавшийся бесконечным кошмар боя. И наконец появилась долгожданная «вертушка».

Вертолет садился на скалу одним колесом, и летчик, перекрикивая вой винтов, истошно орал:

– Никого не осталось, старлей! Уходим!

И ему вторил грохот душманских стволов – того и гляди шальные пули вопьются в борт «Ми-8», разворотят движок – и тогда все!

– Подожди! – Гурьянов рванулся за камни. И вытащил мотающего головой контуженного Влада.

Потом навестил старшину в госпитале в Кандагаре, где тот недурно проводил время в покое и сытости, не обделенный вниманием хорошеньких медсестричек.

– Два-ноль, – сказал Влад. – Вы мне два раза спасли жизнь. Я – должник.

– Брось. Это все детство, – отмахнулся Гурьянов. – Даст бог, встретимся.

Снова их пути пересеклись в Чечне девяносто пятого. Нужно было накрыть душманский узел связи в горной местности, частично контролируемой федералами, и захватить двух инструкторов-турок. Служба решила действовать чужими руками. Гурьянову придали группу СОБРа, которую возглавлял Влад.

– Ну, привет, старшина, – улыбнулся Гурьянов.

Операция прошла успешно. Потом Гурьянов появился у Влада в Москве с бутылкой. И оба этих человека почувствовали, что связывают их стальные тросы, которые не порвать.

Порой они встречались регулярно, коротая часы за воспоминаниями. Но чаще Гурьянов исчезал на долгие месяцы. И оба знали, что всегда могут прийти друг к другу, сказать – нужна помощь, и, как бы трудно и рискованно это ни было, помощь будет. Любая.

– Давно не виделись. – Влад пропустил дорогого гостя в квартиру. – Где был?

– В жарких странах… Загул? – Гурьянов кивнул на пустые бутылки.

– А что? Я парень свободный. Холостой.

– С каких пор?

– С тех пор, как вышел из тюрьмы. С тех пор, как поперли с работы. И с тех пор, как от меня ушла Люська.

– Крепко закручено. Докладывай.

– Перессорился с власть имущими, и меня сначала кинули в камеру, а потом попросили с работы. А Люська отвалила, потому что я бездушный и не дарю ей цветы… Ты как, разведка?

– Плохо.

– Что? – Влад напряженно посмотрел на друга, уловив что-то тягостное в его голосе.

– Константин умер… Его, Лену и Оксану расстреляли в машине.

– Дела… – сдавленно произнес Влад. Он прекрасно знал и Константина, и Лену, и Оксану. И в шутку говорил Косте: «Ты жену-то не слишком тирань. Такая женщина. Отобью ведь».

Гурьянов подробно рассказал об убийстве.

Влад взял два стакана, полез в холодильник, вытащил бутылку водки. Не чокаясь, поднес стакан к губам. Но отставил его и, пристально глядя на друга, спросил:

– Соображения твои? Кто? За что?

– Скорее всего, бизнес, – сказал Гурьянов. – Профессия бизнесмена, выходит, опаснее спецназовской. Я жив. А он… Какие шансы, что найдут убийц?

– Если по статистике, то каждое четвертое заказное убийство раскрывается… Трудность тут в том, что нужно вытянуть всю цепочку: заказчик – посредник – исполнитель. Исполнителей иногда найти удается, но они – лишь орудие. Заказчики осуждаются крайне редко. Сам знаешь – въедливые адвокаты, добрые судьи, оправдательный уклон. Вся система сейчас работает на одно – чтобы, не дай бог, крупный бандит не оказался на скамье подсудимых.

– Я знаю. Все гниет.

– Что предпримешь?

– Не знаю, – пожал плечами Гурьянов.

– Ты ведь уже все решил для себя, разведчик.

– Я не хочу, чтобы их нашли и судили.

– Ты рассчитываешь на меня, разведка, – не вопросительно, а утвердительно произнес Влад.

Гурьянов неопределенно махнул рукой.

– Правильно рассчитываешь… На хрен. – Влад размахнулся и запустил бутылкой в угол, водка разлилась по ковру. – Сухой закон… Правда, я уже не опер. Но все равно. Есть ли гора, которую мы не своротим? Работаем, разведка.

– Работаем, старшина.

Когда Художник услышал про ограбленный автобус, он понял, что с Хошей ему не по пути. Если ты нормальный человек и не посещаешь психиатров, то не пойдешь грабить автобус, рискуя тем, что вся милиция России будет искать тебя.

Вот только упустил несколько моментов. Он и представить не мог, как за те два года, что он провел за колючкой, подрос на воле беспредел. Гангстеры расправили плечи, затоварились оружием, милиция же отдыхала от забот, философски рассудив, что всех бандитов не переловишь.

– Куда едем? – спросил Художник, когда Хоша повернул на дорогу, ведущую на юг от Ахтумска.

– У нас там хата в деревне. Место тихое. И прием тебе будет как в лучших домах Лондона.

Всю дорогу Хоша восторженно расписывал радужные перспективы.

– С тобой, брат мой, мы весь этот городишко на уши поставим. Потому что мы команда!

Городишком он именовал не тридцатитысячный Дедов и не пятнадцатитысячную Рудню, а почти миллионный Ахтумск. Говорил о нем, как о кулацкой деревне, куда послан с продотрядом: мол, проблем нет амбары растрясти.

На окраине деревни стоял покосившийся дом, из трубы которого уютно валил белый пушистый дым. И банька, судя по всему, уже была протоплена.

В доме ждал ломящийся от припасов стол. Суетились две девки: одна молоденькая, лет девятнадцати, густо крашенная, с грубоватым хриплым голосом – Варька. Вторая – та самая Галка, которая приходила на свидание к Хоше.

Прямо с порога Хоша сграбастал Галку и расцеловал, запустив холодную руку за вырез кофты, от чего девушка пронзительно взвизгнула:

– Отлезь, кобель!

Хоша притворно заурчал, поволок ее в угол и тут же отпустил.

Глаза Художника встретились с глазами Галки. И ее взор был многообещающим.

– Эта бикса моя, – сразу расставил акценты Хоша, обняв девушку. – Чего, овца совхозная, вру?

– Не врешь.

– Во, чтоб все знали…

На столе были и балыки, и ветчина, и икра с осетринкой, на сковороде шипело мясо с божественным ароматом. Художник, отвыкший от такого великолепия, жадно сглотнул слюну.

– Не, Художник, ну ты мог такое представить, парясь на киче? – Хоша отхлебнул из горла виски.

Ему очень хотелось похвастаться, продемонстрировать свои достижения. И Художник вовсю подыгрывал ему, зная волшебную силу лести:

– Да, закрутел ты.

– Не стесняйся, братуха, – смеялся Хоша, намазывая на хлеб паюсную икру и протягивая Художнику. – Еще и не так оторвемся! Чертям тошно станет!

Набрались прилично. Дядя Леша выбыл из гонки первым, свернулся на продавленном диване в углу и сладко засопел. Блин, пробурчав что-то типа «все вы суки», перевернул бутылку с джином, поднос с пирожками и захрапел, уронив морду в тарелку.

– Не обращай внимания. У Блина проблемы с мозгами. Но он наш в доску… А вот ты, Художник? Ты с нами или против нас? – Хоша прицелился в тарелку с солеными огурчиками, ткнул вилкой и промахнулся, отбросил вилку.

– Ну уж точно не против.

В своих компаньонах Художник разобрался быстро. Ребята были веселые, духаристые, как шпана, которая может весело обчистить в подворотне подгулявшего фраера, весело развести залетного лоха, весело размолотить кому-нибудь морду или разнести вдребезги частное кафе, отказавшееся платить дань. Их жизнь – сплошное веселье. Но все они, кроме Хоши, по большому счету, пороха не нюхали. Они не знали, что это не особо весело, когда тебе вертухаи ломают ребра. И совсем не весело, когда тебя суют в камеру, где температура выше двух градусов не поднимается. И совсем грустно, когда на разборе нож царапает твою кожу. И они свернут себе шею.

Художник решил уже было отчаливать под благовидным предлогом в сторону. Но остался. Потому что утром, выпив рассола и сняв головную боль, разговорился с дядей Лешей – тем самым потертым алкашом. И узнал немало интересного, в том числе и о разбойном нападении на автобус с челноками.

Дядя Леша оказался бывшим дежурным райотдела милиции, майором, изгнанным из органов за беспробудное пьянство. Его подобрал Хоша у пивного ларька в Ахтумске, когда тот обсуждал с каким-то бомжом, как бы сам на месте бандитов грабанул междугородний автобус. Хоша прислушался, идея ему показалась настолько элементарной и красивой, что он подошел к дяде Леше и спросил:

– Как насчет пивка?

– Дело пользительное, – с достоинством произнес дядя Леша.

Они пристроились в пивной.

– Сейчас время такое – купоны стричь, – говорил дядя Леша, прихлебывая пиво. – Ох, сколько возможностей подобрать валяющиеся под ногами деньги!

– И чего ты купоны не стрижешь? – поинтересовался Хоша.

– Стар. Слаб. Убог.

У Хоши было одно выигрышное качество – он умел собирать вокруг себя людей, наделенных самыми различными талантами. Из него мог бы выйти неплохой администратор, если бы не его буйный темперамент и порочные наклонности. Он моментально сообразил, что дядя Леша – кладезь необходимой информации и ментовской мудрости и голова его отлично работает, даже во хмелю.

– Поработаешь на нашу команду? – спросил Хоша в тот день.

– Можно. Только одно плохо.

– Чего не нравится?

– Сам ты, Хоша, умишком не сильно блещешь…

– Ты чего, старый пень, борзеешь?!

– Так истину тебе глаголю, сынок. Будешь делать, что я тебе говорю, будешь сыт, одет, обут и нос в табаке. Я дурного не посоветую…

Бывшего милиционера пригрели. Хоша навел о нем справки и выяснил, что тот всегда был жаден до выпивки и легких денег. Но вместе с тем прошел все милицейские службы, обладал живым умом и, если бы не пил, стал бы генералом.

Будучи принятым в команду, бывший мент загорелся энтузиазмом. Он перестал надираться с утра и для начала выдал две железные наводки на упакованные квартиры в Ахтумске, расписав, как их проще взять. И руднянские без труда обнесли жилища бармена из интуристовской гостиницы и одного из торгашеских авторитетов. На вырученные деньги купили три пистолета «ТТ», автомат «шмайсер» времен войны.

Идти на автобус не решались долго. Хотя план дядя Леша разработал с учетом всех возможных вариантов развития событий.

– Получится? – спросил Хоша, заметно нервничавший перед этим делом.

– Если не наделаете глупостей, все получится, – заверил дядя Леша.

Автобус бандиты тормознули, используя милицейскую форму и жезл, которые остались у дяди Леши. Прошло все без сучка и задоринки. Бывший дежурный прекрасно знал, в каком порядке и в какой последовательности задействуются милицейские силы на его территории…

По-настоящему доверительно Художник разговорился с дядей Лешей на третий день пьянки по поводу своего освобождения. В это время остальные братаны или дрыхли без задних ног, сморенные огромным количеством спиртного, или смотрели телевизор, а Хоша мял в спальне Галку.

– Вижу, в раздумьях, – улыбнулся дядя Леша, садясь напротив Художника.

– Есть немножко, – кивнул виновник пьянки.

– Я тебе что скажу. Хоша – парень дурной, но не промах. С ним можно дела закрутить.

– Например, Ахтумск завоевать?

– Ахтумск не Ахтумск, но, если с умом подойти, свой кусок хлеба с икоркой иметь можно. Деньги кое-какие на раскрутку после автобуса остались. Плешку около железнодорожной станции Рудня, где шмотьем торгуют, Хоша взял, теперь нам там отстежка идет. Сейчас сколько фирм объявилось, сколько толкучек пооткрывалось… А еще приватизацию рыжий бес объявил, и там деньги бешеные. А где деньги, там дележка. Всем достанется, кто клювом не прощелкает… Автобусы грабить – детство. Если с разумом взяться за дело, то…

– Если с разумом, – скептически скривился Художник.

– Элементарная вещь. Расчеты между коммерческими предприятиями сейчас идут на девяносто процентов черным налом, вне бухгалтерии. И кидалово сплошное вокруг, долги, финансовые споры. К кому обманутый торгаш пойдет? В суд? В милицию? Там его самого посадят. Так что к бандиту он пойдет.

– Это факт.

– Хочешь откровенно? Мне на старости лет так охота по-человечески пожить. Но с Хошей… С ним просто беда. То человек как человек, а то дурь найдет – всех под нож! Или упрется как осел там, где упираться не надо. Кто-то нужен, кто его притормозит, остепенит. Ты с виду немного сопливый, только – не обижайся… Но парень башковитый. И дури у тебя куда меньше, чем у других.

– Благодарю за доверие!

– А ты не ершись. Старика лучше послушай… Мы большие дела будем делать. Не уходи. Оставайся.

Художник усмехнулся – старый мент будто читал его мысли. И неожиданно для себя согласился остаться.

Вступление в команду Хоша обставил с уже знакомой Художнику показухой. Каждый капнул немножко своей крови в стакан с водкой, отпили по глотку. И теперь считались кровными братанами. Игрушечный ритуал.

Художник достаточно быстро въехал в ситуацию. Хоша верховодил в бригаде, но дисциплина оставляла желать лучшего. Блин после выпитой бутылки зверел и становился неуправляемым. Каратист Брюс и его правая рука Башня, вымахавший с коломенскую версту, злобный и недалекий, были ближайшими сподвижниками Хоши и считались ядром бригады. Ума они не имели и были прилично «отмороженными». Армен – парень немногословный, надежный, с характером, успел повоевать в какой-то горячей точке, так что видом крови его не испугать. Иногда покуривал травку, но более тяжелыми наркотиками не баловался.

Еще к бригаде прибилось несколько человек для массовки – шпана из Рудни. Там недостатка в таком человеческом материале сроду не было. Идешь по поселку – и везде туземцы на корточках сидят, за жизнь базарят: это такая чисто зэковская привычка. С детства они обирали прохожих, били шоблой людей в переулках, из дома не выходили без кастета и ножа, и зубы им повыбивали в милиции. Они знали, как по понятиям жить. С ними проблем не будет, лишь бы они чувствовали в пахане силу.

Девушки присутствовали в команде с самого начала. Варвара участвовала еще в былинных «вьетнамских войнах» – она милым голоском ворковала, что из ЖЭКа, и вьетнамцы открывали двери, после чего туда врывались «расисты». Она уже отличилась и в новой бригаде во время налета на интуристовскую хату – убедила хозяина открыть дверь, чтобы расписаться в телеграмме.

К чести Хоши, год на свободе он потратил не зря. Успел пустить пыль в глаза, так что теперь не только в Рудне его стали считать крутым. К нему уже обращались местная шпана, торгаши и барыги как к третейскому судье в конфликтах. Суд он старался вершить по справедливости, понимая, что в период утверждения нельзя «крысить» по мелочам.

Но быть разводящим у всякой шелупони, у сигаретных торгашей на плешке и хозяев ларьков – слишком убого. Акулы не живут на мелководье. Сейчас от правильно выбранного курса, да еще от удачи зависело – поднимется бригада наверх в бандитской иерархии или рухнет с грохотом в черную пропасть. Нужно было срочно искать выход на серьезных людей и серьезные дела. Расширять зоны влияния. Нужен был качественный скачок.

На этом перепутье и застал команду Художник по выходе из колонии.

– Работа нужна. Нужна работа, – нервно талдычил на очередном сходняке все в том же деревенском доме Хоша.

– Будет тебе работа, сынок, – заверил дядя Леша. – Нам водки не надо, работу давай!

Через три дня дядя Леша, используя старые связи, нашел то, что давно искал, – клиентов-бизнесменов из Ахтумска. Пусть пока мелковатых и жидковатых, но лиха беда начало. Начинать надо с малого.

Суть вопроса была в следующем. Одни челноки задолжали другим достаточно увесистую сумму, отдавать ее наотрез отказывались, ссылаясь на то, что кредиторы тоже когда-то на чем-то их прокинули. Обе стороны уже третий месяц мерились матюгами и пустыми угрозами. Тут и подвернулся дядя Леша с предложением уладить дело.

Должники были из технической интеллигенции. Люди тихие, к грубому насилию не привыкшие, они таскали из Польши барахло чисто из необходимости выжить в новых рыночных отношениях, когда на родном заводе годами не платят зарплату, а ту, что иногда платят, не хватит и собаке на пропитание.

При обсуждении плана Художник метко высмеял и отмел дикие предложения вроде того, чтобы вывести должников в лес и пытать паяльной лампой.

– Вы чего, боевиков насмотрелись? – спросил он соратников. – Вы где живете? Тут не Америка!

– Да ладно тебе стрематься! – хохотнул Блин. – Размажем фраеров, не пикнут. Мы кто. А они… Разница!

– Это ты на шконке, когда тебе ласты завернут, объяснишь, кто ты. Только дураки работают молотком там, где отвертка нужна.

– Э, ты не очень-то… – набычился Блин.

– Ша, пацаны, – поднял руку Хоша. – Художник, говори.

Художник выдал свое предложение, вызвав скептические улыбки.

– Ладно, попробуем для начала, – нехотя согласился Хоша.

Работа оказалась на редкость плевая. Один из руднянских шпанят, шестерящих на команду, втихаря проколол шины на машине должника и ударил ломиком по лобовому стеклу. Этого оказалось достаточно. Челноки решили, что на них натравили давно обещанных бандитов, перепугались до икоты и на следующий день притащили деньги.

Долг был четыре тысячи баксов. Работы на полчаса, плата за решение вопроса – полторы тысячи. Прибыток не гигантский, но по тем временам, когда редкая зарплата была больше пятидесяти долларов, деньги немалые. Рубли перестали быть деньгами, в разгар реформ деревянный падал, как камень в колодец. За неделю цены вполне могли подняться на десять процентов. И увесистый бакс – это ощущение уверенности в завтрашнем дне.

Потом был второй такой же заказ. Тоже невозвращенные деньги. Там было достаточно подойти к ребенку должника у школы и сказать, чтобы папа был поразумнее и думал больше о семье, чем о деньгах. Деньги вернули очень быстро. И в определенных кругах начала расходиться реклама об отчаянных парнях, которые быстро и тихо решат любую проблему.

В третьем случае сумма была куда больше. И машину пришлось спалить. А когда не помогло, то должника-азербайджанца опустили в погреб на той хате, где руднянские устраивали сходняки и отдыхали телом и душой. Паяльная лампа, подпалившая обильную растительность на груди, быстро вернула упиравшемуся азербайджанцу ощущение реальности. И деньги он вернул с процентами.

– Ерунда, – талдычил Хоша, у которого начиналось головокружение от успехов. – Это разве бабки? Это слезинка ребенка, как говаривал писатель Достоевский.

– А где бабки? – иронически спрашивал дядя Леша.

– Надо обменные пункты валюты брать, – завел старую песню Брюс. – Там можно за раз тридцать тысяч баксов поиметь.

Это предложение сначала показалось диковатым, но постепенно братва начала склоняться к такой теме. И дяде Леше с Художником требовалось немалых усилий и красноречия, чтобы удержать от подобных попыток. Слово Художника ценилось, поскольку обычно было разумным, но он осознавал, что терпит его братва пока только как кореша Хоши и благодаря его славному тюремному прошлому. Такое положение его не устраивало. И он начал медленно, но верно, находить к каждому ключик. С Арменом обращался доверительно, нарочито выделяя его как человека разумного, говорил – нам-то понятно, мы же не Брюс или Блин. С Брюсом вел другую игру – доводил язвительными замечаниями его, туповатого и не умеющего дать отпор словами, до белого каления, но в критический момент сдавал назад, так что Брюс стал опасаться его острого язычка. Пришлось однажды поиграть ножом, когда каратист отпустил по его адресу что-то крайне неуважительное. Брюс угомонился, только пробурчал «псих», видя, с какой яростью Художник бросился ему навстречу, рассекая воздух лезвием. Труднее всего было с Блином, не имевшим вообще никаких тормозов. Тот в недалекости своей не мог трезво оценить своего места в команде и время от времени претендовал на большую долю в прибыли, так как благодаря своей комплекции играл роль основного вышибалы. Иногда он заводил разговоры и о том, что приходится слушаться всяких там умных, имея в виду Хошу, что уже было дурным признаком, поскольку в команде пахан должен быть один. И когда начинаются споры за власть, все заканчивается плохо. Так что Блин был ноющим зубом, и боль эта с каждым днем становилась все сильнее.

– Тридцать тысяч за один раз! – забрызгал слюной каратист Брюс. Он становился все жаднее до денег, увешался золотыми цепями, купил зеленый пиджак, грезил о джипе и восьмикомнатном доме красного кирпича. – А мы разводим лохов, долги копеечные возвращаем.

– Постепенность – залог здоровья, – говорил дядя Леша устало.

– Нарабатываем авторитет, – поддерживал дядю Лешу Художник.

– Где они, бабки, с твоего хваленого авторитета? – скривился Хоша.

– Не сразу Ахтумск строился.

– А мне нужно сразу! – вдруг крикнул Хоша, привычно выходя из себя. – Уже почти полтора года херней маемся! Где она, очередь из плачущих банкиров и обобранных промышленников? Где они, миллионы «зеленью», дядя Леша? Тысяча «зелени» за последнее дело – это куда? К нам идут только дешевки.

– Нужен жмурик, – неожиданно сказал дядя Леша.

– Какой жмурик? – не понял Хоша.

– Пока кого-нибудь не замочим, так и будем мелочами промышлять. Нужно кого-то демонстративно завалить – и тогда уже другие люди в очередь выстроятся…

– Точно, – неожиданно поддержал его обычно крайне осторожный Художник. – Кровь – лучшая реклама.

– Реклама – двигатель торговли, как говаривал индеец Чингачгук, – кивнул Хоша.

Старший лейтенант Балабин сел на переднее сиденье «Жигулей», остановившихся у метро «Таганская», захлопнул резко дверцу:

– Привет.

– Здорово, служивый, – кивнул Влад. – Ты мне машину развалишь.

– Как тебе отдыхается?

– Отлично. Уволился в рекордный срок. Не успел оглянуться, а уже приказ.

– Даже отвальную не устроил.

– Не вижу повода для пьянки.

– Обижаешься, что не прикрыли тебя. Казанчев делал все, чтобы тебя вытащить. Но там, сам знаешь, политика.

– Ты-то хоть не оправдывайся передо мной. Я все понимаю…

– Это хорошо, – вздохнул Балабин. – Ты меня как, по делу звал?

– По делу… Несколько вопросов на засыпку, Николя. По делу об убийстве семьи Гурьяновых.

Балабин помрачнел и произнес сухо:

– Влад, ты теперь не в конторе. Не забыл?

– Я ничего не забываю. В том числе, как тебя с того света вытащил в Чечне. Ты-то помнишь?

– Я все помню, – помрачнел Балабин. – Зачем тебе это все? В частные сыщики решил податься?

Влад устало потер виски:

– Брат погибшего Гурьянова – мой друг. Очень хороший друг. Я ему тоже жизнью обязан. Долг чести.

– Брат? Никита Гурьянов? Это тот офисный хомяк, которого мы допрашивали?

– Это важно, кто он?

– Ладно, – махнул рукой Балабин. – Что тебя интересует?

– Почему наша контора занялась этим убийством? Убийства – епархия угрозыска.

– Убийство явно заказное. Помнишь, мы занимались перекидкой валютных средств в офшорные зоны? В той афере светилась компания «КТВ», где работал Константин Гурьянов. И нам интересно, нет ли тут связи с убийством.

Влад помолчал, потом осведомился:

– Что есть в деле по самому убийству?

– Описания бандитов. Составлены по свидетельским показаниям. Вот, – Балабин вытащил бумажку, на которой было три физиономии.

– И кого можно по этому фотороботу опознать? – скривился Влад.

– Машину, на которой приезжали исполнители, нашли брошенной. Ее украли перед убийством, перекинули номера. Стреляли из автоматов Калашникова.

– Опрос местных жителей?

– Несколько дней бились. Вчера я разговорил соседей по лестничной площадке. Где-то за тридцать минут до выстрелов из квартиры Гурьянова вышла девушка. Соседка видела в «глазок». Но описать толком ее не смогла. Говорит, та была в темном платье. И с толстой папкой под мышкой.

– Что еще?

– Ничего. По-моему, это чистый глухарь… А что твой приятель говорит? Он с нами был не особенно откровенен.

– Он вообще не в курсах про дела брата.

– Влад, честно, ты что, надеешься раскрутить это дело?

– Хотя бы разобраться, что к чему.

– И что потом?

– А потом расскажу все тебе. И ты получишь орден.

– Сутулова третьей степени. С закруткой на спине…

– Тогда медаль… Вы записные книжки изъяли в квартире покойного?

– Изъяли.

– Была там такая Вика?

Балабин вынул свой толстый ежедневник, куда заносил план своих действий и всю нужную информацию. Там был и список из сотни телефонов из записной книжки Константина, которые требовалось проверить:

– Вот. Виктория. Фамилии нет. Только городской телефон. Отработать не успели. Я только адрес пробил. По телефону ее никто не отвечал.

– Адрес давай. И телефон.

Балабин помялся.

– Ну, Николь, не томи. И так уже все тайны, которые мог, выдал. Давай.

Влад записал данные, которые с неохотой продиктовал старлей, и спросил:

– Вы сколько раз осматривали квартиру?

– Один. А что?

– Не могли еще следователь или муровцы наведаться?

– Нет. Сто процентов не было никого.

Влад задумался. Гурьянов уверен, что в квартиру кто-то приходил после осмотра. Полковника столько лет учили не забывать ничего и улавливать детали – тут никакой сыщик в подметки ему не годится.

– Ключ у кого от квартиры был? – спросил Влад.

– У следака прокурорского. Еще есть вопросы?

– Нет.

– Ну я пошел?

– Давай. Только не говори никому о нашей встрече…

– Что, я похож на дурака? Пока. – Балабин вышел из машины.

Влад не сомневался: его бывший сослуживец раздосадован. Видимо, ощущает, что его выжали, как губку, высосали информацию и ничего не дали взамен. Ничего, переживет.

Ну что же, надо раскручивать клубок дальше. Ниточка потянулась. Встреча была не бесполезной, можно считать, что прошла удачно.

Влад вытащил сотовый телефон «Нокиа». Настучал номер Гурьянова:

– Никита, в записной книжке Кости есть телефон Вики. Фамилии не знаю. А телефон и адрес можешь записать. Живет недалеко от метро «Перово».

– Хорошо! – ответил Гурьянов, выслушав адрес. – Я к ней. Присмотрюсь к адресу. Вечером встретимся и решим, как с ней работать.

– Давай.

Эх, если бы Влад только мог знать, куда посылает своего друга…

История была тривиальной. Очередной дырявый шлюп потерпел катастрофу в бушующем море российского бизнеса. Коммерсант закупил большую партию сигарет, предварительно получив под это дело кредит. Его кинули. Липовая фирма, куда он сбросил товар, тут же обанкротилась. А что с банкрота взять? Калькулятор, письменный стол и два компьютера.

Выбор у коммерсанта был небольшой. Проще всего присмотреть в хозяйственном магазине веревку покрепче и повеситься в ванной. Или утопиться, отравиться, сбежать в Латинскую Америку… Или обратиться к бандитам.

Сумма была приличной – несколько десятков тысяч долларов. Хоше предложили за работу пятнадцать. И команда взялась за работу.

Сначала вежливо подкатили к должнику в офис, естественно, уже другой, такой же подставной фирмы. Мол, нехорошо ведешь себя, так жить – здоровью вредить. Кидальщик был из молодых, да ранних. Он посоветовал братве обратиться к его «крыше» и не мешать работать.

– Какая такая крыша, ты, фуфлыжник?! – взбесился Хоша.

– Саид. «Аккумуляторы», – с гордостью ответил кидала.

С Саидом Хоша сидел в следственном изоляторе. За главарем шпаны из Орджоникидзевского района, где располагался аккумуляторный завод, большой силы не стояло, но была немереная наглость. Его поддерживал кое-кто из блатных авторитетов. И он самонадеянно полагал, что страшнее его и «аккумуляторов» зверей в сельве нет.

– Саид, твой фуфлыжник кинул хорошего человека, – сказал Хоша, набрав номер телефона, который дал ему фирмач.

– Среди моих друзей фуфлыжников нет, – нахально ответил Саид. – С каких это пор ты работать людям запрещаешь? Ну кинул, так это его право.

– А наше право его трясти как Буратино.

– Кончай меня лечить! Хочешь, стрелку забьем! – крикнул в трубку неожиданно взбесившийся Саид. – Перетрем по-пацански!

– Перетрем, – сказал Хоша. – Назначай место.

Стрелку по обоюдному согласию определили у Бровинских болот – они раскинулись на севере от города на десятки километров и пользовались дурной славой. Место было гнилое, запущенное и прекрасно подходило для разговоров с глазу на глаз.

Позже Бровинские болота стали излюбленным местом руднянской команды. Сколько с ними еще будет связано…

– Как с ними разбор чинить будем? – Хоша нервничал. Это было первое серьезное столкновение с конкурентами. Если дать слабину, то прощай, светлое будущее. О них будут говорить не иначе: «А, Рудня? Те, кого «аккумуляторы» раком поставили».

– Как? С пролетарской ненавистью. – Художник облизнул губы и выдал план.

Хоша покачал головой и неуверенно спросил:

– Ты всерьез, брателло?

– Всерьез. Только договорились – я делаю все. Вы страхуете…

«Аккумуляторы» приехали на двух «Жигулях» и, закачаешься, на мотоцикле «Урал» с коляской.

«Быдло», – решил про себя Художник, разглядывая Саида, как экспонат в кунсткамере. Тот был весь в золоте, в вошедшем в ту пору в моду малиновом пиджаке. И пятеро его помощников под стать – на шеях цепи, руки в золоте, сами – в красных пиджаках или спортивных костюмах. Пальцы, конечно, веером, челюсти, понятное дело, вперед выдвинуты, брови сдвинуты, глазенки меряют всех недобрым прищуром. Это как боевая раскраска дикарей, которые своим угрожающим видом хотят отпугнуть злых духов и застращать врага. Но при всей своей карикатурности они были опасны.

Художник был в скромной просторной болоньевой курточке. Хоша, правда, принарядился в ярко-зеленый пиджак, Блин натянул майку, обтягивающую рельефные грудные мышцы. Брюс бил по ладони сложенными нунчаками и метал глазами молнии в сторону недругов. Армен скучал за рулем. Все это был маскарад, продуманный заранее.

Итак, «аккумуляторов» было шестеро, руднянских – пятеро. Саид рассчитывал на длинный и бесполезный разговор.

– Ну чего, братаны! – крикнул он. – Некрасиво получается. Ведь…

Что «ведь», так и осталось тайной.

Художник выдернул из-под курточки купленный три дня назад за полторы тысячи долларов у азербайджанца Надира и опробованный в лесочке укороченный автомат Калашникова.

Он видел безмерное удивление на лице Саида, который считал, что дела так не делаются. Всегда было так – сперва базар, а если не договорятся, то стрельба. Иначе не по правилам.

Один из «аккумуляторов» попытался выхватить заткнутый сзади за пояс пистолет «ТТ». Не успел. По ногам ему прошлась очередь. Второй боец отпрыгнул в сторону, выдернул обрез. Получил пулю и завизжал так, что кровь застыла в жилах, упал, начал скрести пальцами землю. Еще двое бросились в лес, и Художник хладнокровно расстрелял их.

Последний «аккумулятор» так и замер с разинутым ртом на переднем сиденье «жигуля».

– Ну что, не привыкли так? – Художник махнул автоматом. – Выходи! На колени!

Бедолага выбрался из-за руля и послушно упал на колени:

– Брат, прости… Я ничего никому не скажу…

– Правильно. Это ты молодец. – Художник закинул на плечо ремень автомата, наклонился над парнем, похлопал его по щеке, взял за волосы. – Не бойся.

Парень с надеждой, заискивающе улыбнулся.

В пальцах Художника возникла финка. Это был его клык. Орудие настоящих мужчин. Лезвие прочертило шею.

Художник оттолкнул от себя задергавшееся тело. Кинул взгляд на своих подельников. Все остолбенели, кроме Армена, который сочувствующе усмехнулся.

Художник вставил новый магазин и протянул автомат Блину:

– Добить надо.

И заставил каждого из присутствующих высадить хотя бы по пуле. В мертвого или не мертвого стреляли – кто потом разберется. Главное, что все стреляли. Все кровью повязаны. И не водкой с кровью, а кровью настоящей.

Хоша пнул безжизненного Саида:

– Вот так, бля, будет со всеми!

Шестнадцатиэтажный дом был скучно-стандартный, обыденно-серый, в мокрых потеках, с неопрятно заляпанными швами между плитами, с самостройными, уродливыми конструкциями лоджий. В этом доме якобы проживала таинственная Вика.

Гурьянов поднялся на четырнадцатый этаж. Его встретила коряво исполненная на стене надпись: «Воины Апокалипсиса!» Слева лестничную площадку перекрывала массивная дверь, отсекавшая сразу три квартиры. Справа открывался проход в короткий коридорчик. Преодолев его, полковник очутился у обитой черным дерматином металлической двери с бронзовой табличкой «114».

Полковник прислонил ухо к двери и чутко прислушался. Присутствие дома хозяев всегда выдают какие-то звуки – радио, льющаяся вода, шаги, вздохи, пение под нос… Но в квартире никого не было.

Поняв, что ловить здесь пока нечего, Гурьянов отправился в ремонтно-эксплуатационное управление, где хранились данные на жильцов дома. В его кармане было удостоверение оперативного сотрудника МУРа. Подобные документы прикрытия сотрудники Службы использовали для проведения мероприятий на территории Российской Федерации.

– Здравствуйте, девочки, – сказал он, заходя в тесное помещение архива, где перебирали толстые книги две работницы РЭУ. – Вам помочь? С детства люблю копаться в бумагах.

– Это с чего это? – подозрительно осведомилась старшая из них – сухая и строгая, лет сорока. У ее напарницы – молоденькой толстушки – в глазах проскользнул нескрываемый интерес к мощному, плечистому мужчине.

– Уголовный розыск. – Гурьянов продемонстрировал удостоверение. – Нужно шестнадцатый дом просмотреть.

Вскоре он нашел что искал. Виктория Евгеньевна Урбанская жила одна в однокомнатной квартире, которую приобрела год назад.

Потом полковник отправился в местный отдел милиции. В паспортном столе отксерил форму один – данные на Викторию Евгеньевну Урбанскую. Посмотрел на фото – симпатичное лицо, немного удлиненное, большие наивные глаза.

Он вернулся к шестнадцатиэтажке, занял удобную позицию. И расслабился на лавочке.

Двор был почти пустой, не считая мамаши, выгуливавшей двух близнецов, похожих на колобков, в одинаковых комбинезонах, да троих мужчин, с матюгами и прибаутками красивших крыло ветхого «БМВ».

На часах без десяти четыре. Если эта Вика на работе, то ждать ее еще и ждать.

Затренькал телефон в кармане.

– Никита, ты где? – донесся в трубке голос Влада.

– Выставился под окнами Вики. Я пробил ее через РЭУ и ОВД. Теперь сижу. Жду.

Гурьянов намеревался прощупать барышню – может быть, походить за ней денек, установить, кто она, где работает, какие контакты. Можно подработать соседей – провести оперативную установку под легендированным предлогом. Заодно подключиться к телефону и установить жучок в квартире.

Правда, вести наблюдение в одиночку – занятие хлопотное. Но Гурьянову приходилось работать в куда более худших условиях. Например, проводить подобные мероприятия, когда тебя ищет полиция и служба безопасности страны заброски, а твою морду показывают по телевидению. А тут еще Влад может помочь.

– Сейчас у меня дела, – сказал Влад. – К шести подъеду к адресу.

Впрочем, Влада дожидаться не пришлось. Через пятнадцать минут Вика подъехала на малогабаритном «Рено Клио» яркого канареечного цвета, захлопнула дверцу и направилась к подъезду. Тоненькая, строгая, в тесном пиджаке, длинной юбке и туфлях-лодочках, устремленная вперед – настоящая деловая женщина.

А Гурьянов понял, что нужно действовать. Он поднялся со скамейки и быстрым шагом устремился вперед.

Он уже понял, что творится. Сработала отшлифованная за многие годы до совершенства способность видеть ситуацию в пространстве, представлять, как будут двигаться фигуры. А фигур он пока насчитал четыре: он сам, Вика и двое типов, которые двинулись за ней – широкоплечие сутулый атлет и лысый здоровяк. И эти двое шли на захват!

Где-то еще должна быть машина. Скорее всего, за углом примыкающего к шестнадцатиэтажке пятиэтажного дома.

Эти двое убыстрили шаг и настигли девицу, подхватили ее под руки. Бритоголовый что-то ей продемонстрировал – скорее всего, нож. Пистолет женщине показывать бесполезно. У женщин мышление конкретное. Она всерьез не воспринимает, что пистолет способен выбить из человека душу в два счета, хотя и знает это. А вот нож с острым лезвием – она знает, как хорошо он режет мясо.

Вика ойкнула, дернулась, и сутулый резко саданул ей кулаком под дых.

Во двор неторопливо въезжал зеленый «Москвич» с двумя бугаями в салоне. Вот и «контейнер» для жертвы.

Полковник, покачиваясь, двигался неуверенной походкой пьяного человека и протянул:

– Э, пацаны, а закурить есть?

– Вали отсюда, синяк, – бросил сутулый, мазанув по нему взглядом.

– Ты чего? За опарыша ответишь, – Гурьянов подошел ближе.

– Топчись своей дорогой. Мы из милиции, – кинул бритоголовый.

Звучало смешно, но Гурьянов поддержал эту версию и пьяно икнул:

– Менты проклятые.

Неважно, что говорить. Важно, что с каждой секундой он все ближе.

