У американцев есть такая фраза: «You cannot make it up», означающая, что некая история или ситуация настолько невероятна, что ни один, даже самый изощренный человеческий ум не смог бы ее придумать. Она могла произойти только в реальной жизни. По воле случая ли, по велению Бога или некоего Вселенского Разума, в зависимости от того, кто во что предпочитает верить, звезды встали так, что возникла комбинация, недоступная гению человеческой, на первый взгляд безграничной фантазии.

Эта история как раз такого порядка. В ней сплелись воедино политика, большие деньги, оружие, тюрьма и спецслужбы. Но это все внешнее. Главное совсем другое – эта история о верности и предательстве, благородстве и трусости, надежде и отчаянии, любви и ненависти. Она о том, что надежду можно обрести даже в самой темной тюремной камере, а свет есть в каждой душе, надо просто почувствовать его тепло и открыть ему сердце.

Я долго не могла начать писать эту книгу. Переживать все случившееся вновь было сложно и неприятно, а потому я, поддерживая максимальную занятость дня всем чем угодно, находила предлог не возвращаться «туда», в каждый из 467 дней тюремного «квеста». Своим происхождением эта книга обязана случаю: в мире объявили пандемию коронавируса, и я, как и миллионы людей, оказалась в самоизоляции. Так из одной изоляции я попала в другую.

В той изоляции, в тюрьме, я посвятила себя написанию дневников, которых накопилось 1200 страниц ко дню моего освобождения. Каждый лист этих записей теперь нуждался в расшифровке, ведь все было целенаправленно изложено так, чтобы, окажись мои заметки в руках ФБР, агенты всего лишь подумали, что речь в них – о тюремном быте. На самом же деле в дневниках есть все – каждый допрос, каждая мысль, описания агентов и того, что в тюремных застенках со мной случилось на самом деле.

Время новой коронавирусной изоляции я посвятила расшифровке дневника, чтобы представить читателю полную картину произошедшего. О том, что было на самом деле, известно из средств массовой информации едва ли на треть.

Эта книга основана на моих воспоминаниях, в которые я, перечитывая очередной раз эти строки, сама не могу поверить. Они настолько ломают привычные стереотипы и прекрасную картину уютного мира западных либеральных ценностей, что в это не хочется верить, иначе можно просто сойти с ума. Этого не покажут в голливудских фильмах, об этом не напишут на страницах американских газет и журналов. Но все это – правда, все имена и события – реальны. Лишь за редким исключением имена тюремных надзирателей и заключенных я заменила на вымышленные, чтобы не подвергать их опасности.

Читатель узнает о том, почему я со скамьи одного из лучших университетов мира пересела на скамью подсудимых, как оказалась в американской тюрьме и почему ФБР будет вечно хранить материалы этого дела под грифом «секретно».

Я приглашаю читателя за мной в тяжелое, необычное путешествие по всем этапам американской системы правосудия с момента моего ареста до депортации на Родину.

Пускай мы не можем изменить происходящих с нами событий, но у нас всегда есть выбор, как реагировать на происходящее.

Своим освобождением я обязана, прежде всего, моей семье, которая ни на секунду не прекращала борьбу за меня. Никто из нас ни разу не позволил себе расклеиться и заплакать во время наших редких телефонных разговоров. Мы всегда подбадривали друг друга. Иначе было нельзя.

Я выжила и вернулась на Родину, потому что меня не бросила моя страна: от президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина до жителей алтайской глубинки. Я бы хотела выразить признательность официальному представителю МИД России Марии Владимировне Захаровой, послу РФ в США Анатолию Ивановичу Антонову, другим дипломатам и в особенности сотрудникам консульского отдела посольства, Уполномоченному по правам человека в РФ Татьяне Николаевне Москальковой, председателю комитета Государственной думы ФС РФ Леониду Эдуардовичу Слуцкому, члену Совета при президенте по правам человека Александру Семеновичу Броду, главному редактору телеканала RT Маргарите Симоновне Симоньян и ее коллективу, председателю правления Фонда защиты национальных ценностей Александру Александровичу Малькевичу, предпринимателю и общественному деятелю Михаилу Михайловичу Хубутии, Ассоциации юристов России, а также членам и сторонникам общероссийской общественной организации «Право на оружие».

Я безмерно благодарна моим адвокатам Роберту Дрисколлу и Альфреду Кэрри и членам их семей, а также моему давнему другу, писателю Джеймсу Бэмфорду, который ни разу не усомнился в моей невиновности и первым выступил в мою защиту в момент обострения антироссийской истерии в США. Я благодарна моей близкой подруге Елене Алексеевне Волковой и ее семье, моему другу детства Олегу Александровичу Евдокимову и его супруге Татьяне. Я также благодарна за помощь и поддержку моему другу Джорджу О’Нилу, который не оставил меня в беде, несмотря на все сопряженные с этим риски для его жизни и бизнеса.

Спасибо каждому, кто в меру своих финансовых возможностей поддержал меня через Фонд Марии Бутиной, писал мне письма в тюрьму, снимал сюжеты и публиковал статьи, выходил на пикеты, а также поддерживал моих родителей в это непростое время.

Конечно, я не могу обойти вниманием и каждую из женщин-заключенных, благодаря которым я узнала, что такое любовь к ближнему без внешних атрибутов и ханжества. Они научили меня не судить по одежке, смотреть вглубь человеческой души и находить в людях хорошее, несмотря ни на что. Отдельная благодарность моей близкой подруге Финни, ставшей мне второй матерью, которая заботилась обо мне каждый день с момента нашей первой встречи в очень непростых, мягко говоря, обстоятельствах.

Я благодарна протоиерею Русской православной церкви заграницей, настоятелю Иоанно-Предтеченского собора в Вашингтоне, отцу Виктору Потапову, который постоянно поддерживал меня и помог мне начать важнейший в моей жизни путь – становления в вере.

И наконец, я благодарна тем, чьих имен мы никогда не узнаем и не увидим на страницах газет и журналов, не найдем на веб-сайтах. Они, я всегда знала, незримо были рядом и сделали все возможное, чтобы я благополучно вернулась домой. Храни вас Господь, ребята!

Я выжила и вернулась, потому что созданное Всевышним не под силу разрушить человеку. Где бы наш человек ни был, что бы с ним ни происходило, его невидимую и неразрывно прочную связь с Родиной нельзя разорвать. Помните об этом и передайте своим детям. А если кто-то скажет вам обратное, не верьте, это – гнусная ложь.

– Мария, вы арестованы по обвинению в заговоре с целью совершения преступления или обмана Соединенных Штатов, а также в незаконной деятельности иностранным агентом в пользу Российской Федерации на территории Соединенных Штатов Америки. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете в свое оправдание, может и будет использовано против вас.

Мне приказали развернуться, положить руки на холодную стену коридора, поставить ноги на ширине плеч.

– У вас есть оружие или иные предметы, которыми вы можете ранить нас?

– Конечно, нет! – удивилась я такому странному вопросу, заданному мне, всего месяц как выпускнице Американского института, получившей красный диплом магистра в области международных отношений, честно выстраданный в университетской библиотеке.

Мишель Болл, ведущий мое дело агент ФБР, маленькая брюнетка с остреньким носиком, аккуратным маникюром и тщательно нанесенным макияжем, липкими черными резиновыми перчатками ощупала каждый миллиметр моего тела. У нее была почти модельная внешность, если бы не низкий рост и уже слегка расплывшиеся бока.

В строгом черном костюме и шелковом сером топе по последней моде, как в лучших фильмах про славных агентов из Федерального бюро расследований, Болл была в тот день при параде. И этому была веская причина – только окончившая Полицейскую академию, экс-телеведущая прогноза погоды на маленькой телестанции богом забытого городка на аграрных просторах штата Миссури, тридцатилетняя Мишель Болл готовилась к делу, которое станет жемчужиной ее карьеры. Все должно было быть идеально!

Это была не первая наша встреча с Мишель – в апреле 2018 года, т. е. за три месяца до моего ареста, ко мне в дом вломилась толпа из десяти агентов ФБР. В тот самый день я ждала возвращения моего друга сердца из поездки в Южную Дакоту. Строго соблюдая семейную традицию гостеприимства, в своей маленькой арендованной однушке на первом этаже в пятнадцати минутах ходьбы от студгородка, я пекла его любимый банановый кекс. Надев передник, чтобы не испачкать праздничную розовую кофточку мукой, я как раз замесила ароматное тесто и только-только разогрела духовой шкаф. Атмосфера настраивала на радостную долгожданную встречу. На маленькой кухне были едва слышны звуки французской мелодии из фильма «Амели», моей любимой песни для приготовления вкусностей.

Вдруг раздался страшный грохот в дверь. «Господи, – вздрогнув, подумала я, – наверное что-то случилось. Может, пожар? Верно, кому-то нужна моя помощь!». Так, в кухонном переднике, я побежала к совсем тоненькой, деревянной, покрытой толстым слоем белой краски двери, которая вот-вот должна была вылететь вон, сотрясаясь от сильных ударов… Я была научена родителями сперва выяснить, кто и зачем пришел нарушить мой покой – хотела было глянуть в глазок, но побоялась, что дело кончится выбитым глазом, а потому тихонько спросила: «Кто там?». В ответ раздался грубый мужской крик: «ФБР! Немедленно откройте. У нас есть ордер на обыск!».

Трясущимися руками я повернула замок, и дверь широко распахнулась. Я едва успела отскочить в сторону, как в мой дом ворвались человек десять в бронежилетах с винтовками наперевес. Вся эта братия окружила меня, в кухонном переднике. Я ничего лучше не придумала, чем дрожащим от шока голосом сказать, мол, присаживайтесь, дамы и господа… В итоге присела только я, когда мне ногой подвинули кухонный стул. Я тихо приземлилась и недоуменно уставилась на отряд агентов ФБР. Из-за спин военных появилась молодая девушка в черном костюме и протянула мне листок бумаги – ордер на обыск моей квартиры. Так я познакомилась с Мишель Болл. Рядом с ней, как я предположила, стоял ее напарник – высокий статный широкоплечий мужчина-блондин в черном костюме, на вид лет сорока пяти с чистыми, будто прозрачными голубыми глазами.

– Агент ФБР Кевин Хельсон, – представился он, показав мне удостоверение. И стал объяснять, в чем дело. Оказалось, что меня подозревают в шпионаже и намерены обыскать мое жилище.

– Мария, я должен вас спросить, – серьезно сказал он, – нет ли у вас в доме оружия или иных предметов, которыми вы могли бы нас ранить?

Оружие у меня, конечно, было. Только не в США. Охотничье ружье отечественного производства ТОЗ-34 двенадцатого калибра хранилось у меня дома, в Барнауле, в сейфе, как и положено по российскому закону. Легендарная тульская двустволка-вертикалка стала моим первым оружием. Оригинальная конструкция, надежность, высокая кучность и прекрасный баланс, а главное – доступная цена: все это сделало из ружья легенду и одним из самых известных ружей в СССР и в современной России. «Тозик», как его любя называют россияне, достался мне от папы, открывшего для меня прекрасный оружейный мир. Оружие дома было всегда, сколько я себя помню. Папа не был заядлым охотником – такое увлечение вряд ли разделила бы мама, переживавшая за бедных зверушек. Но зато периодически совершались выезды на стрельбу «по тарелочкам» или спортинг, как это называется на профессиональном языке оружейников.

Мне было не больше десяти, когда папа заметил мой интерес к оружию. Перед ним встал непростой выбор: учить ребенка, к тому же девочку, обращаться с оружием или дать, так скажем, по рукам и запретить подходить к опасному предмету раз и навсегда. Отец выбрал первый вариант и однажды взял меня с собой пострелять. В качестве мишени передо мной оказалась пустая бутылка из-под минеральной воды. Первый выстрел из двенадцатикалиберного ружья разнес пластик в пух и прах. Папа подвел меня к уничтоженной мишени и сказал: «Вот тебе, Маша, главный урок: оружие – не игрушка. Если обращаться с ним неосторожно, можно серьезно ранить или даже убить человека. Но иногда, когда тебе или твоей семье угрожает смертельная опасность, лучше, чтобы оружие было в твоих руках и ты умела им пользоваться». Этот урок запомнился мне навсегда, и я твердо решила научиться обращению с оружием. Ответственность меня не пугала никогда, так меня воспитали родители.

Именно это ружье, из которого был произведен мой первый в жизни выстрел, я и попросила у папы для себя в качестве гражданского оружия, приобретаемого в России по специальному разрешению. Это был своего рода символ. Папа мне, уже к тому времени взрослой двадцатитрехлетней девушке, отказывать не стал. Я увлеклась стрелковым спортом: многочисленные тиры и стрельбища стали для меня местом досуга и отдыха. Я получила даже лицензию судьи Федерации практической стрельбы для работы на соревнованиях. Стрелять я продолжила и пока жила в США, но вот иметь личное оружие мне как иностранке по американскому закону было нельзя. Поэтому в моей маленькой студенческой квартирке никакого оружия, конечно, не было.

Я, сжавшись в комочек на кухонном стульчике, недоуменно хлопала глазами, смотря снизу вверх на агента ФБР, горой нависавшего надо мною.

– Разве что это, – наконец, сказала я, протянув ему деревянную мешалку для теста, которая так и осталась в моей руке.

Тут Кевин Хельсон удивленно посмотрел на меня, жадно втянул носом сладкий запах пирога и больше вопросов не задавал. Он, как я позже узнала, и вправду был напарником Мишель Болл. Агент Хельсон только что получил назначение в отдел Национальной безопасности и контрразведки ФБР после долгих лет скучной работы в криминологической лаборатории одного маленького городка, где проверяли образцы мочи и крови, поступавшие с мест преступлений.

Начался обыск. Меня прямо со стульчиком отодвинули к стене, чтобы я не мешала процессу. Присутствовать при обыске как хозяйка квартиры я имела право, но я об этом сильно жалела, воочию наблюдая, как мои школьные тетрадки, семейные фотографии, личные дневники и вещи разрывают на части, фотографируют и укладывают в большие картонные коробки с инвентарными номерами.

В итоге из моего жилища агенты вынесли девять полных коробок, оставив посредине комнаты гору ненужных ФБР бумаг, перемешанных с простынями и мягкими игрушками, которых, как известно, женщинам всегда дарят огромное количество по поводу и без. За восемь часов обыска мне сломали всю мебель, вытащили и свалили в груду всю одежду из платяного шкафа, скопировали номера из телефона и файлы из компьютера, последний еще зачем-то прихватив с собой.

Этот обыск был неожиданным, как гром среди ясного неба, только для меня. На самом деле это был один из актов череды спланированных действий тщательно срежиссированного представления для американской публики. Единственной целью этого спектакля был поиск и наказание виновного во всех бедах и неурядицах разрываемого экономическим кризисом и расовыми противоречиями американского общества.

Недовольство текущим положением дел уже начало выплескиваться на улицы городов лишь внешне спокойной, благополучной и сытой страны. Последней каплей стало избрание на должность внесистемного президента Дональда Трампа, который грозил зачисткой политической элите, засидевшейся в течение двух сроков Барака Обамы. Под многими чиновниками зашатались стулья. В общественной риторике вновь возник вопрос несправедливого распределения ресурсов, а улицы городов снова стали полыхать расовыми конфликтами и протестами несогласных. Чтобы успокоить общество, нужно было его объединить какой-либо задачей, указать ему, где тот виновный, «враг народа», из-за которого происходит все это безобразие, и кого следует отловить и уничтожить.