А «Москвич» уже подъезжал. Надо было действовать быстрее.

– А за опарыша все равно ответишь, – Гурьянов протянул руки к бритоголовому. Тот отвлекся от Вики, и стало видно, что он действительно прижимал к ее боку нож.

Бритоголовый ударил ногой Гурьянова – небрежно, умело. В пивной с такими фокусами можно сойти за крутого. Но не в поединке со спецом из «Бурана». У спеца главная задача – выход на рубеж атаки. А дальше – одно точное движение, хоть рукой, хоть ногой, хоть зубами – после этого противник в отключке или мертв.

Гурьянов ушел от удара и врезал бритоголовому ребром ладони по шее, отправив в путешествие в мир грез. Сутулый, поняв, что им попался не обычный пьяный, потянулся к пистолету за поясом. Но полковник уже обнял его, как брата. А когда отступил, противник рухнул на землю с раздавленной шеей и полным отсутствием перспектив дальнейшего существования.

Притормозивший было «Москвич» рванул вперед, простуженно взревев мотором на весь двор, как гоночный кар.

– За мной! – Гурьянов схватил Вику за руку и повлек в подъезд.

И успел вовремя. Послышались громкие хлопки, которые не спутаешь ни с чем. Стреляли из пистолета Макарова.

На пороге подъезда девушка споткнулась, он рывком поднял ее на ноги.

В «Москвиче» – двое. У обоих оружие. У полковника же ничего, кроме перепуганной девицы на шее. Нужно делать ноги!

Противоположный выход из подъезда был закрыт на увесистый замок и еще для верности грубо заколочен.

– Не спи, – прикрикнул Гурьянов снова на замешкавшуюся Вику.

И они двинули на лестницу. На пролете между вторым и третьим этажами окно было выбито, а потом грубо заколочено картоном. Полковник высадил картон одним ударом ноги. И крикнул:

– Вперед!

– Не хочу! – крикнула девушка – глаза по пять копеек, лицо бледное. – Отпусти!

Внизу хлопнула дверь подъезда. Это киллеры шли по их следам.

Полковник ударил ее по щеке и вытолкнул на козырек.

– Давай руку!

Помог Вике спуститься – она упала на мягкую землю. И сам как кошка спрыгнул следом. Поднял девчонку:

– Не разлеживайся!

Им повезло. У ларька через дорогу стояла серая «Волга», водитель пил «пепси», врубив на полную мощь динамики и в такт новой песне Димы Билана барабанив ладонью по рулевому колесу.

Гурьянов вышвырнул его с водительского кресла, как котенка. Втолкнул в салон девушку. Ударил ногой в грудь хозяина «Волги», пытавшегося подняться с газона и вступиться за свою собственность.

Хлоп, хлоп – два выстрела из «макарова». С козырька дома стрелял парень в кожаной куртке.

Но он опоздал. Ключи были в замке зажигания. «Волга» рванула вперед.

Еще два выстрела.

Поздно, охотник! Свою добычу ты упустил!

Вика съежилась на заднем сиденье и только всхлипывала. Ее била дрожь, зуб на зуб не попадал, как на морозе.

– Бывали дни веселые, – улыбнувшись, пропел Гурьянов, выруливая на трассу перед носом автобуса и наддавая газу.

В зеркало заднего вида было видно, что Вика смотрит на него как на привидение.

После расстрела Саида поползли смутные слухи, что появились новые крутые, которые могут решить разные вопросы. Дядя Леша был прав. Репутация в этом мире значит немало. К Рудне стали обращаться все чаще – выбить долги, поставить конкурента на место. Потом начали предлагать взять фирму под покровительство и отшить жадных претендентов держать «крышу».

Руднянские прибарахлились, прикупили автомобили. И однажды, решив отдохнуть от праведных трудов, всей командой укатили на Кипр. Через три месяца, к зиме, отправились покорять Таиланд, где опробовали хваленых таек. Художник с ними никуда не ездил. Он терпеть не мог таких развлечений всем колхозом. И, положа руку на сердце, терпеть не мог своих корешей.

Ему нравилось одиночество. Ему нравилось оставаться один на один с ватманом и тушью и выкликивать живущие в душе образы. А еще он пристрастился рисовать карикатуры. Однажды собрал их и отправился в газету «Вечерний Ахтумск». Странно, но, перешагивая через ее порог с папкой рисунков, ощущал себя гораздо неувереннее, чем когда шеей своей пер на острие финки.

– Ну что ж, – кивнул редактор отдела иллюстраций. – Юмор у вас, молодой человек, немного мрачный. Но сделано хорошо. Вы учились где-то на художника?

– Не пришлось.

– Но рука профессионала чувствуется. Будем сотрудничать.

Тем временем по городу покатились мафиозные войны. Изо дня в день гремели уже ставшие привычными взрывы. В реке находили трупы с привязанными к ногам гирями. Но руднянские умудрились, кроме пары разборов с мелкими шайками, не попадать в кровавые переделки. С самого начала они решили честно отстегивать Балабану, смотрящему, поставленному на город.

Хошу магнитом тянуло к воровским авторитетам, он млел, когда его вызывали на участие в сходняках и сам Балабан говорил, что руднянские – люди для воровского «блага» полезные. Художник же убеждал его не лезть в эти дела. Ворам никак не удавалось найти согласие между собой, и они запросто могли втянуть Рудню в свои междоусобицы. Как раз начался разбор по понятиям между смотрящим Балабаном и Васей Хилым, претендовавшим на эту же роль и утверждавшим, что нынешний положенец живет не так, как надлежит жить вору.

– Надо за Балабана подписаться, – призывал Хо-ша. – Он весь по понятиям. Закон знает. А Вася Хилый – козел. Кроме дури и злобы – никаких достоинств.

– Не лезь туда, Хоша, – посоветовал Художник. – Это не наше дело. Кто будет смотрящим, тому и станем отстегивать на общак.

В отличие от Хоши Художник никогда не восторгался лагерной романтикой, не переносил тюремные песни и жаргон. Он знал цену всему этому.

С каждым днем разбор между воровскими авторитетами набирал обороты. И Балабан пытался подтянуть руднянских, заручиться их моральной, а то и физической поддержкой – хоть и птицы не слишком высокого полета, но все-таки сила.

– Вот что, едем отдыхать на юг, в Крым, – сказал Художник. – Там сейчас лучшее время.

– Ты чего! В песок крымский зарыться, когда такие дела в Ахтумске! – возмутился Хоша. – Да нас зачморят после этого!

– А Художник ведь дело говорит, – подал голос дядя Леша. – Мне бы кости старые погреть не мешало. И винца крымского отведать. Я – за…

Спорили долго. Наконец Хоша махнул рукой:

– Ну смотрите. Если что, ты, Художник, в ответе.

– А кто ж еще, – кивнул тот.

После разбора с Саидом в команде на Художника стали смотреть совершенно по-иному, и его слово приобрело совершенно другой вес. Его стали бояться. Все помнили потустороннее выражение его лица, когда он резал «аккумулятора». Но вместе с тем все чаще ощущалось, что у Хоши пробуждается ревнивое чувство, тот начинает видеть в кореше соперника. И поэтому он все сильнее приближал к себе верных и преданных Брюса и Башню.

В отношениях намечалась трещина, пока еще не видимая обычным глазом. На людях Хоша всегда клялся в любви и дружбе Художнику, который спас его во время бунта в шестой колонии.

– Кореш. Вместе зону прошли, а это много значит. Я за тебя, братана, жизнь отдам. Что такое жизнь – тьфу. А братан… Братан – это… Это…

Художник допускал, что Хоша может отдать жизнь, если вожжа под хвост попадет. А если заскок найдет, может и забрать.

Самой большой проблемой был взрывной характер Хоши. Однажды чуть не дошло до крайности. На съемной квартире Галка затащила Художника в постель, когда Хоша дрых пьяный на раскладушке на кухне. В результате деваха в порыве страсти заорала так громко, что пахан проснулся, с трудом понял, что происходит. Выпил стопочку водки. Вытащил пистолет, спрятанный в тумбочке. И отправился в большую комнату, где Галка в ночной рубашке подпрыгивала на его друге.

– Суки, за лоха держите, да? – Хоша качался, глаза его были безумные.

Галка ойкнула и откатилась в угол, испуганно глядя на Хошу, поигрывавшего пистолетом Марголина.

– Отворковали, голуби! – осклабился он и поднял пистолет.

Художник понял, что Хоша сейчас выстрелит, и упал на ковер.

Грохнул выстрел. Пуля разнесла стопку тарелок в серванте.

– Да тише ты, – как можно спокойнее произнес Художник, поднимаясь. – Сейчас менты прибегут.

– И ментов положу! Всех!

– Хоша, ты ж брат кровный мой… Как ты можешь?

Из молодого пахана вдруг будто вынули стержень. Он рухнул в кресло, отбросил пистолет и как-то жалобно произнес:

– Волки, что ж вы делаете со мной?

– А ты что, не знал, что Галка – блядина? – усмехнулся Художник. – Так чего с ума сходить?

Галка только всхлипнула, с ненавистью смотря на Художника, но тот, оглянувшись, заговорщически подмигнул ей.

– Так чего ж ты братана своего из-за нее…

Хоша потянулся к стоящей на столике бутылке, налил водки в стаканчик, хлопнул… Потом еще. И еще… В итоге расслюнявился вконец и полез обниматься к Художнику.

– Ну прости. Хочешь, застрели меня… На, стреляй. – Он поднял с пола пистолет Марголина и протянул товарищу.

– Нет.

– А хочешь, я ее убью? – Хоша прицелился в сидящую в уголке Галку, ни живую ни мертвую.

– А зачем?

– Зачем?.. Не знаю… Зачем? Зачем все, а? Зачем мы вообще, а?

Он так и не договорил. Тяжело шаркая, отправился в соседнюю комнату, рухнул на кровать и заснул…

В Крым бригада укатила на месяц в полном составе. Пили хорошее вино, снимали недорогих крымских шлюх, купались в море, разбрасывали деньги. А по возвращении в Ахтумск, узнали, что там была бойня. На воровском сходе Вася Хилый «сделал предъяву» Балабану о том, что тот сдал РУБОПу предводителя одной из группировок и троих гастролеров из Питера. И представил доказательства. При этом Хилый заручился поддержкой Вожатого – старого вора в законе. В итоге Балабана тут же приговорили и расхлопали. На следующий день расстреляли Хилого и вора в законе Вожатого, ехавших в одной машине. Потом прокатилась волна разборов. Потом пошли аресты. В результате место смотрящего освободилось, и явных претендентов на него пока не было.

Художник уберег команду от больших неприятностей. Участвовать в этих Варфоломеевских днях и ночах было сущим самоубийством. Руднянскую команду в два счета раскатали бы, подпишись она за Балабана.

Положительным моментом этих разборов явилось то, что остались бесхозными несколько точек. И тогда команда нагло взяла под контроль рынок радиодеталей на юге Ахтумска.

Хоша сменил свою старую иномарку на новенький «БМВ», приобрел гардероб из зеленых и красных пиджаков, но со временем у него появился и нормальный серый костюм, поскольку время сопливого детства проходило. Надо было быстро взрослеть. Когда ты числишься коммерческим директором фирмы, когда встречаешься с коммерсантами, малиновый пиджак непристоен. И братва повсеместно начала это понимать.

Между тем слух о руднянских как о тех, кто может взять на себя самые деликатные поручения, пошел по Среднерусской равнине. И однажды на них вышел председатель совета директоров ООО «Антре-Т» – организации, державшей львиную долю в торговле продуктами на северо-востоке Ахтумска, и поведал свою печальную историю.

Совладельцы ООО однажды решили, что они разные люди. И что они так часто за последнее время надували друг друга на деньги, что им теперь вместе никак не жить. А значит, кому-то из них не жить вообще.

– Пятнадцать тонн «зелени» – и чтобы этот клоп не мозолил мне глаза, – сказал заказчик.

– Годится, – переглянувшись с Художником, согласился Хоша.

Деньги были нормальные. Приговоренный ходил без охраны, брать его можно было голыми руками.

Заказчик предоставил полную информацию – куда уходит, откуда приходит жертва, с кем общается.

– Можно взорвать к едреной фене козла вонючего, – предложил с места в карьер на сходе Брюс.

– Звоним, заходим в квартиру и кладем его, – напирал Блин. – Я его кулаком убью.

– В квартире жена и ребенок, – пытался остудить его Хоша.

– Еще два жмурика к одному – какие проблемы?

Потом порешили жертву просто похитить. Когда приговоренный коммерсант выходил из машины, Блин подошел к нему, ткнул в бок пистолетом, прошипел настолько зверски, как только мог:

– Прокатимся… Не дергайся. Останешься жив.

Бедняга понял, что дело плохо. Он послушно сел в машину, за рулем которой сидел Художник.

Жертву вывезли на Бровинские болота, где уже ждали Хоша и Брюс. Блин накинулся на коммерсанта, повалил на землю и стал бить ногами. Никакого смысла в этом не было – платили не за то, чтобы жертву колошматили, а чтобы ему втихаря выписали билет на лодку Харона.

– За что?.. Это Витюша, да? – Коммерсант называл имя своего компаньона. – Он, сука? Сколько заплатил?

– На «киндер-сюрприз» хватит, – засмеялся Хоша.

– Больше двадцати штук зелени не дал, – коммерсант выплюнул собравшуюся во рту кровь. – Я дам двадцать пять… Тридцать! Тридцать пять – если отпустите и завалите Витька.

Хоша заколебался… Он посмотрел на сообщников и неуверенно спросил:

– Ну чего, казаки, какую думу думать будем?

– Ага, – кивнул Блин. – Мы его отпустим. А он в ментуру с заявой. Или к братанам. И нам по маслине вместо баксов.

– Я даже не знаю, где вас искать. Вы послушайте. – Коммерсант поднялся на ноги и стоял, шатаясь, но воодушевляясь все больше. – Вы убираете Витюню. Дело достается мне. Я затеваю расширение. Нужна хорошая «крыша». Сговоримся.

Говорил он убедительно и вызывал уважение у Художника. Да, этот парень умел бороться за жизнь до последнего.

– Ну, Художник, что думаешь? – обернулся Хоша к нему.

– Что думаю? – Художник пожал плечами, выдернул из-за пояса пистолет «ТТ» и всадил пулю в живот коммерсанта.

Тот отлетел на шаг, упал.

– Скоты, – застонал он. – Чтоб вы сдохли!

Он стонал и плакал как ребенок. Жизнь никак не оставляла его. Душа цеплялась за искалеченное тело.

Хоша тоже выдернул пистолет, направил на Художника, с усмешкой смотревшего на умирающего коммерсанта.

– Ты чего, сучок корявый? Кто тебе позволил? – Хоша налился кровью, у него начинался приступ бешенства. – Я тебя…

– Стреляй, – Художник спокойно засунул свой пистолет за пояс. – Стреляй своего братана кровного из-за какого-то козла.

– Ты много на себя берешь. – Хоша опустил пистолет. – Этот фуфел чистое дело базарил. Бабки, «крыша». Кокнули бы того гаврика, в два раза в прибытке были бы.

– Не будь ребенком. Кроме его гнилого базара, никаких гарантий, что он не отслюнявит то же лавэ за наши головы. И потом – заказы надо выполнять. Только псы продаются за более жирный кусок колбасы. Да и нечестные исполнители долго не живут.

– Ладно. – Хоша повернулся к Брюсу и Блину и произнес: – Бросьте эту тушу в болото…

Гурьянов решил оставить захваченную машину. Дальше колесить на ней опасно. Сейчас уже на место происшествия подъехала милиция. Бандитов и след простыл. А владелец «Волги» ноет на сиденье патрульной машины, рассказывая, как какой-то псих завладел его собственностью. И дежурный по городу сейчас объявит план «Перехват».

Он свернул к железной дороге, за которой шли новостройки, затормозил, прижимаясь к бордюру. И кивнул Вике:

– Вылезай.

Девушка еще сильнее вдавилась в сиденье и смотрела на него кошкой, которую злобный барбос припер к глухому забору.

– Хватит. Погоревали и будет. – Он за руку вытащил ее из машины. – Жить хочешь, дурочка? Тогда соберись и не елозь, как обваренная кипятком псина!

Как он и ожидал, его грубый тон возымел действие. Она посмотрела на него осмысленно.

– Вытри слезы, – велел он.

Она послушно вытащила пудреницу с зеркальцем из сумочки, которую умудрилась не обронить во время бегства. Вытерла глаза платком, припудрила лицо. Гурьянов ей не мешал, по практике зная, что женщины, совершая эти немудреные действия, быстрее приходят в себя.

Он тщательно вытер салон, стирая отпечатки пальцев. Взял пачку сигарет, лежащую в салоне, раздавил их и обильно рассыпал табак – это на случай, если милиция решит взять пробы запаха. И кинул Вике:

– Все. Пошли.

– Оставьте меня! Что вы от меня хотите?

– Чуть убавь звук, Вика…

Она вздрогнула, когда он назвал ее по имени.

– Если моя компания тебе не нравится, я отвезу тебя к ребятам, которые в тебя стреляли. Кстати, это твои хорошие знакомые?

– Я их в первый раз увидела! Меня с кем-то перепутали!.. А вы? Вы кто?

– Дед Мороз. Делаю подарки. Тебе подарил жизнь…

Она кинула на него злой взгляд. И на миг Гурьянов залюбовался ею. Она была не то чтобы очень красива, но в ней ощущалась порода. И злость в глазах только прибавила ей очарования.

– Пошли, – кивнула она обреченно.

Они перебрались через железнодорожное полотно, преодолели узкую лесополосу и выбрались на шоссейную дорогу.

Гурьянов вытащил сотовый телефон из кармана и нащелкал номер.

– Никита, чего у тебя там? – послышался голос Влада. – Присмотрелся?

– Присмотрелся. Охотники пытались трепетную лань захомутать. Так что мы теперь по тундре шлепаем. Оторвались. Понял?

– Вкурил… Что дальше?

– Через час давай на «Коломенской». На старом месте.

Через пару минут затормозила замызганная «девятка».

– Куда? – осведомился водитель.

– Метро «Новокузнецкая». Не обижу. – Гурьянов показал купюру.

Вика сидела в салоне молча. Но Гурьянов знал, что она взбрыкнет. Она не могла не взбрыкнуть. И когда машина остановилась в людном месте у светофора, потянулась к ручке и набрала в легкие воздуха, чтобы заорать.

Он был готов к такому повороту событий. И просто притянул ее к себе, обнял и впился губами в ее сладкие губы, тогда как пальцы прошлись по девичьей шее, надавливая на биоактивную точку. Она обмякла в его руках – конечно, не от избытка чувств, а просто этих самых чувств лишившись.

Когда она начала приходить в себя, Гурьянов прошептал ей на ухо:

– Не делай глупостей. Тебе же будет хуже…

Тут она окончательно угомонилась. Запас нервной агрессивной энергии иссяк.

Вышли они, не доезжая до «Новокузнецкой», в одном из тихих переулков. Взяли еще одну машину, и через несколько минут были у точки рандеву за Коломенским музеем-заповедником.

Вика вытащила из сумочки пачку «Вог», дрожащими пальцами сунула тонкую сигарету в рот, пощелкала зажигалкой. Жадно затянулась.

Влад опоздал на десять минут.

– Пробки, – развел он могучими руками, с интересом смотря на девушку. Ее ответный взгляд был затравленный. Неудивительно – внешне Влад смахивал на «бритозатылочного» бандита.

– Вот она, та самая Вика, – представил Гурьянов.

– Прекрасное юное создание, – оценил Влад, улыбнувшись открытой улыбкой, которая, впрочем, оптимизма Вике не добавила.

Узнав о происшедшем, он кивнул:

– Интересный компот получается… Прятать тебя, красавица, надо от злобных тварей.

– Кто вы такие? Объясните! – Она дрожащими руками раскурила еще одну сигарету.

Для женщины она владела собой не так уж плохо. Другие в ее положении полностью бы обезумели, а эта еще задает вопросы.

– Кто я? – Полковник посмотрел на нее внимательно. – Я брат Кости Гурьянова.

Она выронила сигарету из пальцев.

Середина девяностых годов – время дикого передела собственности и самых горячих мафиозных войн, когда кровь лилась, как пиво в пивбаре, и конца-краю этому не было видно. Бизнесмены и бандиты гибли один за другим или камнем шли на дно. Оставались на плаву самые цепкие и живучие или везунчики.

Ахтумск бурлил. Назревал очередной большой конфликт. В городе объявился Боксер – тот самый, который поднял на бунт шестую зону. Несмотря на многочисленные грехи, он вышел досрочно, как обозначено в решении суда, «в связи с хорошим поведением и тем, что осужденный встал на путь исправления». Да, хороший адвокат, обладающий связями в судебных и правоохранительных органах, порой куда ценнее, чем бригада братвы с автоматами.

Пока Боксер сидел, его спортсменов прилично потеснили. Выйдя, он с неистовством, жестокостью и энергией начал наводить в Ахтумске свои порядки и возвращать утраченные позиции. И тут ему повезло – кроваво разрешился разбор между положенцем Балабаном и его соперником Васей Хилым, после чего можно было спокойно перераспределять сферы влияния.

Боксер под горячую руку устроил пару добрых разборов. На улице Ворошилова взорвалась машина с тремя быками из конкурирующей бригады. На Ахтумском валу была расстреляна пара отморозков из той же группировки. И спортсмены, вернув свое, начали бесстыдно заграбастывать то, что никогда им не принадлежало.

Новым смотрящим Ахтумска после долгих перипетий и интриг стал Тимоха – тот самый, который в незапамятные времена сунул Художнику в руку финку, когда убивали Гогу.

Тимохе Боксер заявил, что деньги платить не собирается, поскольку отстегивает общак в Ростове. Да и то из чистой благотворительности, потому что на хрен ему никто не нужен. А если не нравится, то место для стрелки найти нетрудно. Но с ним предпочитали не связываться.

Однажды интересы руднянских и спортсменов пересеклись. Спор был о том, кто будет держать «крышу» только что отстроенного продовольственного магазина у железнодорожного вокзала. Хоша считал, что эта точка по праву принадлежит ему. Боксер лез туда без всяких оснований. Просто потому, что взор его упал на этот магазин.

Боксер назначил встречу Хоше и Художнику не где-нибудь в укромном месте, а пригласил в ресторан «У Артура» напротив городского управления внутренних дел.

Впервые после тюрьмы Художник увидел Боксера. Тот за последние годы сильно изменился – растолстел, обрюзг, приобрел еще большее высокомерие. Говорил он только с Художником, на Хошу внимания не обращал, чем приводил того в бешенство. Трюк это был старый – разжечь у конкурентов неприязнь друг к другу. Кроме того, Боксер на самом деле считал Художника человеком куда более серьезным, чем Хоша.

– Художник, ты меня плохо знаешь? – осведомился Боксер. – Ты понимаешь, что эту точку я вам не отдам никогда. Не из-за бабок – они там далеко не ломовые. А исключительно из принципа.

– Понимаю, – кивнул Художник.

– Тогда какие вопросы, ребята? В общем, с вас пять тысяч гринов штраф.

– За что? – опешил Хоша от такой наглости.

– За беспокойство. Чтобы не донимали всякими глупостями.

– Боксер, такой беспредел не пройдет! – воскликнул Хоша.

– А вы готовы воевать, молокососы?

– Не надо словами бросаться, – укоризненно покачал головой Художник.

– Молодой еще мораль читать… Через неделю счетчик начинает щелкать. Будешь должен не пять, а шесть…

Пришлось ретироваться. И отдавать точку Боксеру.

– Мочить его надо! Мочить! – бешено орал Хоша и метался по комнате. – Боксер! Сука! И на зоне сукой был!

– Иди, мочи, – кивнул Художник. – У него – под сотню стволов. Много навоюешь?.. Нам нужно искать союзников…

Подумали, обсудили. И Хоша отправился к новому положенцу с жалобой на наезд.

– Тимоха, – хлопал Хоша себя по груди. – Не в деньгах дело, я тебе их отдам на общак! Но не ему же!

– Утрясем, – пообещал Тимоха.

Со штрафом Боксер палку перегнул и сам понимал это. Тимохе удалось этот вопрос утрясти. Но вся история авторитета руднянским не прибавила.

Между тем спортсмены «достали» еще многих в городе. Они неоднократно показывали, что на спорных территориях конкурентов терпеть не намерены. Грохнули между делом Татя – авторитета из Октябрьского района. Выяснили отношения с азербайджанской общиной – чуть ли не под аплодисменты граждан провели рейды по азербайджанским рынкам, переворачивая лотки и избивая торговцев. Начали прибирать к рукам самую выгодную отрасль – торговлю водкой и продуктами. Зарились и на автозаправочные станции. Открывали коммерческие магазины и фирмы. Благосостояние их росло. Они обрастали полезными людьми, адвокатами, специалистами разного профиля, финансистами. И не жалели денег на взятки. Боксер раздавал их мешками, зная, что большие деньги там, где власть.

Боксер стал головной болью для многих. С каждым месяцем он набирал силу и становился все более недосягаемым.

Такая была обстановка в Ахтумске той поздней промозглой весной, когда Художник познакомился с Вовой Шайтаном. Встретились они в зале игровых автоматов – первом объекте, которому руднянские стали крыть «крышу» в Ахтумске.

Шайтан резался в автоматы самозабвенно. На нем был защитный бушлат. Щека его нервно дергалась. Он играл в стрелялку, провалившись полностью в виртуальную реальность и набирая рекордные очки. Когда он расстреливал компьютерных противников, глаза зло прищуривались. Он будто сводил с ними давние счеты.

Шайтан вытащил из кармана последнюю мелочь, потом махнул рукой, вышел на улицу, сел на скамейку у павильона и уставился куда-то вдаль, поверх плоских, с колючими кустами антенн крыш многоэтажных домов. Лицо было сосредоточенное, серьезное, задумчивое.

Что толкнуло Художника подойти к этому долговязому, жилистому, странному парню лет двадцати пяти на вид, он и сам не мог сказать. Но он присел рядом и спросил:

– Не помешаю?

Шайтан скосил на него глаз и неопределенно пожал плечами.

– По пивку? – предложил Художник.

– Нет денег, – вяло ответил Шайтан.

– Угощаю. – Художник отправился к ларьку и вскоре вернулся с несколькими банками пива. – Меня Художником кличут.

– Вова. По-простому – Шайтан. Восточный злой дух.

– Воевал? – спросил Художник, кивнув на иссеченную шрамами руку парня.

– Немного.

– Десантник?

– Более веселая команда… Тоже воевал? – усмехнулся спецназовец, кивая на татуировку на руке собеседника.

– Это тоже война, – согласился Художник. – Каждого против каждого… Чего мы тут мельтешим? У меня хата неподалеку. Давай посидим, дернем по рюмашечке за знакомство.

– Нет, это предел. – Шайтан показал на банку пива.

– Ну тогда хоть порубаем как положено. Варька нам мясца конкретный такой кусочек соорудит. Огурчики, помидорчики.

– Жена?

– Шалава.

– Все бабы – шалавы… Пошли.

Шайтан производил впечатление человека немного не в себе. Темная неустроенность плескалась в нем.

Зачем Художник потащил его на хату? Сработало чувство – как при любви с первого взгляда: именно этот человек ему нужен.

– С работой как? – спросил Художник, когда Варька суетилась на кухне, разделывая мясо.

– Никак. Пенсия по инвалидности от государства. И комната в общаге.

– Получается, ты жизнь клал за жирных свиней, которые сегодня тут всем заправляют, и за сопляков на иномарках, которые «хрусты» не считают?

– У самого-то тоже небось тачка не «Запорожец», – кинул Шайтан пронизывающий, мрачный взгляд на собеседника.

– Э нет, Вова. Я – волк. У меня клыки есть. У меня по жизни правильное воспитание. И ты такой же. А жирных боровов прессовать надо. Всех! И всеми способами! Чтобы они не считали, что все вокруг принадлежит им. Каждая свинья должна знать, что в лесу рядом волк не дремлет.

Шайтан ничего не ответил, на лице не отразилось никаких чувств, только кивнул – то ли в знак одобрения, то ли просто так.

– Скажи, ты со мной согласен? – напирал Художник.

– Знаешь, что такое в зиндане сидеть у моджахедов?

– Чечня?

– Таджикистан. Наша группа пошла на обычную разведывательную вылазку рядом с границей. Не в первый раз. И думали, не в последний. И напоролись… Дрались мы как бешеные. Меня контузило. Потом ничего не помню. Очнулся в тюрьме… Знаешь, Художник, а ведь там страшно. Очень страшно. Первое время. А потом освобождаешься от всего. Остается лишь твой чистый дух. Тело уже не принадлежит тебе. Тебе принадлежит только твоя воля. И желание жить. И смерти уже не боишься. Все уходит – страх, ожидание смерти. – Шайтан говорил медленно, растягивая слова, смотря на свои руки мутным взором.

– И ты выжил.

– Я выжил. Единственный из нашей группы.

– Обменяли?

– Почти, – сказал он таким тоном, что дальнейший разговор на эту тему становился бессмысленным.

Это был единственный раз, когда Шайтан рассказал о себе.

– Так как насчет того, чтобы помочь боровов давить? Работа не пыльная.

– Какая?

– Пока бабки собирать. А потом посмотрим.

– А что, – задумчиво произнес Шайтан и широко улыбнулся – улыбка была жутковатая. Художник понял, что этот человек – сам по себе оружие. И нужно обращаться с ним аккуратно. Если такой тип выйдет из-под контроля, он превратится в кобру, и остановить его будет нелегко – таких слишком хорошо учат выживать и убивать. – Попробуем.

Через два дня Художник привел Шайтана в команду и сказал, что отвечает за него головой. И новичка приняли.

Заявившись однажды в общагу к Шайтану, Художник еще раз убедился в том, что тот полный псих. Вся комната была завалена литературой по оккультизму, о переселении душ, об уровнях ментальности и кармических воплощениях. Сам Шайтан сидел в позе лотоса на раскладушке и медитировал.

Вскоре Художник увидел Шайтана в деле. Команда в деревне обмывала удачную сделку. Варька накурилась анаши и хохотала как сумасшедшая. Башня, облаченный в банный халат, перепил водки, и ему тоже было весело. И свое веселье он направил почему-то на Шайтана.

– Так ты в плену сидел?

Шайтан пожал плечами.

– У черных, да? – не отставал Башня.

Шайтан кивнул равнодушно. Он весь вечер цедил бокал легкого столового вина. Ему было скучно, но щека дергалась меньше обычного.

– Черные, – не отставал Башня. – Страшные, вонючие черные, да?

– Страшного ничего нет… Если не боишься. – Шайтан зевнул.

– Они рэжут, да. Всех рэжут. И пленных тянут в зад, да? – Башня вызывающе ухмыльнулся.

Шайтан опять пожал плечами. И неожиданно молнией рванулся вперед, захлестнул поясом халата шею Башни и завалился с ним в угол, так чтобы не дать другим помешать им. Художник понял, что сейчас пояс раздавит горло и Башне тогда ничем не помочь.

Брюс рванулся было на помощь другу. Художник крикнул:

– Хва, пацаны!

Шайтан отпустил шею противника, встал с пола и пообещал спокойно, только судорогой свело лицо:

– В следующий раз умрешь…

– Ты че… – Башня прокашлялся… – Ты чего?

Больше Шайтан не обращал на него внимания. Художник видел, что бывший вояка совершенно не боится смерти. Так ведут себя люди, которых уже раз похоронили.

Шайтан с самого начала слушался только Художника. Остальных не считал за людей и вряд ли бы долго думал, чтобы удавить любого. Художник очень скоро понял, какое сокровище приобрел в лице бывшего сержанта группы спецназа, прошедшего через ад моджахедского плена и растерявшего там добрую часть своей души.

Квартира была просторной, трехкомнатной, небрежно обставленной старой, растрескавшейся, сто лет не ремонтировавшейся мебелью. Гурьянов и Вика находились в комнате вдвоем.

Девушка сидела в продавленном кресле и опять дымила сигаретой.

– Лена. Мы с ней познакомились в Хургаде четыре года назад. Она была на редкость искренним и обаятельным человеком. И Костя, – Вика судорожно вздохнула.

– Я не припомню вас среди знакомых Константина. – Гурьянов устроился на диванчике напротив нее.

– Зато я слышала о вас. У вас ведь вечно что-то не ладилось в жизни.

– Это кто же вам сказал? Костя?

– Год назад мы ездили втроем отдыхать в Италию. Изумительный вечер. Мы сидели перед фонтаном Треви. Там было столпотворение туристов, и все бросали в воду монеты на счастье. Разговор зашел о вас. Лена сказала: «Никита человек, который может все и не имеет ничего. Не дай бог тебе такого мужа».

Из кухни появился Влад с подносом, на котором стоял кофейник с чашками. Уселся в кресло, налил себе кофе и спросил:

– Вика, что было в тот день, когда расстреляли Гурьяновых?

– Я проснулась пораньше. Села в машину. Заехала к ним. Лена обещала мне взаймы тысячу долларов. Я шкаф-купе купила, и еще в ванной кое-что доделать надо. А денег нет… Они собирались ехать куда-то всей семьей. Костя дал деньги и предложил меня подвезти. Я сказала, что на своем авто. Сперва хотела подождать их, но потом передумала. Их пять минут – это как два часа. Выезжая со двора, видела этих троих… Убийц… Они сидели в зеленом «Иж Комби». Я уехала. И о произошедшем узнала уже из «Дорожного патруля». Свидетельница описала убийц, и я вспомнила, что видела их в том «Иже»… Один из них напал сегодня на меня во дворе.

– Вы их встречали раньше?

– Нет. Никогда.

– Почему они пришли к вам?

– Не знаю. Я ничего не знаю. – Она всхлипнула и смяла о пепельницу наполовину докуренную сигарету. – Вы не представляете, какой это удар. Я… Я не пошла на похороны. Я виновата, но я не могла… Я не могла, – ее опять стало трясти. – За что им такое? За что?

– А действительно, за что могли их убить?

– Не знаю. Я же ничего не знаю… У меня не было с Костей никаких общих коммерческих дел… Но в последнее время он был сам не свой. Однажды он разоткровенничался. Сказал: спешишь, хочешь взять все, участвуешь в забеге, где еще много бегунов. Разгоняешься, считаешь, что пришел первым, а финишная лента захлестывает твою шею.

– У него были неприятности на работе?

– Мне казалось, он влез в какую-то историю. Вошел в эту полосу неудач.

– Каких, не говорил?

– Я не его секретарша! Почему вы не идете к нему на работу, не спрашиваете? Почему вы донимаете меня?! – Она вскочила, схватила со столика свою сумочку.

– Вы далеко? – поинтересовался Гурьянов.

– Домой! – воскликнула она.

– А, – с пониманием произнес Влад. – Там вас уже ждут. С топором и носилками.

Она упала в кресло и уткнула лицо в ладони. Потом откинула волосы.

– Вас будут искать, – сказал Гурьянов. – Похоже, убийцам немало известно о вас. Родственники, близкие знакомые в Москве есть?

– Нет! Родители умерли в прошлом году! А друзья… Лучших друзей я только что похоронила…

– Вы кем работаете?

– Коммерческий директор фирмы «Глобус». Рекламный бизнес. И мне завтра обязательно надо быть на работе.

– Вы так торопитесь на тот свет? – скучающе осведомился Влад. – Я бы на вашем месте воспользовался нашим гостеприимством и пожил бы здесь…

– Но…

– Вика, жизнь дороже. Обустраивайтесь здесь. – Гурьянов махнул рукой. – Вас не смутит мое общество? Но нам по комнате хватит.

– Ладно… Вы правы… Ладно…

– Отдыхайте. А у нас еще дела. – Гурьянов встал.

Вскоре они уже сидели в машине.

– У девчонки истерика, – сказал Влад, поворачивая ключ зажигания. – Она может наделать глупостей.

– Не наделает, – отмахнулся Гурьянов. – Она уже взяла себя в руки.

– Не понимаю, кому она понадобилась. Может, киллеры видели ее у дома? И теперь боятся, что она их опознает?

– Вряд ли… Мне показалось, что она что-то недоговаривает. – Гурьянов вынул из кармана похожую на пейджер коробку. Нажал на кнопку.

– Это что? – спросил Влад.

– Я микрофон прилепил в комнате. Посидим, послушаем, кому она будет названивать, пока нас нет.

Они просидели в машине с полчаса. Но так ничего и не услышали.

– Без толку. Она не собирается ни с кем созваниваться и ничего делать, – подытожил Влад. – Она решила довериться нам…

Не прошло и года, как новый воровской положенец Тимоха и Боксер сцепились друг с другом. Два барана уперлись рогами и уступать не хотели. Началась война, первым в которой пал один из приближенных воровского положенца Кобзарь.

До этого Кобзарь пережил три покушения. Два раза выбирался из изрешеченной пулями машины. Он был везунчиком. Никогда не выходил из дома без охраны. Но в тот день один сел в свой «Мерседес». По дороге спустило колесо: уже при осмотре места происшествия выяснилось, что на дорогу доброжелатель выбросил несколько ежиков – спаянных острых гвоздей. Шина лопнула. «Мерседес» прижался к обочине. Кобзарь вылез переставить колесо. Тут ему и ткнулся в затылок ствол пистолета.

– Не дергайся, дядя, – услышал он голос Робота, одного из подручных Боксера.

Когда Кобзаря вывезли в лесок, он умолял оставить его в живых. Но пощады не дождался. Несгибаемого и отчаянного бандита расстреляли, как какого-то дешевого фраера, и утопили в реке.

Боксер знал, что предъявит при разборе. Три месяца назад, когда Кобзаря повязал с оружием уголовный розыск, он сдал операм двоих спортсменов, и те уехали на зону. То есть получалось, что на Кобзаре грех стукачества. Вот только Боксер все меньше в последнее время нуждался в том, чтобы перед кем-то отчитываться. В том числе и перед Тимохой. Ахтумск все больше приобретал славу не воровского, а беспредельного города.