Технология создания образа врага в виде животного или человека, социальной группы или страны, на которых возлагаются все грехи, беды и неурядицы, уходит своими корнями в глубокое прошлое. Так, например, у иудеев существовал ритуальный обряд «Азазель», что означает «козел отпущения грехов». В канун праздника Йом-Киппур, одного из самых важных праздников в иудаизме, в храм заводили двух козлов одной масти. Священник выносил вердикт, какого козла принести в жертву Богу. А на другого переносили все грехи, совершенные иудеями. Священник читал молитву, возложив руки на голову этого козла, а все присутствовавшие на обряде прикасались к животному с просьбой отпустить грехи. Затем животное уводили в пустыню и освобождали.

Эффективно эта технология применялась, например, в печально известной «охоте на ведьм», физическом уничтожении людей, подозреваемых в колдовстве. Уголовное преследование ведьм и колдунов известно с древности, но особого размаха достигло в Западной Европе в XV–XVI веках. В это время Европа переживала не лучшие времена – неурожаи, голод, эпидемии, войны, которые вели к высокой смертности и бедности. Людям был нужен тот, кого можно было обвинить во всех бедах. У знати и церкви был небольшой выбор – либо «козлом отпущения» будут они, либо кто-то другой.

В ход пошла пропаганда – обстановка вокруг колдовства искусственно нагнеталась. Священники постоянно напоминали об этом зле на проповедях, в красках расписывая, как колдуны могут прятаться среди добрых христиан. Ведьмы обвинялись во всех грехах и неудачах. В свою очередь, казни самых разнообразных людей вели к тому, что народ просто не знал, кому и чему верить. Казалось бы, еще вчера это был достойный человек, семьянин и добрый сосед, а уже сегодня его обвинили в падеже скота и сожгли.

Но вернемся в Америку. В периоды глубоких кризисов США тоже искали виновника всех бед. Были периоды, когда во всем виноватыми оказывались коммунисты. Это даже получило свое название – «красная угроза» (“The Red Scare”). В международной риторике Соединенные Штаты Америки – синоним словосочетания «свобода слова», но в тех случаях, когда речь шла о коммунистических идеях, про это почему-то забывали. Зачистки страны от «коммунистической заразы» в истории США проводили дважды – с 1917 по 1920 год и в 1947–1957 годах, и всегда процессы борьбы со свободомыслием возглавляло ФБР.

Первый период борьбы с «красной угрозой» начался сразу после победы Октябрьской революции в России. Американское общество переживало не лучшие времена. Экономическое положение обычных рабочих в США в годы Первой мировой войны было достаточно сложным, а участие в войне требовало денег. Проблему дефицита бюджета американское правительство решало просто – увеличением налогового бремени на население. Восторга у граждан эти меры не вызывали и приводили к вспышкам антиправительственных действий, террору и уличным протестам. Голоса, высказывающие идеи равенства и справедливого распределения ресурсов, стали все чаще раздаваться в среде интеллектуалов и на площадях. С этой ситуацией нужно было что-то делать. Требовалось срочно переключить внимание общества с внутренних проблем и найти виновного.

Поисками занялся Джон Эдгар Гувер, только что поступивший на работу в Министерство юстиции США. Сперва он занимался выслеживанием лиц, уклоняющихся от призыва, а вскоре возглавил отдел регистрации граждан враждебных государств. Несложно догадаться, что этот список возглавила Советская Россия. И наконец, в 1919 году Гувер был назначен начальником отдела общей разведки Министерства юстиции США. Когда Минюст возглавил еще один ярый борец с «коммунистической заразой» Александр Палмер, Гувер в его лице нашел идеального партнера. Спасители свободной Америки к январю 1920 года арестовали не меньше десяти тысяч идеологических «врагов» государства. Это были крупнейшие массовые аресты в истории США. Цель была достигнута – враг найден и на него велась охота, которую не забывали массово освещать в прессе, успешно переключив внимание общества с внутренних проблем на коммунистов. Вот, оказывается, кто, будто червь, разъедал американскую демократию! В 1921 году Гувер стал заместителем директора Бюро расследований, а с 1924 года на следующие полвека – бессменным директором ФБР.

Второй этап «Красной угрозы» и опять во главе с ФБР начался в 1947 году. Предпосылкой к этому снова стали внутренние проблемы США, вылившиеся на улицы. Экономический рост, обусловленный мобилизацией промышленности в период Второй мировой войны, когда экономика стала вновь возвращаться на мирные рельсы, сменился спадом – города наводнили потерявшие работу и демобилизованные с фронта граждане.

На помощь снова призвали рьяного ненавистника коммунистов директора ФБР Гувера. И он с радостью и невиданным размахом вступил в крестовый антикоммунистический поход по отлавливанию виновников всех бед и несчастий американского общества, особое внимание уделив массовой пропаганде, разумеется, за счет финансирования ФБР. Рядовых американцев запугивали ядерной войной, резко возросла популярность домашних убежищ на случай атаки, регулярно проводились учебные тревоги в школах и университетах. Не обошлось и без поп-культуры: в 1950-е годы в США было уже полтора миллиона телевизоров, экраны которых наводнили триллеры и фантастические фильмы о чудовищных, хладнокровных врагах, покушающихся на американский образ жизни.

В этот период у Гувера появился новый союзник. Им стал сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти. Его имя стало нарицательным, а вся эпоха борьбы против левых и либеральных деятелей и организаций в США получила название маккартизма.

Гувер и Маккарти вели многочисленные политические расследования о «проникновении коммунистических агентов» во все сферы американского общества – профсоюзные и фермерские организации, СМИ, университеты, Государственный департамент и армию. Для этой работы было создано отдельное подразделение ФБР – Управление по контролю за подрывной деятельностью, в обязанности которого входила охота на членов коммунистических партий и движений, а также сочувствующих им граждан США и иностранцев.

Коммунистическую партию обязали зарегистрироваться в качестве иностранного агента, при этом она лишилась права выдвигать своих кандидатов в национальных выборных кампаниях. Коммунистам запрещалось получать заграничный паспорт, состоять на государственной службе в федеральных учреждениях и работать на военных предприятиях. Въезд в страну иностранцев, которые были или являются членами коммунистических партий, и другим лицам, представляющим «угрозу безопасности США», был запрещен. Все коммунисты, ненатурализованные в США (не получившие гражданства США), но уже проживавшие в стране, подлежали высылке. Собственно, именно господам Гуверу и Маккарти американское общество обязано появлением в июне 1948 года специального закона под номером 951 «Деятельность иностранным агентом без регистрации», который и стал основанием для моего ареста.

И снова цель была достигнута – общество, как маленького ребенка, плачущего из-за разбитой коленки, переключили на яркую красную игрушку.

Все вышеперечисленные периоды имели четкую последовательность действий по формированию образа врага народа и борьбы с ним.

Первый этап предполагает выделение правдоподобного виновного в соответствии со страхами и стереотипами общества. Тут я подошла идеально по всем признакам: во-первых, российское гражданство, во-вторых, регулярные заявления в поддержку своей страны. Показателен, например, один из эпизодов моей жизни в США. На одном из мероприятий республиканцев, посвященном ужасам репрессивного режима в Российской Федерации и кровавому диктатору Владимиру Владимировичу Путину, вещал за более чем достойный гонорар известный российский диссидент, оппозиционер Гарри Каспаров. Слушать его, человека, тявкающего на мою страну, мне было глубоко отвратительно. Несмотря на то что я далеко не со всеми политическими решениями российской власти была согласна, высказывать свою критику, я полагаю, нужно достойно, глядя оппоненту в глаза, что я, собственно, и делала, выступая в СМИ, проводя митинги и конференции. Каспаров же давно проживал за бугром на американские доллары – их ему щедро отслюнявливали за поливание грязью страны, которой он, собственно, был обязан всем – от образования до мировой известности гроссмейстера. Считая такое поведение недостойным, я, единственная из нескольких тысяч гостей в громадном торжественном зале, где Каспаров выступал со своими изобличениями, осталась сидеть, когда все стоя аплодировали его речи.

Второй этап формирования образа врага – его дегуманизация. Это когда некоего носителя угрозы наделяют исключительно негативными свойствами и качествами. У общества не должно возникать симпатий к врагу. Его оценка должна быть однозначно негативной. Тут кстати пришлась даже моя внешность: достаточно вспомнить, с чем ассоциируются в обществе рыжеволосые женщины или «рыжеволосые бестии». Они неизменно ассоциируются с образом ведьм, которых так боялись в Средневековье. Женщинам с таким цветом волос любят приписывать неустойчивость психики и неуемную сексуальную энергетику. А теперь добавляем в наш «рецепт» многочисленные фотографии с оружием, плюс мой чисто личный оружейный интерес, переросший в гражданскую позицию, а из нее – в российское общественное движение с говорящим само за себя названием «Право на оружие», и блюдо почти готово. Приправляем моими посещениями американских оружейников, организации-побратима Национальной стрелковой ассоциации, а также пару их встречных визитов в Москву, и останется только немного «разогреть».

С февраля 2017 года в американской прессе – в газетах, информационных ресурсах и книгах, как грибы после дождя, стали появляться многочисленные публикации о моей возможной связи с российскими спецслужбами, потенциальным наличием «больших денег», которые якобы шли от Кремля на вмешательство в американские выборы и за счет которых, бесспорно, выиграл Трамп и дестабилизировалось американское общество. Как говорил Йозеф Геббельс, еще называемый отцом пропаганды: «Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой». И наконец, на помощь призвали тяжелую артиллерию – Голливуд. Буквально за месяц до обыска у меня и примерно за четыре месяца до моего ареста во всех кинотеатрах Америки показали художественный фильм «Красный воробей» про советскую секс-шпионку, который окончательно развеял все сомнения о моей «истинной сути».

Фильм преподнес прекрасную аналогию для американских пропагандистов. Итак, оружейного движения в России быть не может, ибо в стране – кровавый режим и диктатура. Значит, организация «Право на оружие» – это некий проект российских спецслужб, созданный для прикрытия и с единственной целью – внедрения в американский истеблишмент. Итак, будто волк в овечьей шкуре, прикрываясь общими идеями, а на самом деле стремящаяся как минимум повлиять на выборы, а как максимум разрушить США изнутри, через одну из двух ее опор – Республиканскую партию США, которая, как известно, не гнушается многомиллионными дотациями от НСА на выборных кампаниях, я тихонько втерлась в доверие наивным, словно дети, малым американским лидерам. Но главное – это методы вербовки, естественно, через постель, по-другому эти роковые русские женщины просто не умеют, и, конечно, громадные деньги, которые лично Путин поручил передать бедным американским оружейникам. К молодой девушке – магистру международных отношений, работающей на кафедре в университете, могли быть симпатии, а к рыжеволосой кремлевской соблазнительнице, проникшей в недра американского общества с целью его разрушения, – никогда.

Именно так подавала американская пресса мою жизненную историю, которая на самом деле, возникнув из искренних идеалистических взглядов, превратилась в борьбу за гражданские права на оружие в России и возможности сотрудничества с организациями единомышленников в других странах, причем не только в США, с целью обмена опытом. Не будет лишним упомянуть, что никаких денег не было. Но фактами и доказательствами утруждать себя ни американские СМИ, ни ФБР, ни прокуратура необходимым не сочли.

И вот – ведьма найдена. И это – я. Теперь меня будут жечь под громкое улюлюканье разъяренной толпы.

Накачанный ненавистью американский зритель жаждал крови. И тут на помощь пришли спасители – бравые люди в черном – агенты Федерального бюро расследований, схватившие и уничтожившие врага. Американское общество может спать спокойно! Зрительный зал взорвался в овациях от чувства благодарности к блюстителям порядка.

Меня часто спрашивают, мол, чего же ты тогда не уехала, в посольство не пошла сразу после обыска. Ответ прост – я же знала, что я не кремлевский секс-шпион, и была уверена, что американское правосудие построено на справедливости и неоспоримых доказательствах вины.

Мне часто кажется, что я родилась под счастливой звездой, потому что к тому черному дню, когда ФБР провело разгромный обыск в моем доме, у меня уже был адвокат.

Пару месяцев спустя после публикации первых «изобличительных» материалов против меня в американских СМИ мне на электронную почту пришло «письмо счастья» – повестка от комитета по разведке американского Сената, предлагающая добровольно явиться для дачи пояснений о моей деятельности в США. На этот запрос я отреагировала положительно, обрадовавшись возможности рассказать правду о моей настоящей жизни в Америке в ответ на грязные инсинуации в американской прессе. Скрывать мне было нечего. Единственное, что я сделала, прежде чем принять решение о добровольной явке в Сенат, это позвонила Александру Порфирьевичу Торшину, поскольку сенаторы запрашивали всю мою личную переписку в социальных сетях с этим человеком за пару лет. Он был моим давним другом и «братом по оружию», который стал мне практически дедушкой после смерти моего кровного деда в 2011 году.

Каждый, как известно, видит мир через собственное восприятие. Для меня Торшин был прежде всего товарищ, а для них – госчиновник, близкий к высшим эшелонам российской власти. Нет, в нашей переписке не скрывались пароли и шифры, там не было информации о миллионах долларов, якобы текущих из Кремля прямиком в Белый дом. Там не было даже интимных подробностей чьей-нибудь частной жизни, но там действительно было много душевных переживаний, юмора, были разговоры о детях, внуках, болезнях, домашних животных. Передавать такие личные детали без разрешения Торшина я посчитала недостойным и потому обратилась к нему за советом.

– Конечно, Мария! Передавайте! Нам нечего скрывать! – ответил Торшин.

– Спасибо, Александр Порфирьевич. Я и не сомневалась, – сказала я.

Только после получения этого разрешения я передала материалы и согласилась на добровольный допрос.

Однако не зря говорят, что Америка – страна адвокатов, и без них в госструктуры на допросы не ходят, а уж тем более в таком щепетильном деле, как «русский след» в американских выборах, которое сплошь и рядом обсуждалось на всех телеэкранах страны. Заявляться без знающего законы США человека было бы для меня равнозначно политической версии «Премии Дарвина», присуждаемой, как известно, за самую глупую смерть. Чтобы поддержать меня в трудную минуту, мой друг-американец, один из немногих сохранивших рассудок во всеобщей антироссийской истерии, посоветовал мне адвоката.

Моего адвоката звали Роберт Дрисколл – седовласый солидный мужчина в элегантном костюме и неизменном галстуке-бабочке с округлой аккуратно стриженной бородкой. В прошлом заместитель генерального прокурора США и начальник администрации отдела гражданских свобод Министерства юстиции США, мистер Дрисколл уже несколько лет вел частную адвокатскую практику в Вашингтоне, являясь соруководителем известной международной юридической фирмы – МакГлинчи. Он по праву считался одним из лучших адвокатов Америки в области громких гражданских и уголовных дел, в которых обвинителем выступали госструктуры США. В офисе этой самой фирмы в самом сердце американской столицы в пяти минутах от Капитолийского холма я впервые встретила моего адвоката, и эта встреча оказалось воистину судьбоносной, но тогда я об этом не имела ни малейшего понятия.

Никаких обвинений ни мне, ни Торшину никто тогда не предъявлял. По заявлениям сенаторов, они просто пытались разобраться, есть ли российское вмешательство в американские выборы или нет. Я всегда думала, что его нет, а потому с удовольствием обрушила на американский сенат восемь коробок с документами-распечатками всех моих электронных сообщений за пару лет.

На изучение печатных материалов у членов комитета по разведке сената США ушло пару месяцев, и мы с адвокатом уже подумали, что допроса не будет. Но в начале апреля 2018 года из комитета позвонили и предложили все-таки пообщаться.

Монументальное прямоугольное тринадцатиэтажное здание с четырьмя огромными бежевыми колоннами на входе и украшенными позолотой стеклянными дверями было похоже на элитный отель премиум-класса. Я с силой потянула на себя сияющую в лучах летнего солнца ручку двери и из темного хвойно-зеленого лобби вырвался в летнюю сухую жару прохладный воздух, вырабатываемый множеством кондиционеров. На входе справа за стойкой сидел одетый в дорогой костюм молодой охранник. Я подала свой паспорт, и он быстро забил данные в компьютер. Улыбнувшись, он отметил, что меня ожидают на четвертом этаже, и рукой указал на ряд лифтов в конце зала. Я поднялась на четвертый этаж, где у лифта меня встретила красивая девушка-секретарь в белой блузе и черной юбке-карандаш.

– Мистер Дрисколл уже ожидает вас, – приветливо улыбнулась она и проводила меня в просторный конференц-зал с темным деревянным лакированным столом и рядом дорогих кожаных кресел на колесиках. – Мистер Дрисколл будет через минуту. Кофе, чай, вода? – спросила секретарь.

– Нет, спасибо, – ответила я, несколько потерявшись в роскоши зала.

Секретарь ушла, оставив меня один на один со своими мыслями. До этого дня у меня никогда не было адвоката. Конечно, в рамках деятельности моего оружейного сообщества я не раз сталкивалась с представителями этой профессии, но тогда мы нанимали адвокатов для третьих лиц, я же лично никогда не имела такой необходимости. Так что я не особо представляла, как взаимодействовать с адвокатом, что и когда говорить.

– Здравствуйте, Мария, – мистер Дрисколл уверенно вошел в конференц-зал и протянул мне через стол руку. – Меня зовут Роберт Дрисколл, но вы можете называть меня Боб.

Рукопожатие Боба было крепким и уверенным, и это мне сразу понравилось. В Барнауле мой первый в жизни руководитель – успешный бизнесмен и профессиональный кикбоксер – учил меня, что по рукопожатию всегда можно определить тип человека – крепкое рукопожатие отражает «настоящего мужчину» – уверенного в себе, открытого и верного данному слову. С такими людьми можно иметь дело.

– Здравствуйте, мистер Дрисколл, то есть Боб, – начала я. – Благодарю, что вы нашли время на встречу со мной.

– Присаживайтесь и рассказывайте, что у вас случилось. Я уже немного знаю, – улыбнулся он. – Вы личность знаменитая.

– К сожалению, – вздохнула я. – Мне пришло письмо из Сената США.

И я рассказала Бобу суть моих злоключений в Америке. С каждым моим словом он становился все серьезнее.

– Мария, – сказал он, когда я закончила, – я буду говорить прямо. Как ваш адвокат я должен стать вам ближе, чем священник на исповеди. Вы должны рассказать мне все подробности о том, что касается предъявляемых вам претензий, ничего не утаивая. Каждая деталь – важна. Это главное условие нашей работы.

– Я понимаю, Боб, – ответила я. – Скажу вам больше, я не понимаю вообще, зачем люди лгут.

– Тогда мы сработаемся, – улыбнулся Боб и снова протянул мне руку.

Началась долгая ежедневная работа по подготовке к встрече с сенаторами комитета по разведке. Я передала Бобу тысячи моих электронных сообщений и документов о моем пребывании в США. Наконец, где-то через месяц еженедельных встреч в его офисе на Пенсильвания-авеню, мы были готовы к даче пояснений.

16 апреля 2018 года я в сопровождении Боба вошла через черный ход в одно из зданий американского сената на Капитолийском холме. Истерия в прессе росла не по дням, а по часам, потому мы старались избежать телекамер и фотографов, прознавших про «ту самую Марию Бутину», и нам это удалось. На выходе из такси нас встретил только моросящий противный дождик. Ни журналистов, ни зевак вокруг не было.

Здание сената представляло собой невысокое серое бетонное ничем особенным не примечательное сооружение. На входе нас встретила широко улыбающаяся женщина в сером брючном костюме. После прохождения через рамку металлодетектора она проводила нас на третий этаж в крыло, выделенное для комитета по разведке. Мы остановились у высокой деревянной лакированной двустворчатой двери с золотой табличкой, не оставляющей сомнений, что мы пришли точно по адресу. Боб нажал кнопку звонка и сообщил наши фамилии и цель визита. «Проходите», – послышалось в ответ из домофона. Боб пропустил меня вперед в маленькое помещение, где сидел один-единственный охранник с журналом для записей в крупную клетку. Когда наши паспортные данные были им аккуратно вписаны в положенную графу, нам предложили отключить мобильные телефоны и оставить их в специальных деревянных ячейках на стене кабинета.

В кабинет из противоположной двери вошла другая женщина:

– Ванесса, – представилась она, протянув руку сперва мне, а потом и Бобу. – Следуйте за мной.

– Не бойся, Мария, – поддерживающе улыбнулся мне Боб. – Я с тобой. Все будет хорошо.

Я не боялась. Во-первых, я ничего противоправного не делала, а во-вторых, чего можно бояться в самой демократической стране мира? Мне, скорее, было любопытно, но заботу Боба я все равно оценила.

Внутри комитет по разведке представлял собой настоящий бункер, – сквозь деревянные панели на стенах виднелся серый бетон – и несколько комнат, в каждой из которых могли едва разместиться пять человек вокруг небольшого прямоугольного стола. Сразу после нашего появления в комнату вошли человек пять и сели вокруг маленького стола на принесенных с собою стульчиках. Они представились помощниками сенаторов комитета, сами сенаторы посетить это мероприятие не сочли нужным. Следом вошел мужчина с наушниками и печатной машинкой, которому полагалось вести стенограмму заседания. По какому-то закону в сенате запрещалась аудиозапись разговоров, а потому мужчина все время печатал и иногда останавливал нас, чтобы по буквам записать русские фамилии.

Боб расположился слева от меня. С ним и вправду было как-то спокойнее.

– Итак, давайте начнем. Спасибо вам, Мария, за то, что вы согласились с нами пообщаться, – начала допрос Ванесса.

– Это вам спасибо! – ответила я.

Судя по удивленным лицам сотрудников Комитета по разведке, они ожидали от меня всего – агрессии, возмущения, хамства, оправданий, слез, но не благодарностей.

Заметив вытянувшиеся лица участников допроса, я поспешила продолжить:

– Мне порядком надоели эти гнусные инсинуации в вашей прессе, так что я буду рада рассказать правду о том, как все было и есть на самом деле. Сразу скажу, что Александр Порфирьевич тоже не возражал против нашей беседы. Я позвонила ему, прежде чем передать вам нашу с ним переписку за интересующий вас период – с середины лета 2015 года по январь 2017 года. В нашем общении много личных деталей, того, что обычно обсуждают друзья. Как вы уже видели, мы неоднократно обсуждали вопросы здоровья и благополучия членов наших семей. Прежде чем передать вам такую личную информацию, я была обязана спросить человека, которого это касается напрямую. Меня так родители воспитали, уж не обессудьте. Итак, Торшин не возражает, но я бы просила вас не публиковать эти детали. Все же это личное.

– Конечно, Мария, – закивала одна из участниц допроса. – Вы можете быть спокойны, это же комитет по разведке, посмотрите на эти стены, – она огляделась вокруг бетонной комнаты внутри бункера, – и все люди здесь более чем надежные.

В отношении стен женщина, возможно, была права, а вот в отношении людей – вряд ли. Два с половиной месяца спустя американские медиа взорвались от скандала, возникшего из-за утечки информации по вине одного из сотрудников комитета, директора по безопасности – Джеймса Вулфа, который признал себя виновным в том, что неоднократно сливал секретные сведения своей любовнице из New York Times.

– Спасибо.

– Вы готовы начать?

– Да, конечно. Что вас интересует?

– Давайте начнем с самого начала. Как вы оказались в США? – спросил мужчина в белой рубашке справа от меня.

– Приехала учиться в магистратуре Американского университета в Вашингтоне в августе 2016 года.

– Но это же была не первая ваша поездка в США?

– Совершенно верно. Впервые я приехала в Америку на конференцию Национальной стрелковой ассоциации США весной 2014 года. Это был ответный визит. За полгода до этого, осенью 2013 года, на съезд моей оружейной организации «Право на оружие», или «русской версии НСА», как американцы любят нас называть, прилетели Дэвид Кин, экс-президент НСА, и Пол Эриксон, его помощник, тоже член американской оружейной ассоциации. Наша организация «Право на оружие» пригласила их в числе пятнадцати других иностранных гостей – представителей оружейных сообществ со всего мира, чтобы обратиться с приветственными речами к нашим сторонникам и обменяться опытом, а также принять участие в стрелковом матче. На мой взгляд, все прошло удачно, Кин и Эриксон остались довольны и пригласили меня на ежегодную конференцию НСА. Так весной 2014 года я впервые оказалась в Индианаполисе, штат Индиана, США, соответственно.

Позже я побывала еще на нескольких конференциях в Штатах, в основном оружейной тематики, выступала в университете и на молодежных конференциях. А потом решила попытать удачу и попробовать поступить в магистратуру в Америке. У меня два российских диплома, я из учительской семьи – обе мои бабушки всю жизнь проработали в школе, так что тяга к знаниям у меня в крови. Я выбирала между юридическим вузом в Москве и факультетом международных отношений за рубежом: в США или Великобритании, поскольку свободно говорю на английском. И вот решила остановиться на Штатах: американские вузы имеют хорошую репутацию. Подала документы в несколько университетов и остановила свой выбор на Американском университете в столице. Мне осталось около двух месяцев до выпускного.

– И как вам наше высшее образование?

– На высоком уровне, должна вам сказать. Учиться непросто, но так и должно быть. Есть моменты, которые я считаю преимуществами, этого недостает российской системе образования, но есть и то, что можно бы позаимствовать у нас. Так, например, мне нравится обучение в малых группах на семинарах, а также детальный разбор ситуаций, происходящих, скажем, в режиме реального времени, прямо сейчас. Из негативного – мне не хватало теоретических лекций и рассмотрения альтернативной американской точки зрения на геополитику.

– Вопрос был не совсем об этом, Мария, – вмешался в разговор худой мужчина с вытянутым лицом напротив меня, – не каждому доступно учиться в США, правда? Это стоит денег, и немалых. Кто платил за вашу учебу и проживание в США? Торшин?

– Поступила я сама, получила небольшие деньги, написав несколько заявок на гранты. Но в основном учебу мне помогали оплачивать два американских гражданина, к России, насколько мне известно, никакого отношения не имеющих. Это мой молодой человек Пол Эриксон и мой друг Джордж О’Нил. На жизнь у меня были свои собственные деньги, которые я заработала в России, у меня был небольшой бизнес в Москве. Конечно, этих денег хватило только на первое время, а потом мои друзья помогли мне, за что я им, конечно, очень благодарна.

– А почему эти люди вдруг решили вам помогать?

– Это вам, наверное, лучше у них спросить. Я могу только сказать то, что они сказали мне.

– Как вам, наверное, известно, Мария, мы направляли письмо с этим вопросом вашему Полу Эриксону, но он решил с нами не общаться.

– Известно. Это его решение. Пол и Джордж сказали мне, что верят, что когда-нибудь я смогу быть человеком, который принесет мир двум государствам, России и США. Взаимоотношения наших стран, как мы все видим, переживают не лучшие времена. Так вот, я могла бы быть мостиком к миру, обычным человеком, который понимает оба мира. И для Пола, и для Джорджа – я не первая студентка, которой они помогают оплатить учебу. Это их благотворительная деятельность на пользу вашей стране. Думаю, у Пола еще, конечно, есть и личный мотив – все-таки мы встречаемся. Я также работаю на кафедре в университете, так что, как у нас, русских, говорится, с миру по нитке. У вас есть все распечатки моих счетов за учебу и проживание. Там все есть.

– Есть, но вы, кажется, забыли упомянуть вашу работу помощником российского чиновника Александра Торшина.

– Мистер Торшин – мой хороший друг и единомышленник по оружейным вопросам, но я никогда не работала ни с ним, ни на него. Я его, скажем, помощник на общественных началах по всем вопросам, касающимся оружейной темы. Александр Порфирьевич, как и я, член Федерации практической стрельбы России, общественной организации «Право на оружие» и Национальной стрелковой ассоциации США. Все это для него не работа, а – хобби, выросшее из увлечения стрельбой и коллекционирования оружия. Я помогаю ему вести эту общественную деятельность, не более того.

– Но вы же его помощник, – не сдавалась Ванесса, – у вас даже есть визитная карточка. Вот, посмотрите, – она протянула мне мою визитку, на которой черным по белому красовалась надпись Special Assistant.

– Что ж, вы правы. Эта визитная карточка своим происхождением обязана банальной, но очень неприятной для меня истории.

Участники допроса устроились поудобнее и превратились в слух.

– Однажды, кажется, в 2015 году, я боюсь ошибиться, нас с Торшиным пригласили на оружейный съезд Национальной стрелковой ассоциации. Гостиничные номера всегда бронировал оргкомитет на всех гостей сразу, потому что съезд НСА – это многотысячное мероприятие с оружейной выставкой на целую неделю, так что номера очень тяжело достать. Их бронируют за год вперед. Мы, конечно, опоздали, так что руководство НСА поручило своим помощникам выделить нам два номера из их «коллекции» забронированных номеров. Мне позвонил помощник, чтобы уточнить, нужен ли нам один номер на двоих с большой кроватью или два отдельных номера. Это было очень обидно, сами понимаете. В Америке, к сожалению, видимо, привыкли воспринимать русских девушек исключительно как «эскорт». После этого диалога, в котором я вежливо объяснила, что наши с Александром Порфирьевичем отношения носят исключительно дружеский характер, я попросила у Торшина разрешения напечатать визитные карточки с официальной должностью «помощника», чтобы сразу пресечь все неприятные домыслы. Это помогло. Больше мне таких вопросов не задавали.

– Это и вправду многое объясняет, – закивали женщины в комнате, покосившись на присутствующих мужчин.

Сперва с энтузиазмом задавая различные вопросы о моем пребывании в США, учебе и поездках на конференции, участники допроса постепенно угомонились – часть из них даже задремала. После небольшого перерыва на обед допрос продолжился уже в другом помещении – в обычном конференц-зале вне бетонного бункера комитета по разведке. Через восемь часов нас, наконец, отпустили. Это был первый и последний раз, когда я общалась с комитетом по разведке – никаких дополнительных вопросов или сомнений ни у кого не возникло.

– Вот и все, Мария, – улыбнулся Боб, когда мы покинули здание сената. – Мне было приятно с вами работать. Надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся в более непринужденной обстановке.

– Ага, – улыбнулась я в ответ и, пожав Бобу руку на прощание, уехала домой.

Долго ждать новой встречи нам обоим не пришлось. Через неделю ранним утром на экране телефона Боба снова высветился мой номер. Не обещая непринужденной обстановки при встрече, я просила его приехать ко мне домой, где десять агентов ФБР перерывали мои вещи и ломали мебель. Через полчаса после этого звонка Боб был у дверей моей квартиры. Его не пустили – не положено по протоколу, поэтому он только ходил вокруг дома и громко возмущался абсурдностью всей ситуации. Ведь все документы были давно предоставлены американскому правительству, и мы добровольно явились на восьмичасовой допрос, зачем было устраивать «маски-шоу»?!

Будучи абсолютно уверен в том, что все произошедшее – чистейшая ошибка, Боб многократно пытался связаться с ФБР и просил пояснений о причинах обыска. Он предлагал повторно и снова добровольно предоставить всю информацию о моей жизни и деятельности в США. Боб просил об организации моего допроса агентами ФБР в любое удобное для них время в любом месте. Ответа на его запросы он так ни разу и не получил.

Ведь не установление истины было целью охоты, а публичная казнь над врагом народа на глазах у разъяренной толпы.