Вслед за этим началась битва за ликеро-водочный комбинат – ТОО «Эльбрус». Спортсмены зачистили еще троих человек, которым оказывал покровительство сам Тимоха. И у деляг, имеющих деньги на водке с «Эльбруса», появилась новая «крыша» в лице Боксера.

Помимо разборок, Боксер активно занимался общественно-политической и благотворительной деятельностью. Он становился публичной фигурой. Как-то стали забывать о его судимостях – теперь он был добропорядочным бизнесменом, соучредителем нескольких фирм. Он активно отстегивал деньги в детдома, поддерживал молодежную школу бокса. Был у него такой бзик – он мечтал создать сборную, которая возьмет золото на первенстве России. Заодно перепадали от него деньги и городскому драмтеатру, и инвалидам, и еще незнамо кому. Все эти гуманитарные подвиги активно освещались в местной и даже центральной прессе. Боксер в глубине души не считал себя бандитом. Он просто выстраивал свое дело, свой бизнес – кропотливо, жестко, по тщательно разработанному плану. И останавливаться не собирался.

У руднянской команды дела медленно шли в гору. Деньги не то чтобы текли полноводной рекой, но все-таки текли. Команда подмяла под себя вещевой рынок у Северного порта, правда, не полностью – приходилось его делить с местной братвой. Потихоньку окучивали оптовый продовольственный рынок – там азербайджанцы платили им и с оборота продуктов, и с анаши. Кроме того, под руднянскими работали две досуговые фирмы – то есть по поставке шлюх. Одной усадили руководить Галку, неожиданно проявившую недюжинные организаторские способности – она сумела договориться и об аренде помещения, и об «отстежке» местной милиции.

Ну и, конечно, не утихала работа по выбиванию долгов. Руднянские брали за содействие треть от долга, тогда как другие команды требовали половину. И они по возможности избегали блатных фокусов, когда человек должен рубль, его ставят на счетчик и накручивают червонец.

По доходам и расходы. Машины, дорогая одежка, кабаки, отдых за границей – без этих атрибутов тебя нынче просто не поймут. Заработал разбоем длинную деньгу – тут же потрать, купи цепь с руку толщиной, краденный в Германии джип «Чероки», раздолбай его через неделю и купи новый, сделай квартиру с евроремонтом. Тогда ты настоящий бандит. А часть того, что взял, отдай. В общак отдай. Менту отдай, чтобы не донимал братву. Местную администрацию подмажь – тебе с ней надо дружить, потому что ты уже не совсем бандит, ты уже учредитель посреднической фирмы, на тебе роскошный костюм и старательно начищенные туфли.

Постепенно за руднянскими закрепилась репутация шайки полублатной, полуотмороженной, но достаточно сильной и решительной. Уже шпана и гоп-стопники, не имевшие к ней никакого отношения, но жившие в Рудне, хвастались, что они из руднянской группировки и самого Хошу знают.

Благодаря связям дяди Леши команда дорвалась до военных складов готовящейся к расформированию мотострелковой части. Прапорщик-алкаш готов был продать все и по приемлемым ценам. Тут Шайтан и разгулялся. Облегчил общак на восемнадцать тысяч «зеленых» – почти на треть.

– Тебе зачем столько? – спросил Художник, когда они ночью перебирали вооружение на складе – поддатый прапорщик умудрился протащить их прямо на территорию своей умирающей части.

– Мы воевать собираемся или как? – деловито осведомился Шайтан. – В войне побеждает тот, у кого превосходство в вооружении и подготовке личного состава.

– Твоя правда, – с кислой мордой кивнул Хоша.

– Тогда отстегивай «хрусты», – махнул рукой Шайтан…

Между тем Художник получил известность в самых широких кругах. Его карикатуры и рисунки стали пользоваться популярностью и появились даже в московских журналах и газетах.

Команда разрасталась. Появлялись новые люди: собиравшие дань получатели, сторожившие рынок охранники, подконтрольные коммерсанты. Однако чем больше народу, тем больше возможностей внедрить засланного казачка. Дядя Леша, работавший одно время в уголовном розыске, настоял на беспрекословном соблюдении правила – каждый в команде должен знать только о тех делах, где непосредственно участвует. Если ты обираешь ларечников и стрижешь с них купоны, тебе вовсе не обязательно загружать себя тем, что твои друзья вчера утопили в болоте очередную жертву.

Все это благолепие портило одно обстоятельство. Ядро шайки лихорадило от пока еще скрытых в глубине внутренних конфликтов. Блин вел себя все наглее и поговаривал сначала втихаря, а потом все более громко о том, что отколется с корешами от Хоши и создаст свою бригаду, прибрав часть общего бизнеса. После бутылки водки с ним вообще сладу не было.

Каратист Брюс и Башня уходили в такие загулы, от которых дрожал весь Ахтумск. Разнести кабак, потом снять на улице шлюху, избить ее и сутенера вместо оплаты вошло в добрую традицию. Хошу это не волновало, а кроме главаря, слушать они никого не желали.

Сам Хоша, становившийся все более жадным до денег, хотел иметь солнце в кармане и золотую рыбку на посылках.

– Не надо разевать слишком широко пасть. Челюсть заклинит, – пытался вразумить его Художник. – Нельзя брать у человека все. Человек должен считать, что с ним поступили по справедливости.

– Справедливость – что за слово такое, Художник? – удивлялся Хоша. – Это вредный предрассудок, справедливость твоя. Вон, смотри, гурьевские. На спекулянта наехали, он на них фирму переписал, а там сотня тысяч «зеленых». Сотня!

– Гурьевские – ишаки. – Художник терпеливо гнул свою линию. – Такие долго не живут…

Действительно, через две недели после этого разговора половину гурьевской братвы повязал РУБОП. Оперативники захватили и общак, и полученные братвой в качестве отката от автосалона машины «Вольво», и даже цепи золотые сорвали, так что бригада представляла собой печальное зрелище. А через полгода в подворотне гурьевскому предводителю Тормозу влепили такую порцию картечи в живот, что только ноги да плечи с головой остались.

Художник в который раз оказался прав, и это не нравилось Хоше. И еще больше молодому пахану не нравилось, что в городе шли разговоры: мол, если с руднянскими дело иметь, то только с Художником, а не с Хошей – последний заносчив, жаден и треплив.

После новогодних праздников между компаньонами пробежала очередная черная кошка. Схлестнулись из-за ТОО «Пинта». Один деловой грузин открыл два продовольственных магазина в городе. Руднянские решили на него наехать по классической рэкетирской схеме – вам не нужна защита? Развели Гурама по полной программе. Небольшой поджог магазина. Небольшое несчастье с автомобилем. Телефонные звонки в три часа ночи и молчание в трубке. Задергали грузина до того, что тот даже лечился в клинике неврозов, а потом пошел на поклон к Художнику. Как раз один из местных коммерсантов (по наводке самого Художника) по секрету сообщил, что есть тут ушлые ребята, которые берут недорого, но за ними – как за каменной стеной.

– У нас места такие стремные, – сказал Художник, встретившись с грузином в недорогой кафешке. – Как ты без друзей сюда полез?

– Я Гиви Сухумского знаю. Вор в законе такой. Уважаемый человек. Пусть придут, спросят меня, так нет – сразу машину жгут.

– Здесь Ахтумск. Здесь свои орлы высоко летают. А Гиви тут… – Художник усмехнулся.

– Я понял. Сколько?

Художник назвал сумму – достаточно приличную, но при оборотах магазина не особенно обременительную…

– Что это за деньги? – кривился Хоша, в очередной раз получая долю от магазина. – За детей держит нас чернозадый этот. Сам деньги экскаватором гребет, а нам кукиш с маслом.

– Брось, Хоша. Это нормально, – урезонивал его Художник.

– Мне машину менять надо. Ворам в общак занести надо. Всем надо. А кто что дает? Черный этот дает? Ни хрена он не дает…

– Не прибедняйся. И грузин наших финансовых проблем не решит.

– Да, – поддержал Художника дядя Леша. – Грузин – мужик нервный. Еще глупостей наделает. А так – платит и платит.

– Что за шелест у меня в ушах? Не напрягайте меня. Не надо, – в голосе Хоши зазвучала неприкрытая угроза. – Вот что. Батон и Труп с их уродами без дела. Знай только с блядей своих бабки стригут. Пусть с этим черножопым поработают. Проведут калькуляцию…

Батон и Труп, год назад принятые в команду по рекомендации Брюса, – здоровенные «быки», прикрывали интимные фирмы и точку на вещевом рынке.

Когда главарь ушел, дядя Леша хлебнул из горла виски – пил он в последнее время только этот напиток, да и то не так часто. Благодаря наркологам он был выведен из запоев и выглядеть стал куда лучше, помолодел, приосанился.

– Ох, Хоша, – покачал головой старый мент. – Все хочет иметь, ничего не делая.

Художник ничего не ответил, только внимательно посмотрел на дядю Лешу. Тот не отвел глаза.

Между тем Батон и Труп заявились к грузину в офис ТОО «Пинта» со своим бухгалтером – старичком-одуванчиком, бывшим старшим ревизором облторга.

– Проверка финансовой деятельности, – хмыкнул Труп.

– Не договаривались так, – начал искренне возмущаться грузин и набрал номер телефона Хоши.

– Гурам, ребята просто посмотрят бухгалтерию, – сказал тот. – Мы же друзья. Неужели откажешь?

Грузин не отказал. Бухгалтер копался два дня в бумагах. После этого Труп заявился к Хоше и сказал:

– Вот заключение. Если по совести проценты вычислять, грузин должен нам двадцать восемь тысяч в «зелени».

Хоша облизнул губы, услышав цифру, и сказал Трупу:

– Ну так заберите у него!

– С процентами?

– Нет. По-другому сделаем…

Хоша набрал номер грузина и сообщил:

– Гурам, тут ребята придут к тебе. Ну те самые. Они хоть горячие немного, но не подлые. Договаривайся с ними.

– Дорогой, надо встретиться! – в отчаянии воскликнул грузин.

– Нет, не надо. Занят я. Сильно занят.

Труп с вышибалами опять отправился в офис «Пинты». И представил опешившему грузину длинноволосого, хилого, с мордой, похожей на лисью, парня:

– Во, его Грузчиком кличут. Будет заместителем у тебя работать.

– Что?! – не поверил своим ушам грузин.

– Надо, чтобы наши люди пристроены были. Хоша велел. Чтобы стаж на пенсию шел, – загыкал Труп, искренне считая, что сказал что-то умное.

– Но…

– Трудовая книжка, – протянул Грузчик мятую серую книженцию.

– А насчет бабок, тех двадцати восьми тысяч «зелени», ты не забудь, – порекомендовал Труп.

– Слушай, у нас так дела не делаются, – обиделся грузин, вполне созревший для нового посещения клиники неврозов.

– Потом весь базар будет. Сейчас дело.

Гурам, уже освоившийся в городе и много узнавший о руднянской группировке, оформил Грузчика своим замом. Но двадцать восемь тысяч долларов… Дела в фирме шли не так плохо, но столько свободных денег не было.

А Хоша, зациклившийся на этой мысли, давил. Через месяц он позвонил грузину и сказал:

– Гурам, ты испытываешь мое долготерпение.

– Нет таких денег! Нет!

Тогда Труп и Батон вывезли грузина за город, постреляли возле ушей из пистолета, пообещали на кол усадить. В общем, клиент полностью созрел и был готов на все, лишь бы вырваться из этого леса, от этих чудовищ. С руднянскими был их штатный нотариус. Прямо на капоте машины он оформил документ, поставил печать и протянул Гураму:

– Подпишите, пожалуйста, здесь.

Хозяин фирмы дрожащей рукой отписал свое имущество на подставную фирму «Люкс-Сам», использовавшуюся руднянской командой для грязных дел.

– А ты боялся, – хмыкнул Труп, пряча документы в портфель. – Тебе повезло. Жить будешь. Это не каждому нашему пациенту светит.

На следующий день были маски-шоу. Толпа рубоповцев в масках, пятнистых серых комбезах, с автоматами, вышибив двери «кувалдой-открывалкой», вломилась в офис фирмы интимных услуг «Елена», где обитали Труп и его парни. Братанов вдавили мордами в пол и отметелили до потери сознания. Потом путь известен: наручники – машина – камера – следователь. Тут же двоих из команды раскололи и на факт вымогательства, и на похищение директора ТОО «Пинта».

В этот же вечер те же ребята в пятнистых комбезах вышибли кувалдой дверь в квартиру Хоши, отбуцкали руднянского главаря омоновскими башмаками и как бродячую псину кинули в фургон.

– Ты кто по жизни? – спросил широкоплечий рубоповский оперативник у Хоши, лежавшего на полу тронувшегося с места фургона.

– Человек, – разбитыми губами прошепелявил Хоша.

– Ты говно по жизни. И место твое в канализации. – Опер придавил ему тяжелым коленом спину.

– Извините, я вела себя как идиотка, – последовало признание женщины, которая действительно вела себя как идиотка. Женщины очень часто ведут себя как идиотки. Но очень редко готовы признать это. – Вы очень помогли мне. Вы как метеор. Снесли этих бандитов. Как…

– Черепашка Ниндзя, – поддакнул Гурьянов.

– Приложили так, что, наверное, они не сразу очухались…

– Не сразу. – Гурьянов не стал уточнять, что один из них вряд ли очухался вообще.

Они сидели в большой комнате, пили чай с лимоном.

Эта конспиративная квартира принадлежала известному театральному режиссеру, укатившему на год на заработки в Америку. Свое жилье тот сдавать принципиально не желал и доверил его своему старому другу Владу. Оперативник использовал это убежище достаточно активно – иногда по работе, но чаще для загулов с особями женского пола.

– Вы похожи на Костю. Он был сильный человек, – на глазах Вики снова заблестели слезы. – Из тех, кто способен взять, что ему нужно.

– Взять, – вздохнул Гурьянов. – Но не отдать.

– А вы?

– А я почему-то всегда рос с мыслью, что должен отдавать, а не брать – время, силы, саму жизнь, если это надо для дела.

– И что за такое важное у вас дело?

– Дела бывают разные, – уклончиво произнес Гурьянов.

Никита всегда жил с этим словом «надо». А Костя все больше со словом «хочу».

Сыновья генерала Гурьянова должны были служить Родине. После восьмого класса школы братья пошли в Суворовское училище. Потом Костя поступил на факультет западных языков военного иняза, но по окончании вдруг взбрыкнул, сумел уволиться из армии по здоровью и пошел работать во Внешторг – уже тогда любил красиво пожить. С перестройкой двинул в бизнес. Никита же поступил в Высшую школу КГБ и надел на четыре года военную форму со связистскими (для конспирации) эмблемами на черных петлицах. По распределению попал в седьмое управление – службу наружного наблюдения. Для выпускника с красным дипломом – не ахти какое достижение.

Работа оказалась даже чересчур живая. Топтали за валютными ворами, за казнокрадами, за сотрудниками резидентур из московских посольств. Запомнилось, как брали агента ЦРУ и сплоховали оперативники второго Главного управления КГБ – задерживаемый успел проглотить ампулу с ядом.

Через два года работы в «наружке» Гурьянову сделали предложение, от которого невозможно отказаться.

На спокойного, неторопливого, но преображавшегося на ринге и превращавшегося в необычайно эффективную боевую машину Никиту Гурьянова кадровик отряда «Буран» обратил внимание еще тогда, когда тот был на четвертом курсе ВШК. Никита идеально подходил на роль сотрудника оперативно-боевого отдела «Бурана». У него был необычайно устойчивый тип нервной системы. Прекрасное знание двух иностранных языков, красный диплом, отменные боевые качества. И верность делу, которому присягал. Выбирали на эту службу лучших. Гурьянов был как раз самым лучшим. За ним присматривали. И однажды решили – парень подходит.

– Да, наверное, Лена была права, – задумчиво произнесла Вика, глядя на Никиту. – Вы из тех людей, которые могут все. Но…

– Но не имеют «Инфинити», счета в банке и виллы на Гавайях, – сказал грустно Гурьянов.

Вика ничего не ответила. Обвела глазами комнату и кивнула на гитару:

– Ваша?

– Нет. У меня другая.

– Вы поете?

– Немного.

– Люблю бардовские песни. Споете?

– Попробуем.

В Латинской Америке восхищенные партизаны смотрели, как русский амиго перебирает чуткими пальцами струны, и на волю вырывается испанская зажигательная музыка. И пел Гурьянов прекрасно – баритон эстрадный, мог бы выступать на сцене получше большинства кумиров. Сам сочинял песни, и позже их исполняли другие, две из них даже попали на диск «Мелодии Афгана». И гимн отряда «Буран» тоже сочинил он.

Гурьянов исполнил романс «Гори, гори, моя звезда». Вика захлопала в ладоши. Потом задумалась. И спросила:

– Никита, а почему вы пришли тогда ко мне? И вообще, что вы хотите в этой истории?

– Найти убийц.

– А дальше? Я знаю, что бандитов обычно прощают, а не судят. Судят чаще всего они сами.

– Не так страшен черт, как его малюют.

– Еще страшнее, Никита. – Она с тоской и болью посмотрела на него.

Повинуясь неожиданному порыву, он отложил гитару и обнял девушку. И вспомнил, как целовал ее в машине, предварительно почти лишив сознания. Воспоминание было острым. И он снова поцеловал ее. Но она вдруг, тоже неожиданно для себя, ответила на этот поцелуй.

Тут послышался условный звонок в дверь. Потом входную дверь отперли.

– Здорово, беженцы, – сказал Влад, заходя в комнату и кидая на кресло свою кожаную барсетку. – Поговорим накоротке?

Он поманил полковника в другую комнату – Вике необязательно присутствовать при их совещаниях.

– Что узнал? – Гурьянов плотно прикрыл дверь.

– Немного. По сводкам происшествий стрельба у Викиного дома значится. Выезжала оперативная группа. Свидетели утверждают, что после перестрелки двое бандитов погрузили двоих своих бесчувственных товарищей по оружию к себе в машину и скрылись.

– Что с Викиной фирмой? Эти уголовники могли заглянуть и туда.

– Туда я пока не совался. Пусть лучше Вика позвонит сама, спросит, не интересовался ли кто ее персоной.

– Попросим.

Вика согласилась. Она взяла трубку своего сотового телефона, позвонила себе на работу и произнесла с наигранной бодростью:

– Нинок, я приболела. Меня никто тут не спрашивал?

– Из «Родоса» спрашивали, – тонко заверещала Нинок. – Они деньги перевели. И Алиханов… Милиция утром заходила. Из какого-то РУБОПа. Спрашивали тебя.

– Пусть опишет, какой мент был из себя, – прошептал Влад, прислонивший ухо к трубке.

Нинок достаточно четко описала приходившего.

– Это Лом, – прошептал Влад, узнав своего бывшего сослуживца.

– Кто еще появлялся? – спросила Вика Нину.

– Лешка. Говорит, что не может тебя найти. Дома ты трубку не берешь. Не звонишь. Он, видите ли, волнуется…

– Ладно, пока. – Вика положила трубку.

– Кто такой Леша? – спросил Гурьянов.

– Знакомый. – Вика вдруг покраснела.

Тут ее телефон зазвонил. Она приложила трубку к уху:

– Леша? Как куда пропала? Ничего не пропала… Нет, пока не могу… Где нахожусь? Да тут, у… – Она едва не вскрикнула, когда Гурьянов сжал ее руку. – В гостях у знакомых… Какая тебе разница где… Ладно, появлюсь. Целую…

– Тот самый Леша? – спросил Гурьянов. – Он всегда такой настойчивый?

– Как бешеный сегодня.

– Как бешеный, – задумчиво произнес полковник…

– Жадность фраера сгубила. Надо выручать ублюдка, – сказал Художник дяде Леше сразу после задержания главаря, первый раз в открытую покрыв Хошу матюгами. На военном совете, проходившем на загородной базе, присутствовал еще и Шайтан.

– Надо, – кивнул дядя Леша. – Я справки наводил через старых знакомцев. Хоша пока молчит. Но если сломается – представь, что будет.

– Всем нам вилы. – Художник ткнул двумя пальцами себе в шею. – Может, грохнуть этого грузина?

– Ты готов воевать с РУБОПом? – спросил дядя Леша. – Это дело их чести. Там ребята зацикленные. Если личное вклинится, будут давить, пока не додавят.

В такую ситуацию команда не попадала ни разу. Некоторые шестерки, которых подтянули из шпаны, попадали за хулиганство да уличные разбои за решетку. Команда отстегивала с общака на адвоката, на передачки – и хватит. Напрягаться и вытаскивать залетчиков любой ценой никто не собирался. После того как одного из них, рванувшего по пьяни на улице у женщины сумочку да тут же и попавшегося, выпустили под подписку о невыезде, Художник вместе с бойцами оттащил его в лесочек и устроил экзекуцию со словами:

– Ты работал на команду. И на блядские дела свои должен был разрешения спросить.

Принародно сорвали с провинившегося дуба златую цепь, кольцо, отняли ключи от машины и даже содрали малиновый пиджак – всю бандитскую экипировку.

– Тебе повезло, – сказал тогда Художник. – Легко отделался, козел.

Но сейчас дело другое – влетел главарь. И команда могла развалиться. Уже соседи по вещевому рынку у Северного порта начали косо посматривать и намекать – мол, неплохо бы подвинуться, а то и освободить место…

– Надо искать подходы к следователю, – произнес дядя Леша.

– Областное управление дело ведет, – досадливо произнес Художник.

– Ну и что? – небрежно махнул рукой дядя Леша. – Везде люди-человеки. Всем есть-пить надо… И адвокат хороший нужен как воздух.

– Какой хороший?

– Параграф.

Сказано – сделано. Взяли в защитники бывшего судью по кличке Параграф. Отставные судьи и прокуроры в адвокатах ценятся не из-за каких-то невероятных юридических познаний, а из-за обширных связей. Они знают, кому и сколько надо сунуть, чтобы прикрыть дело. И Параграф действительно знал, кому и как занести деньги.

– Исполнителей нам не вытащить. А вашего атамана разбойников, – усмехнулся он, посматривая хитро на Художника, – может, и удастся. – Он замялся, опустил скромно глаза, ожидая продолжения.

– Сколько? – произнес Художник слово, которое было ключевым, и на лице адвоката опять появилась хитрая мина.

– Ну уж не тысячу баксов. Гораздо дороже. – Параграф назвал сумму, от которой у Художника заломило зубы.

– Ладно, – вздохнул Художник. – Давайте торговаться.

– Киса Воробьянинов говаривал: торг здесь неуместен, – усмехнулся адвокат.

– Еще как уместен.

Цену удалось сбить, но не слишком сильно. Договор об оказании юридических услуг был заключен. Задаток выплачен. Параграф встретился с томящимся в СИЗО Хошей. Переговорил с ним. Заключили договора и на защиту Трупа с его помощниками. Им защитников взяли из юридической конторы, которая работала на Параграфа.

– Ну что, – изучив ситуацию, заключил веско Параграф. – Надо валить все на исполнителей.

– Свалим, – кивнул Художник.

Проблем тут не предвиделось. По понятиям Труп с его гоп-компанией были в дерьме по уши. Это ж надо – родного пахана ментам сдать. Объясняй потом, что показания из них выбили. Терпеть должны были тяготы и лишения бандитской жизни, а не под протокол петь. За это им можно устроить на зоне хорошую жизнь. Они это понимали и готовы были отыграть назад.

– И надо мириться с потерпевшим, – добавил Параграф. – Организовать встречу и переговорить, не давя. Отступить. Свет на нем клином же не сошелся. Но надо учитывать, что РУБОП его может контролировать.

– Попробуем, – кивнул Художник.

С Гурамом он встретился в ресторане «Зеленая опушка» на самой окраине города.

– Ну чего, Художник? – Бизнесмен был напуган и нервно постукивал пальцем по бокалу с вином. Художник насмешливо его изучал, а Гурам нервничал все больше и больше. Руки его тряслись, но в глазах отпечаталась решимость зайца, которого загнали в угол и который готов бить волка лапами по морде.

– Гурам, давай без понтов дешевых, без наездов, без глупых упреков побазарим. Как старые добрые приятели, – предложил Художник.

– Я уже базарил. В лесу… Меня за что так били? Меня развели, как лоха обычного. Я что, лох обычный? – Грузин уже кричал.

– Тише. Люди смотрят… Нет, – сказал Художник, едва не добавив: «Не обычный». – Ты не лох…

– Мне от Боксера «крышу» предлагали. Боксер таких подлостей не делает. А я…

– Вот что, Гурам. Ребята погорячились. И ты погорячился. Теперь надо думать, как выбираться из той канализации, куда мы дружно залезли. Хоша – в тюрьме. Пацаны – там же. Это не по-человечески. У них матери. У Батона жена ребенка ждет.

– Батон? Это который паяльной лампой меня хотел жечь?

– Работа такая, – хмыкнул Художник. – Это прошлое. Надо о будущем думать. А будущее таково. Я за Хошу подписываться не буду. Вендетту тебе устраивать не стану. Ты мне не враг. Я тебе ничего плохого не сделал. Но Хоша… Ты не понял главного?

– Что?

– Он отморозок. И память у него злая. И долгая. Дадут ему года три. Отсидит год. И тогда тебе конец.

– Я не боюсь вас!

– Боишься. И по делу боишься… Тебе-то ладно. О ребенке своем подумай.

Гурама передернуло.

– Надо разводить ситуацию, – напирал Художник. – Мое слово – никто наезжать на тебя больше не будет. «Крышу» я тебе оставляю на старых условиях. Кстати, я был против, чтобы с тобой так поступали. Поверь. Это все знают… В общем, так, стягиваем Хошу с нар. И забываем дружно об этом недоразумении.

Гурам продолжал стучать ногтем по бокалу, и руки его тряслись все больше.

– Ну решай. – Художник хлопнул по золотым часам на руке, которые обошлись ему в три тысячи долларов. – Время идет. Да – так да. Нет – так нет. Мне, честно говоря, все равно.

– Ладно. Как только его вытащить? Я же не могу заявление забрать.

– Нет неразрешимых проблем. Поговори с опытным человеком. – Художник встал и подошел к Параграфу, скучающему за столиком у окна. – Ваш выход, маэстро.

Адвокат пересел к ним за столик и потер руки:

– Итак, сынок, нет ничего легче, чем обмануть правосудие. Потому что правосудие – это игра. Нужно только знать, как играть в эти игры. Скажешь, я не прав?

– Что я должен делать? – процедил Гурам.

– Менять показания. Не слишком сильно. Чуть-чуть. Такие акварельные мазки… Притапливаем тех молодых людей, которые жгли тебя паяльной лампой. И пишем невинный лик Хоши.

Через три недели Хоша вышел под подписку о невыезде из следственного изолятора номер один и был встречен Параграфом и Художником.

Справлять освобождение решили дома, а не в кабаке, рассудив, что атаман сильно устал от назойливого общества – тридцатиместной камеры. Когда прибыли в сельский домик, Хоша остался с Художником наедине. И тут его прорвало.

– Мочить! – истерично визжал он, капризно молотя ладонью по полному деликатесов столу.

– Кого? – спросил Художник.

– Гурама!

– Еще кого?

– И опера того, который меня колоть пытался.

– И следака?

– Следак – вообще сука!

– Хоша, тебя еще на зоне не учили, что оперов просто так не мочат?

– Мочат! Еще как мочат! Враги. – Хоша сильно ударил кулаком по столу – тарелка упала на его брюки. Таким он еще никогда не был. – Падлы! Гниды! Всех под нож!!! Кто против? Ты? Ты?!

Художник пожал плечами:

– Мочить так мочить… Я не возражаю…

Хоша уперся взором в стену, чуть успокоился. Жадно выхлебал стакан минеральной воды.

Художник терпеливо подождал, пока у Хоши дыхание восстановится, и спокойно, размеренно произнес:

– Теперь слушай. Ты можешь мочить кого угодно. Но только без меня. Я ухожу.

– От нас не уходят.

– Ухожу и пацанов заберу. И долю с общака. Там не так много осталось – все на твою отмазку ушло. А ты руководи своими дуболомами… Только учти: тебя на вещевом рынке у порта видеть не хотят.

– Захотят!

– Вряд ли… Хоша, ты ведешь себя неразумно. Мы только что чуть крупно не вляпались. Уроды наши на зону уйдут. Надо затихнуть.

Хоша безумными глазами посмотрел на него.

– Хоша, ты же братан мой кровный. – Художник присел рядом с ним, положил руку на плечо. – Куда нам друг без друга? А козлов мы всех рано или поздно замочим. Со всеми посчитаемся – и с ментами, и с Гурамом. Только выждем время… Мы в гору идем. Да, медленно. Но верно. Споткнешься – и рядом вот она, пропасть. Не успел оглянуться – и ты уже жмурик. Но мы умеем ходить аккуратно.

В общем, заболтал Художник его окончательно. Но с этого времени все чаще при обсуждении самых разных вопросов главарь обрывал его резко, с раздражением. И все чаще смотрел с ненавистью. Особенно когда Художник оказывался прав.

Из той истории вышли с наименьшими потерями. Батон, Труп и еще трое парней получили не слишком обременительные сроки. Руднянская команда продолжила существование. Правда, конфликт с законом сильно подкосил общак, который нуждался в пополнении. Тут и подвернулся один толстощекий, возбужденный «новорусак» – какой-то финансовый воротила местного масштаба.

Он затравленно озирался, когда вечером в тихом дворике встретился с Художником.

– Его надо… – бизнесмен помялся, – умертвить, так скажем. В назидание другим. – Он протянул фото и данные на человека, его адреса, место работы.

– Это кто такой? – спросил Художник.

– Бывший компаньон. Вы бы знали, на какие бабки меня эта сука кинула.

– Вернуть бабки?

– Да хрен с ними, с бабками. Ничего не хочу. Хочу, чтобы его упокоили красиво, в назидание другим.

– Почему?

– Потому что он козел. – Финансовый воротила выражений не выбирал. – И чтобы все знали – козлу так и положено кончить. А за ценой я не постою.

И действительно не постоял.

Упокоить в назидание – это значит с большим шумом. Чтобы по всему Ахтумску волна прокатилась. Тогда впервые показал себя Шайтан во всей красе. Пригодилась игрушка с военного склада.

Жертва вышла утром и уселась за руль своего джипа «Паджеро». Тут машину подбросило. Ухнуло так, что в доме стекла повылетали.

Когда место происшествия показывали по областному телевидению, Шайтан смотрел на догорающую машину с детской счастливой улыбкой.

– Нет! – воскликнула Вика. – Я никого не хочу впутывать в эту историю.

– Вы это называете историей? – недоуменно приподнял бровь Влад. – Вы, считайте, на том свете побывали. И вам неудобно кого-то напрягать.

– Я не хочу!

– Вика, вы не имеете права капризничать, – напирал Влад мягко, но неодолимо.

– Леша ни при чем!

– Вот и выясним… Вика, мы ему ничего не сделаем. Мы просто проверим одну задумку. Это очень нужно, – вступил в разговор Гурьянов.

Вику они все-таки додавили, и она согласилась на их план.

Они уселись в черную «Волгу» Гурьянова. В глухом дворике перекинули номерные знаки – у полковника имелось несколько номеров прикрытия.

Знакомый Вики жил у метро «Кантемировская» в многоэтажном, длинном, как крепостная стена, отделанном голубой плиткой доме.

– Вон его машина, – сказала Вика, показывая на не первой молодости «Тойоту».

– А чего он не на работе? – спросил Влад.

– Приболел… Ну и как мне вас представить? – обернулась она к Гурьянову.

– Как кавалера.

– Вы смеетесь?

– Если он вам так дорог, можете сказать, что я ваш троюродный дядя.

– Опять смеетесь.

Они втроем поднялись на третий этаж. Остановились перед деревянной дверью с бронзовой ручкой.

– Звоните, – велел Гурьянов.

Вика вжала кнопку звонка. Они простояли минуты две, прежде чем из-за двери мужской голос спросил:

– Кто?

– Я! – крикнула Вика. – Открывай.

Дверь открылась. На пороге появился Леша – эдакий плейбой, метр девяносто ростом, с широкими плечами, накачанными бицепсами и открытым красивым лицом, в тапочках на босу ногу, спортивных шароварах и красной майке. Он напряженно посмотрел на Вику. И отшатнулся, заметив Гурьянова.

– Привет, – дружелюбно произнес тот, нутром чуя, что его подозрения оправдывались. И стало на миг противно. Так бывает всегда, когда сталкиваешься с человеческой низостью.

– Это кто? – спросил Леша.

– Компаньон из фирмы «Панда». Я его попросила меня проводить… Ты нас пригласишь?

– Конечно. – Хозяин квартиры отступил, вызывающе и зло посмотрев на Гурьянова. Тот ответил ему обезоруживающей, широкой, обаятельной улыбкой. Влад тем временем сидел на подоконнике между этажами и слушал в наушники, что ловит микрофон, который был у полковника.

В квартире была стерильная чистота. Все разложено по своим полкам. Богатый ремонт, новая мебель, стол с мощным компьютером. Полка с книгами – какими-то философскими трудами, видимо ни разу не читанными, и длинным рядом детективов. Живет в этой квартире аккуратист-зануда, болезненно обожающий себя и свой мирок с евроремонтом.

– Ты не представляешь, на меня напали какие-то сумасшедшие! – Вика плюхнулась в кресло: она чувствовала в этой квартире себя как дома. – Они пытались меня похитить.

– Ты на работе не появляешься! Я волнуюсь! – крикнул Леша.

– Что ты орешь на меня?!

– Я ору?!.. Да, я ору. У меня неприятности!

– Какие?

– Ты не поймешь. И не устраивай сцены при посторонних, – прошептал он ей на ухо. – Пойдем переговорим.

Они вышли в соседнюю комнату.

– Чего он с тобой приперся? – услышал Гурьянов голос хозяина квартиры.

– А думаешь, приятно шататься одной по улице, когда на тебя нападают? Я боюсь!.. Ты чего меня искал?

– Из «Омикса» звонили. Они хотели тебя видеть. Заказ наклевывается. А ты срываешь. А там и мои комиссионные.

– Из-за этого вся эта сцена?

– Ну… Я волновался… – Он поцеловал ее.

– Давай бумаги по «Омиксу».

– Сейчас. – Гурьянов видел в стекле двери отражение – хозяин квартиры полез в сервант, вытащил папку. – На.

– Ладно, Леша, нам пора, – сказала Вика, проходя в комнату, где ждал Гурьянов. – Еще дела.

– Я думал, ты останешься.

– Нет, – резко произнесла она. – Пошли. – Она демонстративно взяла под локоть Гурьянова.

Они спустились вниз по узкой лестнице, прихватив по дороге Влада.

– Как он вам глянулся? – спросил Гурьянов девушку.

– Не знаю… Он будто пьяный… Но вы же убедились, что он ни при чем. Он искал меня из-за сделки. Давно обсуждали это с ним, – говорила Вика, будто пытаясь убедить себя. – Поэтому и нервничает.

– Посмотрим. – Гурьянов распахнул дверцу машины. Сел на место водителя и взял у Влада приемник. Вдавил клавишу. Послышалось шуршание и какие-то звуки.

– Работает, – заверил Влад. – Когда вы там были – он ловил все ясно.

– Вот блядь, – неожиданно донесся из приемника чистый голос. – Тварь подзаборная. – В голосе, который явно принадлежал Леше, слышалось отчаяние.

– Это что? – расширила глаза Вика.

– Это ваш Леша так о вас отзывается, оставшись наедине с собой, – пояснил Влад.

– Под монастырь подвела, проститутка, – не унимаясь, гундосил Алексей.

– Как это вы сделали? – ничего не понимая, спросила Вика.

– Оставил микрофон рядом с его телефоном, – сказал полковник.

– Это непорядочно! – крикнула Вика.

– Да? – делано удивился Гурьянов.

Минуты три Леша честно терзался сомнениями. А потом послышалось щелканье.

– Набирает телефон, – подирижировал пальцами Влад. – И вот – момент истины…

– Але, Виктор?.. – донеслось из динамика. – Она была у меня. Как я ее мог задержать? Пришла с каким-то уродом… Откуда знаю, с каким уродом… Сказала, еще зайдет… Ты обещал, что с ней ничего не случится… Я все помню, но ты обещал…

– Заботится о вас, – хмыкнул Влад.

Вика сидела белая как снег.

Хрясь – это Леша бросил телефонную трубку.

– Вот твари! – всхлипнул снова приемник.

– Пошли, – сказал Гурьянов, распахивая дверь.

– Куда? – недоуменно произнесла Вика.

– Вы же там забыли косметичку.

– Я?

– Да. Посмотрите…

Косметичку Гурьянов незаметно для нее вынул из ее сумки и оставил в прихожей.

Она открыла сумочку и удивленно произнесла:

– Правда.

Они снова поднялись на третий этаж. И перед дверью Гурьянов велел:

– Звоните.

Вика послушно позвонила.

– Кто? – В голосе Леши были истерические нотки.

– Это я. Забыла косметичку.

Дверь открылась. Гурьянов вошел в прихожую, отодвигая хозяина, кивнул Владу:

– Подождите с девушкой внизу…

Леша было рванул животом вперед на нарушителя его спокойствия, желая, похоже, вытолкать из дверей, но Гурьянов, несмотря на то что хозяин квартиры весил не меньше, легко отбросил его к стене.

Вика пыталась протестовать, но Влад настойчиво повлек ее вниз.

– Что вам надо? – визгливо воскликнул Леша, сжимая руки в кулаки.

– Ничего. – Гурьянов резко ударил его пальцем под дых, отключил дыхание и поволок в комнату на подкашивающихся ногах. Усадил на пол. Склонился над ним и осведомился через пару минут: – Продышался?