– Развернитесь лицом к стене, – скомандовала мне Мишель, – руки за спину. И я почувствовала холод стальных браслетов на моих запястьях. – Вперед! – продолжила она. И я пошла сквозь строй вооруженной группы захвата спецагентов ФБР, уже у самого выхода из подъезда я краем глаза увидела моего друга сердца, но решила не встречаться с ним взглядом. «Ему и так сейчас плохо, как бы он не бросился меня спасать, а тогда будет хуже», – подумала я, вспоминая зарисовки подобных ситуаций из американских боевиков.

На улице нас ждал черный новенький внедорожник, в салоне пахло кожей. Меня посадили на заднее сидение, рядом села Мишель, а на переднем сидении поместился Кевин. Машина плавно тронулась. Отсутствующим взглядом я смотрела в окно на пролетающие здания, рестораны, весело прогуливающихся в воскресный летний день людей. Повисло тяжелое молчание. Уже тогда мой мозг сам собой решил дистанцироваться от происходящего, как будто это все было не со мной, а с кем-то другим в очень страшном глупом несмешном кино. «Что это и что будет дальше? Это точно ошибка», – повторяла я, словно мантру.

Машина подкатила к большому монументальному строгому серому бетонному зданию, возле которого на куске мрамора, будто на надгробной плите, была выгравирована надпись: «Здание им. Дж. Э. Гувера». Это одно из многочисленных зданий Бюро, названного в честь его основателя и человека, который почти полвека самоотверженно выкорчевывал «красную коммунистическую заразу» из американского общества. Именно отсюда началось мое путешествие длиною в полтора года. Машина свернула к сплошным серым автоматическим подъемным воротам, которые со стороны выглядели как сплошная стена. Слева красовался знак «Нет входа». Водитель нашей машины позвонил кому-то и сообщил, что мы на месте, и ворота медленно и с ужасающим скрипом поползли наверх.

То, что было внутри, с натяжкой можно было назвать гаражом: внутри стоял ряд огромных серых металлических мусорных баков. Других машин, кроме нашей, не было. Мишель приказала мне выйти из машины, что в наручниках за спиной было достаточно затруднительно – авто такого типа имеют высокий клиренс и ступеньку, так что я сползла ногами вперед. Меня тут же окружили сопровождающие агенты и, придерживая за плечо, повели по небольшой бетонной пологой дорожке, которую «в мирное время» используют, вероятно, чтобы скатывать те самые мусорные баки внутрь здания. Вместо двери подсобное помещение и сердце ФБР разделяла мутная грязная клеенка из толстого полиэтилена, которую мною же раздвинули, как тараном, втолкнув меня в череду серых бесконечных коридоров и повели по бесконечному количество проходов, лифтов и комнат.

Наконец, лабиринты привели нас в комнату с черной металлической скамейкой, сидение которой напоминало сетку. Мне приказали сесть. Не знаю, сколько прошло времени с момента моего ареста, но одно помню точно – я попросилась в дамскую комнату, надеясь хоть немножко перевести дух. А может, и всплакнуть от страха в одиночестве хоть пару секунд – плакать в присутствии палачей я не считала возможным. Незачем доставлять им такое удовольствие. Но не тут-то было. Большая туалетная комната имела прямо напротив унитаза огромное, до самого пола зеркало. Втолкнув меня внутрь, Мишель браво зашла за мной. Тут мне стало даже смешно – неужели они ожидали, что я буду глотать капсулу с цианидом или доставать иглы из подошв ботинок, чтобы умереть и унести с собой в могилу секреты «красных»?!

Что бы они там ни думали, процесс публичного справления нужды – отличный метод унизить человеческое достоинство. Тот самый туалет стал для меня началом «прекрасного» нового мира, в котором мне еще много-много месяцев не разрешат справлять нужду в одиночестве и будут регулярно раздевать и заставлять в таком виде бродить перед надзирателями. Такие методы широко применялись в лагерях нацистской Германии. Отсутствие одежды действует на человека угнетающее, лишая элементарного чувства защищенности. Не зря маленькие дети, только приобретя осознание собственного «я», пытаются прикрыть наготу. Но все это было частью плана или, как это называют американцы, «большой картины» моего нового мира, который мне еще предстояло познать во всей красе.

После проведения «боевого крещения» в виде череды бесконечных унижений меня вернули в холл. Там другая женщина-агент – полноватая латинос в штатском с растрепанными неухоженными волосами допросила меня о моем адресе, дате рождения, месте учебы и работы, а позже отвела на процесс забора ДНК и снятия отпечатков пальцев. Весьма неприятная процедура, кстати. Мне выдали стакан воды и приказали засунуть какую-то белую полоску в рот, очень похожую на те, что наши старшеклассники используют на уроках химии.

Когда все необходимые процедуры регистрации были завершены, меня отвели в маленькую комнату. Казалось, она была высечена из монолитного куска бетона – грязно-серые стены и такого же цвета потолок и пол. В углу стояла уже привычная по виду черная железная скамейка, а напротив нее – старый дряхлый деревянный стол со стулом, обтянутым зеленым сукном, протертым до дыр. Из стены торчал черный железный крюк, а под ним расплылось засохшее желтое пятно. «Странно, – подумала я. – Прямо как знаменитые казематы Лубянки из фильмов про энкавэдэшные застенки и подвалы, где допрашивали “предателей” Родины». Только это была не Лубянка 30-х годов, а свободная Америка XXI века…

Плакать не было сил. Желания доставлять такое удовольствие наблюдающим, наверное, какой-то скрытой камерой мучителям тоже не было. Я свернулась калачиком на маленькой скамейке и закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени – может, час, может, два или три… Вдруг дверь открылась и вошел мой адвокат Боб в вытертой майке, джинсах и пляжных тапочках. День был воскресный, а потому винить его за такой странный вид было незачем. Более того, получив звонок от Пола, он сразу примчался в бетонный гроб здания ФБР. В руках у него была целая стопка каких-то бумаг на английском языке. Он сел на видавший виды стул и протянул мне пачку листов. Единственное, что он смог выдавить из себя: «Знаешь, Мария, это очень серьезно».

Перед глазами побежали буквы и цифры. Вчитаться было сложно, учитывая мое эмоциональное состояние, но стало понятно – документ в основном состоял из безграмотного, «близко к тексту» перевода моей переписки со знакомыми из Москвы.

– Боб, но ведь я уже все эти файлы отдала Сенату, и там не нашли в них ничего незаконного, – в отчаянии сказала я.

– Я знаю, Мария, но вам предъявляют очень серьезные обвинения, – ответил Боб.

На семнадцати страницах обвинения, оказавшегося в моих руках, речь шла о том, что я якобы действовала в качестве иностранного агента в пользу России на территории Соединенных Штатов Америки без необходимой на то регистрации, а также вступила в сговор с некими неназванными лицами с целью работать иноагентом Кремля в Америке под руководством неназванного российского чиновника. Впрочем, из документа, где единственным доказательством моей вины была личная переписка в Твиттере и пара электронных сообщений, было ясно, что речь идет о моем давнем друге, экс-члене Совета Федерации и статс-секретаре Центрального банка России Александре Порфирьевиче Торшине. Согласно документу, я работала под его руководством, выполняя некие поручения по внедрению в американские властные круги, и отчитывалась перед ним о проведенных операциях. Имени Торшина, правда, прокуратура никогда не называла, так что все выводы пресса делала из контекста. Запрашивать материалы комитета по разведке сената – мой допрос и все добровольно предоставленные документы, в ФБР почему-то отказались.

В качестве выполненных задач выступали мои комментарии на вопросы Торшина про то, как дела в Америке, как идет предвыборная президентская гонка, которой в 2016 году интересовался кроме Торшина весь мир, а также ответственные поручения, выраженные в приобретении пары тюбиков зубной пасты и противоблошиного лекарства для собаки Александра Порфирьевича. Обвинение было сшито из выдернутых из контекста отдельных фраз, непрофессионально переведенных на английский язык, объединенных общим выводом – мол, все это означает, что я – агент иностранной державы, вредитель американской демократии, мерзкий червь, вгрызшийся в политический истеблишмент и отравивший его сочную мякоть.

Согласно закону США номер 18 U. S. Code § 951, принятому в 1948 году, во времена второго периода «Красной угрозы», когда в Америке в очередной раз развернули борьбу с коммунистами, каждый иностранец, находящийся в США, был обязан уведомить Генерального прокурора, если он ведет деятельность в качестве агента иностранной державы. Гражданин, пребывающий в США, превращается в агента иностранной державы в момент, когда начинает действовать под контролем чиновника. При этом деятельность необязательно должна быть политической и за нее не должно быть предусмотрено никакой платы, а как осуществляется контроль – неясно.

Второй закон, в нарушении которого меня обвиняли, номер 18 U. S. Code § 371, или «Заговор с целью совершения преступления или обмана Соединенных Штатов Америки». Он предполагает, что два или более лица договариваются о некой деятельности, чтобы навредить государству. Моя деятельность, впрочем, никому не навредила, что в конце концов признала даже и прокуратура, а в моем деле так и остался только один-единственный заговорщик – я. Больше никому по моему делу обвинений не предъявили.

Так, положим, приехавший в отпуск в Штаты сотрудник какой-нибудь российской городской управы просит своего друга сходить в магазин за пивом. Друг – не гражданин США, но находится на территории Америки, где они с нашим чиновником, положим, на горе себе отмечают его день рождения. Вот он выполняет «поручение» госслужащего и покорно идет в ларек. Трах-тибидох – и приятель уже агент иностранной державы с потенциальными десятью годами тюрьмы плюс штраф, ограниченный только фантазией суда (в законе сумма не определяется). И сверху еще пять лет заключения за сговор и участие в операции по покупке спиртного к празднику, а также еще двести пятьдесят тысяч долларов штрафа, чтобы неповадно было.

Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. По сути, закон целенаправленно сформулирован так, чтобы под него подпадала деятельность практически любого иностранца, неугодного действующей американской власти. Еще это называется «избирательное правосудие». Во времена второй «Красной угрозы» так, собственно, и делали с теми, на кого не могли найти доказательств в шпионаже, читай – людям с коммунистическими взглядами, которые были, ясное дело, все до одного засланы Кремлем.

Даже печально знаменитая 58 статья УК СССР от 1 июля 1938 года, на основании которой велись сталинские репрессии, предполагала, хоть подчас и на бумаге, некое «вредительство» или урон государству, а для нарушения 951 статьи американского закона и вредительства не надо. Так сойдет. Был бы человек, как говорится, а статья – найдется.

– Боб, – оторвалась я от чтения, понимая, что мои дела беспросветно плохи, Dura lex sed lex – закон суров, но это закон. – что со мной будет?

– До пятнадцати лет тюрьмы.

– Пятнадцать лет?! Я же ничего не сделала!

– Я знаю, но… Мы попробуем вытащить тебя под подписку о невыезде. У тебя есть дом в США, нет правонарушений, так что ты – идеальный кандидат. А потом будем разбираться, – заверил меня адвокат.

– Боб, пожалуйста, сообщите моим родителям, что я где-нибудь в дороге, а потому связи нет. Завтра меня все равно отпустят, а они будут напрасно переживать. Я потом им сама все расскажу, – просила я, думая о том, что же будет с сердцем моей старенькой любимой бабушки, когда она узнает, что ее родная внучка… в тюрьме.

Из всей моей семьи самые близкие отношения у меня всегда были с бабушкой по маминой линии, Марией Григорьевной. Будучи еще маленьким карапузом, я умудрилась подхватить воспаление легких в холодном с гигантскими окнами детском саду. Впрочем, наверное, там и начиналась моя череда «везения» – садик я все равно не любила, дурачиться с другими детьми у меня не было желания, а потому, когда мама приводила меня в детсад и оставляла, скрепя сердце, под контроль воспитательниц, которые в жизни любили все, только не детей, я брала маленький стульчик на черных железных ножках с деревянными спинкой и сиденьем и волокла его к окну. Устроившись поудобнее на своем троне, я смотрела в окно, как уходила мама. Шли люди, торопясь на работу, падал снег или моросил дождь, опадали с деревьев осенние листья. И так весь день.

Пневмония спасла меня от детсада с его несмешными играми и злыми воспитательницами. На поправку здоровья я была выслана к бабушке с дедушкой в деревню в пятистах километрах от краевой столицы. Когда-то там была обожженная солнцем пустыня, преобразившаяся в цветущий край благодаря советским гражданам, направленным Родиной на освоение Сибири. Одной из таких целинниц стала и моя бабушка через пару лет после смерти Сталина. У бабушки с дедушкой был большой дом, который дедушка получил на работе, попав по распределению как энергетик в поселок городского типа Кулунда. Вокруг дома был огромный вишневый и яблоневый сад, были курочки в сарае и целые плантации овощных грядок.

Моя бабушка всю жизнь работала учительницей географии и одно время заведовала учебной частью школы. Выйдя на пенсию, к моменту моего прибытия в Кулунду она работала воспитателем в Кулундинском детском доме, куда часто брала меня с собой, и который стал моей первой альма-матер вместо детского садика. Бабушке и ребятам из детского дома я обязана всем. Мое детство прошло в мире географических карт и глобусов, я рано научилась читать и писать, а больше всего любила, когда бабушка нам читала сказки вслух на большом диване, где я и ребята-детдомовцы располагались поудобнее, и даже самые отпетые хулиганы затихали при первых звуках рассказов про бравых советских разведчиков.

По вечерам, когда мы с бабушкой возвращались домой, начиналось самое интересное – дедушка учил меня играть в шахматы. А научившись читать, я часто брала из его огромной библиотеки мои любимые книги Жюля Верна про приключения капитана Немо или Островского «Как закалялась сталь». В библиотеке мне, маленькой девочке, дедушка впервые показал и прочитал свои дневники. Именно ему я обязана умением писать дневники, которые он сам кропотливо вел всю жизнь. Могла ли я знать тогда, что этот навык, тщательное документирование каждого события, спасет мой рассудок от помешательства в бесконечной череде дней тюремного карцера?!

В дверь постучали. В дверной проем всунулся тонкий носик Мишель: «Мы получили новый ордер на обыск вашей квартиры. Мария, а вы не могли бы написать нам пароли от ваших электронных устройств?»

– Зачем? – удивилась я. – Они же у вас есть. Я после прошлого разгрома моей квартиры ничего не меняла. Мне, как было тогда, так и сейчас нечего скрывать. Я ничего не сделала.

Мишель не сумела скрыть своего изумления, но вернув самообладание, невнятно промямлила:

– Мы их не храним.

– А, ну если так, – иронично, насколько это было возможно в моем плачевном положении, улыбнулась я. – Давайте еще раз напишу.

Я написала логины и пароли доступа ко всем имеющимся у меня девайсам. Им зачем-то даже потребовался пароль от моей электронной книги. «Очевидно, за инакомыслие наказывать будут», – подумала я. Классика, как в романе Дж. Оруэлла «1984» – «мыслепреступление», раз больше не за что.

Только моя ручка остановилась на последнем слове для доступа в компьютер, Мишель выдернула бумажку и скрылась, хлопнув тяжелой дверью.

– Мария, – вновь обратился ко мне Боб, когда дверь за агентом закрылась, – вы должны быть со мной откровенны, я – ваш адвокат. Будет лучше для всех, если вы скажете мне всю правду. Статья, которую вам вменяют, имеет долгую историю и расценивается как облегченная версия статьи за шпионаж. Вы сказали мне всю правду о деятельности в США?

– Боб, я уже сказала вам однажды, что я не вру. Я в США приехала учиться, чем и занималась все это время.

В дверь снова постучали.

– Пора ехать, – сказала Мишель. – Мы должны ее забрать, у них прием «новеньких» только до шестнадцати часов.

Тут я увидела, что раскрасневшееся от напряженной беседы лицо Боба стало белым, как снег. Я с удивлением, но без малейшего понимания наблюдала за этой переменой.