– Ты… Ты что…

– Кричать не надо. Будет хуже… Ты мне сейчас все расскажешь. И не будешь врать. По какому телефону они просили тебя позвонить?

– Кто?

– У меня нет времени, Леха. Время – деньги. Если я сейчас не услышу правдивого ответа, я тебе сломаю палец. Потом руку. – Он сжал его шею так, что хозяин квартиры начал закатывать глаза. – Ты мне все равно все скажешь, только тогда тебя придется кончать.

– Вон. – Леха глазами показал на тумбочку, где лежала записная книжка. – На букву «в» посмотри.

– Лежи тихо, – погрозил пальцем Гурьянов.

Он подошел к тумбочке, взял записную книжку, открыл на букве «в».

– Какой номер?

– Последний… Они сказали мне не записывать.

– Но ты очень боялся забыть. Когда они пришли?

– Вчера вечером. Двое в кожанках. Вику искали.

– А ты?

– А что я? Я же не знал, куда она подевалась.

Гурьянов нагнулся и провел пальцем по шее хозяина квартиры, прямо по длинной царапине:

– Их работа?

– Это он ногтем прочертил. Ноготь такой длинный, желтый… Очень больно… И я… Ну боюсь я их!

– И ты обещал им прозвонить, если твоя возлюбленная появится.

– Обещал. – Леша присел на ковре и держался рукой за горло.

– Опиши их.

– Один на сурка похож, здоровый такой. Витей зовут. Другой выше меня будет. А рожа… Гнусная такая пачка!

– Зачем им Вика?

– Они сказали – просто поговорить. Она обещала им что-то и исчезла. Теперь ищут.

– И ты ее отдал бандитам.

– Они… Они из милиции.

– Как ты это понял?

– Удостоверение.

– На Олимпийском можно купить любое удостоверение. Например, «удостоверение свиньи». Прикупи, пригодится.

– Оскорбляете?

– Тебя? Ты этого не заслуживаешь. Ты просто кусок дерьма и больше никто, поэтому оскорблять толка нет. Будешь делать, что тебе говорят…

Леша всхлипнул:

– Я не хотел. Вика… Она…

– Но своя шкура ближе к телу… Ладно, коммерсант. Не гунди. Ты ведь понял, что это не ментовка, а обычная банда. И отдал им девушку, поскольку они пообещали тебе вскрыть брюхо. Твое брюхо – с одной стороны. А с другой – Вика, пусть она и неплоха в постели, но сколько их еще таких будет. Правда ведь?

– Нет!

– Мораль читать тебе без толку. – Гурьянов взял рацию: – Влад, мы тут договорились с Лешей. И вариант нарисовался… Поднимайся.

Влад поднялся в квартиру. Гурьянов ему все объяснил. Влад кивнул:

– Может сработать.

– На. – Гурьянов взял трубку радиотелефона и протянул хозяину квартиры. – Побеспокоишь своих новых друзей. Зачитаешь текст по бумажке. И если запнешься, то считай, что тебе не повезло.

– Нет!

– Тогда я тебя убью. – Гурьянов ударил его по лицу – не слишком сильно, но так, что из глаз посыпались искры.

– Ладно… Хорошо. Только вы отвечаете за мою безопасность.

– Отвечаю.

Гурьянов проинструктировал Лешу. Нажал на кнопку громкоговорящей связи, настучал номер.

– Витя, это опять я… Она снова объявилась, – произнес заученно Леша. – Она сказала, что приедет сегодня еще… У нее какие-то дела, но она будет. Я тогда прозвоню…

Когда Леша дал отбой, Гурьянов потрепал его по щеке:

– Вот и молодец.

Вытащив из подмышечной кобуры пистолет Макарова, полковник передернул затвор, поставил на предохранитель. И спросил:

– Пиво есть?

– В холодильнике, – угодливо закивал Леша. – Ящик «Хайникен».

– Тащи. Скрасим ожидание.

После следственного изолятора Хоша сильно изменился. Стал более нервным, настороженным. И следа благодарности за то, что его вызволили, он не испытывал, а демонстрировал лишь растущую подозрительность. Своей нервозностью заражал всю команду. Братву все больше охватывало какое-то заразное безумие.

Каратист Брюс и Башня продолжали свои сумасшедшие вылазки. Они в последнее время повадились насиловать по вечерам загулявших в городе девиц.

– Садись, овца, в тачку, не пожалеешь, – кричит Башня, распахивая дверцу.

– Да пошли вы!

– Садись, не то костей не соберешь.

– Кричать буду.

– А пером по морде?..

Потом – в глухое место, там утолить свою страсть, лучше поизвращеннее, избить девушку, да еще серьги сорвать – не потому, что деньги нужны, а чтобы для полноты кайфа, и пообещать все лицо исполосовать, если в милицию заявит.

В порядке вещей было познакомиться с девушкой, узнать ее адрес, заявиться в квартиру, набить морду папаше, оттаскать за волосы мамашу и потащить девицу в машину.

Ну а уж прийти на рынок, перевернуть азербайджанский лоток, потом обобрать какого-нибудь безобидного жучка, торгующего в переходе дезодорантами, и дать ему в глаз, отметелить кого-нибудь, кто косо посмотрел, около бара – это вообще их любимые милые забавы.

Время от времени они влетали в милицию, приходилось их оттуда выкупать. Но Хоша относился к этим выходкам снисходительно – двое психопатов были его личной гвардией и опорой. Он считал, что только на них может положиться, тогда как Художник своенравностью все больше раздражал его и пугал.

Но больше всего крови портил Блин. Ощущая общий раздрай в команде, он совсем отбился от рук, пил так, что не просыхал сутками. Мог не исполнить поручение. А мог не приехать, когда нужен. И все чаще заявлял о том, что пора отваливать и создавать собственное дело, а не «кормить там всяких». Под «всякими» подразумевались Хоша и Художник. Пару раз он намертво сцеплялся с главарем – находила дурь на дурь. Тогда Блин бил себя мощным кулаком в грудь:

– Чего ты мне лепишь горбатого? Ну пошли. Хоть на кулаках, хоть на ножах. Тоже мне пахан. Я таких паханов… – Дальше следовала длинная нецензурная тирада.

Длилось это недолго. Блин с Хошей замирялись, до очередной склоки.

Но однажды, когда команда собралась в домике в деревне, Блин перешел все границы. Он заявился уже слегка поддатый. Как раз была дележка месячного заработка с вещевого рынка у Северного порта. На столе лежала груда мятых купюр, некоторые грязные, замызганные, но от этого они не переставали быть деньгами. Деньги эти делились на множество частей. Доля отстегивалась начальнику местного отдела внутренних дел и заместителю главы администрации, курирующему рынки. Немало уходило на покрытие расходов, возникающих при работе на рынке. Потом шла зарплата охранникам и получателям, собирающим на рынке деньги. А потом уже начиналась дележка того, что оставалось, – не более трети, но суммы все равно накапливались достаточно приличные. Часть шла на общак ворам, часть на общак команды, а остальное распределялось между верхушкой шайки соответственно заслугам.

Хоша любил раздавать деньги сам. Он ощущал какое-то блаженство, когда отсчитывал купюры и отдавал их с шутками и прибаутками.

– На, купи детям мороженого. – Пачку денег он перетянул резинкой и толкнул по гладкому столу в сторону Брюса.

– Эскимо, – скривился Брюс, засовывая пачку себе в карман.

– На рюмку коньяка хватит, – следующую пачку Хоша передал Башне.

– Етить ее, – покачал головой Башня.

– Чего, маловато? – уставился на него Хоша.

– На эти бабки… А, ладно! – махнул рукой Башня.

И от Брюса, и от Башни не слышали ничего, кроме того, что деньги им отстегивают слезные, что они в команде давно и должны получать куда больше. У Художника было на этот счет особое мнение. Он им вообще бы только на сигареты давал, поскольку пользы с троглодитов было как с козлов молока, а выступления их на совете стаи сводились в основном к предложениям ограбить Ахтумское отделение банка «Менатеп» или захватить в заложники генерального директора нефтеперерабатывающего завода и продать его за миллион баксов.

Художник без звука бросил свою пачку денег в «дипломат». Дядя Леша потер руки довольно – он всегда потирал руки, получая деньги, потому что страстно и беззаветно любил их – «зелененькие», «деревянные», какие угодно.

– Это чего?! – взвился Блин, глядя на свою долю. – Ты мне скажи, чего это? Последняя шестерка больше получает!

– Стоп, Блин! – резко осадил его Хоша. – Давай считать. За месяц ты сорвал нам две деловые встречи. И не приехал по вызову, хотя тебе прозванивали. Знаешь социалистический принцип – кто не работает, тот не ест. Но мы – не большевики. Мы тебе отстегнули по совести.

– По совести, да? Ах ты сука! – Блин порвал деньги и бросил их в лицо Хоше.

Тот побледнел:

– Ну это ты зря!

– Да я тебя в белых тапочках видал, фуфел дешевый! – заорал Блин, распахивая пиджак, чтобы все видели засунутый за пояс пистолет. – Ну, чего сделаешь, а? Что ты против меня? Ты кто вообще? Тебя кто вообще башли распределять поставил? Ты – дешевка! И на зоне дешевкой был! Повезло, что не опустили!

Хоша вскочил, двинулся к Блину, но тот дернулся ему навстречу. Бодаться в лобовую с Блином – все равно что переть на танк.

Все повскакали с мест. На Блина поглядывали недобро. И Хоша стоял набычившись, понимая, что решается сейчас очень многое.

– Брейк, парни, – подал голос дядя Леша. – Ну чего вы взбрыкнули? Давайте сядем, побазарим спокойно. И возьмем слова обратно.

Неожиданно его спокойный тон возымел действие. Блин, не застегивая пиджак и не отводя руку от пистолета под мышкой, уселся на диван и стал сверлить взором присутствующих. Он понимал, что наговорил лишнего, но на попятный идти не собирался.

– Пошли, Хоша, перекурим, – предложил Художник и почти насильно вывел главаря на крыльцо. – Закури, – протянул сигарету.

Хоша был в бешенстве. Руки его тряслись.

– Вот сука, падла такая! Я ему…

– Надо что-то решать, – покачал Художник головой. – С ним дальше нам не по дороге.

– Он ублюдок. Опустить его и прогнать в три шеи. – Хоша покачал головой. – Заложит ведь. Он же скотина подлая. По всем статьям нас заложит – и ментовке, и кому хочешь. Что делать-то?

– А ничего, – отмахнулся Художник. Он повернулся и зашел в дом.

Блин икал, вытирая рот, и тянулся к бутылке водки, стоявшей на столе. Он поднял глаза и напоролся на взгляд Художника.

– Блин, – произнес тот спокойно, – мы прикинули, что тебе пора отваливать из бригады, забрав свою долю. Мы не поскупимся.

– В общаке моих бабок немало? И кой на чего еще у меня право есть, – Блин приосанился. Он уже давно решил отвалить, и тут все неожиданно сложилось, как он хотел.

– Обсудим. – Художник присел напротив него на стул. – Вот только слова свои по поводу Хоши надо бы обратно взять. Нехорошо так.

– Ах обратно… – Блин задумался и засопел.

Из рукава рукоятка финки скользнула в ладонь Художника. Рывок – и острие вошло в грудь Блина. Ювелирно, точно в сердце.

Блин всхрапнул, качнулся, откинулся, дернулся и закатил глаза. Изо рта пошла кровь.

Художник посмотрел на остальных:

– Возражения есть?

– Ну ты и быстрый, – прошептал Башня зло…

– Сиди спокойно, не суетись, – напутствовал хозяина квартиры Влад, уютно устроившись в мягком кресле из черной кожи и положив ноги на телефонный столик.

– Что будет? Что будет? – не переставал причитать Леха, сидя на пуфике и раскачиваясь из стороны в сторону. – Они меня убьют.

– Не убьют, – отмахнулся Гурьянов. – Будешь вести себя тихо – не убьют.

Во взгляде Лехи были отчаяние и паника.

– Все Вика… Зачем я с ней связался? Чтобы за удовольствие так платить! Да провались она, тварь тощая. – Он всхлипнул. – Ну за что? Почему я?

– Правильно, почему ты, – кивнул Гурьянов. – Всю жизнь жил как у Христа за пазухой. Стриг купюры. Жрал икру, пил мартини, мял баб. И ни за кого, ни за что не отвечал. А тут дошло до проверки на вшивость. Пришли к тебе, надавили чуток, и ты лапки с готовностью кверху – всех уже продавать и предавать готов, лишь бы снова оставили в покое и ты опять жрал, пил, мял баб.

– Почему вы меня все время оскорбляете?

– Потому что ты предатель и трус, Лешенька.

– Почему я родился в этой дремучей, дерьмовой стране? Почему на меня все это свалилось? Почему? – все ныл и ныл Леха. – Все из-за шлюхи этой… Ох, Вика.

Гурьянов органически не переваривал предателей. И само слово «предательство» вызывало у него физическое отвращение. Вместе с тем так уж получалось, что довелось ему жить во времена, когда предательство стало почти нормой, когда предатели научились читать мораль и доказывать, что предавать хорошо, и оттого ненавидел их Гурьянов еще больше.

– Звони. И не трясись. – Гурьянов передал Леше трубку. – Говори нормально, чтобы они не насторожились. – Он нащелкал на аппарате номер.

На третий звонок послышался голос уже знакомого Виктора.

– Это Алексей.

– Леха, дружище! Ну как?

– Она здесь… В ванной.

– Значит, так. Задержи ее. Башкой ответишь, если уйдет. Слов на ветер не бросаем…

– Я понимаю.

– Хороший мальчик… Жди…

Ду-ду – гудки.

Леха отбросил трубку, будто змею, и снова закачался из стороны в сторону, как раввин на службе:

– Что будет? Что бу-удет?

– А будет так. Ты откроешь дверь. Вежливо улыбнешься. Пропустишь их в квартиру, – инструктировал Гурьянов. – А потом не путайся под ногами.

– Да, да…

– Возьми игрушку. Пригодится. – Гурьянов протянул Владу свой пистолет – единственное их оружие. – Контролируешь с лестничной площадки. Если чего – бей на поражение.

– Ты один справишься? – угрюмо осведомился Влад.

– А ты сомневаешься?

Влад кисло улыбнулся. Полковник – последний человек на земле, в котором он бы сомневался. Да вот только захваты так не проводятся. Сколько захватов и задержаний провел Влад – не сосчитаешь. Для захвата нужно несколько человек – сечь подходы, отходы. Во всяком случае, бойцов должно быть больше, чем преступников. Иначе начинается русская народная игра – стенка на стенку. Правда, нет такой стены, которую не разнес бы Гурьянов.

Вдруг Владу на миг стало дурно – в какую же историю он ввязывался. Но назад пути уже не было. И вообще, другого пути у него не было. Он сжал рукоятку пистолета и произнес как можно беззаботнее:

– Решено.

На лестничной клетке он присел на подоконник и стал наблюдать за стоянкой перед домом.

Они приехали через полчаса на скромных «Жигулях». Двое парней – сверху черт разберешь, но похожи на тех, которых сбивчиво, глотая слова, описал Леха.

– Гости, – произнес Влад в рацию. – Двое. Оба идут к вам.

– Понял. – В квартире Гурьянов поднялся с дивана. – Жду с нетерпением!

Он поставил рацию на буфет, размял пальцы, как перед игрой на гитаре. Привычно накатили дрожь и волнение, как всегда перед началом активных действий. Появилась какая-то волна силы, готовая вырваться наружу.

А Влад сидел на подоконнике. Через прутья лестницы внизу он видел, как раздвинулись двери лифта и эти двое уверенно направились к двери Лехиного жилища. Один – повыше, в замшевой просторной куртке – нажал на звонок.

Дверь начала открываться. Влад оторвался от подоконника, вытащил пистолет, спрятав его под ветровкой, и пошел вниз по ступенькам.

Леха открыл дверь.

– Ну? – спросил «замшевый».

– Она… – Леха запнулся, отступая. – Она…

Гурьянов стоял в стороне от двери и был скрыт от гостей.

Все шло по плану. Но вдруг Леха отпрянул и взвизгнул:

– Я не виноват! Это они!

Влад ринулся вниз.

И началось.

«Замшевый» выдернул из-за пазухи руку и выстрелил.

Гурьянов ударил ногой по двери, и дверь врезала по руке стрелявшего, так что выстрел прошел мимо. Потом снова распахнул дверь и дернул «замшевого» в прихожую.

Напарник «замшевого» увидел Влада, ринувшегося вниз, и выбросил вперед руку с пистолетом, которую держал за пазухой просторного свитера.

Влад это видел и отшатнулся. Пуля ударила над головой, срикошетила, отщепив кусок штукатурки, и разбила оконное стекло.

А сам Влад целился в бандита. Палец уже пополз по спусковому крючку. На миг задержался.

Если бы бандит попытался еще выстрелить, то Влад завалил бы его вглухую. Но тот прыгнул на ступени и бросился вниз. Палец снова дрогнул на спусковом крючке. Влад еще секунду мог бы его свалить, но не решился. А бандит обезумел от страха.

Все, время упущено.

Влад оставил в покое скрывшегося и распахнул дверь Лешиной квартиры, готовый ко всему.

Леха сидел на полу. Он был в ступоре, безумными глазами смотрел перед собой.

Гурьянов склонился над «замшевым». Тот кулем лежал на полу.

– Не прижмурился? – кивнул Влад на тело.

– Живой. Сейчас в порядке будет.

Взяв со стола чайник, полковник вылил воду на пленного. Похлопал его по щекам. «Замшевый» сдавленно застонал.

Гурьянов приподнял его, прислонил к стене и продемонстрировал удостоверение:

– Милиция. Ты, сволочь, задержан по подозрению в совершении преступления. Ясно?

– Да пошел ты!

Гурьянов нажал на болевую точку, и глаза у «замшевого» расширились, он захрипел. Еще удар по щекам.

– Будешь хамить – будет больно… Пошли, – приказал резко полковник.

Пленного вывели из подъезда, поддерживая с двух сторон, усадили в машину.

«Замшевый», очухавшись, попытался дернуться на заднем сиденье, но усевшийся рядом с ним Гурьянов быстро его угомонил. Пленник проскрипел:

– Вы же не знаете, на кого бочку катите. Вы, менты, лучше бы бакланами занимались.

– А ты крутизна?

– Посмотрим, чья возьмет, – буркнул бандит. Рации, оружие, повадки задержавших – все вполне подходило для милицейских.

– Наша возьмет, – заверил Гурьянов и зажал шею бандита, глаза того закатились. Из бардачка извлек наполненный зеленоватой жидкостью одноразовый шприц и вколол ему в вену…

Потом Гурьянов вышел из машины, вернулся в квартиру. Встряхнул сидевшего на диване Леху:

– Бери деньги, документы и двигай отсюда.

– Как это? – непонимающе произнес Леха.

– Сюда еще придут люди, – пояснил Гурьянов. – И сделают из тебя мясное рагу. Так что торопись…

Долго уговаривать Леху не пришлось. Тот распахнул шкаф, извлек пакет с деньгами, документы.

– Это нехорошо. Некрасиво. Вы меня должны защитить, – бормотал он. – Я из-за вас…

– Заткни фонтан, – прикрикнул Гурьянов, и поток слов как оборвало. – Кому-нибудь расскажешь об этой истории – пеняй на себя. Не было этого ничего.

– И что мне теперь? Бомжевать по России? Что я должен делать?

– Вернешься недели через три и будешь жить, как жил, – сказал полковник.

Времени дал с запасом. Он надеялся управиться быстрее.

Второй раз схлестнулись со спортсменами руднянские из-за винного контракта. Один делец попросил у Хоши поддержки – он собирался ввести контрабандой несколько десятков тысяч бутылок итальянского вина и раскидать в магазины Ахтумска. Навар обещал быть жирным, а без хорошей «крыши» такие сделки не совершают. Ведь все взаиморасчеты строятся на честном слове. А какое может быть честное слово у новорусского бизнесмена, если за его спиной не стоит дуролом с гранатометом?

Самое неприятное было то, что дельца все-таки объегорил один из оптовых покупателей на двадцать тысяч долларов. Когда Хоша и Художник подъехали к мошеннику в офис и намекнули на предстоящий разбор, тут и подкатили на новеньком, с иголочки, джипе «Паджеро» беспардонные, космически самоуверенные соратники Боксера.

– Знаешь крылатую фразу «Вас здесь не стояло»? – сказал Рома, подручный Боксера, окинув презрительным взором представителей «крыши» пострадавшей стороны.

– Нашего человека кинули, – пояснил Хоша.

– А мы кто, чтобы запрещать кидать? – выпятил челюсть Робот.

За пострадавших лохов заступаться считалось западлом. Кидала бандиту куда ближе, чем лох. Кидала – это коллега. А лох на то и лох, чтобы его стричь.

– Ну что за тема нарисовалась? Где тут непонятка? – гаркнул Рома. – Или бицепсами мериться будем?

– Не будем, – покачал головой Художник.

– Это вы умно поступаете, – оценил Робот.

Куда руднянским мериться бицепсами с Боксером, у которого вышло интервью в «Известиях», где он расписывал перспективы развития бизнеса в области и именовался не иначе как «известным бизнесменом и меценатом»? И все чаще его видели в компании с шустрыми и вечно голодными ребятами из администрации области. Боксер становился политической фигурой. А Рудня как была, так и оставалась в глазах людей пусть чуть приподнявшейся, но все-таки шарагой голодраной шантрапы.

– Падла. – Хоша застонал, когда они вернулись на съемную хату, где их ждал дядя Леша. – Падла Боксер. Что с ним делать?

– Чмо он, и больше никто. – Художник улыбнулся.

– Чего такой веселый? – подозрительно посмотрел на него Хоша.

После свидания со спортсменами у Художника было какое-то странное состояние. Не подавленное, а приподнятое. Так всегда бывает у энергичного, смелого человека, который доходит до какой-то преграды и перед ним возникает выбор – или ты идешь дальше, карабкаешься, сбивая в кровь пальцы и коленки, а то и просто ломаешь преграду, или сдаешь назад, и тогда нет у тебя иных путей, кроме кривых да окольных.

– А потому что время пришло. Или мы их, или они нас, – просто и легко произнес Художник.

– Ты Боксеру предъяву решил сделать? – выпятил челюсть Хоша. – Ну Художник…

– Предъява. Разбор по понятиям. Что еще у нас в арсенале? Можно на него жалобу в милицию написать: мол, не дает честным братанам трудиться… Хоша, ты что? Гниду надо давить пальцами.

– На, бери, – Хоша вытащил пистолет из «дипломата». – Иди, мочи его. И заодно сотню его «быков»! Давай! – Глаза его налились кровью. Он кричал, и голос становился тоньше. Получалось по-щенячьи, а не по-волчьи.

– Хорошо, валим Боксера, – сказал дядя Леша. – А что потом? В его «совхозе» человек десять спят и видят, как его место занять. Мы им поможем.

– А они в благодарность нас и окучат, – поддакнул Хоша.

– Верно, – кивнул Художник. – У нас время есть, чтобы подумать…

Через неделю он повстречался с положенцем Тимохой в бане, в которой собирались по четвергам криминальные авторитеты. В отдельном, хорошо обставленном номере, с мягкой мебелью и видеодвойкой воровской авторитет отдыхал душой и телом с двумя пятнадцатилетними шлюхами – у них был «субботник», то есть работали бесплатно.

– С глазу на глаз бы словом перекинуться, – сказал Художник, стягивая рубашку и присаживаясь на скамью.

– Брысь, мелкота! – прикрикнул Тимоха.

Шлюх как ветром сдуло.

– С жалобой к тебе, Тимоха, – сказал Художник. – И за советом.

– Ну что ж, поможем правильному пацану, – кивнул Тимоха, поглаживая объемный волосатый живот густо татуированной лапой. – Мало вас, правильных, осталось.

К Художнику положенец относился с двойственным чувством. С одной стороны, где-то уважал его, помнил хорошо, как тот, еще пацаном, на воровском разборе принял у него из рук финку и замочил того самого беспредельщика, поднявшего руку на вора в законе. С другой стороны, эти воля, решительность и способность не останавливаться ни перед чем пугали.

– Беспредельничают в нашем городе, – выдал с грустью Художник.

– Обидели, да? – жалостливо посмотрел на своего гостя Тимоха. – И кто ж тебя, малыш, обидел?

Художник на «малыша» не обратил внимания. Он привык не обижаться ни на что, просто мотать на ус и в определенный момент ставить обидчика на место. Тимоху поставить на место он пока не мог.

– Боксер.

– Ага, – кисло скривился Тимоха. – И тебя, бедолагу, задолбал это дятел.

– Я с Боксером сидел. – Художник взял бутылку холодного пива, которую протянул ему положенец. – Тот на зоне беспредельничал. Зону без основания, лишь по дури своей, на бунт поднял. Люди пострадали. На воле беспредельничает. Он плохой человек.

– И что же ты с ним делать хочешь?

– Мочить, – просто произнес Художник.

– Ага. – Тимоха посмотрел на гостя зло, из-под сросшихся кустистых бровей. – Кто ты такой, чтобы Боксера мочить? Ты Япончик? Или Паша Цируль? Или, может, ты Вася Бриллиант, восставший из гроба?

– Мы перед ним лапки сложили, да?

– Ты хочешь сказать, Художник, что право на такой базар заработал?

– Хочу заработать.

Тимоха напряженно посмотрел на него и сказал:

– Мочить, так всех. Одну осу раздавить – другие больнее кусаться станут.

– Ничего. Жало им повыдергиваем. Крылышки подпалим. Много не налетают, – пообещал Художник.

– И кто это сделает?

– Мы сделаем.

– Быстрый ты пацан. Резкий…

– Только риск большой. Правильно как: много сделал – много получил.

– Что ты хочешь получить?

– Когда Боксер отбудет в мир иной, ликеро-водочный комбинат без смотрящего ока останется.

– Хочешь к раздаче поспеть?

– Хочу.

Тимоха задумался.

– Что, дорого прошу? Так оно никогда ничьим, кроме Боксера, не будет, – сказал Художник.

– Ага, – согласился Тимоха. – Ты на ходу подметки режешь, малыш… Отвечаешь за свои слова?

– Отвечаю, – сказал Художник. – Только помощь нужна будет. Всех боксерских парней мы при всем желании на колбасу не пустим.

– Поможем, чем можем. Только главную работу ты сделаешь.

– Сделаем… Месяца полтора на раскачку – и тушите свечи.

– Я тебя за язык не тянул, Художник, – с угрозой произнес Тимоха. – Ты сам это сказал.

– Сказал – отвечу.

– Еще как ответишь…

Вышел из бани Художник, когда светила полная луна. На улице шел пушистый снег. Было не слишком холодно, но Художника бил озноб. Все, пути назад он отрезал.

В машине его ждал Шайтан. Он скучал, листая книгу Лазарева «Диагностика кармы», зачитанную им до дыр.

– Быстро ты, – сказал он, заводя машину.

– Так вопрос небольшой. Теперь или мы…

Или нас…

– Художник, конечно, мы, – уверенно произнес Шайтан. – Надо было давно этим бугаем заняться.

– Давно – не надо. Сейчас – самое время.

Художник давно понял, что одно из основных искусств выживания в мире – совершать не только правильные и продуманные поступки, но, главное, своевременные.

И сейчас настало время бить Боксера и его команду со всех стволов.

Дважды Влад использовал этот подвал в качестве «гауптвахты». Первый раз, когда чеченцы похитили двенадцатилетнего сына одного коммерсанта и в привычной манере прислали отцу ухо, требуя двести тысяч долларов. Действовала банда очень четко – звонили бизнесмену только с телефонов-автоматов, разговор тянулся не больше двух минут. Но однажды они прокололись, и группа «наружки» засекла переговорщика. Тот повесил трубку, вышел из телефонной будки, сел в иномарку, и она дернула со скоростью – водитель проверял, нет ли «хвоста». Но обложили его крепко.

– Ничего не знаю, – заявил гордый горец, когда его вытряхнули из белого «Сеата» и спросили, где они держат ребенка.

Оперативники прошлись ему башмаками по бокам. Но он молчал. Это была ваххабитская нечисть, просто так таких не возьмешь. Болевой порог у фанатиков, это знает любой врач, резко повышен, они просто не ощущают порой боли, а принять смерть от неверного – это с гарантией попасть в рай.

Тогда Влад с напарником, старшим опером Глебом Ваниным, и отвез его в этот просторный подвал домика на территории заброшенной войсковой части в Подмосковье.

– Бить будешь? Бей! Ничего не скажу, шакал русский! – крикнул горец, безумными глазами глядя на Влада.

– Не буду. – Влад снял ремень. – Я тебя просто повешу. – Он захлестнул ремень вокруг жилистой шеи.

Глаза у бандита выкатились. Он захрипел и потерял сознание. Потом пришел в себя и на этот раз смотрел на оперов со страхом.

– Ну что, снова? – спросил Влад.

После повторной экзекуции бандит, тяжело дыша, произнес:

– Ладно. Все скажу. Все, шакал!

По Чечне Влад отлично знал, что для фанатика-мусульманина самая страшная смерть – от удушения. Так не умирают воины. Душа умершего от удушения обречена на адские муки.

Второй раз подвал использовали, когда выбивали данные о складе взрывчатки, припрятанной под Москвой пособниками террористов. Там тоже попался упертый парень, говорить не хотел, но в подвале образумился очень быстро.

И вот теперь третий раз. Сейчас привезли сюда «замшевого».

– Первый вопрос – самый простой. На кого работаешь, родной? – спросил Гурьянов, присаживаясь рядом с пленником на колено.

«Замшевый» сквозь зубы выругался и прикрыл глаза. Он был крепкий: качок, с лицом, похожим на морду хорька, – хищным и злым.

– То, что ты скажешь все, тут смешно даже сомневаться, – сказал Гурьянов. – Другой вопрос, как дорого тебе это станет.

– Да вы два покойника, – бросил пленный. – Потешься пока… Слушайте мое предложение. Вы меня выпускаете, отдаете девку, и мы расходимся.

– Зачем тебе девка?

– Пригодится. – «Замшевый» в наглой ухмылке обнажил зубы – шикарные, белые, металлокерамические. – Соглашайтесь. Козырное предложение. Больше такое не предложат… Еще на бабки можем сторговаться…

Влад впечатал ему ботинок в ребра, пленник крякнул.

– Не надо, – сказал Гурьянов. Полез в сумку, вытащил аптечку, из нее достал инъектор. – Сейчас тебя подлечим от наглости. И ты все выложишь как на духу, сынок. Сам. С радостью.

– Э… – пленный отодвинулся.

– Но потом будешь пускать пузыри и не сможешь вспомнить свое имя… Ничего не попишешь. Жизнь жестока.

– Вы чего?

Гурьянов сжал его руку и приблизил к ней инъектор.

– Э, вы чего? – Бандит дернулся – Ну ладно, ладно… Будет базар… Чего вам надо?

– Ты убил бизнесмена? В «Саабе». С семьей.

– Не знаю вообще, о чем речь…

– Без инъекций не обойтись… Больно будет, но будь мужчиной. – Гурьянов вновь взял «замшевого» за руку, тот тщетно попытался вырвать руку, но ему уже вкатили полную инъекцию.

Тактика допроса – это то, чем Гурьянов владел в совершенстве. С любыми подручными средствами – при помощи кулаков, предметов, фармацевтики, которую можно приобрести в любой аптеке, – он мог выбить из человека все.

Через час все стало известно. «Замшевый» в самом убийстве не участвовал. Он следил за обстановкой, наблюдая за ней с рацией в двадцатичетырехэтажной башне напротив. Он следил, когда Гурьяновы выйдут из подъезда, чтобы дать по сотовому телефону сигнал. После его звонка подъехал «Иж Комби» с киллерами, которые изрешетили «Сааб».

– Им какие-то документы нужны были. Но у этого фирмача их не оказалось. А перед тем девка, Вика эта, вышла из дома с сумкой через плечо. Мы знали, что она его знакомая. Вот и подумали – документы у нее.

– Что за документы?

– Бухгалтерия какая-то. Я не знаю ничего…

– На кого работаешь?

– На ахтумских. У их пахана погоняло такое – Художник. Его я не видел. Сам он почти ни с кем не встречается. Хоронится по хатам, и никто не знает где. Но мы на него работаем.

– Вся бригада ахтумская хоронится?

– Когда столько врагов, чего не хорониться?

Влад выключил диктофон. Из «замшевого» вытащили все, что он знал. Из прошлых дел он участвовал с ахтумскими в трех убийствах и одном разборе.

Влад кивал, потом обернулся к Гурьянову:

– Это самая отмороженная бригада в Москве. Перегрызлись со всей столицей. Все вопросы решают через стрельбу. Блатота от них сама стонет.

– Бабки-то хоть хорошие платят? – спросил Гурьянов «замшевого».

– Штуку-другую подкидывают. За заказы – отдельно…

Явки, склады оружия – ничего «замшевый» не знал. Он был москвичом, в бригаде наемником. А бригада организована была жестко, никто не знал больше того, что положено. Когда «замшевый» был нужен, ему сбрасывали на телефон сообщение, и он появлялся в условленном месте для получения соответствующих инструкций. Главари команды с ним не общались.

– Что с ним теперь делать? – спросил Влад, глядя на потерявшего сознание пленника.

– Подождем, пока придет в себя, – сказал Гурьянов.

«Замшевый» пришел в себя через пару часов. Он стонал.

Полковник вкатил ему тонизирующий укол, и пленник быстро ожил.

– Пойди покури, Влад. И посмотри машину, – сказал Гурьянов.

Влад пожал плечами, но вышел.

– Как самочувствие, бандит? – спросил Гурьянов.

– Ну вы и суки… Что со мной делать будете?

– Земля таких носить не должна, – произнес негромко полковник.

И «замшевый» как-то обмяк, обреченно вздохнул.

– Может, договоримся? Я все равно вложил корешей. Мне к ним хода теперь нет. А на вас поработаю. Стреляю хорошо. Язык знаю.

– Что? – не понял Гурьянов.

– Английский, правда… Договоримся… Мне ни в ментовку, ни к своим…

– Нет, брат. Ты свою кровь уже перебрал.

«Замшевый» побледнел, зажмурился…

– У тебя есть шанс. – Гурьянов снял с него наручники, усадил на табуретку, стоящую перед грубым, шатающимся столом, на котором светила керосиновая лампа, положил со стуком перед собой пистолет и сел напротив на скрипучий стул. – Пистолет заряжен.

– За дурака меня не держи, – нервно хмыкнул «замшевый». Гурьянов взял пистолет, выстрелил в стену, у уха «замшевого», и произнес:

– Не держу. Остался один патрон. Кто-то из нас двоих останется жив.

– Ты псих. Ты просто психический.

– Я отойду на расстояние, так что можешь успеть. – Гурьянов сделал два шага назад.

– Ха, – бандит провел дрожащей ладонью по рукоятке пистолета. – Рэмбо, да?

– Рэмбо – просто жалкий уродец. Он сдох бы за час там, где мы спокойно работали.

– Я тебя пристрелю, а тот «бык» меня замочит.

– Не замочит. – Гурьянов взял рацию. – Влад, если его возьмет – отпустишь.

– Никита! – донеслось из рации, но он уже отложил ее в сторону.

– Крутой. – «Замшевый» расслабился.

Гурьянов видел, что этот человек тренирован и знает, как действовать в сложной обстановке. А сейчас просто заговаривает зубы. Полковник прекрасно понимал, когда он рванется.

«Замшевый» бросился к пистолету, Гурьянов ему навстречу.

Парень отклонился в сторону, махнув рукой, будто ударяя, но он просто отвлекал внимание, а другой рукой сграбастал пистолет.

Полковник работал в боевом режиме. Поставил блок, вышел на линию атаки… Стук падающего пистолета, хруст ломающихся костей… Довершающий удар. Все, сделано…

Влад ворвался в подвал:

– Никита, ты взбесился?

– Ты знаешь, Влад, ведь это моя война, – устало произнес Гурьянов, перевернув ногой безжизненное тело. – За мной не стоит государство. Это мои личные долги. Я всю жизнь просчитывал каждый шаг с точки зрения целесообразности и делал только то, что нужно, дабы не сорвать операцию. Тут – другое. Знаешь, как на Руси определяли правого и виноватого?

– Ну и как? – Влад поморщился, покосившись на труп.

– На честном поединке. Один на один. Кто побеждал, тот и прав. Потому что побеждает не сильнейший, а тот, за кем Бог. Не такая дурная мысль.

– Может быть. Но только больше так не делай.

У каждого коллектива возникают со временем традиции. У спортсменов одной их главных традиций стало проводить сходняки в спортзале ахтумской школы бокса.

В тот памятный день в спортзале собрались паханы и бригадиры сильно разросшейся организации.

Боксер как-то признавался, что организация настолько расширилась, что даже бригадиров он не всех в лицо знает, не то что обычных бойцов. У спортсменов были и «быки» для массовок, и киллеры, профессионально и чисто глушившие недовольных в городе и даже выезжавшие для выполнения заказов в рамках бандитского обмена специалистами с дружественными бригадами в другие регионы, и коммерсанты, и адвокаты, и бригады по выбиванию долгов, по разрешению споров.

Система у спортсменов была отлажена так, чтобы в течение часа поставить под ружье сотню бойцов, а всего они могли задействовать две сотни человек. Практически у всех был автотранспорт, имелось несколько складов с оружием, так что времени на вооружение много не понадобилось бы. Спортсмены ныне пытались организовать свое частное охранное предприятие, чтобы за Боксером и другими авторитетами ходили «быки» с зарегистрированным табельным оружием.

Сходняк представлял нечто среднее между производственным совещанием, встречей старых друзей, заседанием бухгалтерской комиссии и товарищеским инквизиторским судом. Морды присутствующих были по большей части мятые, с переломанными носами – костяк организации составляли действительно боксеры, хотя находилась в ней теперь и масса другого люда: бывшие офицеры вооруженных сил, уголовники, пара действующих сотрудников милиции, даже чекист в отставке и много кто еще. Всего собралось человек тридцать.