– Мишель, вы не можете это сделать с ней. Пожалуйста. Только не в ССБ, – почти умолял он. – Так нельзя.

– Все нормально, Боб, – я выдавила из себя улыбку, думая, что, повидав виды в поездках по России, останавливаясь в гостиницах «советского» типа, скажем, в Кемеровской области, без горячей воды и полотенец, и после пеших походов «дикарем» в горы, я уже ничему не удивлюсь. В Америке же права человека! Там не может быть уж совсем плохо. Я всегда смеялась, когда мы с моим американским другом, гуляя вдоль бурной реки в одном из заповедников в центре страны, шутили, что США так трепетно относится к человеческой жизни, что даже если ты захочешь утопиться, не сможешь – все прогулочные тропы снабжены заборчиками, чтобы нога случайного путника не ступила на ложный путь.

Я ошиблась.

– Боб, нам негде ее держать. Таков порядок. Знаете, ей лучше отдать вам все личные вещи, – продолжила Мишель. – Вы же понимаете, мы ничего не гарантируем.

Личных вещей у меня осталось немного – тоненькое колечко с молитвой из православного храма во Владимирской области, моего любимого, Покрова на Нерли, маленький нательный крестик и наручные часы. Все это я еще трясущимися от пережитого шока руками отдала Бобу.

– Дайте ей хотя бы воды, – не успокаивался Боб.

– Не положено, мистер Дрискол, – упиралась агент. – Вы же знаете порядок.

– Мария, я обязательно приду к вам вечером, слышите?! Все будет хорошо. Только держитесь. Мы вас вытащим, – сказал мне Боб, крепко вцепившись в мои дрожащие холодные плечи.

Все повторилось заново – наручники, машина, только поездка в этот раз была короткой, минут пять-десять, не больше. За окном светило яркое солнце, тепло которого пропускали даже наглухо тонированные окна черного автомобиля.

Машина свернула за угол и начала медленно спускаться по наклонной в подземный гараж. Мне почему-то подумалось, что лучи солнца я вижу в последний раз.

Тут я была права. Свет будто выключили, как только за нами опустилась тяжелая дверь подземной парковки.

Когда автомобиль открыли, я сползла с сиденья на бетонный пол, стараясь сохранить равновесие руками, скованными металлическими браслетами за спиной. Тут последовал удар, которого я ждала меньше всего: никогда не забуду едва не сваливший меня с ног запах разлагающейся заживо грязной человеческой плоти, немытых тел, крови, мочи и кала, разгоняемый громадным вентилятором, прикрепленным к потолку. Я взглянула на лицо моей ровесницы Мишель, оно было сморщенным от вони, но довольное тем, что все идет по плану.

Меня повели к пластиковым занавескам, похожим на те, что я уже наблюдала в гараже ФБР. Только в этот раз клеенчатые шторы были сплошняком залеплены грязью, дохлыми мухами и следами крови. Будто это был вход на скотобойню, за которым скрываются лужи крови на полу и туши мертвых животных на потолочных крюках, как в каком-нибудь низкопробном голливудском фильме ужасов. Меня первой толкнули внутрь так, чтобы я своим лицом открыла следующим за мной людям в лощеных черных костюмах, прекрасный новый мир, именуемый загадочными тремя буквами ССБ.

ССБ или Central Cell Block американской столицы, неизменного форпоста прав человека и оплот демократии, – это, проще сказать, обезьянник, где содержатся люди до принятия решения о переводе их в следственный изолятор или освобождения под залог до завершения следствия. У ФБР, по заявлению агента Болл, своих помещений для размещения арестованных нет, так что они решили отвезти меня в общий приемник. Туда свозят не только граждан, которым предъявили обвинение, но и все те отбросы человеческого общества, от которых зачищают улицы Вашингтона, чтобы они не портили своим видом аппетит уплетающим гамбургеры и запивающим их кока-колой туристам и местным жителям.

ССБ в стране, победившей расовые предрассудки, по большей части наполнен, конечно, чернокожим населениям, причем обоих полов. Мужчин и женщин, а также лиц, пол которых установить не удалось, держат в соседних железных камерах, отделенных друг от друга тоненькими железными перегородками. Это череда бесконечных камер не больше полуметра в ширину и двух метров в длину в подвальных коридорах, заполненных страшными звуками и запахами людей, переживающих наркотическую ломку, страдающих психическими расстройствами, подчас пьяными. Страну характеризует то, как она относится к заключенным.

За занавесками «скотобойни» меня ждали пара охранников, рамка металлодетектора и огромный серый пластиковый стул, который надзиратели между собой, ухмыляясь, называли «стул хозяина». Меня развернули лицом к стене, приказав положить ладони на грязную липкую от человеческого пота и крови стену, обыскали и кивнули на жуткий серый стул.

– Садись. Прислонись к спинке, сиди не двигаясь, – приказал мне надзиратель. Он повернул выключатель, торчавший сбоку стула. Раздался тонкий, резкий, как писк, звук. Я вздрогнула от неожиданности. Я догадалась, этот зловещий стул проверял наличие металла внутри тела заключенного. Мне таких стульев еще встретится бесконечное множество на пути по этапам и в зданиях судов.

«Все ок. Она – наша», – весело кивнул надзиратель в сторону агентов ФБР, мявшихся в дверях и старавшихся прикрыть носы от зловония.

Меня повели в следующую комнату, где на длинной деревянной скамейке сидел человек или, вернее, некто, чей пол определить по внешнему виду было невозможно. Напротив этого человека у стойки с компьютером стоял охранник, который регистрировал вновь прибывших. Я села на самый краешек скамейки, стараясь не потерять сознание от страшного смрада. Ждать пришлось недолго. Улыбчивый офицер, сняв мои отпечатки пальцев, в недоумении уставился на меня – в бежевых летних брючках-капри, черном топе и тоненькой накидке-кофточке, едва прикрывавшей плечи. Венцом моего внешнего вида была непослушная шевелюра длинных, почти до самого пояса рыжих волос. За этой процедурой последовала следующая – осмотр полицейского психиатра, который проходил в полумраке грязного, заваленного грудами бумаг кабинета, освещенного только белесым светом, излучаемым экраном старого монитора.

– Вы хотите убить себя?

– Нет.

– А покалечить?

– Тоже нет.

– Вы хотите убить кого-нибудь из окружающих вас людей?

– Нет.

– А покалечить?

– Нет.

Опыт многочисленных пересечений границы США научил меня не шутить с представителями правоохранительных органов и служб безопасности. Шутка будет использована против шутника.

– Вы представляете опасность для окружающих? – не унимался полицейский.

– Снова нет.

– А вы когда-нибудь пытались совершить самоубийство?

– Нет.

И так до бесконечности. Мне, грешным делом, закралась в голову мысль, что, например, скажи я, что имею суицидальные наклонности, меня отправили бы в госпиталь, подальше от ужасного вонючего подвала. Хорошо, что эту идею я не воплотила в жизнь признавшихся в суицидальных наклонностях держали в тех же условиях, но снабжали их пребывание в подвале «вишенкой на тортике» – заматывали в смирительную рубашку и клали мумию на железную полку «до востребования».

Когда полицейский, наконец, исчерпал список вопросов, мне предложили сок и бутерброд. Есть не хотелось, но снова что-то подсказало мне, что еду лучше взять. Тут я не прогадала. Бутерброд придется растянуть до полуночи. Ни есть, ни пить больше не дадут. Все встанет на свои места – вот почему мой адвокат так просил оставить мне хотя бы воду.

Полицейский втолкнул меня в проход с небольшой железной лестницей, и мы пошли вниз. Из недр раздавались страшные звуки ударов о металл, крики отчаяния, нечеловеческие стоны и вой.

– А ну, заткнитесь, – рявкнул в полумрак железного ада сопровождавший меня надзиратель. Мы шли по коридору, будто сквозь строй бесконечной череды клеток. На железных сетчатых дверях свешивались мужчины и женщины, просившие дать туалетной бумаги и воды, или сказать, который сейчас час. Особо шумели, увидев меня, мужчины, что вызвало довольную ухмылку на лице надзирателя.

Меня запихнули в одну из клеток по соседству с мужчиной. Боковая стенка была сплошной, это не позволяло мне постоянно видеть соседа, зато ему явно нравилось меня слышать. Звук моих передвижений и подступавших к горлу слез пришелся по вкусу клиенту, и всю ночь я слушала стоны самоудовлетворения представителя сильного пола. Чтобы издавать как можно меньше звуков, я спряталась в самый дальний от стены соседа угол железной полки и прижала ладони к лицу, чтобы остановить наступающее желание заплакать. В клетке напротив через дырки в сетке и окошко для подачи еды была видна стонущая чернокожая женщина со спутавшимися от рвотных масс и грязи волосами. Большей частью она лежала на железной полке и стонала, выкрикивая ругательства в адрес надзирателей и требуя необходимые ей средства женской гигиены. Не получив желаемого, она просто размазывала кровь по стенам…

Матрасов в камерах не было, как не было ни одеял, ни подушек. Клетка размером не больше половины плацкартного купе. Железные нары имеют только дырки для стока рвотных масс на соседа на нижней полке или на пол. Есть железный унитаз и даже раковина, но в кране нет воды, нет туалетной бумаги, зато есть огромные в большой палец размером рыжие тараканы. В камерах стояла ужасная жара, в миллиарды раз, казалось, усиливающая вонь тюрьмы. Надзирателям это не нравилось, им же приходилось спускаться в эту преисподнюю по два раза в час на обход, потому они откуда-то приперли огромный промышленный вентилятор и направили струю воздуха прямо в наши камеры. Струя пробирала насквозь, и я дрожала от холода, свернувшись калачиком в углу железной полки, прижав коленки к подбородку. Многие заключенные стали умолять выключить «ветер», ведь все из нас попали в подвал с летних улиц – тем, кто был в шортах и майках, повезло меньше всех. Мне – относительно повезло. Я быстро сообразила, что самое теплое из моего гардероба – это мои рыжие плотные волосы. Я распределила их вдоль тела, до самых пяток, как могла, и это позволило мне чуть-чуть согреться и собраться с мыслями.

Изнеможенная от эмоций, пережитых в полумраке подвала, я ощутила непреодолимое желание отключиться и немного поспать. «Только не сейчас», – сказала себе я. – Спать вечером – гарантия бессонной ночи, а это воистину страшно. Во сне ночь прошла бы незаметно». Тут я вспомнила про полученный по пути в клетку плотно завернутый в несколько слоев пищевой пленки бутерброд, состоявший из пары кусков белого отсыревшего хлеба с прозрачными ломтиками ничем не пахнущего сыра и такого же тонюсенького слайса колбасы. Надо было поесть, иначе мозг откажется думать, а в таких условиях – это верный путь к гибели. Нужна максимальная концентрация, чтобы осознать происходящее и решить, что делать. Когда предполагается следующий прием пищи, было непонятно, поэтому я съела только половину порции, а остальное припасла на «черный час», когда снова засосет под ложечкой. Выпила сладкий напиток, который, скорее, напоминал сладкую воду с щедрой дозой ядрено-красного красителя, чем «сок». Поступившая в организм глюкоза сделала свое дело – мозг включился и стал усиленно оценивать окружающую нереальность.

«Время, – подумала я. – Нужно понять, который сейчас час, чтобы отделить день от ночи». Окон в подвалах, разумеется, нет. Свет горит одинаково и днем, и ночью. Задача вычисления времени позволила немного отвлечься от происходящего.

Так, последнее, что я помню, это то, что меня привезли где-то в пятнадцать тридцать. Обходы охранников следуют с периодичностью в тридцать минут, значит, если считать каждый обход и делать пометки, можно понять, который сейчас час. Положим, меня оформили к семнадцати, было где-то пара обходов. То есть сейчас около шести. Но как продолжить счет – нет ни ручек, ни бумаги, ни уж тем более чего-нибудь острого, чтобы царапать пометки на стене. Туалетная бумага! Точно! Буду делать надрывы, отмечая каждый обход надзирателя. Я вспомнила, что, когда мы шли по коридору, заключенные просили туалетной бумаги, протянув руки чуть дальше запястья в окошко для еды ладонями друг к другу. В следующий же обход я попробовала – присела на корточки у маленького окошка в решетке. Сработало! На руки мне намотали немного заветной туалетной бумаги! Обрадованная своей догадливостью и изобретательностью, я стала считать обходы маленькими надрывами туалетной бумаги.

По моим подсчетам, следующий обход был раньше, чем положено раз в полчаса. «Что-то случилось», – подумала я. Надзиратель подвел к моей камере маленькую мексиканку, открыл решетку и впихнул ее внутрь. «Вот тебе соседка, развлекайтесь, девочки!» – буркнул он и со скрипом захлопнул дверь.

Моей первой в жизни сокамернице на вид было не больше шестнадцати – маленькая, худенькая мулатка с коротко остриженными черными, как смоль, волосами и большими глазищами, полными слез, тихо села в угол нижней полки, подтянула к подбородку острые коленки и навзрыд расплакалась.

Мне тоже хотелось плакать, но чувство ответственности за бедную девушку было выше подступавших слез. Темная головка девочки и худенькие плечи, вздрагивающие от рыданий, так напоминали близкого мне человека, за которого волею судьбы я тоже несла ответственность.

– Маша, ты умеешь делать снежного ангела?

– Это еще как?

– Смотри на меня, – и веселая темноволосая девчонка в белой шубке шлепнулась на спину в пушистый сугроб и будто крыльями стала разгребать снег вокруг себя. – Маш, дай руку, подними меня, а то я ангела испорчу.

Я протянула младшей сестричке Мариночке руку в зеленой рукавичке, и она, крепко вцепившись в нее, поднялась из сугроба. Мы вместе разглядывали на снегу отпечаток тела сестры, напоминавший рождественского ангелочка в платьице и с широким размахом крыльев, которые вешают на новогодние елки перед самым радостным праздником в году.

– Я тоже так могу, – сказала я и плюхнулась навзничь в хрустящий пушистый снег. Шапка слетела с головы, и на белоснежный покров рассыпались рыжие кудряшки. Над головой закружились высокие кроны тянущихся в бесконечное небо сосен. Падал пушистый снег, от которого я щурила глаза и весело смеялась, ведь теперь я настоящий ангел!

– Ну что ты лежишь, Маш? Давай, руками шевели, а то ангел не получится!

У меня появилась сестра, когда мне едва стукнуло шесть, и чтобы быть ближе с ней по возрасту, я всегда говорила, что мне было пять, когда она родилась. Отец редко бывал дома. В стране бушевали девяностые, и с преподавательской работы в институте он вынужден был уйти в «купи-продай». Торговлей тогда занимались все. Это позволяло жить намного лучше, чем на зарплату преподавателя, но и о стабильности пришлось забыть.

Мама тянула на себе нас двоих – мне, первоклашке, нужно было помогать делать уроки, а за Мариной, очень беспокойным карапузом, нужен был глаз да глаз. Мы с младшей сестрой всегда были похожи внешне, но по характеру, напротив, слыли полными противоположностями. Я – спокойная, усидчивая, обожающая чтение и прописи, а Марина – юркая, активная, громким плачем требующая постоянного внимания от мамы. Папа денно и нощно пропадал на работе, а мама не только тянула на себе ребятишек, но и на пару с соседкой занималась пошивом детских платьев, которые за копейки сдавались в местный магазин одежды. Я повзрослела очень рано.

– Маша, ты же взрослая! Старшая сестра теперь, – регулярно напоминала мне мама.

Я быстро освоила готовку, уборку, глажку, смену пеленок, а вечерами читала сестре сказки вслух, чтобы мама хоть немного могла отдохнуть. Когда мама вышла на полный рабочий день, дом и ребенок вовсе остались на мне. Ответственность, лежавшая на моих детских плечиках, сделала меня второй мамой младшей сестре.

Как же я завидовала тогда подружкам-хохотушкам, которые часами бегали во дворе в ярких платьицах и играли с новенькими куклами Барби, только появившимися на полках единственного провинциального «Детского мира» в центре Барнаула. Мне играть было некогда, да и куклами похвастаться ввиду скромного семейного достатка я особо не могла. На лето нас с сестрой отправляли к бабушке с дедушкой. Мы постоянно были вместе, так и выросли душа в душу.

Противоположности, как известно, притягиваются. Чем старше мы становились, тем больше стиралась разница в возрасте, и со временем мы друг другу стали единственными лучшими подругами, делили пополам все – от сладких бабушкиных булочек и советских ирисок «Кис-кис» – вязких конфет, от которых терялись первые молочные зубки и свежепоставленные пломбы, до горестей наказания за совершенные провинности вроде обливания прохожих с балкона в день Ивана Купалы в середине лета.

Девушка дрожала всем телом, заливаясь слезами. У меня разрывалось сердце.

– Хай, – аккуратно начала разговор я. – Как тебя зовут?

– Ингрид, – тихо сказала она, на минуту перестав плакать, как маленький ребенок, которого отвлекли яркой игрушкой от боли в разбитой коленке. – А тебя?

– Мария, но ты можешь называть меня Маша, – улыбнулась я. – Ты когда в последний раз ела, Ингрид? Есть хочешь?

Девочка до боли напоминала мне мою сестру, и я, несмотря на собственный голод, не могла поступить иначе, чем отдать ей остатки своей еды.

Дожевав бутерброд, Ингрид рассказала мне свою историю.

Девушка оказалась почти моей ровесницей, нелегальной иммигранткой из Мексики. Пару лет назад она пешком перешла границу США в районе Калифорнии и теперь работала в Вашингтоне официанткой. А год назад она родила мальчика от гражданина Америки. С отцом ребенка отношения не сложились. И сегодня, в ее день рождения, разъяренный отец ворвался в дом Ингрид не на праздничный торт, а чтобы забрать ребенка. Мать сражалась за сына как могла, и даже двинула рослому пухлому пожилому американцу в нос. Он не готов был смириться с таким отношением и вызвал полицию, которая загребла Ингрид и доставила в полицейский участок, где ее и оформили ко мне на подселение.

Девушка призналась, что очень боится насекомых, а полчища тараканов продолжали подступать со всех сторон. Я тоже боялась тараканов, но пересилив собственный страх, отправила ее полежать на верхние нары – там было больше света, а значит, и меньше рыжих усачей, плюс Ингрид была совсем по-летнему одета – в одной черной маечке на тоненьких бретельках и голубых узких джинсах. Сперва отказываясь и не понимая причин моей доброты, она со временем приняла мой «подарок» в день рождения, как я это назвала, и залезла на верхнюю полку.

Мои туалетно-бумажные зарубки показывали, что наступает ночь. Обещанного визита адвоката все не было, а стоны и крики вокруг только нарастали, как и возрастало число вновь прибывших «клиентов» обезьянника.

Вдруг в шуме промышленного вентилятора и гаме жителей железной тюрьмы послышалось красивое низкое глубокое женское пение, сначала немного робкое, негромкое, но все больше разгонявшееся и набиравшее силу. Так петь могут только чернокожие. Нам, белым, это не под силу. Я узнала знакомую песню Уитни Хьюстон «Я всегда буду любить тебя».

Больше всего на свете я тогда хотела оказаться рядом с человеком, с которым мы были без пяти минут женаты. Свадьбу отложили на время после окончания моей учебы. Мысли о нем стали для меня в ту страшную ночь источником сил. Я никогда не забуду, как свела нас судьба…

Это было осенью 2014 года. Созданная мною организация «Право на оружие» проводила свой ежегодный съезд в центре Москвы. К тому моменту мы уже сформулировали свои требования к российской власти – сохранение и расширение прав граждан России на оружие для охоты и самообороны, приняли устав и вели активную борьбу за свои цели: проводили митинги, конференции, выступали в прессе, собирали подписи, проще говоря, задействовали все возможные методы гражданского активизма. Ко всеобщему удивлению, такой спорный и неоднозначный вопрос, как право на оружие, привлек тысячи сторонников по всей стране.

Спустя всего два года работы мы набрали достаточное количество сторонников по всей стране для официального получения всероссийского статуса. На праздник той осенью приехали руководители местных ячеек, группы более чем из сорока российских регионов, а также представители оружейных сообществ из пятнадцати стран. На входе в помещение, где проводилось собрание, висел огромный баннер: «Зона, где ношение гражданского оружия приветствуется!».

В зале собралась очень пестрая толпа: бородатые охотники в камуфляже, байкеры в коже, совсем молодые ребята в джинсах и кроссовках, а также лощеные политики в темно-синих костюмах и белоснежных сорочках. Иностранцев мы разместили в первом ряду, приставив к ним переводчиков. Было очень занятно смотреть на их изумленные лица, сперва испуганные количеством людей, полы пиджаков и курток которых оттопыривались от скрытых травматических пистолетов, а позже все-таки уверовавших в то, что гражданское оружейное сообщество в России существует без всяких притеснений со стороны, как они это шепотом называли, «агентов Ке-Джи-Би» (agents of KGB).

Под громкие аплодисменты я объявила о новом статусе организации «Право на оружие». Спустившись с подиума, я стояла в сторонке: выдалась секундочка, чтобы перевести дух. В руке так и остался зажатым лист бумаги, на котором моим мелким аккуратным почерком были написаны тезисы речи.

Вдруг откуда-то послышался голос с сильным иностранным акцентом:

– Ti ochen talantlivaya.

– Что, простите? – резко развернулась на голос я.

– Well, I am actually speaking Russian[1].

– Oh, sorry. It would be probably better if you say it in English. I don’t understand[2], – смущенно улыбнулась я.

– Okay. You are very talented[3].

Я густо покраснела – во-первых, из-за невозможности разобрать сказанных на моем родном языке, правда, с ужасным американским акцентом, слов, а во-вторых, от неожиданного комплимента. В тот момент посреди огромного зала, освещенного сотнями ламп, со снующими туда-сюда многочисленными участниками торжественного второго съезда общероссийского оружейного движения «Право на оружие», десятками объективов телекамер и диктофонов, я была готова держать круговую оборону. Мероприятие закончилось, а работа продолжалась: провокационные вопросы журналистов, организационные накладки и форс-мажор от оружейных соратников. Нужно было все держать в голове – чтобы интервью были спокойными и содержательными, гости довольными и сытыми, единомышленники воодушевленными и готовыми на новые свершения.

Неожиданный комплимент и приветливая обаятельная улыбка Пола вмиг сломали мою оборону. Высокий стройный мужчина средних лет в строгом черном костюме и ярком шелковом галстуке на белоснежной сорочке, скорее, напоминал баскетболиста, чем политика.

И он всегда был таким – сияющим, как говорят американцы, будто новенький цент, готовым на нестандартные шаги и нетривиальные решения, обезоруживающе приветливым и непомерно смелым. В то время помощник экс-президента Национальной стрелковой ассоциации США, крупнейшей в мире структуры лоббистов оружия, Пол Эриксон вызвался добровольцем посетить столицу новой России, чтобы посмотреть на съезд организации-побратима и лично пожать руку братьям и сестрам по оружию в незнакомой стране. Памятуя стереотипы о Москве, где, по мнению подавляющего большинства американцев, до сих пор правят «красные диктаторы», а под каждым кустом сидят агенты КГБ, можно сказать, что Пол предпринял рискованное предприятие, решив воочию столкнуться с «кровавым режимом». Кровавого режима не обнаружилось, хотя красные звезды по-прежнему красовались на башнях Кремля. Но что-то из рассказанных американской прессой легенд оказалось правдой.

В него сложно было не влюбиться. К тому же Пол был первым американцем в моей жизни, который открыто заявлял и, казалось, верил в то, что наши страны должны быть если не друзьями, то партнерами на международной арене. «Идеологические противоречия – в прошлом», – смело декларировал он, а я соглашалась. И что же может быть лучшим материалом для мостика между двумя мировыми полюсами, Россией и Америкой, чем общие взгляды на неотъемлемое право ответственного гражданина защищать себя и свою родину с оружием в руках?! Я выросла на советских классиках, в окружении дедушки и бабушки – истинных патриотов своей страны и противников войны в какой бы то ни было форме, в доме, где лучшим пожеланием в праздник было «Мирного неба над головой». И когда я услышала от человека из-за океана, откуда еще вчера ждали ядерных ракет, слова о мире, была в безмерном восторге. Этот роман начался с интереса к чему-то большему, чем просто отношения мужчины и женщины. Это была платоническая любовь и желание служить одной великой цели – миру двух супердержав.

Для меня Пол был воплощением Америки – друга в новом мире, где больше нет места холодной войне и противостоянию, а есть общие интересы и совместное движение к светлому будущему, где правят взаимоуважение и научный прогресс, спасающий жизни и исследующий космические дали.

Тогда я еще не знала, да и не могла знать, что по возвращении в Вашингтон Пол изложит все детали этого съезда и нашей с ним встречи в специальном отчете, адресованном американской политической верхушке и подготовит предложения о том, как можно использовать меня и «Право на оружие» в большой политической игре.

Но в тот день, уже в обезьяннике, наши возвышенно-духовные отношения с ним и вера в непогрешимую Америку были для меня не только источником сил, но и надеждой на то, что все вот-вот разрешится, американские власти во всем разберутся и отпустят меня на волю.

Песня за песней лилась бурной полноводной рекой. И казалось, уже не так заметны были стоны, боль и ужас. Я подползла ближе к дверной решетке, чтобы лучше слышать пение женщины. Из соседних камер те, кто был в состоянии говорить, начали делать «заявки» на следующую песню. Голос их принимал и продолжал все сильнее и громче.

– Эй, – сперва неуверенно, чуть слышно сказала я. И этот звук моментально затерялся в окружающем шуме. – Эй, мэм! Я не знаю вашего имени, но можно попросить вас об услуге? – осмелев от множества сыплющихся из других камер заявок на композиции, прокричала я, даже вздрогнув слегка от силы собственного голоса.

– Что ты хочешь? – ответил голос, прервав пение.

– У меня тут девушка. У нее сегодня день рождения. Ей очень плохо, и она плачет. А можете спеть ей «С днем рождения, тебя»? Пожалуйста.

– Ха! Нет проблем, – весело откликнулся голос. – Хеппи бездей ту ю…

И внезапно сперва из одной камеры, потом из другой, потом из третьей стали раздаваться новые и новые голоса – низкие и сиплые, звонкие и глухие, часто больные и хриплые, не в тон и не в такт, они смело подпевали главную поздравительную мелодию Америки.

– Как зовут-то твою подругу? – на секунду остановился голос.

– Ингрид!

– Хеппи бездей, диа Ингрид! Хеппи бездей ту ююююю…

Я взглянула на мою соседку: она смеялась и плакала, еще секунда, и она бросилась мне на шею и на ломаном английском, сдобренным каким-то неизвестным мне языком, видимо, родным испанским, все повторяла «Грациас, грациас»… И мы обе заплакали под аплодисменты невидимых рук, раздававшиеся из соседних камер.

– А ну, заткнулись! – влетел, будто черный коршун, в коридор надзиратель. И веселье оборвалось. Снова остались только крики, стоны и шум промышленного вентилятора.

Ночь тянулась бесконечно. Очень хотелось есть и пить, но в кране воды не было. Это объяснялось тем, что буйные могут водой из крана затопить камеру, потому, мол, просите воды. Первое правило тюрьмы, которое я освоила на своем, как позже оказалось, длинном пути, было ничего не выбрасывать. В хозяйстве пригодится. Так, мне хватило ума сохранить пластиковый стаканчик, в котором мне выдали сок. Не завидую тем, кто его смял и выбросил в унитаз. Этот стаканчик был единственной возможностью получить тот самый сок. Не вода, конечно, но хоть что-то. Для этого, услышав крик надзирателя, что сейчас будут давать сок, нужно было высунуть свой стаканчик в окошко для еды и терпеливо ждать, пока надзиратель пройдет мимо тебя, и поймать струйку сока себе в стакан. Но часто сок просто проливался из канистры на пол. Пару раз мне это удавалось, получался не полный стаканчик, правда, но сколько успевала урвать за пару секунд у проходящего смотрителя нашего человеческого зоопарка. С едой дело обстояло тяжелей. Ближе к полуночи многие заключенные стали грохотать по железным стенам и койкам, крича от голода и требуя еды. И без того шумный коридор стал просто невыносим от грохота железа. Пару раз приходил и рявкал на нас надзиратель. Наконец, когда крики, видимо, осточертели им окончательно, нас решили покормить.

– Сейчас буду давать бутерброды, – раздался крик надзирателя в начале коридора. Все притихли, и из камер потянулись длинные худые, по большей части черные, руки с грязными ногтями. Я последовала их примеру. Опустившись на корточки перед окошком, я тоже протянула белые, пока еще аккуратные и ухоженные руки ладонями кверху в дырку в железной дверной решетке. Грузный черный надзиратель шел, обняв одной рукой грязную картонную коробку с сэндвичами, а другой доставал уже знакомые завернутые в пластик бутерброды и грубо рассовывал по протянутым рукам. Я набралась храбрости и громко попросила:

– Дайте два, пожалуйста.

– А ты что – особенная? – заржал в ответ надзиратель, на секунду затормозив у моей камеры.

– Нет, сэр. Но у меня есть соседка. И она спит, – попыталась аргументировать я.

– Окей. На. Только смотри мне! – угрожающе рявкнул он. Было обидно до слез, что меня подозревают в намерении украсть еду у бедной девочки, которая, наконец, устав от слез, тихо спала на верхней полке.

Так прошла бесконечная ночь. Я, ни на секунду не сомкнув глаз, лежала в углу темной нижней полки и, подавляя слезы, пыталась отгонять от себя тараканьи орды и заодно грустные мысли о пугающей неизвестности.

Мои туалетно-бумажные часы «показали» где-то около шести утра. В коридоре послышалось непривычное скрипение открывающихся дверей камер.

– Фамилия? На выход по одному! – наконец открыли и мою камеру. Я моментально оживилась: «Пусть куда угодно, только не здесь», – думала я.

– Так, Бутина. Нет, ты остаешься. Тебя нет в списках. Соседка – на выход, – рявкнул надзиратель, и стоило моей Ингрид ступить за порог, с силой захлопнул дверь. Я осталась одна.

Одна за другой пустели клетки. Людей уводили в неизвестном направлении. А я оставалась. «Боже, еще день не выдержу», – в ужасе думала я.

Спустя час пришли и за мной, последней из могикан железного ада. Коридор, железная лестница наверх. И вот передо мной целый ряд стоящих вдоль стен заключенных. Теперь я увидела тех, кого всю ночь только слышала. Большинство – чернокожие или латинос, в оборванной грязной одежде с копнами взъерошенных кудрявых волос, едва стоявшие на ногах с замутненными пустыми глазами, устремленными в им одним ведомую бесконечность. В центре всего этого отряда потерянных душ стояла внушительного вида надзирательница, ее ремень, туго затянутый на черной униформе, скрывался под нависшими складками жира, а третий подбородок колыхался, когда она начинала говорить. Впрочем, говорила она немного. В руках мучительницы красовалась охапка пластиковых хомутов, которыми в быту скрепляют пачки проводов, беспокоящих своим беспорядком дотошных домохозяек.