Собравшиеся по традиции сначала припомнили своих тренеров, которым они обязаны воспитанием спортивного бойцовского характера, потом помянули павших соратников. А затем перешли к делам.

Главный мотив – какой бы кусок еще урвать и не подавиться. Спортсмены, не желая довольствоваться малым, постоянно находились в состоянии войны. В последнее время их сильно донимали черные. Правда, чеченцы с началом боевых действий в их мятежной республике притихли. Да и интересы у них были иные – они активно приватизировали шинный завод, гоняли какие-то банковские документы. Но зато начали сверх меры наглеть татары, у которых в городе была большая община, да еще стали поднимать свой голос цыгане. Их всех надлежало проучить как можно быстрее.

Еще одна проблема – героин.

– Нигеры детей травят, – сказал Робот. – А на крытом стадионе на рок-концертах фантики с ЛСД и таблетки «экстази» бесплатно раскидывают, пацанва тут же на наркоту и садится. Детей-то жалко.

– Эти сопляки если не будут колоть героин, будут нюхать клей. И ничего тут не попишешь. А деньга длинная, – изрек Боксер. – Так что от этого дела мы никуда не уйдем. Нигеры и азеры с героина исправно платят?

– Исправно, – поддакнул Жлоб, бригадир, отвечавший за эту часть работы. – Но таджики стали деньгу зажиливать. Чисто обурели. На прошлой неделе учить пришлось.

– Деньга длинная, – повторил Боксер. – А может быть еще длиннее. Нужно потихоньку начинать переключать на нас пути доставки зелья. Это очень большие деньги. Кому не нравится?

– А чего тут может нравиться? – поморщился Робот.

– Понравится, когда «хрусты» зашуршат, Робот. – Боксер похлопал своего товарища по плечу.

Вопросов накопилось немало. Пришлось попереть с бригадиров одного за дурной нрав и бездеятельность. А Мерина – бригадира с авторынка – вышибли из команды на веки вечные.

– Я исправлюсь… Я уже завязал, – лепетал Мерин.

– Наркоманов в организации не будет, – отрезал Боксер. – Прочь с глаз.

В серьезной организации наркомана терпеть не будут, потому что наркоман – это потенциальный предатель.

Мерин что-то пробурчал под нос и вышел из спортзала. И этим спас себе жизнь.

Он направился к своей «Ауди». И тут его оглушило, толкнуло волной в спину. Он пролетел несколько метров и потерял сознание.

Хлестнуло пламя. И спортивный зал сложился аккуратненько, как карточный домик…

Художник верил в Шайтана. Как только увидел его в первый раз, сразу понял, что бывший вояка из тех ненормальных, которым по плечу любое дело. И оказался прав на триста процентов.

Шоферню и «быков», сидевших в машинах или кучковавшихся на улице, частью смело взрывной волной. А оставшиеся на ногах обалдело смотрели, как огонь пожирает то, что недавно было спортзалом.

Вой сирен пожарной охраны, «Скорые» одна за другой, милиция – и все без толку. Из-под обломков спортзала извлекли изуродованные тела большинства тех, кто прибыл на сход. Выжили пять человек – два из них в течение месяца скончались в ожоговом центре.

На следующий день еще троих подручных Боксера отстрелили. И спортсмены перестали существовать как организованная мощная сила.

Начальник областного УВД генерал Копытин обронил при последних известиях:

– Ну и кому премию от управления выписать за Боксера?

Генерал Боксера ненавидел, глядя с бессилием, как тот стремительно перекрашивался из отмороженного бандита в солидного бизнесмена. И был в целом удовлетворен бойней.

Оставшиеся в живых спортсмены попробовали было прибрать наследство Боксера, но много они не получили. Обширные владения поделили еще до того, как Шайтан заминировал спортзал.

После бойни Художник начал осуществлять свой план, обещавший золотой дождь…

Когда замдиректора по коммерции ТОО «Эльбрус», в народе известного как «ликерка», приехал в свой излюбленный кабак «Ивушка», где обедал каждый день, к его столу подсели двое молодых людей, вполне прилично одетых, в дорогих костюмах, с галстуками.

– Извините, здесь занято, – несколько нервно произнес замдиректора Гринберг, суетливый, похожий на колобка.

– Извиняем, – вызывающе хмыкнул Хоша, поправляя давящий его галстук.

– Лев Вениаминович, – произнес примирительно Художник, – разговор на пять минут. Вы слышали, чтобы кто-то дурное о руднянских сказал?

– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Гринберг начал нервно ковырять вилкой отбивную.

– Проблемы у тебя, Лева, – лыбился своей предельно циничной улыбкой Хоша. – «Крышу» твою унесло могучим ураганом. Нет больше Боксера.

– И что? – Гринберг ковырял вилкой отбивную все глубже.

– А то, что в нашем северном климате без «крыши» не живут. – Хоша взял бутылку минеральной воды, стоявшую перед замдиректора ТОО «Эльбрус», налил в фужер и выпил махом. – Теперь мы твоя «крыша»…

– Предложение несколько неожиданное. – Гринберг взял себя в руки, вытер салфеткой губы. За отбивную он так и не взялся.

Ликеро-водочный комбинат был золотым дном. И заместитель директора по коммерции был там основным спекулянтом. За последние годы в ближайшем пригороде Ахтумска он отстроил вызывающе роскошный кирпичный дом в стиле помещичьей усадьбы. Он относился к тем людям, кто не понимает, зачем столько воровать, если наворованным не похвастаешься.

– Рекомендации нужны? У Мартынова с «Гранта» спроси. – Хоша назвал имя одного из клиентов, которому руднянские выбили долги. – Кстати, Тимоха не против. Знаешь, кто это?

– Знаю, – кивнул Гринберг, конечно же, знавший о воровском положенце.

– Только поторопитесь, – все так же улыбаясь, произнес Художник. – А то как бы нам не пришлось договариваться с тем, кто сядет на ваше место.

– Что?

– Жизнь неспокойная. Всякое случается. Вот. – Художник поднялся из-за стола и положил на стол визитную карточку.

На следующий день Гринберг позвонил Художнику на сотовый и сказал:

– Ну что ж, можно обсудить условия…

Влад махнул рукой и подсел в здоровенную пяти-дверную светло-голубую «Тойоту Лендкрузер» – такой крутой бандитский танк. За рулем сидел типичный братан по виду – кругломордый тяжеловес с прищуренным, оценивающим взором, из тех, кто готов, только свистни, хоть на стрелку, хоть на разбор, хоть на развод клиента. Правда, он был в костюме и при галстуке, и ему сильно не хватало золотой цепи в палец толщиной и золотого кольца с бриллиантом на толстом пальце. Бритые затылки, золотые цепи и спортивные костюмы уже не в моде.

– Привет, Крошка, – сказал Влад, усаживаясь на мягкое кожаное сиденье рядом с водителем в салоне, где спокойно могло разместиться семь человек.

– И тебе здравствовать, Бронепоезд, – пробасил Крошка.

– Как дела? Как «зелень», стрижется? – поинтересовался лениво Влад.

– Когда стрижем, тогда стрижется, – осклабился самодовольно Крошка.

– Это для бандитского сердца главное – чтобы все вокруг в зелени. И чтоб весь в шоколаде.

– У тебя-то самого дела, поговаривают, под откос поехали.

– Врут. Здоровье у меня отличное. А разве не это главное?

– Да. Здоровье не купишь. А служба – дело наживное, – кивнул Крошка. – Могу с работой подсобить.

– Замочить кого? – криво улыбнулся Влад.

– Э, я давно это уже перерос. Тут бизнес. Чистый, аккуратный. Загранпоездки. Рауты. И ноль напрягов.

– Что ж, звучит заманчиво. Только не по мне.

– А чего тогда звал?

– Ну не в качестве работника биржи труда. Кой-чего узнать у тебя надо.

– Ты же не при делах, – Крошка побарабанил пальцами по рулевому колесу. – На кого-то решил подработать?

– На себя.

– А я при чем?

– Ну да. Когда Бронепоезд в конторе был, тут ему почет, уважение, помощь. А как решил передохнуть немного, тут уж он не человек. Ты чего, только на милицию работаешь, Крошка?

Крошка недобро посмотрел на Влада и процедил:

– Я работаю на себя.

– Вот и позаботься о себе… И не забывай, кто есть ты, а кто есть я.

– Ну и кто ты сейчас?

– Бронепоезд. А ты – Крошка. И есть ли у меня корки красные в кармане, нет ли – это не влияет ни на что. А почему, объяснить?

– Не надо. – Крошка вынул «Кэмел», закурил, жадно затянулся.

– Пока этот базар дешевый я тебе прощаю. Дальше – накажу, Крошка. Ты меня знаешь…

– Да ладно меня напрягать, как чужого. Свои люди-то…

– Свои, – улыбнулся Влад.

Ох как быстро люди начинают отбиваться от рук! Свою агентуру нужно постоянно держать в напряге и не отпускать с крючка.

– Ну так что нужно?

– Что знаешь об ахтумских бандитах?

– Работает в Москве бригада. Полные отморозки. Выполняли заказы. Ну кого угрохать надо – тут они доки. Разборы устраивали – только перья летели. И в Москве с братвой воевали не раз, и у себя дома. Они как дезинфекция хорошая действуют. После себя ничего живого не оставляют. У них кровников по Москве – тьма.

– А с блатными как они?

– По-разному. В общак отстегивают Ростику исправно. Но, по большому счету, на них ни у кого управы нет. Их надо мочить всех поголовно.

– И чего не мочат?

– Реутовские пытались. Где они теперь?

– Тот разбор? – спросил Влад.

– Говорят, их.

Это был большой разбор несколько лет назад, когда от реутовской бригады под предводительством Гибона почти никого не осталось.

– И Леха Разбой пытался. – Глаза Крошки затуманились воспоминаниями. – И что? Где теперь Леха Разбой?

– В земле сырой.

– И никто не знает, где именно.

Главарь подмосковной группировки Леха Разбой прилетел из Америки. Облобызался со встречающими, шофером и ближайшим помощником, отбыл с ними из Шереметьева-два. И больше их никто не видел.

– Такие крутые? – спросил Влад.

– Просто без тормозов. И надо сказать, у бригадира их котелок варит.

– Чем занимаются?

– Водкой занимались. Разборы были большие по этому поводу и в Подмосковье, и в Тульской области. Под ними работали сутенеры на северо-западе, но недолго. Дела эти – больше нервов, чем дохода. И бабки вышибали всегда по заказу. Это их конек.

– Где их искать?

– А кто знает… Хаты меняют. Не найдешь. Иначе давно бы прихлопнули.

Крошка больше ничего не мог рассказать.

– Вот что, братец-кролик. Тебе три дня, чтобы найти для меня какие-то концы – контакты ахтумских, людей, хаты.

– Да ты чего! – возмутился Крошка.

– И еще, – не замечая его негодования, продолжил Влад, загибая пальцы на руке. – С кем у них в последние время разборы были, по какому поводу. В общем, все нужно.

– Слушай…

– Крошка, три дня. Иначе ты меня сильно обидишь.

– Трудно с тобой, Бронепоезд.

– А кому сейчас легко? – Влад похлопал Крошку по плечу. – И еще, друг мой, не балуй. Ты понял, о чем я.

Крошка понял. Потому что уже не раз думал о том, как бы избавиться от опера, включая самое радикальное средство от этой занозы – удаление головы. Но еще понимал – никуда ему от него не деться. Это его крест.

– Слушай, Бронепоезд, а может, я тебе отвальные дам? – Крошка с надеждой посмотрел на оперативника. – Неплохо отбашляю. Тебе не нужно будет напрягаться, чего-то по заказу раскручивать. А…

– Крошка, у меня баксофобия. Я ненавижу большие деньги.

– О-хо, – озадаченно произнес Крошка.

– И еще, Васек с Леликом твой «БАРС» кинуть с кредитом хотят и на попку какого-то списать. Ты учти это.

– Правда, что ли? – взвился Крошка.

– Правда, – кивнул Влад, открывая дверцу и вылезая из машины.

– Э, давай побазарим! Это для меня не шутки, – заволновался Крошка.

С людей нельзя только требовать. Выгода от общения обязательно должна быть обоюдная. И тут Владу пришлась очень кстати информация, полученная недавно о том, что Крошку с его фирмой «БАРС» хотят кинуть его же кореша.

– Через три дня продолжим, – пообещал Влад. – Когда принесешь в клювике весточку.

Теперь Крошка носом будет землю рыть, чтобы узнать остальное. Потому что дело с этим кредитом и правда нешуточное – башкой можно ответить.

Влад сел в свою машину. У него было еще несколько важных визитов.

– Чувствую, продашь ты меня, кровный брат, – пьяно всхлипнул однажды Хоша, когда руднянские гуляли в лечебном профилактории ликеро-водочного комбината.

Им прислуживала обернутая в простыню Галка – в последнее время Хоша перестал обращать на нее внимание, Художник – тоже, это ее злило, и она повисла на дяде Леше. Впрочем, старого мента женщины интересовали постольку-поскольку – он посвятил свою жизнь зеленому змию, и тот был его главной любовью, но к Галке он относился снисходительно, добро, как к дочке.

– Продашь, Художник, – повторил Хоша. – Но я тебя все равно люблю. Вот такой я хороший парень.

– Хоша, я таких шуток не понимаю.

– Не понимаешь. – Хоша икнул. – Ты много чего не понимаешь… Ты вообще стал непонятливым…

– Ладно. Гнилой базар какой-то. – Художник встал и стянул покрывало. – Я пошел…

– Сядь, я сказал! – Хоша кивнул Брюсу, и тот подался вперед.

Шайтан напрягся и подбросил вилку – он знал, что этот инструмент может быть не хуже ножа.

– Ну сел. – Художник устроился опять на лавку и завернулся в простыню.

– И не вставай, пока я не скажу. Когда я скажу, тогда можешь идти. А когда не скажу… – Хоша икнул, посмотрел на помощника с трезвой, оформившейся ненавистью.

– В игры играем, да? – насмешливо посмотрел на него Художник. – Проспись, Хоша. У нас завтра серьезная встреча. Или отменим? – Он опять встал.

– Сядь!

Художник, не оборачиваясь, вышел. Шайтан внимательно посмотрел на присутствующих и двинулся следом.

– Мальчики, ну зачем так? – начал было дядя Леша.

– А ты, старая шлюха, рот завари! – оборвал его резко Хоша.

Иногда на Хошу после таких выходок находило раскаяние, и он мог извиниться. Но не в этот раз. На следующий день он смотрел на Художника зверем. Однако проходившие в номере люкс гостиницы «Восход» переговоры с заезжими из Подмосковья клиентами по водке, на которых Гринберг просил его подстраховать, прошли успешно.

После переговоров Гринберг потащил Хошу и Художника в тихий, дорогой испанский ресторан «Андалузия».

– С вами приятно работать, господа, – заместитель директора «ликерки» потер руки, глядя на заставленный деликатесами стол.

Он неделю назад договорился по дешевке впаривать по десятку машин «левой» водки в неделю. Упиралось в то, как договорятся «крыши». В Московской области давно основная часть торговли продуктами и спиртным была подконтрольна преступным группировкам. «Крыши» договорились.

– Можно было бы дела куда крепче завернуть. Мешает Палубов, – вздохнул Гринберг. – Красный директор. Партбилет закопал на огороде, ждет, когда власть сменится. Устарел он, как паровоз. Ох устарел. С ним становится трудно.

– Сильно трудно? – спросил Художник.

– Сильно. У него значительная часть акций. И авторитет. Но если директор отбывает в мир иной, ситуация кардинально меняется.

– Короче, ты хочешь прибрать завод, – кивнул Художник. – Ну и аппетиты у тебя, водочных дел мастер.

– Истина простая – чем лучше мне, тем лучше вам, – добродушно улыбнулся Гринберг. – И наоборот.

– Понятно… Условия? Что мы будем иметь с этого?

Начался торг, который, к удовлетворению обеих сторон, оказался удачным.

– Сегодня день конструктивных переговоров, – отметил довольно Гринберг. – Хотелось бы решить проблему до ноября.

– Решим, – заверил Хоша.

Когда, собравшись на хате, использовавшейся для сходняков, руднянские обсуждали план устранения директора ТОО «Эльбрус», Художник заметил:

– Надо аккуратно валить. Шуму будет много. Это не Боксер, а директор крупного завода. Тут властные интересы.

– Да какая, к хренам, разница? – махнул рукой Хоша.

– Лучше вообще все оформить как несчастный случай. Шайтан, это возможно? – обернулся Художник к своему приятелю.

– Очень трудно, – протянул Шайтан.

– Чего, страшно, Шайтан, да? – осклабился Брюс.

– А я отвык бояться. Ты бы дерьмо ложкой жрал там, где я побывал, – скучающими, прозрачными глазами уставился на Брюса Шайтан.

– Ладно, хватит, – поднял примирительно руку Художник. – Так как, Шайтан?

– При чем тут Шайтан? – вдруг раздраженно воскликнул Хоша. – Художник, ты что тут поручения раздаешь?

Художник только пожал плечами и замолчал.

– Брюс, ты что думаешь? – спросил Хоша.

Тот произнес бесшабашно:

– А что тут думать? Чего мы, какого-то козла не завалим? Ха…

– Неделю вам. Двенадцать тысяч зелени.

– Они завалят не тело, а дело, – негромко произнес Художник.

– Вы одни здесь доки. А остальные так, лохи необученные, – со злостью произнес Хоша. – Так?

– Да нет. Пускай работают, – махнул рукой Художник. – Они парни реактивные.

– Гы, – ухмыльнулся Башня.

Все произошло так, как и ожидал Художник.

Башня и Брюс не нашли ничего лучшего, как взять два автомата и четыре магазина. Прихватили с собой еще одного, такого же отвязного, как и они сами, «быка» по кличке Стручок. И отправились чинить неправедный суд.

Было известно, что к престижному дому на улице Ворошилова утром подъезжает серая «Шкода» – машина для директора такого предприятия вызывающе скромная. Охранник поднимается наверх, спускается с директором «Эльбруса» вниз, и последний едет на завод ударно трудиться и заливать область водкой.

То утро ничем не отличалось от других. Охранник, привычно прикрывая Палубова, оглядываясь, вышел из подъезда. Тут и вырулила из-за угла машина с веселыми киллерами.

Застрекотал автомат.

Шофер «Шкоды» вывалился из машины, схоронился за ней. Охранник, успев оттолкнуть Палубова, простреленный, рухнул на асфальт. А директор, не задетый пулями, кинулся обратно в подъезд. Он умудрился распахнуть дверь, когда его настигли пули. Стручок ринулся за ним добивать, тут водитель «Шкоды» из-за своей машины и всадил в него пулю, после чего открыл по киллерам огонь.

Стручок сумел добежать до «жигуля», который они угнали только что, и упал на заднее сиденье. Башня рванул машину вперед, а Брюс высадил весь магазин в отстреливающегося шофера, но так и не попал.

«Жигули» вырвались, как ошпаренный мул, со двора и, резко набирая скорость, устремились по улице Ворошилова, сбив бабку с авоськами.

Брюс и Башня вернулись в полуразвалившийся домик на окраине города, который снимала команда для разных деликатных дел. Там ждали Художник и Хоша, которые увидели своих бойцов не с победным рапортом, а с повисшим на руках Стручком в полубессознательном состоянии. Иногда разум его прояснялся, и он хрипел:

– Врача, братаны… Умираю… Плохо, больно… Пожалуйста…

– Так получилось, да… Случайность, – возбужденно бормотал Брюс. – Охранники очень быстрые оказались, да.

Хоша зло посмотрел на него. Его тоже уже начинали доставать залеты этой парочки.

Тут на сотовый Художника позвонил Гринберг. Водочный заправила истошно кричал, нисколько не стесняясь, зная, что сотовые телефоны не прослушиваются:

– Он жив! Понимаешь, жив!

– Понимаю.

– И говорить начнет! У его палаты двое ментов!

– Ничего, решим проблему, – сказал Художник и отключил телефон. – Гринберг в гневе. Говорит, директор жив.

Хоша повернулся к покрасневшему Брюсу:

– Ты говорил, что он мертв.

– Может, ранили.

– Бабки с вас снимаются, опездолы! – воскликнул Хоша и ударил ладонью о ладонь. – Что делать?

– Надо разузнать ситуацию, – сказал Художник.

Он сел в машину и отправился на разведку. К вечеру расклад был ясен.

– Два омоновца у палаты. Сам Палубов пока в сознание не пришел, – сообщил он Хоше. – Клистир сказал.

Такая кличка была у своего человека в горбольнице. Он работал врачом и часто оказывал команде услуги – выковыривал у бойцов пули после перестрелок.

– Он подъедет Стручка посмотреть? – осведомился Хоша.

– Обещал… Надо доводить дело до конца, – сказал Художник. – Только Брюса и его оруженосцев к этому не подпускать. Им в «Зарницу» бы играть, дуроломам…

Клистир подъехал в дом вечером. Осмотрел Стручка и заключил:

– Плохо дело. Его бы в стационар надо.

– Хорошо, подумаем, – кивнул Хоша и протянул врачу деньги.

Когда Клистир уехал, Художник сказал:

– Стручка надо кончать.

– Надо, – со вздохом кивнул Хоша.

– Пусть кто заварил кашу, те и кончают…

Брюс, услышав, что надо убить кореша, резко воспротивился:

– Не я! Стручок, он же… Это братан настоящий! Верный братан! Нет!

– Брюс, ты виноват, – спокойно произнес Художник. – А вину надо заглаживать.

Брюс сглотнул, потом вынул пистолет.

– Ты стрелять будешь? – спросил Художник.

– Ну…

– Брюс, так не делается. Ты переполошишь всю округу. На, – протянул Художник ему подушку.

Брюс потряс головой.

– Что, привык из пистолета шмалять, чистоплюй! А ты ножом поработай! – Художник протянул ладонь, и Брюс нехотя отдал ему пистолет.

– Я так не могу! – воскликнул он.

Художник передернул затвор, невзначай направил ствол ему в лоб и змеино улыбнулся.

Брюс, шатаясь, пошел в соседнюю комнату. Не было его долго. Наконец он появился и выдавил:

– Сделано…

Теперь надо было решать, как поступить с директором. Зашвырнуть в его палату гранату? Проникнуть в палату через окно? Заскочить в коридор, расстрелять омоновцев… Варианты один другого хуже. А время подпирало…

Но утром позвонил Клистир и сообщил:

– У нас несчастье. Умер Палубов.

– Вот ведь судьба какая, – сказал Художник.

После этого Художник отщелкал номер Гринберга.

– Дела на поправку идут.

– Что?! – воскликнул замдиректора по коммерческой части «Эльбруса».

– Проблема решена.

– Как?!

– Остап Бендер говаривал – у нас длинные руки. – Художник отключил телефон, положил трубку перед собой и только тогда перевел дыхание. Хорошо, когда проблемы решаются сами собой. И плохо, когда они возникают от тех, кто должен помогать их решать.

Художник физически ощущал, что в команде приблизилось время внутреннего разбора. И дядя Леша, который все замечал и все понимал, сказал однажды, когда они остались с глазу на глаз за бутылочкой джина:

– Художник, у тебя остается месяц-два. Они тебя похоронят.

– А тебя? – исподлобья посмотрел на него Художник.

– Я-то тварь безобидная и полезная. Но, может, и меня. Так что думай.

– Я и думаю…

Для себя Художник пока твердо решил стараться не подставлять спину и не есть из рук Хоши. И не появляться нигде без Шайтана.

После встречи с Крошкой предстояло еще важное рандеву. В переулках за метро «Шаболовская» Влад встретился со старшим лейтенантом Балабиным. Тот опасливо озирался, когда садился в машину. Устроился на переднем сиденье, втиснул папку между сиденьями.

– Чего трясешься? – насмешливо спросил Влад.

– Есть причины, – недовольно произнес Балабин. – По-моему, о тебе не забыли. Какой-то гнилью все сильнее несет. Нам негласно посоветовали меньше общаться с бывшими сотрудниками, которые сейчас работают неизвестно где и неизвестно на кого.

– Имели в виду, конечно, меня, – улыбнулся Влад. – И от кого шорох весь?

– От Ломова. Он вообще весь перекривился, когда я обмолвился, что ты не за дело пострадал.

– Любопытно, что он имеет против меня?

– Да он непонятно как начальником отделения стал, – скривился недовольно Балабин. – Кто-то его хорошо двинул. И теперь он самый правильный. Выслуживается, как только может. Перед руководством у него стойка по команде «служить». Ну а по отношению к нам – рык по команде «фас». Что с людьми власть делает. Мужик как мужик был. А как дорвался до власти, сразу другим человеком стал.

– Ты Лома плохо знаешь. Он всегда таким был. Просто косил под своего парня.

– Влад, ознакомься с материалами. – Балабин погладил пальцами папку, с которой ему не хотелось расставаться. – Потом лучше уничтожь. Мне спокойнее будет.

– Обязательно… Ну что, старлей, бывай. – Влад протянул ему свою широченную ладонь.

– Бывай, – Балабин вяло пожал руку. Держался с Владом он как-то отстраненно, как общаются с тяжелобольными, безнадежными людьми – с жалостью и состраданием.

Еще одна встреча ожидалась с Гурьяновым. Они договорились встретиться у дома Влада и в спокойной обстановке, без Вики, обсудить положение.

Влад жил в двухкомнатной квартире в Кунцеве. Странно, но когда ушла Люся с ее несносным характером, он вдруг ощутил дома глухую пустоту. Жилье стало чужим.

Влад заехал на тротуар перед домом. Вышел из машины. Снял дворники, дабы не вводить во искушение слабые души. И вдруг услышал:

– Ложись, старшина!

По привычке, как много лет назад, в Афгане, заслышав этот голос, он рухнул на землю. Послышался грохот, и пулями разнесло телефонную будку за его спиной.

Башня и Брюс гудели. Гудели так, что запирай ворота. Они сорвались с катушек полностью. Художник попытался их достать по одной срочной проблеме, но телефоны не отвечали. Это означало, что парни вышли на охоту.

Они уютно обустроились в однокомнатной квартире, которую снимали для плотских утех. Башня взял «Газету вечерних объявлений».

– Ага. Досуг, – нашел он фирму, в которой их еще не знали. Набрал номер и осведомился: – Две шкуры на час сколько стоят?.. Дороговато заламываешь, подруга… Ладно, вези по адресу: Садовая, пятнадцать, пятая квартира. И побыстрее. Не томи.

Через сорок минут амбал-охранник привез двух девах – блондинку и брюнетку лет по двадцать.

– Сойдут? – скабрезно улыбнулся он.

– Сгодятся для сельской местности, – Башня неохотно отслюнявил баксы.

– Через час заеду, – уходя, пообещал амбал.

– Заезжай, – улыбнулся многообещающе Брюс.

И пошло удалое веселье.

– На счет «три» раздеться. Кто быстрее, – смеялся радостно Брюс. – А то накажу.

Девчонки скинули одежду в рекордное время. Брюс, развалившийся на диване, зевнув, осведомился:

– Башня, ты их хочешь?

– Ага. Утюгом горячим по заду.

Девчонки напряглись. По роду деятельности им приходилось видеть всяких садистов и извращенцев, особенно славились своими дурными манерами черные. И нередко встречи эти кончались побоями, унижениями. Но тут уж работа такая.

– Да нет. Жалко, – сказал Брюс. – Вот что, шкуры. Развлекайте клиентов. Гладиаторские бои.

Девушки непонимающе посмотрели на него.

– Бой подушками. – Брюс вручил каждой по подушке. – Кто победит в бою подушками, того трахать не будем. И поактивнее, шкуры, поактивнее! А то я за вас примусь. – И он наградил блондинку пинком.

И тут шлюхи показали себя. Сначала неохотно, с каждым ударом они распалялись, и под конец действительно получился гладиаторский бой. Они так вошли в раж, что долбили куда ни попадя, и руки уже тянулись к более тяжелым предметам. Тут одна подушка отлетела и ударила Башню по лицу. Не так чтобы больно, но со смаком.

На миг все замерло. Блондинка поняла, что сейчас начнется что-то страшное. Глаза Башни налились кровью.

– Убью. – Он бросился на нее, сшиб ударом с ног, навалился всем телом, взял за горло. – Шлюха! Сука! Убью!

Ее напарница в ужасе забилась в угол.

– Хорош, Башня! – прикрикнул Брюс.

Девушка уже хрипела.

– Да ты…

– Шабаш. – Брюс оттащил его от девушки. – Нам что, жмурик нужен?

– Меня шлюха ударила. Меня! Убью! Чтобы весь Ахтумск говорил, что Башню шлюха ударила!

– Наказать надо примерно. – Брюс посмотрел на пришедшую в себя, бледную, с широко распахнутыми от ужаса глазами жрицу любви. – Ну и чего с тобой делать?

– Я не нарочно, – всхлипнула она.

– Если бы нарочно, уже бы сдохла… Иди на кухню.

Она послушно пошла туда, съежившись, ожидая новых ударов.

– Вытаскивай все из холодильника, – показал Брюс на здоровенный немецкий холодильник стального цвета.

Ничего не понимая, блондинка вытащила все продукты.

– А теперь туда – охолонись.

– Куда?

– В холодильник. – Брюс заржал. – Давай. Или прибью, суку!

Она залезла в холодильник, и Брюс прикрыл дверцу.

– Ха, пингвиненок, – вернувшись в комнату, он посмотрел на брюнетку, которая ни жива ни мертва съежилась на диване. – А что с тобой делать?.. Что с ней делать, Серега?

– А чего. – Башня задумался, показал на антресоли под потолком, глухие, с дверцей. – Пусть лезет туда.

– Зачем?

– Увидишь.

Брюнетка с трудом забралась туда. А Башня заржал:

– А теперь, тварь, через каждые десять секунд будешь выглядывать и говорить «ку-ку».

– Часы с кукушкой.

– Ага…

Таким образом пролетел час. В дверь позвонили – это амбал явился забирать девочек.

– Ну чего, мужики, – сказал он, заходя в квартиру. – Время вышло. Пора в дорогу. Где мои девочки?

– Вот что, брат. – Брюс похлопал его по плечу. – Ты иди. Они потом придут. Сами.

– Тогда за ночь доплачивайте.

– Брюс, он с нас бабки просит или я не понял?.. Иди. Не доводи до греха, – порекомендовал Башня.

– Ну, мужики, это вы погорячились, – покачал головой амбал. – Дороже встанет.

– Двигай. А то у тебя никогда ничего не встанет. – Башня подтолкнул его к дверям. Захлопнув дверь, он зашел в ванную, где отогревалась вылезшая из холодильника блондинка.

«Крыша» приехала через десять минут. В дверь звонили настойчиво. Открыл Башня, и в брюхо ему уперся нож. Его втолкнули в прихожую. Ворвались трое, еще один ждал на лестничной площадке.

– Где еще один? – крикнул главный, двухметровый атлет со шрамом поперек лба.

– Ушел, – пожал плечами Башня.

– Вы влетели. Не надо было так, – сказал главный. – Теперь с вас бабки за ночь. И еще штраф. Или…

– Я заплачу, – поспешно произнес Башня. – Только не обижай, дядя!

Главный удивленно посмотрел на него. И тут ему в затылок уперлось что-то твердое.

– Свинцовой монетой заплатим, – сказал вышедший из ванной Брюс. – По стеночкам все.

«Крыша» послушно выстроилась лицом к стене.

– Штраф тебе? Получи. – Брюс нажал на спусковой крючок, пуля вошла в мякоть ноги, и главарь, заскулив, рухнул на пол. Пистолет с глушителем хлопнул негромко.

– Знаешь, за что? Потому что ты – это ты. А я – это я! Почувствуй разницу. – Брюс прицелился ему в лоб.

– Не надо, – просипел главарь.

– Забирайте эту козлину и валите, – махнул пистолетом Брюс. – Если добавки надо, заезжайте. У нас патронов на всех хватит.

«Крыша» уехала. А через полчаса заявилась милиция – в бронежилетах, с автоматами – и прервала веселье. Брюсу повезло, что он спрятал пистолет в тайник, который милиция так и не нашла. Оказалось, сутенер позвонил по «02» и заявил, что в квартире содержатся в заложницах две женщины.

В результате Хоше в который раз пришлось выкупать эту парочку из милиции, щедро раздавая взятки.

– Хоша, с ними все больше проблем, – устало сказал Художник, когда эта эпопея закончилась.

– У нас не детский сад. – Хоша упрямствовал. – Братаны развлеклись.

– Они только и делают, что развлекаются. Дела заваливают все. Нас в хрен не ставят.

– Это тебя не ставят, Художник. Тебя.

– Помяни мое слово – это только начало…

После залета со шлюхами сладкая парочка влетела по-крупному ровно через месяц. Художник и Хоша отправились по делам на Кипр. А когда вернулись, застали картину – пейзаж после битвы.

Звонок в дверь был долгим и настойчивым. Гурьянов напрягся. Влада он не ждал. Кто это может быть?

Он взял пистолет, засунул за пояс, встал в стороне от двери, чтобы недобрый гость случаем не прошил его вслепую из автомата.

– Кто там?

– Рэкет приехал! Открывай, покойничек!

Гурьянов на миг задумался, потом толкнул дверь, схватил человека, стоявшего прямо перед ней, втолкнул в коридорчик и тут же захлопнул дверь, распластал гостя по стене, взяв на болевой прием руку.

– Да вы что?! – воскликнул гость.

Он был одет в просторный хипюжный свитер. С длинным хвостиком волос, очкастый и перепуганный. На плече его болталась кожаная сумка, из которой торчало горлышко бутылки от шампанского.

– Ты кто? – спросил Гурьянов.

– Стасик. – Гость попытался приосаниться и скрыть страх и растерянность.

– И что тебе, Стасик, здесь надо?

– Мне нужен Димон. Сто лет старикашечку не зрил. Вот и решил нахлынуть внезапно.

– Димон в Америке.

– А, – разочарованно протянул Стасик. – Высоко взлетел. Ну чего, я пойду?

– Ну чего, иди.

– Ну пока.

– Пока.

Гость отбыл восвояси. А Гурьянов перевел дыхание. На этот раз пронесло. И вернулся в комнату.

Там на диване кошкой свернулась Вика. Она была напугана. Девушка все еще продолжала вздрагивать от взвывшей сигнализации за окном, от громких голосов, от хлопка двери лифта.

– Кто там был? – спросила она.

– Рэкет, – усмехнулся Гурьянов, но, увидев, что Вика напряглась еще сильнее, успокоил: – Клоун какой-то к хозяину квартиры приходил.

– Я с каждым днем становлюсь все более дерганой. Я чувствую себя спокойно только с тобой. – Она встала и обвила руками его шею.

Он тоже обнял ее, ощутил запах ее волос и почувствовал, что привычно уплывает куда-то, в благостный край, где можно расслабиться и хотя бы на несколько мгновений забыть обо всех тревогах и долгах.

То, что случилось между ними вчера, произошло как-то естественно, само собой, будто и должно было произойти. И Гурьянов ощутил, что нашел, пусть ненадолго, тихую бухту на одиноком острове в бушующем океане.

Он поцеловал ее и отстранил на миг от себя, чтобы лучше рассмотреть. Она снова уселась на диван и вздохнула:

– Как девчонка-пионерка. Влюбилась в старого учителя.

– Я старый?

– Мне иногда кажется, что ты просто древний. Как какой-нибудь волхв. И дело не в возрасте. В тебе есть что-то такое… Ты будто знаешь нечто, чего мы, простые люди, не знаем. Ты другой. Мне иногда неуютно с тобой. Чувствую себя недостойной. – Она кисло улыбнулась.

– Все будет в порядке, Вика. Мы с Владом все утрясем.

– Как?

– Как получится… Пора. – Он встал. Засунул пистолет в оперативную кобуру. Накинул пиджак. – Сиди тихо как мышь.

– Как серая мышь, – кивнула она.

У него была встреча с Владом. Договорились, что пересекутся в пять вечера у него дома. Пора уже…

По привычке Гурьянов бросил машину в квартале от цели. Купил в киоске пару сегодняшних газет. Прислонился к киоску, вытащил мобильник и набрал номер Влада.

– Привет. Я уже около тебя, – сообщил он.

– Я подъезжаю, – сказал Влад. – Буду минут через десять.

– Во дворе встретимся.

Гурьянов на ходу быстро пролистал газеты, по привычке вычленяя самое главное. Международные новости – локальные войны, землетрясения, грозные политические заявления. Городские новости – опять вопрос подорожания метро. Разборочное убийство, взрыв в торговом центре на окраине Москвы – восемь раненых. Война идет внутри страны. Настоящая горячая война.

Гурьянов скомкал газеты, бросил в урну и направился к шестнадцатиэтажному панельному дому Влада.

Он вошел во двор, когда зеленый «жигуль» уже остановился перед подъездом. А Влад вылезал из салона.

Гурьянов будто напоролся грудью на невидимую упругую преграду. Сначала на долю секунды его сковало ощущение беспорядка в окружающем мире. В следующий миг он понял источник этого самого беспорядка.

Он видел тронувшуюся машину – тертую синюю «Мазду». В ней – трое. Видел и автомат «АКС-74-У» – ствол укорочен, игрушка занимает мало места, штатное оружие танкистов и ментов, любимый инструмент братвы. И понимал, что у Влада не остается времени что-то предпринять.

– Ложись, старшина! – крикнул он, как когда-то, много лет назад, в Афгане, когда недобитый «дух» из каравана поднял автомат и уже нажимал спусковой крючок.

Все повторяется. Все в жизни ходит по кругу. Только декорации другие, лица другие, но те же ситуации, те же чувства. И все тот же выбор – умереть или остаться жить. И опять Гурьянов спасал Влада.

Влад, благо навыки выживания в бою остаются на всю жизнь, рухнул как подкошенный, и автоматная очередь разнесла телефонную будку.

Дальше полковник уже действовал механически. Рука скользнула под мышку. Кобура была американская, сделанная так, чтобы выхватить оружие как можно быстрее. Пружинка бросила рукоятку в ладонь. Затвор давно взведен. Одно движение, рычажок предохранителя вниз, и сразу – один патрон за другим – выпустить весь магазин. Расстояние до противника больше полусотни метров – на пределе прицельной дальности «макарова», так что ни о какой точности стрельбы речи не было.

Киллер с автоматом, высунувшись из окна машины, развернулся в сторону Гурьянова, но вдруг весь сдулся и рухнул в кабину. Автомат упал на асфальт.

«Мазда» взревела мотором, развернулась, въезжая в кусты, после чего устремилась прочь.

Гурьянов кинулся к Владу, который уже отполз за скамейки перед подъездом, привычно выбрав укрытие.

– Ух, нелегкая. – Влад встал, отряхнулся.

– Исчезаем. В темпе, старшина! – прикрикнул Гурьянов, подбирая автомат.

Влад распахнул дверцу своей машины, Гурьянов кинул на заднее сиденье автомат и сам упал следом.

– Ну залетные. – Влад рванул машину с места.

– На базу, – сказал Гурьянов.

– Подожди. – Влад свернул с главной дороги, закружился среди пятиэтажных домов, выехал к глухим рядам гаражей, остановился на пустыре. Здесь не было ни одного человека. Только пара черных собак рылась в мусоре.

Влад взял автомат, подошел к свалке. Разбросал ящики и железяки. Положил «калаш» и забросал его всяким хламом, потом вернулся в машину.

– Алло, – сказал он, нащелкав номер на телефонной трубке. – Николь, ты уже на месте? И что делаешь? Ничего. Садись в свою новую машину и двигай за оружием. Найдешь на свалке автомат. Какой автомат? Калашникова. А вот чей – это установишь сам. Записывай, как добраться…

Башня и Брюс, вооружившись пистолетами, однажды вечером отправились в обменный пункт на улице Мухиной. Как два зацикленных на сверхценной идее шизофреника, они столько лет мечтали об обменном пункте, и вот час настал. Они знали, что в нарушение всех правил инкассацию там проводят не каждый день, и считали, что тысяч пятьдесят «зеленью» поимеют влегкую. Каким-то образом умудрились убедить охрану после окончания работы обменника открыть тяжелую металлическую дверь. На пороге сразу же без разговоров застрелили сержанта милиции, потом – кассиршу. Денег оказалось меньше, чем ожидалось, но какую-то добычу все же захватили. Дураки прокалываются на деталях. Вот и они на радостях не додумались, что в обменнике работает скрытая видеокамера. Она зафиксировала налетчиков во всей красе. По картотеке в них опознали двух руднянских бандитов. И на них объявили гон.

Милиция поставила на уши всю Рудню. СОБР и ОМОН ураганом прошлись по кабакам и местам сбора братвы. Побросали в камеру человек тридцать, показательно отмордовали, заставляли ползать во дворе ИВС Ахтумского УВД и жрать землю. Один обкуренный отморозок в кафе «Ласточка» при виде милиции зачем-то выхватил нож, так его просто застрелили.

Потом милиция навесила на нескольких пацанов из руднянской команды различные статьи кодекса. Один после отработки в рубоповских застенках «поплыл» на рэкет на автостанции.

Урон команде был нанесен ощутимый. А сами виновники торжества схоронились на хате, которую держала команда на случай войн с конкурентами или необходимости скрываться от милиции. Художник с Хошей приехали туда.

По привычке у сладкой парочки оставались еще былой кураж и нахальство, но уже виден был и настоящий страх. Они впервые в жизни поняли, что перебрали.

– И что дальше? – спросил Художник.

– Ментам живым не дадимся, – бодро сообщил Башня.

– Лыжи вострить из города вам надо, – сказал Хоша. – Как можно дальше.

– Надо, – вздохнул Брюс. – Но как?

– Устроим, – пообещал Художник.

Когда он остался с Хошей наедине, то сказал:

– Надо их пока в деревне спрятать. А потом документы выправить и спровадить к такой-то матери. Поддерживаешь?

– Ну… Вот же падлы! Ну Брюс…

– Только сперва поучить надо вечером на природе. Чтобы неповадно было.

Вечером беглецов усадили в хлебный фургон – пришлось арендовать по случаю. За фургоном на двух машинах ехали Хоша с двумя своими приближенными «быками» и Художник с Шайтаном. Из города выехали без проблем. В укромном месте свернули с дороги.

– Выходите, – сказал Художник, отворяя дверь фургона.

Беглецы вылезли и озадаченно огляделись.

– Ты куда нас привез? – насупился Брюс.

– Да так, словечком добрым перекинуться. Поблагодарить вас за все, – Художник вытащил из-за пояса «глок», передернул затвор. – Вас, суки, валить за все ваши дела давно пора.

– Да тебя самого валить пора! – Башня обернулся к главарю. – Хоша, чего этот Леонардо недовинченный раздухарился?

– Прав он, Башня, – ледяным тоном произнес главарь. – Вас валить надо.

– Ты чего, Хоша?

– Чего?! Вы конкретный переполох, падлы, в городе устроили! Сколько пацанов наших из-за вас под ментовскую раздачу попало! За меньшее вилы бывают! – взвизгнул Хоша и врезал с размаху Башне по лицу. А Брюсу заехал ногой в живот, но тот выстоял, только крякнул. Хоша ударил их еще несколько раз. Те покорно снесли побои. Только Брюс сказал:

– Хоша, мы поняли… Не повторится.

– Надеюсь. Дальше – болота, Художник правильно сказал. – Хоша махнул рукой. – По машинам.

– Нет, Хоша. За такое надо по справедливости отвечать. – Художник вскинул пистолет и выстрелил в Башню.

Башня рухнул на колени, удивленно глядя на него. Но он не интересовал больше Художника. Тот выпустил две пули в Брюса.

– Ты что сделал? Ты что сделал, падла?! – воскликнул Хоша, отступая.

– А ты против?

– Да я тебя самого сейчас…

Художник пожал плечами и кивнул Шайтану. Тот широко улыбнулся, выхватил из-за пазухи пистолет-пулемет «Кедр». И выпустил очередь. Хоша сложился и рухнул на землю. Вместе с ним лег один из «быков», попытавшийся было дернуться. Второй стоял как статуя – ни движения, ни лишнего вздоха – и в награду остался жив.

Художник закусил губу. Резко вздохнул, прогоняя из головы туман. Он сейчас был счастлив, как тогда, когда вогнал нож в пузо Бузы в темном парке, и думал, что навсегда освободится от той тошноты, которая возникала у него при виде подобных скотов. Но не избавился. А сегодня наконец распрощался навсегда со своим кровным корешем Хошей.

Художник слишком рано утратил иллюзии и был благодарен жизни за этот подарок. Он слишком рано узнал, что в мире каждый встреченный тобой человек – изначально враг. И рано узнал, как вредна химера дружбы. Нет в мире друзей. Есть кореша. Кореш – это вообще тот же враг. Только с ним ты волей обстоятельств гребешь в одной лодке.

Сколько видел Художник банд, шаек, группировок! Практически все они рано или поздно погибали от разборов. Почему? Да потому что, когда расходились интересы, всю эту трескотню о верности друг другу до могилы, все эти клятвы на крови моментально как волной смывало, а оставалась обнаженная простая истина – человек человеку волк. С Хошей их пути разошлись давно, и настало время ставить точку.

На ногах остались один из «быков» и шофер хлебного фургона. Эти двое были корешами и вместе с тем верными Хошиными псами. Тут Художника погнала вперед какая-то упругая веселая волна.

– Ну а с вами что делать? – Он подошел к шоферу.

Тот начал ныть:

– Художник, не убивай… Я все сделаю, но не убивай…

Художник повернулся к «быку»:

– Тоже жить хочешь?

– Хочу, – прохрипел он. Его держал на мушке Шайтан.

– Вы с ним кореша, – кивнул в сторону шофера Художник и вытащил нож. – На. Убей его.

– Но…

– Своя жизнь дороже. Убей или умрешь…

«Бык» не решался. И Шайтан дал ему очередь под ноги. Тогда «бык» взял нож, подошел к своему другу. Постоял напротив него. Потом всхлипнул. Шофер широкими глазами смотрел на своего самого близкого друга.

– Извини, брат. – «Бык» размахнулся и ударил его ножом в живот.

– Добей, – велел Художник.

– А! – заорал «бык» и начал наносить один удар за другим.

– Ну что? Заработал ты жизнь, – кивнул Художник. – Давай грузи трупы. Сбросим их в болото вместе с машиной…

Вика развалилась на диване в наушниках и слушала записи «битлов», которых хозяин квартиры собрал великое множество. Когда в комнате появился Влад, она удивленно посмотрела на его грязный костюм.

– Небольшая катастрофа, Вика, – почему-то виновато произнес Влад.

– Давайте почищу. – Она выключила проигрыватель и сняла наушники.

Он протянул ей пиджак, вытащил из шкафа спортивные брюки и переоделся. Тем временем Гурьянов разложил бутерброды, быстро поджарил свиные отбивные, извлек из холодильника запотевшую бутылку водки. Быстро накрыл на стол.

– Что за праздник? – спросила Вика.

– Самый главный праздник, – улыбнулся Гурьянов и поднял стопку водки. – Ну что, Влад, с днем рождения.

– У вас день рождения? – удивилась Вика.

– Незапланированный день рождения, – засмеялся Гурьянов. – Молодец, Влад, красиво упал!

– Как учили…

Вика смотрела на них удивленно, ничего не понимая.

Закончив обед, Влад и Гурьянов уединились в комнате на военный совет. Вика уже была приучена сидеть в таких случаях тихо в другой комнате и не высовывать носа, поскольку все эти подробности не для ее ушей.

Влад коротко изложил, что узнал об ахтумской бригаде.

– Твой Крошка действительно принесет что-нибудь? – спросил Гурьянов.

– А куда он денется. – Влад протянул папку, которую ему передал старший лейтенант Балабин. – Вот, убоповское досье на ахтумских.

Материал был обширный, состоял в основном из перечисления так и не доказанных злодеяний, в которых подозревались эти люди. Имелся там и список бандитов, все возможные данные на них: кто по каким статьям в розыске, кто по каким статьям оправдан. Дальше шли фотографии основных фигурантов. И вот тут друзей ждало несколько открытий.

– Вот эта морда. Сегодня, да… Он был с автоматом, палил в меня. – Влад ткнул в фотографию.

– Так, кто это? Роберт, из бывших казанцев. Прибился к ахтумским в позапрошлом году.

Следующее открытие было гораздо удивительней.

– А вот этого я знаю. – Гурьянов взял очередную фотографию.

– Щадрин Владимир Николаевич, – прочитал Влад. – Кличка Шайтан.

– Старый знакомый… Шайтаном его прозвали еще по месту службы. Сержант-сверхсрочник из бригады спецназа ГРУ. Он был просто создан для такой работы, обладал прекрасными данными. Их группа попала в засаду в Таджикистане, когда там был пик столкновений с исламистами и из-за кордона шли банды. Пленных переправили на территорию Афгана. Нам поручили провести мероприятия по их освобождению.

– Ты уверен, что это он?

– Он, чертяка. Просидел пять месяцев у «духов». Но когда мы его вызволяли, был совершенно спокоен. Ему было все равно, придем мы или его палачи. С головой у него там явно стало не в порядке. По здоровью комиссовали. Потом мы наводили справки – в плену держался молодцом.

– По оперданным, именно он заминировал в Ахтумске спортзал, где под обломками была погребена группировка Боксера, тамошнего авторитета.

– У Шайтана специализация – подрывник. А обучают в спецназе хорошо.

– Список у него бандитский послужной… – Влад только покачал головой.

– Такие люди не боятся смерти. И не любят жизнь, – произнес Гурьянов.

– А что любят?

– Фейерверки. В них осталась какая-то неутоленная страсть к разрушению… И вопрос номер один: почему ахтумские решили тебя убить? Получили информацию, что ты копаешь под них?

– Откуда получили? И почему решили сразу грохнуть?

– Кто-то на тебя, Влад, отстучал по полной программе… Может, твой Крошка?

– Вряд ли. Адрес мой он не знает. Представь, он должен был тут же побежать к ахтумским, доложиться. А они мгновенно смогли пробить мой адрес? Нет, чепуха, – заключил Влад.

– Кстати, Влад, тебе домой дорога заказана.

– Понимаю. Не маленький.

Сразу после нападения Влад позвонил Люсе и сказал, чтобы она забирала ребенка и куда-нибудь срывалась. Она начала возмущаться, но Влад ее оборвал: «Жить хочешь – делай, что говорю». Он научил Люсю серьезно относиться к таким словам. Она его обругала, но послушно собрала вещи и укатила к знакомым, так что теперь хоть за свою семью Влад был спокоен.

– Теперь главный вопрос: где искать этих гаденышей, – сказал Влад, кладя руку на досье.

– Эти документы нам не сильно помогут, – заметил Гурьянов.

Он был прав. Под каждой фамилией члена ахтумской организованной преступной группировки стояла короткая приписка: местонахождение неизвестно.

– Теперь остается распрощаться с новым директором и главным бухгалтером, – потер руки Гринберг. – И «Эльбрус», флагман производства, державший не один год переходящее красное знамя, станет наш, господа.

Художник внимательно посмотрел на Гринберга и осведомился:

– Всего-то двоих загасить, да?

– Пока да… А потом надо будет еще порешать вопрос с армянами, которые стоят за Ашотиком. У них свои взгляды по поводу собственности на «Эльбрус». Ну там тоже, может, придется одного-другого на кладбище спровадить, – махнул небрежно рукой Гринберг. – Но это уже по обстановке.

– Еще, значит, парочка жмуриков.

– Есть какие-то трудности? – удивился Гринберг, с искренним недоумением посмотрев на Художника.

Они встретились с глазу на глаз на одной из квартир Гринберга, куда тот таскал любовниц и иногда устраивал беседы с деловыми партнерами. После гибели Хоши общаться им стало куда легче.

– Трудности?! Ты насчитал уже толпу жмуриков. А я не похоронное бюро! – зло произнес Художник, прекрасно знавший, что убить человека не так просто и достаточно опасно. – Это дорогого стоит.

– Так ведь и «Эльбрус» недешев.

– Ладно, продумаем все основательно, – согласился Художник. – И только тогда будем ломать голову, как делить свалившееся богатство.

– Как делить? – непонимающе посмотрел на него заместитель по коммерции.

– Я считаю, делить надо по-братски. Половина на половину от новых акций.

– Ну, знаешь, Художник! – возмутился Гринберг. – Я за десять тысяч баксов могу нанять добросовестных специалистов, которые вполне справятся с задачей, – излагал он гладко, казенно.

– А мне никого и нанимать не надо. Я тебя просто зарежу. Как свинью. – Художник поиграл возникшим как по волшебству в пальцах ножом.

– Ты… Да как ты!..

– Как свинью, – повторил Художник.

– Но половина…

– А ты сколько предлагаешь?

– Ну пять процентов. Это немало.

– Только визжать будешь, когда железо через жирок твой пройдет.

– Ну семь.

Торговались они остервенело. Но наконец достигли взаимоприемлемых условий.

Новый директор ликеро-водочного комбината, бывший ранее заместителем, Ашот Амбарцумов, и бухгалтерша, тридцатидвухлетняя красивая и длинноногая кукла-блондинка Наталья Глущина по четвергам ужинали в ресторане «Синий парус», а потом в сопровождении шофера и охранника ехали в загородный дом продолжать банкет при свечах в постели.

Когда их темно-вишневый «Вольво» на всех парах устремился в направлении загородного дома, на трассу на третьем километре Московского шоссе с проселочной дороги выехал «КамАЗ», угнанный три часа назад.

От удара «Вольво» вынесло на обочину. Иномарка, смятая, как консервная банка, ткнулась носом в овраг, замерла.

Из машины выскочил телохранитель и тут же рухнул на землю – из кузова «КамАЗа» били из автомата. Потом киллеры спрыгнули вниз, подошли к искореженному «Вольво» и методично всадили в пассажиров по пуле.

На похоронах Амбарцумова Лев Гринберг плакал. И говорил на панихиде, где собрались и заводчане, и областные руководители, с надрывом:

– Ашот… Он… Он был не просто начальником… В нашем возрасте трудно находить новых друзей. А старые друзья уходят. Хорошие друзья. Добрые друзья. И нам остается ждать только встречи с ними там…

Гринберг плакал искренне. Ему и правда было жаль Ашота. Тот действительно являлся его другом. Но друзья друзьями, а денежки врозь.

Через два дня на него вышли армяне. Один из главарей армянской диаспоры Раф Григорян потребовал немедленно встретиться.

– Конечно, Раф, конечно, – затараторил Гринберг. – Когда скажешь…

В кабинет на заводе Раф заявился с двумя смуглыми, мощного телосложения армянами. Мрачные лица. Недобрые взоры. И в этих взорах совсем нехорошие обещания смертных мук.

– Здравствуй, дорогой. Какая потеря! – рванулся навстречу Григоряну Гринберг.

– Кто мог это сделать? – Не пожимая руки, Раф уселся в кресло. – Кто?

– Это или Леня Нарусов. Или тамбовские бандиты. У них пересекались интересы. Тамбовцы задолжали Ашотику большие деньги.

– Хотелось бы верить. – Раф пронизывающе посмотрел на хозяина кабинета.

Гринберг подслеповато моргнул и глубоко вздохнул, выражая всем своим видом скорбь.

Потом разговор вошел в более мирное русло. Повздыхали о погибшем товарище и наконец перешли к главному.

– Знаешь, ведь и наши интересы в «Эльбрусе» присутствовали, – произнес Раф буднично, озвучивая мысль, не подлежащую обсуждению. – Доля его акций нам переходит. Вместе подумаем, как будем править.

– Есть собрание акционеров, – сухо произнес Гринберг. – Есть существующий порядок. В его русле этот вопрос и будем решать.

– Акционеры? – удивился Раф. – Слова не мужа, но мальчика.

– Слова законопослушного человека. Это же не артель Ашота. Акционерное общество. И здесь свой порядок.

– Нет, уважаемый, это именно ваша артель. И клянусь, если ты причастен к смерти Ашота, ты ответишь. Но пока я не знаю этого – мы друзья. И партнеры в бизнесе.

– Партнеры? А если нет?

– На нет и суда нет. Без суда все решим. Понимаешь, все будет по понятиям, Гринберг, по справедливости…

– Вот что. – Гринберг вздохнул поглубже, кинув взор на часы. – Я думаю, вам лучше уйти.

– Мы уйдем. Придут другие, – с угрозой пообещал Раф. – Ты этот разговор всю жизнь помнить будешь. До последнего вздоха.

Тут затренькал телефон в его кармане.

– Да, слушаю…

– Папа, – послышался голос. – Папа…

Детский крик отдалился и захлебнулся. Послышался густой бас:

– Здорово, армянин. Как живешь? Как семья?

– Кто это? – Раф почувствовал, что внутри все холодеет.

– Друг. Я дал твоему Эдику конфетку. Ему понравилось… Теперь слушай, ара. Ты туда больше не ходи.

– Отпустите ребенка!

– Отпустить? Какие вопросы. Поиграем и отпустим… Ара, я твою породу знаю. Ты отправишь завтра семью в Армению или в Лондон. И пускай. Мы с детьми не воюем. Но сам умрешь. У тебя же магазины, мебельная фабрика. У тебя семья. Тебе что еще надо? Живи тихо.

Телефон замолк. И Раф со стуком положил его на стол.

– Что? – спросил по-армянски сопровождавший – бывший чемпион Армении по греко-римской борьбе в тяжелом весе, ныне хозяин кафе «Арарат».

– Пошли, – глухо произнес Раф.

Когда Раф приехал домой, сына там не было. В милицию звонить он не решился. Поднял на ноги всех армян, и они метались по городу.

Сын Рафа нашелся через три часа на бензоколонке в тридцати километрах от города.

– Как ты? – поглаживая ребенка по голове, спрашивал Раф, чувствуя, как из глаз катятся слезы.

Ребенок выглядел довольно бодрым.

– Они меня отпустили. Папа, они тебя испугались, – говорил он, пережитого страха в нем не осталось, он был горд за отца, которого боятся даже бандиты.

Вечером Раф собрал своих земляков. И обратился к хозяину кафе «Арарат», отвечавшему за безопасность общины и поддерживавшему связи с преступным миром:

– Узнай, кто это. Если Гринберг, то кто стоит за ним?

– Руднянские его прикрывали, – сказал хозяин «Арарата». – Это они участвовали в бойне, когда Боксера кончили.

– Я хочу, чтобы они умерли… Я хочу, чтобы умер Гринберг. Сегодня же жену и детей – в Ереван. А там поглядим.

– Война? – спросил хозяин «Арарата».

– Война!

Шпану отвадить – это куда ни шло. У диаспоры есть прикрытие в милиции, есть боевики, прошедшие Карабах. Но большая мафиозная война – это слишком тяжелое испытание.

– Мы сейчас не можем себе этого позволить. Мы слишком глубоко вросли корнями здесь. Нам не хватит людей и оружия, – сказал хозяин «Арарата».

– Надо людей звать! – сказал Раф.

– Кого?

Раф задумался на миг и произнес резко:

– Гарика с его бандитами. Ты же хорошо знаешь Гарика. Он поможет.

Гарик – вор в законе из Подмосковья, несколько раз оказывал диаспоре услуги, в том числе и силового характера.

– Против нас щенки. А щенки пугливы. Им лишь надо показать большую собаку. – Раф хлопнул в ладони возбужденно.

– Гарик дорого возьмет за такое дело, – посетовал хозяин «Арарата».

– Мы заплатим. И нам заплатят. За все…

– Я перезвоню через пять минут. – Влад нажал на кнопку и отложил сотовый телефон на журнальный столик.

– Крошка? – спросил Гурьянов, отхлебывая чай с лимоном.

– Он самый. Встречи хочет. На день раньше объявился. Говорит, что-то разузнал.

– Или нашел, кому тебя продать, – возразил Гурьянов.

– Не думаю. Да и встречаться с ним все равно надо.

– Надо… Но не на отшибе, а в общественном месте. Не слишком многолюдном, но и не в пустынном. Лучше в каком-нибудь метро. Я тебя буду прикрывать.

– Если решили грохнуть, и в метро грохнут.

– Не грохнут, Влад. Давай так. Метро «Тушинская». У первого вагона от центра. На скамейке. По сотовому телефону постепенно выведешь его к цели. Мы будем ждать там. При намеке на опасность – отход.

– Перестраховщик. – Влад взял телефон и набрал Крошку. – Еще раз привет. Значит, так, выдвигаешься сейчас к метро «Баррикадная» и ждешь там. В два часа я тебе звоню, и мы договариваемся, где и как.

– Это еще что? – возмутился Крошка. – Чего меня как пацана гонять?

– Я тебе все сказал…

Гурьянов покопался в гардеробе хозяина квартиры. Извлек кожаную безрукавку – та была тесновата, но в целом подходила. Нашел просторную клетчатую рубашку. Джинсы не налезли, пришлось оставить свои брюки. В серванте он присмотрел серебряную клипсу, которую прицепил к уху, и синие, круглые, как у кота Базилио, очки, устроившиеся на носу. Приобрел вид молодящегося хиппи.

– Тебе идет, – улыбнулась Вика, разглядывая его.

– А что? Когда дела закончим, уйду хипповать.

– Хватит ворковать, голубки, – зашел в спальную Влад. – Поехали. Нас громила заждался.

– Поехали. – Гурьянов спрятал пистолет сзади за поясом под рубахой.

Преодолев пробки, двое друзей доехали до «Пушкинской», оставили в переулке машину и спустились в метро. Народу там было полно, несмотря на то что час пик давно миновал. Они добрались до «Тушинской».

– Давай наверх. И веди Крошку по телефону сюда, – велел Гурьянов. – Но постепенно. Чтобы до последней минуты не знал места встречи. Держись так, чтобы во все стороны был маневр – на эскалатор, в вагон. Я вон там жду, контролирую.

Гурьянов тоже поднялся наверх, купил букет гвоздик и книжку в яркой обложке. Уселся на лавочку.

До встречи оставалось пятнадцать минут. И нужно было сделаться до этого времени совсем незаметным. Если Крошка приведет за собой людей, что-то соображающих в конспирации, маскарад стареющего хиппи не введет их в заблуждение.

Рядом ждали кого-то две девчонки лет двадцати, смешливые, жизнерадостные.

– Девушки, я обожаю Диму Билана, – подкатил он к ним, «включив» максимальное обаяние: уж в этом режиме перед ним не мог устоять никто. – А вы?

Они ошарашенно посмотрели на него. Он улыбнулся. Одна доверчиво сказала:

– Отстой.

– А Басков?

– Это для школьниц.

– А для вас?

– «Синий Ватерклозет». Вот это класс! И Арина. Голос. Манера. Класс!

– А вы кого-то ждете так трепетно? – спросил Гурьянов, обмахиваясь букетом с цветами.

– Ну уж не вас! – буркнула вторая девчонка.

– Я в печали.

Еще несколько слов, и девчонки втянулись в разговор. Теперь он был не одиноким подозрительным мужчиной, а добрым молодцем в компании двух молоденьких девушек, пусть и годившихся ему в дочки.

Наконец по эскалатору спустился Влад. А через пять минут Крошка устремился вниз по ступенькам. Он двигался как танк, с недовольным видом состоятельного человека, который давно забыл, для чего под Москвой нарыли столько нор и чего там толпится столько людей.

– Что за игры? – скривился он, подходя к Владу.

– Опасные игры, – сказал тот. – Ну выкладывай.

– Слухов много ходит. Ахтумские на ножах с Киборгом и его бригадой. Доходило до горячих действий. Офис, который под Киборгом был, они расстреляли. Наняли для этого какого-то безбашенного козла, того убили менты при задержании. Киборг у них три фуры с «левой» водкой увел. А ахтумские его магазин сожгли. Но нейтралитет сейчас. Вооруженный нейтралитет. Миротворцем между ними Сахо Старый выступал.

– Примирил?

– Временно. Ахтумские и Киборг – они же безбашенные. Их ничего не остановит.

– Что за коммерция у ахтумских?

– Одно время работали по мокрушным заказам каких-то нефтяных шишек. Чуть ли не «ЮКОСу» один заказ исполнили. Ресторан «Шанхай» под ними был. Но главное – они с одним чудиком работают. Кандидат в депутаты от правой партии. На водке деньги делает.

– Кто?

– Да есть такой Маничев.

Влад изменился в лице.

– Что, знакомый? – спросил Крошка.

– Встречались, – кивнул Влад.

– Но не это самое интересное. По водочным делам Маничев деньги качает из Свердловской области. Частью они идут на поддержку правой партии, а частью делит их с ахтумскими. И привозят их наликом! В чемоданчике. Прямо как в кино. Раз в месяц.

– Много денег?

– Ты таких не видел.

– И что, нет желающих позаимствовать?

– Никто не знает, когда привезут и куда.

– Откуда такие сведения?

– От хороших людей.

– Хорошо. Молодец. – Влад хлопнул собеседника по могучему плечу.

– Ты обещал про Васька и Лелика прояснить.

– А чего тут прояснять? Они тебя за дешевого лоха держат. И твое родное ООО «БАРС» стремятся на бабки приспустить.

Влад выдал информацию, какую махинацию лучшие друзья Крошки решили провернуть, чтобы прикарманить большой кредит. Бандит покраснел и сжал кулачищи.

– Спасибо, Бронепоезд, выручил. Ну Васек! Мы еще поглядим, кто из нас лох.

Влад усмехнулся.

– Давай, Крошка. – Влад хлопнул его по плечу и пошел к вагону остановившегося поезда.

Крошка постоял немного, задумчиво глядя перед собой. Его мысли были заняты тем, как он, в свою очередь, опустит своих корешей на деньги.

Гурьянов, все еще трепавшийся с девчонками, вручил одной из них букет.

– Не скучайте. Пока, – и устремился к подъехавшему поезду.

Девчонки озадаченно посмотрели ему вслед и прыснули. Хиппующий старикашка – все, что выше тридцати, виделось им как древность – им понравился. Вот только почему он сбежал, когда разговор только наладился?

Гурьянов присматривал за Владом, пока тот сделал пару пересадок, и признаков «хвоста» не обнаружил. Подошел к нему, сорвав осточертевшие очки и клипсу.

– Ну чего, панк? – спросил Влад.

– Крошка, похоже, чист. Иначе обязательно притащил бы за собой наших недругов. Что, сказал интересное?

– Еще как. Есть такой любитель детей. Маничев.

– Тот, из-за которого тебя с работы поперли?

– Да. Так вот он в наших делах завязан…

– Здорово, Художник. – Тимоха, одетый в строгий костюм-тройку, явно диссонирующий с его густо татуированными руками, развалился в низком кресле, положив ногу на журнальный столик.

Встретились эти двое в зале для приемов фирмы, работавшей под «крышей» воровского положенца. Обстановка была дорогая, офисная – мягкая мебель, сталь, пластик, вышколенные секретарши, прилизанный директор, называвший всех по имени-отчеству.

– День добрый. – Желтое, с зелеными полосками кресло приняло Художника ласково и мягко.

– Хороша хата. Если бы на Сосьме я думал, что в таких апартаментах буду толковище вести, кореша бы решили, что с головой у Тимохи плохо. Да вот только душит меня это, понимаешь. Гордыня – она от черта. Скромнее надо быть. Наш дом сам знаешь где, – постучал по столу указательным пальцем положенец.

– Отечество нам Царское Село, – хмыкнул Художник.

– А вот над этим потешаться грех. Зона для вора – святое место. Над этим не лыбятся.

– И в мыслях не было, – воскликнул Художник. Он никогда не разделял умиления воров по поводу зоны. Больше того, с удовольствием сбросил бы на свою родную ИТК-6 нейтронную бомбу, чтобы жесткое излучение вывело бы враз там всех – и администрацию, и весь сброд, который злой судебной волей туда закинули.

– Э, за мысли не подписывайся. Мысли ох какие бывают! – погрозил пальцем Тимоха и неожиданно крутанул разговор: – Ты чего с армянами не поделил?

– С армянами?

– ТОО «Эльбрус» – твой интерес. Или я запамятовал?

– Мой. И что?

– Армяне считают – ты взял там слишком много.

– Я взял? – приподнял бровь Художник.

– Я тебе не в упрек, Художник. Все понимаю. Племя молодое. Алчущее. Да вот только…

Художник молчал.

– Гарик Краснодарский должен приехать, – прищурился Тимоха. – Рассудить вас, неразумных.

– Гарик? – недоуменно повторил Художник.

– Из новых воров. Из «лаврушников». Его четыре года назад в Краснодаре короновали. Так что он вправе вопрос решать.

– К нам едет ревизор. Ну а ты что?

– А я что? Мое дело – общак собрать. И чтоб зоны в области были подогреты. Чтобы там люди были сыты, обуты. Кроме того, Художник, не слишком тяжело тебе одному ликерку тянуть?

– Понятно, – кивнул Художник.

Недвусмысленный намек на участие в прибылях. Выпихнуть его оттуда Тимоха не мог – был уговор, что комбинат достается руднянской команде. А видеть, как такие куски да мимо рта пролетают, положенцу обидно. И уже забываться стало, кто с Боксером вопрос решил. Все забывается – и обиды, и благодарность. Остается лишь выгода. Намек Тимохи предельно ясен: «Мы делим по-братски прибыли с завода, а я решаю проблемы с заезжими варягами».

– Когда он будет? – спросил Художник.

– Завтра самолетом прибудет.

– То, что он армянами подмазанный, к гадалке не ходи. И понятно, какое решение будет. Ну а дальше что?

– А дальше? Думать буду. И ты подумай…

Гарик прилетел на следующий день после беседы Художника с Тимохой. «Ту-154» замер у здания аэровокзала. Из него потянулись цепочкой люди. Подмосковного вора в законе ждали встречающие – воровской положенец Тимоха и трое шкафов в камуфляже из охранного агентства. Гарик прилетел со своими подручными: невысоким, плотным, со сломанным носом боксером и десятипудовым громилой – оба были русскими.

Расположился вор в трехкомнатном номере люкс гостиницы «Интер». «Быки» устроились в двухместном номере рядом. В принципе, телохранители не особенно были и нужны Гарику – что может случиться с гостем, за которого несет ответственность местная братва?

Культурная программа на вечер уже расписана – стол в ресторане, девочки. Куда без них? Поездка в Ахтумск для Гарика была легкой и необременительной, а деньги за посредничество в решении вопроса – очень немалыми.

Гарик происходил из рэкетиров. Жег несговорчивых «коммерсов» утюгами и делал «соски» – это когда жертву суют головой в ванну, потом дают секунду вдохнуть воздуха и окунают опять. Организовал через закрытый аэродром в Жуковском переправку спецрейсами ворованных машин в Ереван. На зоне вообще не был. Прикупил звание вора в законе за две сотни тысяч зеленых, как акции процветающей фирмы. И теперь с полным правом выступал третейским судьей в спорах между блатными с большой выгодой для себя.

В успехе предстоящего мероприятия Гарик не сомневался. Он навел справки. Вроде руднянские отмороженные, но живут по понятиям. Проигнорировать стрелку не смогут, поскольку это означает признать свое поражение. А не исполнить воровское решение у них пороха не хватит.

– Ну что, в кабак? – сказал Гарик, одергивая дорогой пиджак. – Оторвемся?

– Не против, – кивнул громила-телохранитель.

Они вышли из номера-люкс и направились к лифтовому холлу. Гарик нажал на кнопку.

Двери лифта открылись. И вор в законе увидел зрачок пистолета. Сзади, с черной лестницы, как привидения возникли еще двое парней со стволами.

Художник, не опуская ствол, предложил негромко:

– Пройдем в номер, Гарик. И тихо, без нервов. Кое о чем перетереть надо без свидетелей.

– Пойдем, – бесстрастно кивнул Гарик. Он слишком дорожил собой, чтобы рисковать.

Они вернулись в люкс. Гарика усадили в кресло.

– А вот теперь слушай, – сказал Художник. – Может, в Москве «лаврушники» в чести. У нас же правилки, где решения заранее куплены, не приняты. Здесь культурный город.

– Ты хоть понимаешь, на кого танком прешь? – спокойно осведомился Гарик.

Сколько раз выслушивал это Художник! Даже мелкая шваль становится в позу и бьет себя в грудь: «Ты знаешь, на кого наезжаешь?» Все знаем. Все понимаем…

– Тут твое слово ничего не значит, Гарик, – сказал Художник. – Уезжай.

На пистолете Макарова была самодельная глушилка. Художник направил пистолет в голову вора в законе и нажал на спусковой крючок.

Хлопок был довольно громким. Открыв глаза, Гарик понял, что жив. Бра около него разнесло, пуля срикошетила и вошла в кресло.

– Это ты зря, – покачал головой Гарик.

– Не зря. – Художник нажал еще раз на спусковой крючок, и Гарик повалился на пол, всхлипнув и схватившись за ногу.

Его телохранители напряглись, но Шайтан и Армен держали их на мушке.

– До Москвы час лету. Будешь людей посылать со всякими глупостями, киллеров разных – мы тебя достанем. – Художник присел рядом с Гариком. – Как-то так получается по жизни, что мы всех достаем.

Он повернулся и выстрелил в плечо одному из «быков», тот заскулил, сполз на пол.

– Ничего, братья славяне, – хмыкнул Художник. – До свадьбы заживет. Чурки вас подлечат.

Он резко обернулся и вышел из номера. За ним, держа врагов на прицеле, отступили Армен и Шайтан. Они сбежали по ступеням черного хода гостиницы. Нырнули в машину.

Через несколько кварталов скинули в тайник оружие, пересели в другую машину, в которой их ждала Галка. Вскоре были на штабной квартире и глушили там виски.

– Мы не слишком разошлись? – спросил дядя Леша. Он опрокинул в себя рюмку с виски и с хлюпаньем закусил соленой капустой.

– Стоит только дать слабину – нас мигом съедят. На «ликерку» вон сколько глаз зарятся, – сказал Художник. – Нельзя давать спуску.

Гарик, конечно, оскорблен. Ему жестко дали понять, что его слово ничего не значит. Чтобы ему не потерять авторитет, он вынужден будет действовать. Как? Пошлет разборную команду? Вряд ли что путное из этого выйдет. По воровским понятиям предъяву сотворить? Тут у него позиции неоднозначные. Слишком многие помнят, кем он был. Кроме того, сейчас даже на зонах воров часто ни во что не ставят, не то что на воле.

Но ждать продолжения придется. Художник был в этом уверен.

– Наказать надо армян, – произнес он.

– Надо – так накажем, – заверил Шайтан.

– Долго все это будет продолжаться? – всхлипнула Вика.

Безделье угнетало ее. А осознание того, что под прошлым подведена черта, а будущее смутно, приводило в отчаяние. Она целыми днями слушала проигрыватель или раскидывала карты – то ли на судьбу гадала, то ли на любовь.

Гурьянов в ответ только пожал плечами.

– Вот живешь так, – вздохнула она. – У тебя хорошая работа, новая машина. Одеваешься в дорогих бутиках. Ты деловая женщина и считаешь, что навечно оседлала судьбу. И вот однажды лишаешься всего. И сидишь непонятно на чьей квартире, ждешь непонятно чего. Да еще какие-то маньяки идут по твоим пятам. Я не хочу так. – Она слабо улыбнулась и вытерла слезу.

Гурьянов прижал к себе Вику. Она судорожно стиснула руки, впилась своими губами в его. Он гладил ее по голове все более настойчиво.

Закончилось все так же, как и обычно.