Я сразу почуяла неладное. Проводов вокруг не было, равно как и тетка не была похожа на домохозяйку. «Не к добру это, ох, не к добру», – думала я, пытаясь представить мало-мальски мирную версию возможного применения пластиковых хомутов к людям. Ответ не заставил себя ждать: хомутами скрепили наши руки, намертво пригвоздив меня к одной бомжихе справа и еще к одной – слева. В запястье до боли впилась пластмасса, а тыльной стороной ладони я почувствовала шершавую теплую руку прикованной ко мне пожилой женщины. Она чуть не падала, поэтому ее периодически приводила в чувство криком толстая надзирательница. Длинной вереницей скованных тел нам приказали двигаться по коридору в сторону широко распахнутых дверей микроавтобуса.

Поднявшись по приставленному к автобусу пологому деревянному настилу, мы разместились, как могли, в салоне, словно в консервной банке. Машина была разделена на два отсека по две лавки в каждом. На лавке помещалось четыре человека. Дверь с грохотом захлопнули, и мы погрузились в беспросветную тьму и страшный запах немытых тел. Окна были замурованы, поэтому, куда мы ехали, сказать было невозможно. Путешествие продолжалось всего несколько минут, но врезалось в память на всю жизнь. Соседку слева от меня тошнило… Я закрыла глаза, держать их открытыми в полной темноте все равно не было смысла.

Машина медленно спускалась куда-то вниз, из-за чего клонились в сторону и еще больше уплотнялись разгоряченные несвежие тела, и наконец остановилась. Железные створки открылись, и мы гуськом спустились по помосту. Высокие статные маршалы – так в Америке называются сотрудники старейшего спецподразделения Минюста США, отвечающие, среди прочего, за обеспечение деятельности федеральных судов, контроль за исполнением их приговоров и решений, розыск, арест и надзор за содержанием федеральных преступников, – окружили нашу едва шевелящуюся дурно пахнущую банду обессиленных женщин и приказали выстроиться вдоль бетонной стены подземного гаража. Огромными ножницами, напоминающими садовый секатор, нам разрезали пластиковые хомуты, и каждая осталась снова сама за себя.

На полу лежала целая гора приготовленных для нас кандалов и наручников. Каждую из нас по очереди заковали в железные браслеты. Руки перед собой – клац, развернуться, поднять правую ногу – один железный браслет на щиколотке – клац, левую – клац, развернуться – еще одна цепь на пояс, и браслеты на руках оказались скреплены железной цепью, будто длинной пуповиной, с кандалами на ногах. Холодные браслеты и свисавшая с них тяжелая цепь неприятно давили, а ножные кандалы больно врезались в голые щиколотки, делая каждый шаг незабываемой пыткой. Сцепленные железной перемычкой между собой ноги можно было передвигать только мелкими шажками, по-пингвиньи. Когда все были переодеты из пластика в железо, маршалы повели отряд в здание, где нас ждало распределение по новым камерам, человек по пять-шесть в каждой. На этот раз все было намного цивильней – белые стены, яркий свет, относительно чистый железный унитаз в углу, отделенный сбоку только невысокой бетонной перегородкой, а напротив него – железная скамья вдоль сплошной стены. Когда кому-либо из женщин требовалось справить нужду, мы все, сидевшие напротив унитаза невольные зрители этого отвратительного шоу, вежливо закрывали глаза или старались смотреть куда-то в сторону, будто не замечая унизительного для подруги по несчастью процесса.

– Хватит. Я больше так не могу, – одна из женщин встала с железной лавки и села прямо на пол, спиной к толчку, революционно вызывающе отказавшись смотреть на туалетное действо. Справа ее голова была начисто выбрита, а остатки засаленных волос грязно-розового цвета свисали на левое плечо. По сравнению со мной она была одета достаточно тепло – в шерстяную черную кофту и спортивные штаны. Шея женщины была покрыта иссиня-черными татуировками, а в носу блестело кольцо. Ее, худую, как жердь, страшно знобило, и казалось, что, периодически закрывая глаза, она теряла сознание. Женщина была единственной белой американкой в камере, а потому, когда она в очередной раз пришла в себя и открыла глаза, я решилась завязать разговор именно с ней. Предрассудков в отношении черных у меня не было, но говорить с ними я побаивалась из-за высокой вероятности непонимания их языка: английский у чернокожих американцев, как правило, имеет очень специфический, ярко выраженный акцент плюс огромное количество сленговых выражений, мне совершенно неведомых. Итак, выбрав собеседницу, я решила начать с чего-то общего:

– Привет! А ты не знаешь, случайно, сколько нам здесь еще быть? – робко начала я.

Она будто не заметила вопроса, и я уже открыла рот, чтобы спросить повторно, думая, что она не поняла или не расслышала меня, но женщина вдруг заговорила:

– Тебе – недолго, – хмыкнула она. – А мне лет десять. Рейчел, – добавила она, протянув мне длинную худую руку, на запястьях которой я увидела белые поперечные шрамы.

– Мария, – улыбнувшись, ответила я рукопожатием. Это было хорошее начало.

– Какого х… ты здесь делаешь? Такие, как ты, в тюрьмы не попадают. У вас есть бабло, – потерла указательный и большой пальцы передо мной Рейчел.

Я сперва напряглась всеми мышцами своего тела в ответ на неожиданный вопрос и грубый жест, но девушка мне нравилась, да и я надеялась, что она что-то знает о нашем будущем, поэтому я решила продолжить нашу беседу.

– Заговор против Соединенных Штатов Америки. Я – русская, – пожала плечами я. А ты?

– Нарушение условно-досрочного, – не углубляясь в детали ответила она. – Впрочем, мне по х… Какая разница, где сдохнуть – тут или на улице. У меня все равно никого нет.

Она снова закрыла глаза, тихо застонала и ушла в себя.

К окошку в дверной решетке с грохотом подкатили тележку с какими-то баночками. Медсестра в резиновых перчатках стала по очереди вызывать нас и выдавать баночки с нашими фамилиями на белых наклейках.

– Извините, – сказала я, когда пришла моя очередь за баночкой. – Я не уверена, что я смогу…

– Сможешь, куда ж ты денешься, – громко рассмеялась она в ответ.

Я смущенно с баночкой в руках вернулась на железную лавку. Женщины стали по одной вставать с лавки и занимать почетное место на туалетном пьедестале. Я так и не смогла.

Спустя полчаса тележка вернулась за добычей, и я смущенно протянула пустой пузырек. Медсестра грубо выругалась, но никакой кары не последовало.

В соседней камере послышалось шевеление и звук поворачивающегося в замке ключа. Через несколько минут вывели и нас, но, как оказалось, лишь для того, чтобы согнать в новую камеру, на этот раз всех вместе, человек тридцать-сорок в маленьком помещении, где не было даже лавок, а только пять стеклянных окошек на одной стене и у каждого бетонная табуретка-пенек.

– Сейчас к вам придут адвокаты, – рявкнула надзирательница и захлопнула тяжелую железную дверь.

Я осталась стоять возле двери. Повисла долгая пауза – все сорок чернокожих женщин, кто лежа, кто сидя на полу, уставились на меня.

– Я, конечно, извиняюсь, – нарушила тишину сидящая на полу внушительных размеров чернокожая американка с банданой на голове, ярко-розовыми ногтями на ногах и руках, в пляжных шлепанцах, белой майке-стрейч, обтягивающей складки на животе, и ярко-голубых джинсах, – но ты-то тут что делаешь?

Я, чувствуя, что бежать некуда и единственный путь к спасению – это наладить контакт с человеческой массой, робко протянула:

– Заговор против Соединенных Штатов Америки. Я – русская.

– Слышь, ты, – толкнула она в бок лежавшее с ней рядом тело, подвинься, дай нашей красавице сесть. – Малыш, давай садись ко мне. Не ссы, тебя никто не тронет, – снова обратилась она ко мне. Она со мной, поняли, бабы? – громко сказала она окружающим женщинам, которые моментально утратили ко мне интерес и занялись своими делами – кто-то спал, кто-то стонал, кто-то болтал друг с другом о пикантных подробностях интимной уличной жизни.

– Я – Пейдж. Ты?

– Мария.

– Ты голодна?

– Немножко, – сказала я, вспомнив, что с ночи ничего не ела.

– Вот тебе мой бутерброд. Ешь, не стесняйся. Мне все равно пора худеть, а то мой Джонни опять уйдет к этой пигалице, – засмеялась она, поглаживая складки на животе.

– Пейдж, извините, а можно вопрос? – сказала я, прожевав подаренный бутерброд и немного придя в себя. – Когда мы были там, в камерах, кто-то так божественно пел. Этот голос спас мне рассудок и жизнь. Это, случайно, были не вы?

Пейдж широко улыбнулась и густо покраснела. – Ну, мож, и я. Можешь не благодарить. Все ок, дорогая. Поспи лучше, как знать, что тебе еще предстоит сегодня.

– Спасибо, Пейдж, – сказала я, свернулась калачиком на бетонном полу, закрыла глаза и погрузилась в сон.

Глубокий бархатный, чувственный и нежный тенор известного русского певца Олега Погудина едва затих, как зрительный зал взорвался овациями. Мужчина в классическом черном смокинге с аккуратным строгим галстуком-бабочкой опустил голову, отчего прядь русой, будто шелковой, челки небрежно упала на полуприкрытые глаза. Еще секунда, и он поднял голову и счастливо расцвел в белоснежной улыбке, принимая заслуженные восторги зрителей.

Маленькая комната Российского культурного центра города Вашингтона утопала в громких аплодисментах. Зажегся свет, и деревянные стены комнаты будто вспыхнули огнем от блеска сотен высеченных золотом с пола до потолка имен российских и американских дипломатов, которые день за днем за десятки лет по крупицам выстраивали мир двух сверхдержав.

Многие благодарные слушатели дарили исполнителю цветы, делали фотографии, просили автографы – известный во всем мире исполнитель романсов дал специальный концерт для тоскующих по родине соотечественников в небольшом двухэтажном особняке центра, островке русской культуры, расположенном в самом сердце американской столицы. Певец вежливо откланялся и исчез в глубине темных комнат. Гости стали медленно и нехотя расходиться.

Еще несколько минут, пока зал почти полностью не опустел, я сидела с краю на последнем ряду с глазами, полными слез от красоты музыки и с сердцем, разрывавшимся от тоски по просторам моей великой Родины. Тяжело вздохнув, я, наконец, встала и медленно пошла к выходу, все еще погруженная в магию звуков любимых, до боли знакомых с детства, мелодий военных лет.

В холле у огромной деревянной резной двери, ведущей на улицу, стоял неизменно улыбающийся Олег Сергеевич Жиганов, директор Центра. Это был высокий молодой мужчина с густыми черными аккуратно уложенными волосами в красивом, элегантном, точно по размеру, костюме-тройке с красным галстуком – человек, будто только сошедший с обложки глянцевого журнала «Дипломатическая служба». Он принимал многочисленные благодарности от женщин в красивых черных платьях с нитями белоснежного жемчуга на шеях, жал руки сдержанным мужчинам, лишь слегка кивком головы выказывая собственное расположение и будто приглашая продолжить веселье в следующий раз, когда в Центр приедет новая знаменитость.

Гостям помогал одеваться юркий швейцар. Я покорно стояла в очереди, желая добавить свое «Спасибо» в общий поток благодарностей гостей-соотечественников. Подошел мой черед. Швейцар прыгнул, показав профессиональную хватку, чтобы помочь мне надеть легкое, почти невесомое длинное нежно-кремовое пальто поверх элегантного темно-синего платья с глубоким V-образным вырезом на спине и тоненькими тесемочками, завязанными в аккуратный маленький бантик.

– Я сам, – вдруг сказал Олег Сергеевич. И протянул длинные красивые мужские руки, на которые, казалось, чуть расстроенный невозможностью выполнения своих прямых служебных обязанностей швейцар бережно положил мое пальто.

Я, пользуясь случаем, рассыпалась в благодарностях за чудесное путешествие в мир русского романса.

– Спасибо вам большое, Олег Сергеевич, – мне давно не было так хорошо. Знаете, я даже и не представляла, как сильно тоскую по Родине, ведь я уже больше года не была дома. Я от всей души благодарна вам за приглашение.

С директором Российского культурного центра меня свел его величество случай. Однажды в Американском университете проходила презентация книги, в которой один известный американский писатель изложил свои взгляды на русскую культуру. Такие события были не редкость – университет регулярно организовывал мероприятия, где американские студенты-международники, будущие дипломаты, могли узнать о других странах и культурах через знакомство с национальной поэзией, прозой и музыкой. На презентации книги о русской культуре должен был выступать посол России – Сергей Иванович Кисляк, но, сославшись на срочные дела, он прислал вместо себя Олега Сергеевича Жиганова. Дипломат обратился к аудитории с приветственной речью, а после немного задержался на фуршете, чтобы ответить на вопросы и принять благодарности за сопричастность к культурной миссии в Америке. Одной из тех, кто пожелал засвидетельствовать свое почтение, была и я. После мы несколько раз пересекались на аналогичных мероприятиях, пока однажды в очередной беседе Олег Сергеевич не предложил мне посетить и возглавляемый им Российский культурный центр, в котором давали прием по случаю приезда известного исполнителя. Мои впечатления от увиденного и услышанного превзошли все ожидания: я любила музыку и очень скучала по родному языку и соотечественникам, уже больше года живя в англоязычной среде и общаясь на русском языке по телефону только с родителями по пути в университетскую библиотеку.

– Пожалуйста, Мария Валерьевна, – учтиво ответил дипломат, аккуратно водрузив на мои плечи пальто. И тихо шепотом добавил: – Хотите, я покажу вам настоящее веселье?

Это предложение привело меня в некоторое замешательство и даже смущение. Всегда серьезному и подчеркнуто вежливому дипломату Жиганову такие предложения, как мне казалось, были несвойственны. Наше общение было всегда на «вы» и в положенных нам обоим рамках – мне, без пяти минут замужней женщине, и ему, согласно занимаемому высокому дипломатическому посту.

– Там, на выходе стоит машина. Садитесь на заднее сиденье и дождитесь меня. Я только провожу гостей. Пожалуйста, – добавил он.

На улице было уже темно, и несмотря на теплоту летней вашингтонской ночи, с океана потянул легкий холодок, приносивший облегчение всему живому после испепеляющей жары июльского дня. Несмотря на позднее время, женское любопытство взяло верх, да и, признаться, поговорить на родном русском языке было для меня великим счастьем.

Не прошло и пяти минут, как Олег Сергеевич вышел, быстро спустился по каменным ступенькам особняка, открыл дверцу черного автомобиля и сел рядом со мной на заднее сидение.

– Ну что, готовы, Мария Валерьевна?

– Ага, – кивнула головой я и улыбнулась. «Вечер переставал быть томным».

– Поедем в Ozio на M-Street, – уверенным голосом скомандовал он водителю. – Бывали там? – продолжил он, обратившись снова ко мне.

– Нет, – смущенная от собственной дремучести и полного незнания развлекательных мест американской столицы, ответила я.

Все дни напролет, от рассвета до заката, я просиживала в университетской библиотеке в «бесшумной зоне», где запрещалось разговаривать, с маленьким компьютером и горой учебников на столе. Учиться на неродном языке в чужой стране было непросто, и чтобы не отставать, приходилось прилагать все усилия, а это требовало времени. Терпение приносило свои плоды – я была одним из лучших студентов курса, оставляя позади местных одногруппников.

Университетская библиотека находилась в пешей доступности от моей арендованной квартиры, и эти пешие прогулки в двадцать минут туда и двадцать – обратно были лучиками счастья моей заграничной жизни. По пути я всегда звонила родителям и в порядке очередности беседовала то с мамой, то с папой, то с бабушкой, рассказывая им о своей жизни вдали от родных мест и слушая рассказы моей семьи о жизни по ту сторону Атлантики. Не зря говорят, чем дальше, тем ближе, и моя географическая удаленность сблизила нас намного больше, чем все годы моего проживания по соседству в Барнауле, а потом и в четырех с половиной часах летного времени в Москве.