– Вот за эти минуты, – сказала она, прижимаясь к его груди своей обнаженной грудью, – я готова забыть обо всем. А секрет прост. Женщине нужно, чтобы ее любили. Чтобы рядом был настоящий мужчина.

– Я настоящий? – улыбнулся Гурьянов.

– Именно ты и настоящий. Остальные как из папье-маше. Вроде все на месте, но картонное. А ты… – Она вздохнула. – Гурьянов, ну скажи мне…

– Что?

– Что ты меня любишь.

– Я тебя люблю.

– Ну почему я вытягиваю из тебя эти слова, а?

– Ты не вытягиваешь. Я тебя правда люблю, – с некоторым напряжением произнес он, поцеловал ее, ощущая, что опять накатывает знакомая приятная волна, и Вика размякла.

Любишь – не любишь… Он считал, что давным-давно отыграл в эти игры. И вот теперь опять женщина задавала такой вопрос. И он сам спрашивал себя, действительно ли любит. И не находил ответа. Какая-то недоговоренность, нотка неискренности между ними. Гурьянов знал, что Вика что-то утаивает, и если работать по науке, то надо бы ее прижать всеми возможными способами. И вместе с тем понимал, что не сможет это сделать никогда.

Была половина первого. Середина дня.

– Разврат, – покачал он головой, поднимаясь с постели. – Скоро появится Влад.

– А молодые люди не одеты, – засмеялась Вика и томно потянулась.

Гурьянова бесило бездействие. Он понимал, что все идет своим путем, они отработали по пунктам план действий, но все равно маялся.

Влад опоздал на полчаса. Вид у него был довольный.

– Чай с лимоном, – потребовал он. – И бутерброды с красной икрой.

Вика принесла ему и чай, и бутерброды. А ее в награду попросили из комнаты: мол, мужской разговор не для женских ушей.

– Отлично, – заявил Влад. – Политик прибудет с Майорки, где он отдыхает от трудов праведных, и бросится наверстывать упущенное в загородном домике. Есть у него такой приют для плотских утех.

– Что, ничего не боится? – спросил полковник.

– А чего бояться? Меня он из органов выдавил. И решил, что ему теперь позволено все. Охранники нашли ему нового пацана. Будет оргия. Вино рекой. Море удовольствия. – Влад сжал кулаки.

– Когда начинаем?

– Завтра.

На обсуждение деталей ушел час. План получился вполне реальный.

Затренькал сотовый телефон.

– Я слушаю, – сказал Гурьянов. – Я. А кто же? Ну что там случилось?

Выслушав сообщение, он досадливо прищелкнул языком. И сказал своему собеседнику:

– Все понятно. Если появятся еще, сразу звони. – И дал отбой.

– Что случилось? – спросил Влад.

– У меня были гости.

– Гости? Кто?

– Они.

Как сотрудник Службы, Гурьянов имел адрес прикрытия – квартиру на северо-западе Москвы. И она контролировалась одним из соседей, который подрабатывал на Службу и сообщал обо всех подозрительных моментах. И вот на эту квартиру заявились гости – двое бугаев, представившиеся сотрудниками милиции. Они предъявили какие-то красные корки и настырно интересовались, где хозяин восемнадцатой квартиры. Перед этим они уже пару раз приезжали, крутились у дома. Один из них по описаниям явно походил на бойца ахтумской команды.

– Поздравляю. Они нас вычислили обоих, – сказал Влад.

– Кто-то опять слил информацию, – сказал Гурьянов. – И на тебя. И на меня. Этот адрес я называл только тогда, когда меня вызывали в вашу контору. Нас продал кто-то из твоих бывших коллег.

– Веселые дела.

– Теперь ни тебе, ни мне на поверхность хода нет. Пока не закончим зачистку.

По здравом размышлении Художник пришел к выводу, что действительно перегнул палку. И вообще забирает крутовато. Но тут он также знал, что никогда в жизни не уступит – ни «лаврушнику» Гарику, ни самому черту с рогами.

Наказали руднянские армян в обычном порядке. Взлетел на воздух только что пригнанный из Германии новенький «Мерседес» главы армянской общины Рафа Григоряна. Заполыхал склад, где хранилась партия товаров ООО «Кавказ». Нескольких армянских торгашей избили резиновыми дубинками, отправив в больницу.

– Люди горячие, жди ответа, – сказал Армен. Хотя он был по национальности армянином и воевал в Карабахе, но со своими земляками предпочитал не общаться.

– Не будет сразу ответа. – Художник считал, что, после того как вора в законе Гарика выкинули из города, армянская община на активный отпор не решится.

Между тем проснулась ахтумская милиция. Ей бандитские разборы надоели давно, да и у армянской общины имелись связи в руководстве областного УВД. Задержали нескольких руднянских, принимавших участие в избиении армянского торговца. Но раскрутить их не смогли, так что на этом все и закончилось.

Между тем на «ликерке» кипели страсти вокруг дележа акций и управления предприятием. Подал было голос профсоюз, но Гринберг в своей привычной манере быстро разрешил проблему – кого-то подмазал, на кого-то надавил, кого-то облапошил. И практически получил под контроль ТОО «Эльбрус». Естественно, интересы Художника забыты не были.

Вместе с Гринбергом руднянские начали открывать торговые точки в других областях – создавали сеть фирменных магазинов «Эльбрус». Естественно, в тех городах своя братва не дремала. И разборы не заставили себя ждать.

В Тверской области местные наехали на коммерсантов, открывавших магазин «Эльбрус» и забили стрелку «крыше».

Стрелка состоялась тихим прозрачным вечерочком за дырявой оградой захиревшего тракторного парка, на фоне ржавых комбайнов и сенокосилок. Художник приехал один на скромной «Волге». Это стал его фирменный понт: появляться на старенькой машине, скромно одетым, не выпячивать челюсть, говорить спокойно, а когда слов не хватает – действовать сразу – без мата, ругани, пальцевания. По заранее продуманному до мелочей плану, предельно жестко.

Противники – полтора десятков «быков», прибыли на джипе с тонированными стеклами, двух «девятках» и новеньком черном «бумере».

Художник вылез из машины, поежился. Местные несколько удивленно посмотрели на него – они привыкли, что на стрелке должно быть много народу. Чтобы сверлили друг друга ненавидящими взорами, угрожали, мерились связями и в итоге пришли к консенсусу или вцепились бы друг в друга.

Навстречу Художнику вышел лысоватый пузан, обильно разрисованный татуировками. Его пальцы были унизаны золотыми, с бриллиантами, перстнями – мода на этот прикид в Твери еще не прошла. Это был местный авторитет Тулуп.

– Здорово, братки. – Художник небрежно в приветствии махнул рукой, лениво зевнул и уставился на бугая.

– Здорово, коль не шутишь, – кивнул Тулуп. – Чего один по деревне ходишь? Не страшно?

Художник только пожал плечами.

Тулуп ждал продолжения честного базара. Художник стоял, скучающе рассматривая его, и молчал.

– Глухонемой? – не выдержал бугай.

– Ты позвал, ты и говори. У меня к вам претензий нет.

– Зато у нас есть. Стекляшку поставили на нашей земле. Налоги не платите. Не по правилам.

– Вот что, Тулуп. Мы не фраера. Мы – порядочные люди. А люди людям работать не мешают.

– Не знаю, как у вас там, в Ахтумске. А у нас – поставил стекляшку – плати, хоть ты кто.

– У меня одно предложение – вы отваливаете, и мы больше друг друга не видим.

– Ну ты и борзый. А как тебя сейчас в багажник? Да на базар настоящий, без дураков, а?

– Ты же взрослый человек, Тулуп. Двое детей, жена красавица.

– Ты чего, шкура? – подался вперед главарь.

– Сейчас школьный день заканчивается. Жена забирает из школы твоих сопляков… Ну а дальше, как вести себя будешь…

– Я тебя на куски порву, – прошипел Тулуп.

– Начинай, – усмехнулся Художник.

Тулуп зажмурился…

Художник знал, что у каждого человека есть слабые места. И знал, что каждую акцию надо готовить очень тщательно, узнавая все об объекте. Предводителю местной братвы было за сорок лет, и его слабость была в том, что он души не чаял в своих детях-близняшках и жене. Это была его ахиллесова пята.

Практически у всех, с кем сталкивался Художник, семьи и были той самой ахиллесовой пятой. И у братвы считалось против правил вовлечение близких в разборки. Другое дело у лоха-коммерсанта взять в заложники ребенка – всегда пожалуйста. Но между своими так не принято. Поскольку сегодня ты украл ребенка, завтра похитили твоего. Художник же никогда не следовал никаким правилам. И в этом была его сила.

– Теперь слушай меня. Нам ваш городишко дерьмовый нужен как дворнику прошлогодний снег, – сказал Художник. – Нам вас тут теснить без интереса. Но и свое не отдадим. Хочешь войны? Мы воюем по беспределу. И детская слезинка нас не остановит.

– В машину его, – кивнул Тулуп своим бугаям.

Художник поднял руку. И один из бойцов тут же рухнул, схватившись за простреленную ногу.

Шайтан заблаговременно оборудовал огневую точку на дереве и замаскировался, как и положено снайперу. Английская винтовка с пламегасителем и прибором бесшумной стрельбы стоила целое состояние. И работала как швейцарские часы – тихо и точно.

«Быки» кинулись врассыпную, на ходу выдергивая стволы и озираясь. Они не знали, где затаилась смерть.

Тулуп стоял, набычившись. Он понимал, что является мишенью и не успеет спрятаться. Художник даже не двинулся.

– Я так думаю, вопрос мы порешали, – сказал Художник. – Магазин сгорит или хозяин ногу подвернет – вы теперь у нас страховое общество… Тулуп, не обостряй. Дороже встанет. Лады?

Тулупа раздирали противоречивые чувства. Хотелось вцепиться зубами и рвать на части этого хладнокровного гада. Или забиться в щель и не отсвечивать.

– Без обид, Тулуп, – немножко сдал назад Художник. – Худой мир лучше доброй войны. Забыли раздор?

– Забыли, – процедил Тулуп…

Еще в паре мест подобные выяснения отношений прошли вообще бесконфликтно. Обычно местные придерживались понятия – братва братве должна давать работать. Лишь бы не хамели и шла хоть какая-то отстежка в местный общак – это долг чести.

А в Новгородской области недоброжелатели подлым образом спалили магазин «Эльбрус», подстрелили его директора, и пришлось наводить разбор по понятиям по всему фронту. Художник зарядил Шайтана и еще одного быстрого парня, который имел погоняло Гроза – из числа той пятерки, из которой бывший вояка готовил гвардию руднянских, способную выполнять специфические задачи. Они подложили бомбу в машину генерального директора ООО «Рассвет», занимающегося торговлей водкой. И заминировали загородную баню, которая и взлетела на воздух вместе с предводителем местной банды, тремя его подручными и двумя выписанными на вечер шлюхами.

Эта война затянулась на три месяца. Новгородцы направили в Ахтумск бригаду на двух машинах, их тормознула по дороге милиция, в багажнике обнаружили два автомата. И выручить залетчиков стоило немалых денег, но всех адвокаты отмазать не смогли, и один из новгородцев получил срок. Наконец враждующие стороны разошлись на исходные позиции. Решили, что магазин «Эльбрус» в городе работает так же, как и работал, однако убытки за его поджог и раненого директора никто не возмещает. Но и новгородцы хоронят своих за свой счет.

Общак команды рос как на дрожжах. Художник прикупил двухэтажный коттедж с подземным гаражом, «Опель Фронтера» и «Лендкрузер». К роскоши он относился в целом спокойно, но к хорошему привыкаешь быстро. Шайтан же только недавно выбрался из общаги – его жизнь там устраивала вполне, и ему, по большому счету, не надо было ничего. Галка, организовавшая еще две интимные фирмы, приобрела пятикомнатную квартиру. Художник нашел ей бригаду хороших строителей для евроремонта, и теперь Галка их постоянно предлагала кинуть.

– Галка, и я это слышу от дамы? Привыкай жить честно, – усмехнулся Художник.

– Нет, но отстегивать такие бабки. – Она чуть не плакала.

– Да, когда привыкли только брать…

– Эх, – вздыхала она и, вынув целлофановый пакет с баксами из кармана новой норковой шубы, которую ей подарил дядя Леша во время очередного запоя, шла расплачиваться со строителями.

Между тем произошло событие, имевшее для Художника огромное значение. В областном выставочном зале прошла его персональная художественная выставка. У него было какое-то непонятное ощущение – будто он взмыл вверх, ощутил сладость полета и вместе с тем открылся для всех, распахнул свою душу. Выставка была воспринята в городе вполне доброжелательно. Его знали как карикатуриста, а теперь познакомились как с хорошим графиком.

После первого дня выставки он сидел в оцепенении и смотрел перед собой. И вдруг возникла ясная, обнаженная до боли мысль: а на что он переводит свою жизнь? Что он творит со своей душой?

Вскоре появилось новое дело, последствий которого никто тогда представить не мог.

– Тут один джентльмен за несколько неслабых партий левака вагон денег задолжал, – сказал Гринберг, пригласив Художника в свой офис. – Раньше с ним проблем не было, а теперь…

– Кто такой? – осведомился Художник.

– Да есть мальчик-одуванчик. Живет в стольном городе. Уже месяц кормит меня обещаниями. И будет еще год кормить. Думаю, он нас просто кинуть собрался.

– Такой смелый?

– Такой жадный. И еще – ему крышуют расторгуевские. Есть такие в Подмосковье.

– Слышал я. Зеленый у них в паханах.

– Так ты все знаешь, – всплеснул руками Гринберг, умильно глядя на собеседника.

– Предлагаешь с Зеленым на разбор?

– Андрюша, ты энергичный молодой человек. У тебя все получается. Сто восемьдесят пять тысяч долларов. Ты можешь представить! Взяли и кинули… А теперь еще у этого гада проценты накапали. Ну сам знаешь. Счетчик-то на то и есть счетчик, чтобы тикать ночи и дни.

Художнику не хотелось связываться с расторгуевскими – это команда сильная и совершенно безбашенная. Но, видимо, придется…

Способы выявить источник утечки информации со времен царя Гороха одни и те же. Самый простой из них – подбрасываешь человеку, которого подозреваешь в том, что он осведомитель противника, какие-то сведения, требующие немедленного реагирования, и смотришь – если есть реакция, ясно, у кого рыльце в пушку. Но тут возможны различные варианты, в зависимости от творческой фантазии.

Влад первым делом позвонил своему бывшему сослуживцу майору Ломову, ставшему начальником отделения:

– Привет.

– Кто говорит? – настороженно осведомился Ломов.

– Лом, ты что? Не узнаешь? Это Влад.

Секундное молчание.

– Какие люди, – без воодушевления произнес Ломов. – Как ты? Уже решил, чем по жизни займешься?

– А куда податься бывшему рубоповцу? Или в бандиты, или в бизнесмены.

– Но ты-то небось в частные сыщики подашься.

– С чего взял, Лом?

– А куда тебе еще, Влад? – усмехнулся майор Ломов. – Иначе тебе – тоска и скука.

– Или на кладбище.

– Что? – опешил Ломов. – Могилы копать?

– Зачем? Лежать в них… Меня чуть не грохнули на днях. Теперь сижу, гадаю, кто из старых клиентов момента дожидался.

– Вот что, – помолчав, произнес Ломов. – Ты подъезжай вечером в контору. Переговорим.

– Нет. В контору не поеду. Но встретиться нам надо.

– Ты у себя дома?

– Я что, смертельный враг своему здоровью? – удивился Влад. – Магазин «Самоцвет» знаешь? Да знаешь ты. Мы там Глобуса сторожили. У его входа.

– Хорошо. Когда? – осведомился Ломов.

– Давай часа через два.

– Нет, я сейчас уезжаю. Давай в пять вечера…

Гурьянов подъехал к магазину «Самоцвет» в половине четвертого. Одет он был так же, как и при встрече с Крошкой, – стареющий хиппи в круглых очках и с букетом в руке. Он нашел хорошее место для обзора. И вскоре высмотрел шустрых молодых ребят. Те неторопливо прогуливались, но явно кого-то искали. Один подошел к дворнику, ткнул удостоверением, задал вопросы. Потом поспрашивал какую-то бабку.

В пять часов появился майор Ломов. Он явно нервничал, прохаживался перед магазином из стороны в сторону и все время смотрел на часы. Прождал он час, никого не дождался и отправился восвояси. Все это время те самые молодые люди держались в стороне на почтительном расстоянии.

Наконец Ломов уселся в свой подержанный «Мерседес» и убрался восвояси. Через пару минут собрались в путь и молодые люди. Они сели в зеленый «Опель Синатра».

Гурьянов бросился к своей «Волге», прыгнул на сиденье, сорвал очки и кепку, натянул куртку и прилепился к «Опелю».

– Я веду их, – произнес он в микрофон рации. – Зеленый «Опель Синатра». Смотри нас на перекрестке. Мы двигаемся к центру. Не пропусти. Понял?

– Второй – принял, – привычно произнес Влад, ощущая, что им овладевает былой азарт охотника.

На двух машинах вполне можно вести одну. Парни в «Опеле» так и не засекли за собой «хвост» и спокойно добрались до проспекта Вернадского. Там оставили машину на охраняемой стоянке и прошли в высотное здание.

– Так, что у нас на Вернадского по этому адресу? – спросил Влад, подсаживаясь к Гурьянову в машину.

– Частное охранное предприятие «Тесей», – удовлетворенно произнес Гурьянов.

– А по досье ЧОП «Тесей» имеет прямую связь с ахтумскими, – хлопнул в ладоши Влад. – Ое-ей, вычислили иуду искариотскую. Ну Лом, ну артист! Давно ведь я чуял гниду. И теперь все сошлось. Получается, что это Лом, сученыш, предупредил Политика перед тем, как я отправился к нему с обыском. И Политик успешно замел следы.

– Враг в своем доме, – кивнул Гурьянов. – Это как тебе в тарелку плюнули…

– Наверное, у Политика и Лома давно шуры-муры. Скорее всего, через Маничева Лом и на ахтумских вышел. И ведь продал меня без всяких сомнений.

Влад посмотрел на часы:

– Должен встретиться с моим человечком. Тот уже знает наверняка, каким рейсом прилетит Политик. И поедет его встречать.

Агент Влада был из ближайшего окружения Политика и предавал своего босса самоотверженно, единственным условием выдвигая: «Влад, устрой этой падле хорошую жизнь, чтобы белый свет не мил был». Благодаря ему и началось то первое, роковое дело в отношении Политика.

– Маничев отоспится, – сказал Влад. – И к завтрашнему вечеру отправится на оргию. Вернется в Москву утром. Днем у него партийная тусовка.

– Ну что же, встретим его, – кивнул Гурьянов. – Честь по чести…

Примерно те же заботы одолевали несколько лет назад Художника. Ему нужен был Политик. Нужен был тепленьким.

Художник получил достаточно информации о нем. Ситуация выглядела неважно. Действительно, «крышу» ему мраморными атлантами мощно держали расторгуевские. Сам Политик тусовался среди либеральной элиты. Захаживал и в Кремль, и в Думу. Имел солидную поддержку.

Зачем Политик кинул Гринберга на эти самые восемьдесят пять тысяч долларов? Кто бы знал. Позже он утверждал, что не виноват и кинули его самого, но врал как дышал.

Жил Политик в просторной квартире на Арбате, передвигался в сопровождении гориллы из охранного агентства. Жил припеваючи, в свое удовольствие. А удовольствие у него было специфическим. Грешным…

Обычно охранники подбирали ему на московских вокзалах бездомных малолетних бродяжек. Политик быстро срывал цветы удовольствия, делал видеозаписи – излюбленное его хобби, а потом пристраивал пацанов другим педофилам. В основном в бордель, работающий под видом детского благотворительного лагеря для трудных подростков.

Педофилия приносила не только удовольствия, но и связи. В богемной и политической тусовке на редкость много извращенцев и маньяков. А тусовка сегодня – это деньги и влияние. И тусовка с трудом пускает к себе тех, кто отличается от нее в лучшую сторону. Так что в узком кругу Политик своей нестандартной сексуальной ориентации вовсе не стеснялся – там она считалась вовсе не позорной.

– Что будем с ним делать? – задумчиво спрашивал Художник, обсуждая ситуацию с дядей Лешей и Шайтаном.

– Грохнуть – проблем нет, – подал голос Шайтан.

– Нам его шкура или деньги нужны? – спросил дядя Леша, посасывая минералку: только что врачи его вырвали из цепких лап запоя. – Тут надо тонко…

Дали заказ московскому частному сыскному агентству «Тесей», с которым у команды были добрые деловые отношения.

– Нужно знать, чем и где дышит этот прыщ, – говорил Художник хозяину «Тесея», бывшему подполковнику госбезопасности Альмарову, – где у него проходят оргии.

Через две недели руднянские имели полный расклад по Политику, в том числе и видеозапись с видами на его дачу в Подмосковье, куда тот привозил своих малолетних чад. Сторожил пятикомнатный дом выкинутый недавно из квартиры бомж Кондратий Семенович.

По соседству располагалось несколько строений победнее. Зимой там обитало немного народу. Но однажды появился новый жилец, который очень быстро сошелся с Кондратием Семеновичем. Не раз они пропускали вместе рюмочку-другую.

– Как хозяин-то? – спрашивал новый сосед.

– Хозяин и есть хозяин. Эх, глаза бы мои не видели, – вздыхал Кондратий Семенович.

– Что так?

– Да непотребства всякие.

– По девочкам?

– По мальчикам. На зоне у нас с такими знаешь что делали… Но хозяин он и есть хозяин.

– Непотребства, значит, – кивал работник ЧОПа «Тесей», который и был тем самым молодым человеком.

В один прекрасный день, выйдя из офиса, Политик увидел на скамейке шмыгающего носом курносого мальчонку лет десяти – ангелоподобной внешности, замызганного. Маничев замер, лоб покрылся испариной. Он облизнул губы, нацепил на лицо благочестивую улыбку пастора, готового выслушать исповедь грешника, и присел рядом:

– Что за слезный потоп?

– А тебе какое дело? – недружелюбно буркнул мальчонка и отвернулся.

– Э, а мы взрослым грубим… Нехорошо. Есть хочешь?

– Обойдусь!

– Конечно, обойдешься… Из дома убежал?

– А тебе чего?

– Со взрослыми на «вы» приличные дети говорят. Но ты, видимо, не совсем приличный. Злой. Голодный. И наподдали тебе еще. – Политик коснулся пальцем разбитой губы мальчишки. – Вот что. Пойдем-ка, малыш, вон туда. А там поговорим. – Он кивнул на «Макдоналдс» и с удовлетворением увидел, как загорелись глаза ребенка. – По гамбургеру и мороженцу. А там посмотрим, как тебе помочь и как тебя от слез уберечь.

– Я домой не вернусь, – с вызовом воскликнул мальчишка.

– А кто о доме говорит? Но одному в таком городе опасно. Без друзей тут, брат, никуда…

После «Макдоналдса» мальчишку отвезли на квартиру, отмыли, отчистили. И он совсем стал похож на ангела, только время от времени бросающего невзначай матерные словечки. Он был напуган, взъерошен, но постепенно расслаблялся. Политик приставил к нему своего подручного. И встречался с мальчишкой каждый день. Но не торопил события.

На поверку мальчишка оказался вовсе не таким нахальным, испорченным, каким казался. Когда прошли испуг и отчаяние, в нем проснулись доверчивость и какая-то нежность, стеснительность, что просто приводило Политика в экстаз. Маничев был одержим сладостными мечтами, как лишит невинности этот благоухающий плод.

Так медленно, шаг за шагом, двигался Политик вперед. Купил ему дорогие электронные игрушки – тут деньги жалеть нельзя. Постепенно начинал разговоры на игривые темы. Заходил в ванную, где мальчонка купался, трепал по голове.

Никогда не видевший ласки, мальчонка все больше и больше проникался к нему чувством благодарности.

И вот однажды Политик решил, что мальчишка созрел. Произошло все в загородном доме. Политик приехал туда без сопровождения. Он не любил, когда посторонние мешают ему в самые прекрасные моменты его жизни. Он сам накрыл стол. Себе поставил бутылку итальянского вина. Мальчишку же напоил чаем, добавив немножко своей фирменной смеси – из легкого наркотика и успокаивающих веществ. Не забыл включить видеокамеру. И настал момент блаженства…

На следующее утро он проснулся часов в одиннадцать. Светило высокое солнце, искрилось на сугробах и ласково касалось лица… Протянул руку и понял, что мальчишки в постели нет. Открыл глаза и увидел троих уголовного вида субъектов, которые смотрели на него с брезгливостью.

– Ну что, падаль, как настроение? – резанул его уши грубый голос.

– Вы кто? – ошалел Политик.

– Хрен в кожаном пальто. – Художник ударил его ногой. – Не было бы к тебе дела, я бы тебя сразу и запорол.

– Мне кажется, вы не совсем въезжаете, кто я, – огрызнулся Политик.

– Ты – пидор гнутый. Да еще нечестный в делах.

– Ага, кредиторы. – Политик приосанился.

– Если я правильно помню, – сказал Художник, присаживаясь на диван, – то ты должен деньги в Ахтумск.

– Гринбергу я объяснил все. Зачем он «крышу» прислал? Так порядочные коммерсанты вопросы не решают. Идите к моей «крыше», договаривайтесь. Я при чем?

Художник вытащил свой любимый кнопочный нож. Тот заскользил между пальцами, гипнотизируя жертву, потом резко пронзил подушку.

– Ой, – вскрикнул Политик, зажмурившись.

– Ты отдаешь деньги, педрило. Понял? – осведомился Художник.

– Ну ладно, ладно, – с готовностью затараторил Политик. – Но сумма большая. Нужно время, чтобы ее собрать.

Стало ясно – сейчас на словах он согласится на все. А потом через свою «крышу» затеет разбор по всей строгости.

– Думаешь, мы тебя убьем? Посмотри на это. – Художник кивнул, и в руках Армена появилась папка с документами. – Вот объяснение от мальчишки, с которым ты отдыхал. Заявление от его родителей. Результаты медэкспертизы скоро будут. Все по закону.

Политик сглотнул ставшую вязкой слюну и с ужасом вперился в бумаги:

– Это все ерунда. У вас нет доказательств. Мальчишка может говорить что угодно.

– А видеозапись? – Художник подошел к видеокамере, спрятанной в углу, и выщелкнул кассету.

– Забирайте. Меня там все равно нет. Там только мальчишка. Так что давайте по-доброму решать.

Армен извлек из портфеля еще одну кассету, вставил в видик. Видео снимали сверху, и тут Политик узнавался без труда.

– Но… – Маничев закашлялся. – А… Это шантаж! Такие вещи просто так не проходят. Зеленый…

– Думаешь, Зеленый подпишется за растлителя детей? Да он тебе первым башку отрежет, чтобы перед братвой оправдаться. – Художник взял Политика за щеку и ласково потрепал. – Жирненький. Хорошо тебе в камере будет. Жалко, недолго там проживешь.

– Кассету отдадите?

– Да бери. – Художник кинул ему кассету. – На память. У меня еще есть. Много.

– Где гарантии, что этот шантаж не будет продолжаться?

– Мы не шантажисты, – сказал Художник. – Мы пришли за своим. А дальше… Будем водкой вместе торговать. Только без фокусов мутных.

– Ох. – Тут Политик не выдержал и заплакал.

– Нежная душа, – кивнул Художник. – Готовь бабки, петух гамбургский.

– Через неделю будут, – всхлипнув, бросил Политик.

– Другой разговор. – Художник полез наверх, встал на стул и открутил спрятанную видеокамеру, которую установили ребята из «Тесея». – Ты хороший парень. Хоть и педрила.

– Вы с Владом два персонажа из рыцарских романов. В вас есть что-то неукротимое. Не от мира сего, – произнесла Вика.

– А от какого? – хмыкнул Гурьянов, устраиваясь поудобнее на диване.

– Вы живете в другом измерении. Каком-то неестественном. Мы погрязли в заботах и делах. Нас гнут, мы гнемся. Ищем где лучше… Вы же… Что вас толкает лезть напролом?

– У тебя лирическое настроение, Вика. – Он поцеловал ее.

– Ничего вы не измените. Представь, если бандиты вас достанут. И вас не будет. Что-то сдвинется в мире? Будут те же заботы о курсе доллара. Та же нищета, та же роскошь. Все то же самое.

– И никто не вспомнит о бедных рыцарях Айвенгах. Вот такая грустная сказка, – засмеялся Гурьянов.

– Никита, а ведь получается, что вы лишние. Вами можно любоваться. Вас можно ставить в пример. Но вы лишние.

– Если в пример можно ставить, значит, уже не лишние, – продолжал улыбаться Гурьянов. – Дурные примеры, знаешь ли, заразительны.

– Это уж точно. Я сама с вами становлюсь не от мира сего. Это такая зараза…

Два рыцаря? А что, очень может быть. Такое неистребимое племя и, как кажется, совершенно лишнее в мире ростовщиков и рантье. Люди с понятиями о благородстве, с неизменными, незыблемыми законами чести, дружбы.

Зазвенел телефон.

– Ну что, Никита, ты готов? – послышался в трубке голос Влада.

– Всегда готов.

– Мой человек сообщил, что Политик прилетел ночью и завалился спать. Завтра отправится на дачу. Ему туда привезли нового ребенка. И он на нем оторвется.

– Это мы еще посмотрим, – недобро сказал Гурьянов, – кто на ком оторвется.

– Сейчас он отоспался. И едет в политклуб на Никитской. А потом, порешав с ребятами-демократами судьбы России-матушки, домой. Встречаемся на Тверской у «Макдоналдса». Через час. Успеешь?

– А куда я денусь?

– Не опаздывай. Надо иметь запас времени на непредвиденные ситуации.

Гурьянов отложил телефонную трубку, горько усмехнулся, поглядев на Вику, и произнес:

– Говоришь, я рыцарь, да?

– Говорю.

– А порой мне хочется стать инквизитором. И жечь дьяволовы отродья на кострах.

– В бизнесе главное – порядочность, – сказал Политик, передавая Художнику в машине «дипломат» с пачками долларов – долг с процентами. – Виноват – плачу.

– Не дай бог, еще крутить станешь, – покачал головой Художник и, не пересчитывая деньги, небрежно кинул «дипломат» на заднее сиденье.

– Ну тогда до свиданья, – произнес Политик с видимым облегчением.

– Живи, не кашляй, – кивнул Художник.

Политик распахнул дверцу и пошел к своему черному, как рояль, «Линкольну Континенталь».

Художник напряженно смотрел в зеркало заднего вида, как клиент садится в машину. Сейчас самый опасный момент, когда можно ожидать всего. И наезда братвы. И ментовской подставы на трассе.

Врезав по газам, он резко сорвал с места свою машину, проскочил два красных светофора и лишь тогда убедился, что за ним никто не следит. Сделав крюк, подъехал к стоявшим за троллейбусной остановкой «Жигулям» и протянул в открытое окно Армену, сидящему на заднем сиденье, «дипломат» с деньгами.

Напряжение не оставляло Художника до самого момента возвращения из столицы в Ахтумск и передачи денег Льву Гринбергу. От Политика можно было ждать любой пакости. Ведь за то, что в дороге с деньгами случилось, должник ответственности не несет. Но все завершилось благополучно.

– Все-таки с вами приятно иметь дело, – потер руки Гринберг, с умилением рассматривая тугие пачки долларов.

Дальше эти деньги пойдут проторенным путем – легализация, перекидывание со счета на счет. А потом вольются в бурный денежный поток, где только наберут вес.

– Бакс к баксу, – хмыкнул Художник, глядя, как вибрируют руки Гринберга над пачками денег.

Лева, как и очень многие из окружающих Художника людей, был непристойно жаден до «гринов», которые имели над ним мистическую власть. И в этом заключалась его слабость.

Люди сотканы из слабостей. И умелый музыкант может создать из этих слабостей поразительные симфонии.

Между тем в Ахтумске жизнь постепенно успокаивалась. Самые кровопролитные войны идут тогда, когда не утрясены споры и пирог не поделен. А теперь сферы влияния вроде бы урегулированы, так что количество разборок резко пошло на убыль. Возникавшие между группировками конфликты теперь чаще решали без крови и риска получить пулю или срок.

Но вся эта идиллия мира и благолепия была только видимостью. Интересы между бандами никогда не будут утрясены окончательно. Алчность никогда не может быть утолена. Обиды никуда не денутся. И непременно появится тот, кто решит, что он сильнее других и имеет право на чужой кусок.

Затишье кончилось зимой, когда разразилась война дедовских и железнодорожненских. В баре «Мотылек», излюбленном месте братвы, двое бойцов от этих команд не поделили девку, которой цена была рубль в базарный день. Как следствие – мордобой. Дедовский «бык» получил в пузо ножом, железнодорожненский боец – пулю в ногу, и оба отправились в реанимацию. К больнице съехались человек по сорок с обеих сторон. Не остался в стороне и ОМОН – подлетели, голуби, отметелили братанов резиновыми палками, загрузили в машины. У троих бандитов нашли оружие, одного подстрелили за оказание сопротивления. На этом дело не закончилось. Враждующие кланы забили стрелку на территории бывшего санатория Министерства гражданской авиации СССР. После стрелки осталось три трупа.

Потом дедовские разнесли на клочки из ручного гранатомета «Муха» Орлика – лидера железнодорожненских, разгромили оптовый продовольственный рынок. Тимоху, пытавшегося выступить мировым судьей, дедовские попытались расстрелять, поскольку считали, что того купили с потрохами их враги. Но ахтумский смотрящий назло врагам опять выжил и вынужден был вступить в разбор. Результат этих боевых действий – двенадцать трупов, да еще девятнадцать арестованных. Железнодорожненские и дедовские перестали существовать как серьезные группировки. Еще пара человек отправилась на тот свет, когда делили их охотничьи угодья.

Художник в эту бойню не лез. В итоге он подсуетился и взял под контроль часть оптового рынка, которую раньше держали железнодорожненские.

После разбора с армянами за «Эльбрус» прошел почти год. И все это время Художник каждый день ждал продолжения. Но у Гарика Краснодарского нарисовались свои проблемы в Москве. Он крупно намозолил глаза кому-то из известных банкиров, и ФСБ закрыло его в Лефортовский следственный изолятор.

Армянская община пока молчала. И в Ахтумске считалось, что все встало на свои места. Но вот однажды средь ясного неба грянул гром.

В тот осенний вечер Художник встретился на улице с вечно кашляющим, прокуренным рецидивистом Додоном, который очень любил деньги и страшно не любил своего пахана – воровского положенца Тимоху. Денег Художник на информаторов никогда не жалел. А к Тимохе относился равнодушно, но законно его опасался.

– Готовь мешок бабок, – потер руки Додон, присаживаясь на лавочку.

– Так обычно начинают, когда трех рублей на бутылку не хватает, – хмыкнул Художник.

– Не-ет, бродяга. Тут вопрос жизни и смерти.

– Чьей?

– Твоей, Художник. Твоей… Слышал, что Гарик Краснодарский откупился от судей. И теперь на свободе. Ему теперь надо восстанавливать авторитет. Ты понимаешь, какая цена законнику, чьи решения не выполняются. Ему теперь доказать надо, что он – величина. И надо бабло компенсировать, что он судьям отдал.

– Много отдал?

– Говорят, не меньше пол-ляма гринов.

Художник присвистнул.

– Ты знаешь, что Тимоха в Москву ездил на прошлой неделе? И тер там за жизнь с Гариком.

– Ха, – крякнул Художник. – И что решили?

– Решили устроить тебе солнечное затмение. Они тебя валят, Рафа с его армянами кидают, ликеро-водочный заводик делят между собой.

– Делят, да?

– Для тебя новость, что у Тимохи при слове «Эльбрус» слюнки сразу текут? Это такой кусок! Нефтеперерабатывающий завод под ростовскими ворами, пластмассы – под Мерином. А ему что? Какие-то рынки дерьмовые, где черноты как в дынях семечек да барыги наркоманские. Да общак.

– Тоже немало.

– Мало. Ему все мало. Он за рубь дерьма наестся. А мы, его команда, с голоду пухнем, – привычно заныл Додон.

– Не скули. – Художник как раз сегодня получил наличку за недавнее дельце и протянул Додону толстую пачку с купюрами.

Додон сжал деньги так крепко, что никакими силами не отнять. Перевел дыхание.

– Столько же получишь, если разведаешь, что они там надумали.

– О чем разговор, – закивал Додон.

Этим же вечером Художник вызвал на совет стаи Шайтана, дядю Лешу и Армена и буднично объявил:

– Мочить нас решили.

– Кто? – без особого интереса осведомился Шайтан.

– Гарик Краснодарский. Он из Лефортова вышел. И Тимоха с ним спелся.

– Я Тимохину хату так тротилом нашпигую, что его яйца на Луне космонавты найдут, – сказал Шайтан.

– Тоньше надо, – произнес Художник. – Задумка есть. Гарик – сволочь самолюбивая. Ему меня просто замочить мало. Ему кураж нужен… Ну так будет ему кураж…

В молодости в самых сладких грезах Политик не мог вообразить, что жизнь у него будет отлажена, как мотор дорогого лимузина, и что все будет настолько хорошо.

Он расслабился на мягком кожаном сиденье перламутрового «Инфинити». Сладкая истома овладела им. Новенький мальчонка был хорош. Нежен. Стеснителен. И послушен. Дети тяжелых лет России на все готовы за жвачку да за компьютерную игру и чтобы быть подальше от оскотинившихся наркоманов-родителей.

– Смотрел «Кавказскую пленницу», Вова? – спросил, потянувшись, Политик водителя.

– Смотрел, – кивнул тот.

– Как там, «жить хорошо, а хорошо жить еще лучше». Жить надо уметь, Вова. Вот ты не умеешь. И тебе на роду написано – возить меня. А мне – ездить на заднем сиденье и учить тебя, неразумного, уму-разуму.

– Ну это вы напрасно, – обиделся водитель.

– Каждому свое. Все беды мира из-за непонимания этого элементарного принципа.

– Тренируетесь речи толкать на политклубе? – спросил водитель.

– Цыц мне! – прикрикнул беззлобно Политик и улыбнулся, зажмурившись от бьющих в глаза сквозь стекла солнечных лучей.

Водитель пожал плечами и увеличил скорость. Это часть его работы – выслушивать поучения Политика. И охранять его пухленькое тело. Платят хорошо, а это главное. Хотя иногда очень хотелось вытащить хозяина из салона и с наслаждением бить.

«Инфинити» несся по Кутузовскому проспекту со скоростью сто километров в час. Его тормознул гаишник, но тут же отстал при виде спецталона «машина досмотру не подлежит» – Политик прикупил его у ментов год назад за четыре с половиной тысячи баксов…

– Буду через два-три часа, – кинул Политик водителю, вылезая из салона машины, остановившейся у Дома политпросвещения рядом с Цветным бульваром. – Стой здесь. И не вздумай калымить.

Водитель кивнул и открыл книжку «Лечебное голодание»…

В политклубе заседание прошло вполне конструктивно. Лились привычные скучные речи с мантрами об общечеловеческих ценностях и приобщении лапотной России к мировой цивилизации. Озвучивались наполеоновские планы о сокрушительной победе на грядущих выборах – впрочем, как Наполеон кончил, все знали, поэтому такие настроения Политика не вдохновляли. Пустое балаболство. Главное творилось позже, во время фуршета в более узком кругу, куда заказан путь психам и массовке. Там уже шел действительно важный разговор о тактике выборов в трех регионах, где освободились депутатские мандаты.

На фуршете Политик уединился в сторонке со своим лучшим другом, Депутатом, помощником которого он являлся, и одним господином из здания на Старой площади, где сейчас располагалась Администрация Президента.

– Ну что, проблем больше с органами нет? – спросил господин со Старой площади.

– Справедливость восторжествовала. – Политик благодарно улыбнулся. – А то тридцать седьмой год какой-то.

– К сожалению, правоохранительные органы не всегда понимают, что времена авторитаризма в прошлом, – весомо произнес господин и отвалил в сторону.

А Депутат возбужденно спросил:

– Ну чего? Был на даче?

– Да. – Политик закатил глаза. – Такой букет, я тебе скажу. Это нечто.

Глаза Депутата затуманились, и он причмокнул.

– Давай в субботу ко мне. Сам попробуешь, – предложил Политик. – А потом отдадим пацана Артисту.

– В субботу? Дела все и дела, будь они неладны. Отдохнуть некогда… Давай в воскресенье.

– Согласен, – кивнул Политик.

На обратном пути он расслабился, задремал на заднем сиденье. Растолкал его водитель:

– Приехали, Георгий Николаевич.

Он проводил хозяина до двери квартиры, напряженно оглядываясь и держа руку под мышкой, готовый выхватить пистолет.

Политик открыл три замка на двери, прошел внутрь. И махнул рукой:

– Давай, Володя. Завтра в десять утра. Возьми, дочке подарок купишь. – Он протянул водителю стодолларовую купюру.

– Спасибо, – обрадовался водитель.

Политик улыбнулся благосклонно. Холопов надо иногда баловать. Тогда они будут ждать следующей подачки и ретиво выслуживаться.

В большой комнате Политик развалился на мягком кожаном диване, положив руки на живот. Полежал так минут пять, потом поднялся и отправился в ванную комнату. Сама ванна была мраморная, с гидромассажем. Он долго мылился, нежился в пене, блаженно гладя себя по брюшку. Стеклянный потолок над его головой светился тусклым сиреневым светом.

Тут же был бар. Политик вытащил бутылку, тяпнул пятьдесят граммов шоколадного ликера. И решил, что крылатая фраза «Хорошо жить еще лучше» верна.

Закончив плескаться, он закутался в пушистый махровый халат до пят, перевязал его поясом, вышел из ванной. Широко зевнул.

Тут ему и легла жесткая ладонь на лицо.

– Тихо, хряк, – послышался грубый, жуткий голос. – Убью…

Политик хрюкнул. Но тут же заткнулся, когда услышал:

– Тихо, тебе сказали!

Стальные пальцы впились в болевую точку на шее, и дикая боль обрушилась на Политика. Свет в глазах померк…

Додону очень хотелось получить вторую часть заветной долларовой пачки. Он позвонил Художнику через четыре дня, и они встретились на окраине города. Старый уголовник затравленно озирался, нервничал.

– Чего трясешься? – спросил Художник.

– Тимоха узнает – мне вилы… Это, новости у меня… – Додон вопросительно посмотрел на Художника.

– На месте бабки, – тот выразительно похлопал себя по карману. – Я не Тимоха. Не обсчитаю.

– Гарик Краснодарский приезжает в город. Завтра вечером. Тебя решили звать на разбор.

– А я поеду к ним на разбор?

– Ты ничего не понял. Тимоха приглашает тебя на обсуждение каких-то дел к себе в дом в Курянино. Ты приезжаешь. А там Гарик. И Тимоха. И еще Большой – это вор в законе из Москвы.

– Кто такой?

– Из старых воров. Карманник бывший. Не у дел остался и на содержании у Гарика сейчас. Но голос, как вор в законе, имеет… Там тебя и положат. Вместе с твоими «быками». И никуда не денешься.

– Значит, Тимоха все же решил меня сдать.

– Он же гнида тифозная… Художник, ты его не жалей.

– Если Тимоха играет в ящик. Положенцем Бугай становится. А ты его правая рука. Так?

– Все так. Но Бугай – человек. А Тимоха – скот.

– Много народу на сходе будет?

– Прикатит человек пять Тимохи. И человека три Гарика… Деньги-то, денежки. – Додон ткнул Художника пальцем в грудь.

Тот вытащил из кармана свернутые в толстую трубочку стобаксовые купюры.

– Вот молодец, Художник! Спасибо!.. Что делать-то будешь?

– Пойду на разбор. Хотят базара – будет базар.

– Если ты их переспорить хочешь – зря. Они тебя уже приговорили. Им бы формальность соблюсти.

– Поглядим…

Художник до конца честно сомневался, что Тимоха решится так поступить с ним. Но вечером положенец позвонил ему:

– Художник, ты из всей хивы самый понятливый. Тут друзья из Ташкента подкатили с заманчивым предложением. Деньги ломовые мерещатся. Если хорошо поднапрячься.

– «Белый»? – спросил Художник. Действительно, чем еще заниматься друзьям из Ташкента, как не героином.

– Нет. Продовольствие. Но дело стоящее и почти законное. Нужны только надежные коммерсы, через которых товар прогнать. И деньги. А это у тебя все есть. Так что приезжай завтра вечером, часов в девять, на фазенду в Курянино. Поляну накрою. Девочек на субботник уже выписал.

Коттедж в Курянино в охотничьих угодьях положенец использовал для разговоров с глазу на глаз. Там заключались договоры и велись уговоры, там обрабатывали непонятливых. И там можно было при желании закопать тело, так что его потом никто не найдет.

– Надо идти, – сказал Художник своим приближенным.

– Опасно, очень опасно, – покачал головой дядя Леша, отхлебнул виски, икнул.

– Бросай пить, когда вопрос решаем, – нахмурился Художник.

– Пожалуйста, – дядя Леша примерился и метнул бутылку, в которой оставалось еще две трети огненной воды, в мусорную корзину. – Нельзя тебе туда ходить.

– Лучше переглушить их так, – предложил Шайтан. – С расстояния.

– Я им в глаза посмотреть хочу, сукам, – улыбнулся многообещающе Художник. – Чтобы все как положено было. У них – беспредел. У нас – по закону…

Они погрузились в обсуждение деталей предстоящего представления.

– Люка берем, он толк в этих делах знает, – сказал Шайтан. – И Грозу. Так что можно попробовать.

– Попробовать? – нахмурился Художник, испытующе глядя на Шайтана.

– Да не бойся, справимся, – успокоил Шайтан.

Следующим вечером Художник отправился в Курянино. За рулем скромной подержанной «девятки» сидел Армен, у которого настроение еще вчера упало ниже нуля и подниматься не собиралось.

Обширная территория бывших обкомовских охотничьих угодий была огорожена забором. Художник просигналил. Из сторожевой будки вышел сонный длиннорукий дылда в комбезе, посмотрел на гостя:

– Заходите. Только тачку здесь оставьте.

– Ага, чтоб ее лоси обглодали, – хмыкнул Художник. – Так гостей не принимают.

Здоровяк завис на минуту, потом кивнул:

– Проезжай.

На бетонной площадке у коттеджа стояла тюнинговая синяя «Волга» Тимохи, не признававшего импортных машин, «Ауди Авант», джип «Паджеро». Несколько «быков» сидели в машинах и в беседке рядом с домом. Они стерегли хозяйский покой.

– Проходите, пожалуйста, – возникший как черт из табакерки вертлявый и до приторности вежливый молодой человек показал Художнику на двери коттеджа.

Армен остался скучать за рулем, а Художник прошел в коттедж. На стенах висели оленьи рога и кабаньи морды, трещали по-домашнему в камине поленья. За столом в одиночестве скучал Тимоха.

– Ну здорово, Художник. – Он вскочил, приобнял гостя и проводил к столу. – Садись. Чувствуй себя как дома. – Ну, хряпнем?

– Нет, я сегодня в завязке. Доктор накормил таблетками. Так что без меня, – улыбнулся Художник. Ему меньше всего хотелось, чтобы его наклофелинили.

– Как хочешь. – Тимоха отставил свою рюмку.

– Ну где твои узбеки?

– Русские, Художник. Русские. В Узбекистане не только узбеки.

– Да хоть негры. Их тачки навороченные на стоянке? – поинтересовался Художник.

– Да. – Тимоха встал, крикнул: – Идите.

На зов появилось двое дылд, явно не походящих на коммерсантов из Ташкента.

Художник было дернулся, почуяв неладное, но они кинулись на него, скрутили руки.

В комнату вальяжно вошел Гарик Краснодарский, как всегда шикарно одетый – в строгом, коричневом, от хорошего портного костюме, при галстуке от Версаче и в ботинках из крокодиловой кожи. За ним шел старикан, являвшийся наглядным свидетельством правильности теории Ломброзо о соответствии внешности и преступных наклонностей – лоб низкий, морщинистый, руки длинные, весь в татуировках. Это и был знаменитый в былинные времена вор-карманник Большой.

– Что это за блядские наезды? – прохрипел Художник.

– Правилка это, Художник, – улыбнулся жестко и многообещающе Тимоха.

– Кого правим?

– Тебя…

Дубликаты ключей Влад сделал, когда проводил обыск на квартире Политика. Он уже тогда рассчитывал на худшее и сумел, пока суть да дело, с изъятых ключей изготовить копии. Маничев считал, что дубликат магнитного ключа от замка известной израильской фирмы сделать невозможно, но работягам с московского «почтового ящика» для этого понадобился всего лишь час. И дом Политика перестал быть его крепостью.

Хорошо, что Политик не успел переехать на новую квартиру на Сретенке, в которой бригада югославских строителей заканчивала безумно дорогой и пошлый евроремонт. Туда прорваться было бы проблематично – охрана, видеокамеры. Этот же дом на Арбате был стар, внизу не охранялся, а домофон – это не проблема.

Проникнув в квартиру, Гурьянов стал ждать. Когда по рации Влад сообщил, что подъехала машина, полковник забрался на просторные антресоли, куда никто не полезет, затаился среди коробок. Дышать там было трудно. Но он коротал время и в куда более худших местах – в арыках с нечистотами, в канализационных люках. Когда Политик закончил плескаться, полковник встретил его недружескими объятиями.

– Будешь тих и послушен – останешься жить. Понял? – Гурьянов отвесил полновесную пощечину Политику, сидящему на полу, прислонившись спиной к дивану.

– Да, да…

– Сейчас ты одеваешься. Мы спускаемся на лифте и садимся в машину. Едем в спокойное место на интеллигентную беседу.

– Можем здесь побеседовать.

– Не можем. Одевайся. И без фокусов, – для острастки Гурьянов залепил еще одну оплеуху, так что голова Политика мотнулась, как у китайского болванчика.

Пленник жалобно заскулил. Потом поднялся и послушно оделся. Они спустились вниз, вышли из подъезда и двинулись через глухой арбатский двор. Полковник поддерживал его за руку, готовый в любой момент провести болевой прием.

– Карета подана… Коллега, принимайте груз. – Гурьянов втолкнул Политика на заднее сиденье «Волги».

Влад обернулся и сказал:

– Привет. Ты что думал, больше не увидимся?

Политик попытался завопить, но полковник ударил его ладонью по голове и захлопнул за собой дверцу:

– Поехали…

Из Москвы выехали без осложнений. Через несколько километров от Окружной Влад остановился. Незачем пленнику знать, куда его везут, поэтому его запихали между сиденьями, завязали глаза.

«Волга» покрутилась по проселочным дорогам, вывернула к заброшенной войсковой части. Влад и Гурьянов вывели из машины пленного и повели в подвал, где еще недавно разбирались с ахтумским бандитом.

– Это мы где? – спросил Политик, затравленно оглядываясь.

И тут же получил удар под дых, скрючился, осел на землю.

– Будешь разевать пасть, когда тебя спросят. Располагайся, – кивнул на табуретку Влад. – Кровь тут с прошлого раза вытерли, так что вполне уютно. А теперь поговорим.

– Я признаю, нехорошо с вами получилось, – начал Политик. – Но я не виноват. Я не настаивал, чтобы вас уволили. Я не хотел. Я могу посодействовать, чтобы вас восстановили на службе.

– Ты тупой? – удивился Влад. – Ты думаешь, мы из-за этого тебя выдернули?.. Сейчас ты расскажешь нам все об ахтумской бригаде.

– О какой бригаде?

– За каждый неверный ответ будешь наказан. – Гурьянов залепил пленному затрещину.

Поплыл Политик сразу. Не стал изображать из себя героя-партизана на допросе в гестапо. Рассказал о Художнике и его команде, о том, при каких обстоятельствах они познакомились, как сотрудничали.

– Где он хоронится? – спросил Гурьянов.

– Не знаю. Лично я с ним редко общаюсь. У меня есть только его мобильник. Он всего боится и прячется. Он сумасшедший.

– А теперь давай про чемоданчик с деньгами из Свердловской области.

– У вас неверные данные, – поспешно произнес Политик.

Убеждать его в обратном долго не пришлось. Пара ударов, и он быстро поведал о том, что скоро компаньоны с Урала привезут долги за два месяца в размере семисот тысяч «зеленых». Но эта сумма не только для Политика и Художника, но и для многих людей. Гонцы передают посылку их лично Маничеву и никому больше.

– Что дальше вы со мной будете делать? – устало спросил Политик, глядя в пол.

– Читал «Лукоморье»? – спросил Влад.

– Что?

– Посидишь на цепи денек-другой, как кот ученый. А сейчас позвонишь своему водителю и скажешь, чтобы завтра не приезжал за тобой. Тебя три дня в Москве не будет.

– Я не могу. У меня деловые встречи! – взвился Политик.

– У тебя одна встреча на носу. С костлявой. И тебе лучше попытаться ее избежать. Так что звони, псина. – Влад протянул телефон.

Политик взял трубку, но никак не мог попасть пальцами по кнопкам. Помогать ему никто не спешил. Только Гурьянов посоветовал:

– Не вздумай хитрить. Какие-нибудь кодовые фразы, выражения. Боком выйдет.

– Да что вы, что вы! Я честно. – Наконец Политик дозвонился: – Володя. Завтра у тебя выходной. У меня кое-какие обстоятельства… Что?.. Нет! Никаких проблем. Все! – Он протянул Владу трубку, преданно глядя: мол, я все сделал, как просили.

Влад сжал кулак. Политик зажмурился. Но бывший оперативник овладел собой и опустил руку.

Армен сидел, положив руки на руль, слушал приемник. По «Русскому радио» надрывалась сдавленно и неэстетично новая всенародно любимая певица.

– Закурить не найдется? – оторвавшись от беседки и подойдя к «девятке», спросил двухметровый жгучий брюнет с удлиненным, породистым лицом.

– Найдется. – Армен потянулся к бардачку за сигаретами, а когда разогнулся, в лоб ему уперся ствол.

– Выходи. И не трепыхайся, птенец, – прикрикнул брюнет.

Армен скосил глаза. Еще двое бойцов держали его на мушке.

– Вы чего, мужики, рамсы попутали? – спросил Армен, вылезая из машины и кладя руки на затылок.

– Мужики лопатами работают, поц. – Брюнет ударил его в солнечное сплетение.

Пока Армен кашлял и пытался восстановить дыхание, его оттащили в сарай, нацепили наручники.

– Что ж вы, волки, делаете? – прокашлявшись, воскликнул Армен.

И тут же получил ногой по ребрам, а рот залепили липкой лентой.

Бойцы вернулись во двор. Как ни в чем не бывало они курили, переговаривались, травили анекдоты.

Тем временем в коттедже телохранители Гарика Краснодарского – один из них приезжал в тот злополучный раз в Ахтумск и получил ранение – обыскали Художника. Изъяли нож с выкидным лезвием и кинули пленника на просторный белый диван.

– Беспредельничаете, – констатировал Художник.

– Кто бы говорил, – усмехнулся один из телохранителей Гарика, усевшись на стул рядом с диваном.

– Прямо народный суд. Судья и два заседателя, – невесело усмехнулся Художник, наблюдая за тем, как на стульях напротив него чинно расселись Тимоха, Гарик и Большой.

– Держать ответ пора, Художник, – сказал Тимоха.

– Перед кем?

– Перед людьми.

– Перед бакланом, за бабки короновавшимся? Перед положенцем, свою братву предавшим? Перед ископаемым вором, который давно в маразме и на сходняках своим голосом торгует?

Гарик сделал едва заметный жест. Телохранитель врезал пленнику по уху так, что слова замерли у того на устах. Но потом Художник упрямо, дерзко засмеялся.

– Ты нам предъяву кидаешь? – осведомился Тимоха с насмешкой. – Сможешь обосновать?

– Время дадите – обосную.

– Сначала ты ответ будешь держать. Слишком много косяков за тобой, Художник, – сказал Тимоха.

Ну а дальше была пародия на суд. В былые времена воры относились к воровским судам очень серьезно. Исследовали доказательства, заслушивали свидетелей. Но здесь была не «правилка», а балаган с заранее расписанными ролями.

– На законника руку поднял, – начал Тимоха.

– Честный бродяга Гарика за законника может принять под наркотой, – хмыкнул Художник. – Ему армяне заплатили, и он тогда не судить приехал, а мзду отрабатывать. Да и почему он сейчас меня судит, если он в этом деле терпила?

– Людей обижал без оснований, мокрые дела по беспределу чинил, – скучающе перечислял Тимоха грехи Художника. – Набралось достаточно.

– На уголовку барабанил, – завершил положенец.

– Что? – удивился Художник.

– Матроса и Калигулу сдал в прошлом году РУБОПу. Было ведь дело.

– Гнусный поклеп!

– Я отвечаю за свои слова, – сказал Тимоха.

Вор в законе Большой откровенно скучал, а в какой-то момент просто по-стариковски захрапел. Остальные наслаждались действом.

– Ну что, все ясно, – подвел черту Тимоха. – Виноват, Художник, по всей предъяве. Мнение одно: по всей строгости.

Старый вор послушно кивнул:

– Да. Хе, – усмехнулся, вспомнив что-то свое, из древних гулаговских времен.

Приговор окончателен, обжалованию не подлежит. А дальше – выстрел или ножом по шее, и могилка в лесу.

– Вы просто шавки, – недобро усмехнулся Художник.

И тут мир раскололся страшным грохотом. Дом сотрясло. Гарик рухнул на пол, прикрывая голову руками. Один из его телохранителей присел. Художник же рванулся вперед, выпрыгнул в уже разбитое окно. Пробежал несколько метров. И нырнул в кусты, видя, как полыхают взорванные «Жигули»…

Все получилось так, как и планировали. У Художника в поясе, который он позаимствовал в охранном агентстве «Тесей», был микрофон, так что руднянские, затаившиеся неподалеку, могли слышать все разговоры в помещении. Такой же пояс был у Армена, находившегося в самом опасном положении, – был шанс, что его захотят убить еще до того, как закончат судить Художника.

Охранник у ворот кончил плохо. Подобраться к нему и прочертить горло ножом для Шайтана труда не составило.

Быки, слоняющиеся около коттеджа у машин и беседки, морально были готовы к нападению – ведь известно, что Художник большой дока на хитрости. Но того, что произошло, они не ожидали.

Когда Художник произнес кодовое слово «шавки» и микрофон кинул его на приемник, Шайтан нажал на кнопку, и оставленные на стоянке «Жигули», начиненные тротилом, рванули так, что в доме вылетели стекла, а часть сарая рухнула.

Троих охранников смело осколками и взрывной волной. Еще одного застрелил Шайтан. Он видел, как выбрался Художник из дома – теперь можно работать без оглядки.

Шайтан подбежал к коттеджу и бросил гранату. А потом со своим любимчиком, бывшим десантником Люком, прыгнули в комнату, поливая все автоматным огнем. Телохранитель Гарика был жив. Он спрятался за рухнувшим тяжелым буфетом и бесполезно дергал затвор пистолета, забыв о том, что не снял оружие с предохранителя. Шайтан застрелил его.

Гарик был мертв, Большой был мертв, А Тимоха – жив. Его не тронули осколки и пули. Он скрючился за диваном и пытался выглядеть мертвым.

– Вставай, – пнул его ногой Люк.

Положенец поднялся нехотя. Его вывели на воздух и представили пред очи Художника.

– Самым хитрым хотел заделаться? Из-за какого-то спиртзавода кореша заезжим шелудивым псам продал, – буравил его взором Художник. – Не положенец ты после этого. Падаль смердячая.

– Художник. – Тимоху бил колотун. – Ты… Мы договоримся…

Художник задумчиво смотрел на него. Он наслаждался этой минутой. Ему нравилось изучать людей, стоящих на краю бездны.

– Отпустить тебя, Тимоха?

– Отпусти, брат. Город поделим. Черт меня попутал, Художник! Прижали меня москвичи. Сказали, что я за позор Гарика в ответе. Или нас с тобой обоих замочат. Или только тебя. Но теперь Гарика нет. И мы такие дела закрутим. Мы тут всех…

Художник махнул рукой, и Люк вложил в его ладонь нож.

– Ну что, Тимоха. Молись, – сказал Художник. – Жил как скотина. Так хоть умри как человек.

Тимоха вдруг зашмыгал носом. Слеза покатилась по щеке.

– Не дави на жалость, Тимоха. Не поможет.

Художник нагнулся над положенцем. И зарезал его как барана.

– Все складывается в нашу пользу, – произнес полковник.

Они с Владом пили крепкий кофе. Москву уже давно утопила в себе ночь, в которой плескались только редкие огни фар и горящих окон, змеились и ломались светящиеся блики рекламы.

Итак, кто виноват, теперь они знали. Но что делать?

Политика они оставили в подвале размышлять о своей пропащей жизни. Его действительно приковали цепью к стене так, что освободиться самостоятельно шансов не было, равно как и открыть железную дверь, проковырять бетон или выбраться в вентиляционное окошко. За него можно не беспокоиться. Главное он сказал – где, кто, когда и куда привезет чемоданчик с уральскими деньгами.

Наступал момент, когда появилась возможность нанести противнику сокрушительное поражение.

– Очень сложно. Слишком много на авось. Сбой в одном месте, и вся цепочка рушится, – сказал Влад, ознакомившись с предложенным полковником планом.

Действительно, сложные комбинации гораздо более уязвимы, чем элементарные. Невозможно предусмотреть все неожиданности, которые могут обрушить схему.

– Ну если не выйдет, – пожал плечами Гурьянов. – Что мы теряем? Будем искать их и давить по одному. Как моджахедов в горах. Пока никого не останется.

– И они нас будут искать… Итак, что нам нужно? Первое – оружие. Снайперская винтовка.

– Достанем, – пообещал Гурьянов.

Уж чего-чего, а оружия, по которому нельзя установить владельца, в «Буране» полно. И он имеет к нему доступ.

– Второе – взять гонцов с деньгами. Если верить Политику, они завтра приедут со своего Урала.

– Считай, взяли, – кивнул Гурьянов.

– И третье – необходима свежая информация о Киборге и его подонках.

Киборг – тот самый главарь группировки, державшей северо-запад Москвы, с которой давно и прочно на ножах ахтумские и с которой у них временное перемирие.

О Киборге Влад знал немало, поскольку один из подручных пахана был агентом РУБОПа. И Влад его никому не передал на связь, когда уходил.

– Утро вечера мудренее… Все, я сплю. – Влад допил чашку кофе и упал на диван.

Гурьянов же стоял у окна и изучал узоры огней. Он испытывал тревогу. Слишком далеко он зашел. Но так надо.

Подошла Вика и обняла его за плечи.

– Никита, я боюсь за тебя. У них все. Деньги. Власть. А что у вас? Одна-единственная жизнь.

– У них тоже их не сотня. Да и что такое толпа сарацин против доблестного рыцаря Айвенго? – засмеялся он и поцеловал ее в губы…

На следующий день Влад вышел на своего агента – юркого, прыткого, жутко современного, делового. Тот был юристом, советником Киборга по правовым и некоторым неправовым вопросам и относился к его ближайшему окружению. Они встретились в парке Баумана.

– Ты же на пенсии, Влад, – нервно произнес юрист. – Чего тебе от меня надо?

Повторялась та же история, что и с Крошкой. Все знали, что Влад не у дел, и вроде как бы можно его и послать к такой-то матери. Но, с другой стороны, стремно.

– Слушал Высоцкого? – улыбнулся Влад. – «Мы с тобой теперь одной веревкой связаны, стали оба мы скалолазами»… Скажи-ка мне, почему Киборг на ножах с Художником?

– Художник считает, что мы его на двести тысяч «зелени» нагрели.

– Правда нагрели?

– Ну, в общем-то, да. Наши подкрышные фирмы обвели вокруг пальца одна другую. И Художник на дыбы. До такого разбора дошло. Нас Сахо Старый в стороны разводил.

– А Муха у вас банкир по-прежнему?

– Ну.

– И как мне его сыскать, чтобы с глазу на глаз?

– А на фига тебе, пенсионеру, Муха? Общак наш решил грабануть? – хмыкнул юрист.

– Это тебя не должно волновать. – Влад взял собеседника за отворот пиджака и встряхнул так, что зубы лязгнули.

– Влад, ну ты чего? Муха по бабам слаб. Ты не представляешь, каких он шлюх снимает. Это нечто, Влад!

– Домой таскает?

– Да ты чего! У него жена сто килограммов весит. Она его сразу удавит. Нет, у него хата есть на «Соколе».

– Адрес давай.

Юрист покопался в записной книжке:

– Вот, только телефон этой хаты есть.

Влад записал номер в блокнот, который по старой оперской привычке всегда таскал с собой.

– Слушай, а чем ты вообще занят сейчас? – спросил юрист.

– Тоже работу хочешь предложить?

– А что? Киборг бывших ментов любит. У нас знаешь сколько ваших работает?

– Знаю, – кивнул Влад. И, не попрощавшись, направился к воротам парка.

После войны с Тимохой дела у Художника покатились под крутой откос.

Художник думал, что враги хотели его завалить, после чего указать руднянским на их место, а Гринберга поставить перед фактом, что у него новая «крыша». Но планы оказались куда более радикальные.

Когда Художника «правили» в коттедже, Гринберг находился в гостях у своей любовницы – двухметровой дылды-манекенщицы из «Городского агентства Высокой моды». Киллер поднялся по пожарной лестнице и из пистолета с глушителем расстрелял обоих.

Примерно тогда же в бар «Пароход», где отдыхали руднянские, залетели двое в масках и открыли огонь из короткоствольных автоматов. Положили четверых «быков» и бармена. В квартиру директора рынка, который был под Рудней, бросили гранату. Еще трех руднянских расстреляли в разных местах.

Война была спланирована на уничтожение, и маховик ее закрутился только сильнее после смерти Тимохи. За руднянскими теперь охотилась и милиция за бойню в Курянине, и местные, щедро проплаченные московские бандиты.

Центральное телевидение отметилось репортажами о беспрецедентной эскалации насилия в Ахтумске.

И было решено на время разбежаться. Шайтан укатил к своим товарищам-ветеранам в Тамбовскую область. Художник с Арменом и дядей Лешей отлеживались в деревенской избе. Три дня они там сидели смирно и тихо как мыши – смотрели до полного отупения телевизор. На четвертый день послышался рев моторов, в деревню въехали машины, из них на ходу высыпались бойцы в комбезах и бронежилетах с эмблемами «СОБР», растягиваясь в цепочку и охватывая дом. Дядю Лешу, который отправился в магазин за водкой, уложили на землю.

Штурмовать деревенский дом оперативники не стали. Они отлично знали, что там Армен и Художник. На пыльную дорогу из фургона вышел замначальника РУБОПа и гаркнул в громкоговоритель:

– Художник, вы выходите с поднятыми руками! И остаетесь живым.

– Годится! – крикнул Художник…

Потом был Ахтумский СИЗО номер два. Два месяца на нарах – не особо обременительных, недостатка в передачках и деньгах не было.

– Мне бы только выйти на волю, – сказал Художник адвокату – бывшему судье по кличке Параграф, который вытащил в свое время Хошу. – Хоть под залог. Хоть под подписку. Много дел на воле.

– На воле тяжко, – вздохнул адвокат. – На «Эльбрусе» ревизия. Копаются во всем. Две фирмы, которые под тобой лежали, прикрыли. Кто-то из твоих дал раскладку следователям.

Из руднянских взяли одиннадцать человек по разным статьям – от хулиганства до вымогательства. Припомнили и выбивание долгов с фирм, и пару разбоев, да еще кое-что. Годами нажитый авторитет, связи, деньги – все рушилось.

В ходе следствия выплыли три заказных убийства, которые совершили руднянские. И тут сказалась разумная организация, когда в команде каждый знал минимум, а главари без особой необходимости лично не контактировали с шестерками. Слава богу, пока менты не добрались до Бровинских болот и до утопленных там жмуриков.

Вскоре число руднянских, томящихся в неволе, перевалило за два десятка. Художнику вменяли только хранение оружия, да и то обвинение было под вопросом. Он твердил: «Не мое железо, первый раз вижу».

Через два месяца следователь вызвал его в кабинет и предъявил постановление об изменении меры пресечения.

– Ваш защитник ходатайствовал о залоге. Залог внесен. Подпишись здесь.

Художник расписался.

– Ненадолго выходишь, – сказал напоследок следователь. – Тебе еще не одна статья светит, бродяга.

– Вы меня с кем-то путаете. Я бизнесмен. Все воровские дела остались в детстве, гражданин следователь…

Выйдя из ворот тюрьмы, Художник улыбнулся солнцу, вздохнул полной грудью и в очередной раз понял, что в жизни полно прекрасных мелочей.

Встречал его Армен, которого выпустили еще полтора месяца назад и в отношении него дело успели прикрыть.

На запасной штаб-квартире в пригороде Ахтумска их ждал давно вернувшийся в город Шайтан.

Пришло время считать потери. Потрепали руднянских очень ощутимо. Слишком многих посадили и убили. На их точки пришли другие люди, поскольку природа не терпит пустоты.

Четыре дня Художник жил смирно и незаметно. Наверняка его пасли милицейские ищейки, телефоны стояли на прослушке. И масса народа мечтала о его смерти.

Бугай – новый положенец, постановил, что его предшественник действовал по беспределу и оставил, Художника в покое. Но оставшиеся в живых пособники Тимохи все еще жаждали крови. Не говоря уж о соратниках Гарика Краснодарского.

Решив не испытывать судьбу, Художник однажды ночью, переодевшись, изменив по возможности внешность, исчез со своей квартиры и затаился на съемной хате, откуда и делал дела, которых было невпроворот. Приходилось греть СИЗО передачками, платить адвокатам, защищавшим томившихся на нарах товарищей, – все это стоило немало. Общак таял, как снеговик в апреле, а тут и счета подставных фирм стали арестовывать один за другим.

Подоспела еще одна очередная крупная неприятность. Вечером собровцы вышибли дверь квартиры, где находились до того времени остававшиеся вне поля зрения милиции Калач и Бурнус. Кто-то заложил, что они расстреляли заместителя председателя областного фонда спорта.

Через три дня через своих людей в милиции Художник узнал, что Калач поплыл и начинает давать признательные показания. Бурнус тоже долго не продержится. А дальше потянется цепочка.

Этот вопрос требовалось решить радикально. Всю ночь Художник не спал. В последние недели он и так стал нервным, раздражительным. А тут еще необходимость принимать решение!

Под утро он осушил полбутылки водки, но легче не стало. Он провалился в какое-то полузабытье. Когда же очнулся, понял, что тянуть дальше нельзя.

Собственно, чего он мучается? Нечего сходить с ума. Есть такой принцип: живи и дай жить другим. Художник давно переиначил его: пусть другие живут, пока дают жить ему…

Днем он встретился с Шайтаном…

Деньги гонцы с Урала привозили на специально предназначенную для таких операций квартиру в Марьино. Политик, не доверяя это дело никому, лично сидел на хате и ждал посылку.

Обычно свердловчан было четверо: один держал в руке чемоданчик, двое жлобов провожали его до дверей квартиры, а водитель оставался в машине. Операция давно стала рутинной. Никаких фокусов гости с Урала не ожидали. Они с Маничевым из тех, кого кидать – дороже встанет.

Два часа назад Маничев выдал по мобильнику свердловчанину условную фразу, которая означала: «Все в порядке, приезжайте».

К дому подъехал невзрачный «Москвич», из него вышел такой же невзрачный субъект лет сорока пяти – эдакая «канцелярская чернильница», одет как будто с чужого плеча. Сзади, на некотором расстоянии, остановился джип с тремя «быками».

«Чернильница» вышел из «Москвича», с потертым пластмассовым «дипломатом» и бодро направился к подъезду. Двое «быков» присоединились к нему: один прошел вперед, держа руку за пазухой так, чтобы моментально выхватить пистолет, другой прикрывал «чернильницу» сзади.

Они поднялись на второй этаж. «Чернильница» позвонил один раз, через полминуты еще три раза.

«Быки» напряженно озирались. Жизнь их научила не расслабляться.

– Пришли, – сказал Влад, сидя в той самой квартире и глядя на экранчик – на лестничной площадке была прилеплена миниатюрная видеокамера.

Гурьянов перекрестился и сказал:

– Ну, с богом.

А потом рванул на себя дверь, дернул «чернильницу» на себя и передал Владу, который тут же успокоил гостя мощным ударом в челюсть.

Полковник врезался в «быков» пушечным ядром. Первого снес, как в регби, размазав по стене. Второй подался назад, выбрасывая вперед руку со стволом. Но Гурьянов успел ударить его рукояткой своего пистолета в лоб. Три секунды – два бессознательных тела!

Гурьянов, покряхтывая, заволок тела в квартиру и удовлетворенно отметил в них признаки жизни. В его планы не входило убивать этих людей.

Влад сломал замок на «дипломате». Внутри, как и ожидалось, лежали пачки стодолларовых купюр.

– Пьяные деньги. За левую водку. Взять бы их, и на оперативный простор, – задумчиво произнес Влад. – И гори оно все синим пламенем.

– Тебе нужны эти деньги?

– Кому же не нужны?

– Смотри, – Гурьянов развел руками. – Тебе решать. Я не обижусь.

– Да это я так. Шутка юмора. – Влад переложил доллары в кожаную сумку, закинул ее на плечо.

Они вышли из подъезда через другую дверь. Не хотелось попадаться на глаза шоферу, который скучал в джипе.

– Видишь, какая петрушка, – сказал Художник, закончив объяснять ситуацию и поглядев в окно, за которым сыпал первый снег, одевая землю в пушистый наряд.

Получалось следующее. Бывшие спортсмены, Калач и Бурнус, брались за любую работу, лишь бы прилично платили. По заказу руднянских они исполнили один заказ на ликвидацию и провернули еще пару дел без «мокрухи». Договаривались с ними непосредственно Хоша и дядя Леша. И больше никто!

Хоша давно сыграл в ящик, нитка оборвана. А если следователь арестует дядю Лешу, произойдет полная катастрофа. Старый мент осведомлен обо всех подвигах руднянских за восемь лет их существования. А его стойкость и выдержка вызывали большие сомнения.

– Ну и что? Бывало хуже, – равнодушно отмахнулся Шайтан.

Еще в плену он стал невозмутимым фаталистом. Бородатые моджахеды разыгрывали пленных на пальцах, и на кого выпадал жребий, тому рубили голову. Афганская рулетка. Шайтан смирился с тем, что рано или поздно выбор падет на него. Вот только пришел однажды человек в пыльном комбезе, с автоматом на плече, улыбнулся открытой русской улыбкой: «На выход, соколики!»

Шайтан отогнал воспоминания и спросил:

– Что предлагаешь?

– Надо со старым кончать.

– Но дядя Леша – наш, – покачал головой Шайтан.

– Был наш.

– Не, Художник, так не по совести. Неправильно это.

– Правильно, неправильно… – махнул рукой Художник. – Потом разбираться будем.

– Когда ты хочешь его…

– Медлить нельзя.

– Хорошо… Но как его найти? Я ему и вчера, и сегодня звонил. Мобильник не отвечает, дома трубку никто не берет. Может, его уже взяли?

– Вряд ли. Будем искать. – Художник пододвинул к себе телефон, набрал номер: – Галка. Что делаешь? Неважно. Встретиться надо. Какое через три часа? Немедленно!

Они встретились около Борисоглебского монастыря, рядом со стоянкой туристических автобусов. Галка была в короткой норковой шубе, пушистой лисьей шапке, приехала на красном «Ниссане» и выглядела на уровне.