Библиотечная жизнь с жизнью развлекательной была несовместима, а потому ни то заведение, о котором упомянул Олег Сергеевич, ни многие другие мне были неизвестны. Впрочем, по ночным клубам я и на родине была не ходок, предпочитая вечера в компании книг и кружечки горячего чая перед сном. Но решение было принято, и нужно было идти до конца навстречу новому неизведанному миру ночной жизни.

Поездка заняла не больше получаса. И вот автомобиль остановился на людной даже в позднее время улице, где день только начинался – собирались молодые женщины в блестящих вызывающих платьях, которых сопровождали кавалеры всех мастей, преимущественно в белых рубашках и темных джинсах.

Выйдя из машины первым, Олег Сергеевич галантно открыл дверцу заднего сиденья и, нежно улыбаясь, подал мне руку.

На входе в бар с яркой неоновой вывеской, на которой переливались золотые буквы названия заведения и моргали силуэты треугольных бокалов мартини на длинных ножках, действовал «фейс-контроль». Грузный, черный, как смоль, охранник в футболке, обтягивающей мощные бицепсы, увидев нас, выглядевших очень странно, как два молочно-белых пятна в темном бархате летней ночи и среди исключительно афроамериканской толпы, тем не менее поднял золотой плетеный шнур с крюком на конце и пропустил нас внутрь. В баре царил плотный полумрак сигарного дыма, который, казалось, можно было резать ножом. Мы едва заняли два небольших, но внушительно массивных дивана из красно-коричневой кожи, как из пелены табачного дыма появился официант.

– Мария Валерьевна, вы любите сигары? – хитро прищурившись, спросил Олег Сергеевич.

– Конечно, – бодро ответила я, чтобы не ударить в грязь лицом в очередном признании, что с сигарами я, как и со злачными заведениями, знакома весьма отдаленно.

– Вот и отлично, – улыбнулся он мне. И на чистом английском языке с едва заметным русским акцентом сделал заказ на две кубинские сигары и пару бокалов крепкого виски, попросив подать его с кубиками льда.

– Олег Сергеевич, я… – начала я.

– Давай просто Олег и на «ты», – подмигнул мне Олег.

– Хорошо, Олег Сергее… просто Олег. Мне думается, что мы несколько странно тут смотримся. Видите ли, кажется, – наклонилась я к нему ближе, потянувшись через стеклянный столик, на который расторопный официант уже успел водрузить монументального вида металлическую квадратную пепельницу, – мы тут одни… белые. Нас тут, просите за вопрос, не убьют?

Олег так же заговорщически, но при этом широко улыбаясь, ответил:

– Маша, нас тут не убьют. Мы же не белые, мы – русские. Можно сказать, тоже гонимые и тоже в меньшинстве. Так что не переживайте.

– Бутина, твой адвокат здесь, – тихонько дотронулась до моего плеча Пейдж.

Я вздрогнула, очнувшись от легкой дремоты, охватившей меня после страшной ночи: «Слава Богу! Боб. Наконец-то».

– Где?

– К окну номер три, – сказал кто-то из женщин в камере.

Я быстро встала и направилась к указанному окошку. Худая чернокожая американка с длинными косами-дредами в спортивном костюме, скорее похожая на паренька, чем на представительницу слабого пола, встала с бетонного пенечка у третьего окошка, уступив мне место.

За плотным стеклом на меня смотрел молодой мужчина-азиат в белой рубашке с коротким рукавом. В руках он держал тоненькую синюю ручку и толстый блокнот. Это был явно не мой адвокат.

– Извините, – разволновавшись, сказала я в черную телефонную трубку, через которую было положено вести беседу с защитником. – Но у меня другой адвокат.

– Так, – послышалось в трубке. – Значит, вы официально отказываетесь от услуг адвоката.

– Нет, я… – испугавшись и не понимая происходящего, ответила я. – Я не отказываюсь от адвоката, просто вы – не мой адвокат. Это, наверное, какая-то ошибка. У меня другой адвокат.

– Значит, отказываетесь. Так и запишем, – безапелляционно сказала трубка и разговор прервался. Азиат с блокнотом встал и ушел, а его место заняла молодая женщина-блондинка.

Я по-прежнему сжимала трубку в руках, пытаясь объяснить заменившей азиата женщине мою ситуацию, но она, не дослушав, грубо отрезала: «Позовите мисс Смит. Вы отказались от услуг адвоката».

Не в моем положении было спорить, поэтому я покорно повесила трубку и побрела с поникшей головой и глазами, полными слез от испуга, обратно на свое место на полу возле Пейдж. Прошел еще где-то час. Женщин по очереди вызывали к пенькам у окошек. Пейдж объяснила мне, что это были встречи с госзащитниками, адвокатами, которых оплачивает государство, потому что по закону у каждого обвиняемого должен быть адвокат, но если подзащитный отказывается от адвоката, он может представлять свои интересы в суде самостоятельно.

– Так многие делают, потому что с госзащитником часто не везет. Среди них есть, конечно, хорошие профессионалы, небезразличные к судьбе своего клиента, но такое бывает нечасто, – рассказала мне Пейдж. – Каждый решает за себя: брать судьбу в свои руки или доверить «профессионалам».

– Скажу им, что я – лесбиянка, – заявила присутствующим афроамериканка в спортивном костюме, занявшая снова мой пенек у третьего окошка. – Тогда меньше дадут, я все же – меньшинство. Слышь, Пейдж, давай скажем им, что мы встречаемся.

Что ответила на это смелое предложение по срочной смене сексуальной ориентации певица Пейдж, я так и не узнала. Массивная железная дверь отворилась, и надзирательница приказала мне готовиться на выход: «За тобой придут через пять минут, Бутина». И дверь снова захлопнулась.

– Ну все, русская, тебе пора. Не волнуйся. Будешь сегодня дома в своей постельке. Давай на прощание по водке? – Пейдж подняла в руке воображаемую рюмку и залпом выпила ее содержимое.

Я последовала ее примеру.

– На здоровье, – сказала я по-русски, вызвав неподдельный восторг у обитателей камеры, хоть и внутри у меня сидело беспокойство, так что получилось будто «за упокой». – Спасибо, что спасла меня своим пением.

Надзирательница не обманула. Через пару минут за мной пришли три огромных охранника и сопроводили меня в комнату, где зачем-то перековали в новые наручники и кандалы, хотя старые уже натерли голые щиколотки настолько, что они стали невыносимо болеть и кровоточить от каждого пингвиньего шага.

Недалеко от стены, где меня переодевали в новое железо, стоял громадный чернокожий мужчина в рыжей робе заключенного, тоже закованный по протоколу. Он молчаливо пристально рассматривал меня полным похоти взглядом, отчего все внутри сжималось в комок страха.

Меня повели вперед, а мужчину в рыжей робе за мной. В гараже, где мне уже приходилось бывать, когда наш скрепленный пластиковыми хомутами отряд несчастных женщин выгружали из машины, стоял новый микроавтобус. На этот раз через боковую дверцу кузова сперва «загрузили» мужчину, приставив ко входу небольшую деревянную лесенку – поднять высоко ногу в кандалах было невозможно, а значит, и залезть без подставки в автомобиль тоже. Так нас в машине оказалось только двое, к счастью, два ряда сидений были отделены плотным стеклом с черной решеткой.

И снова поездка из подвала в подвал была короткой. Стоило автомобилю попасть в новый гараж, платформа под нами со скрипом двинулась, и машина стала опускаться куда-то вниз и, наконец, с глухим ударом остановилась.

– На выход, – скомандовала мне стройная подтянутая женщина-маршал в черном костюме и резиновых медицинских перчатках. Я как могла аккуратно по деревянной лесенке спустилась из машины на железный пол. За решеткой, заменяющей входную дверь в небольшой бетонный зал, окрашенный в грязно-бежевый цвет с огромным сине-черным логотипом службы маршалов США на стене под потолком, было невероятно холодно – пробирающим до костей ветром дул кондиционер. Каждый волосок на моем теле встал дыбом то ли от страха неизвестности, то ли от нечеловеческого холода в помещении.

– Руки на стену, ноги расставить, – приказала маршал.

Я подчинилась. С меня сняли наручники и кандалы. И женщина принялась грубо ощупывать каждый миллиметр моего тела, взъерошила волосы на голове, но этого оказалось недостаточно.

– Раздевайтесь!

– Что? Как? Совсем?

– Совсем, – безапелляционно сказала она, и я поняла, что выбора у меня нет.

Я медленно стянула с себя всю грязную вонючую одежду, включая нижнее белье. Обыск повторился заново. Результат был удовлетворительным. Мне разрешили одеться, снова надели наручники и кандалы и приказали идти перед надзирательницей строго по красной линии, нанесенной краской на бетонном полу, по бесконечным коридорам подвала. Идти было невыносимо больно, кожа на щиколотках все больше «счищалась» ножными кандалами, и по ним упорно текла кровь.

– Стоять, развернуться лицом ко мне, – наконец, скомандовала маршал. Я была искренне рада, что дорога боли закончилась. С меня сняли наручники и пуповину-цепь, соединявшую железные браслеты рук с ногами. Однако кандалы мучители снимать не стали.

Железная решетка двери в просторную камеру с длинной металлической серой лавкой и всевидящим оком видеокамеры в углу распахнулась, и стоило мне войти внутрь, захлопнулась, замуровав меня одну в бетонном подвале. Каждый шаг вызывал невыносимую боль, поэтому я, хромая, дошла до лавки, села на ледяное железо, вытянула на нее ноги, чтобы хоть чуть-чуть перераспределить боль, и, кинув взгляд на видеокамеру в углу, начала медленно осматривать новое пристанище. Помещение было сплошь бетонным, все те же рыжие стены, зеленая решетка двери, в углу белый унитаз и на стене нечто белое, похожее на мужской писсуар с краном над ним. Повисла пугающая тишина – ни звука, ни человека не было, казалось, в этом бетонном царстве ужаса.

Вдруг из коридора послышались приближающиеся шаги. К металлическим прутьям решетки подошла уже знакомая женщина-надзиратель:

– Есть будешь?

– Буду, – тихо простонала я с лавки.

– На, – она просунула через решетку камеры и положила на пол уже знакомый завернутый в пластиковую пищевую пленку бутерброд и маленький прямоугольный пластиковый пакетик с какой-то красной жидкостью. И быстро исчезла в лабиринте тюремных коридоров.

Когда ее шаги затихли, я медленно, превозмогая боль в окровавленных щиколотках, доковыляла до пайка и утащила его к себе на лавку. Несмотря на то, что есть хотелось до боли, больше всего я обрадовалась не еде, а пищевой пленке, которой, как я быстро сообразила, можно было обмотать кровоточащие ноги (помните, первое правило выживания в тюрьме – ничего не выбрасывать, в хозяйстве пригодится). Быстро разделавшись с бутербродом, я стала разглядывать пакетик с жидкостью, запаянный со всех сторон без намека на возможность его открыть. Наконец, сдавшись, я просто отгрызла маленький уголок пакета, только что побывавшего на полу грязной тюремной клетки, и жадно втянула имеющуюся внутри сладковатую жидкость. К сожалению, жажду это только усилило, а вокруг не было ни намека на раковину. Я опасливо поглядывала на унитаз, но твердо решила скорее сдохнуть от жажды.

Поступившая в организм пища помогла немного согреться, но ледяной воздух кондиционеров вкупе с металлической лавкой забирали все крупицы тепла. Я подтянула к груди колени и снова укрылась волосами, распределив их насколько могла маленьким домиком. Наблюдающие по видеокамере за мной, волосатым комочком, будто из известной американской комедии про семейку Адамс персонажем «Оно» – волосатым существом, у которого невозможно было определить ни перед, ни зад, если бы не очки поверх волос, наверное, весело смеялись. Мне бы тоже было смешно, если бы не было так грустно. Так в глухой тишине прошло несколько минут, а может, часов, счет времени я давно потеряла, а потому дрожа всем телом просто ждала в уголке камеры своей участи.

В какой-то момент в памяти стали проноситься картинки из детства, и я вдруг вспомнила, как однажды отец учил меня плавать в бассейне. Тогда я, наверное, впервые поняла, что значит не сдаваться, несмотря на страх…

– Маш, не бойся, давай, плыви ко мне, – сказал папа, вытянув мне навстречу руки.

Я беспомощно барахталась в прозрачной воде огромного бассейна, бессмысленно ища опору под ногами. Нос и рот были полны пресной с ярким привкусом хлорки водой.

– Пап, я не могу, – в отчаянии, выплевывая воду, кричала я, пятилетняя девочка в оранжевом купальнике, которой впервые нужно было плыть самой, без резиновых надувных нарукавников-слоников.

– Ну, давай, видишь, я совсем близко. Помнишь, как я тебя учил. Ты сможешь, Маш. Справишься.

Как-то по-собачьи, захлебываясь и ничего не видя от собственных брызг, я боролась за жизнь, тянулась к теплым добрым папиным рукам, а он, казалось, все не приближался.

– Ты мне доверяешь, Маш? Ты сможешь.

Я доверяла. Еще раз и еще развела руки и с силой толкнула в стороны воду, и поплыла сама. Наконец, достигнув его и крепко-накрепко держась за папину правую руку, я стала плеваться водой и громко возмущаться.

– Пап, ты отходил дальше и дальше. Так нечестно!

– Я люблю тебя, дочь. Ты – молодец. Справилась. Я так горжусь тобой, – и он крепко прижал к себе замерзший мокрый комочек, который не сдался.

В коридоре снова послышались шаги и звон цепей. Я встрепенулась. К решетке подошел темнокожий мужчина с бородой, одетый во все черное, с ярким серебристым значком службы маршалов на груди.

– Твой адвокат хочет встретиться. Ты согласна?

– Да, конечно!

– На выход.

Я поковыляла к дверной решетке, обрадованная, что пластиковая пищевая пленка, намотанная на щиколотках, действительно уменьшила боль. А может, мне просто хотелось в это верить. Мои железные кандалы снова дополнили набором из наручников и цепи-пуповины. Благо идти было недалеко. В соседней камере стоял длинный старый деревянный стол и четыре черных железных стула, сиденья которых были обтянуты протертой от времени шершавой тканью. Я зашла и тихо села на самый дальний из них, положив закованные запястья на деревянную столешницу.

Через несколько минут в комнату вошел мой адвокат Боб Дрисколл с толстой желтой папкой бумаг в руках и сел за стол напротив меня.

– Господи, спасибо вам, что вы меня не бросили, – выдавила я из себя, увидев знакомое лицо. И не сдерживая слез, стала рассказывать о только что пережитом кошмаре.

– Мария, – прервал меня на полуслове Боб. – У нас очень мало времени. Через полчаса начнется заседание о выборе вам меры пресечения до суда присяжных. – Буду с вами честен. Я полагаю, что шансов оказаться под домашним арестом у вас нет.

– Что? Боб, но вчера вы же сказали… – не веря своим ушам, начала я. – Должен же быть какой-то способ. Я туда ни за что не вернусь, никогда, лучше – смерть.

– Мария, нам нужно, чтобы вы собрались, – послышался спокойный мужской голос слева от меня. И только в этот момент я заметила, что в комнате есть третий – рядом со мной на соседнем стуле сидел молодой высокий стройный молодой мужчина в ярко-синем костюме. – Вчера поздно ночью прокуратура прислала нам основания, объясняющие, почему домашний арест вам не подходит. Нам нужно успеть поговорить о них сейчас, чтобы представить нашу позицию на заседании.

– А это еще кто? – грубо оборвала я мужчину, резко повернув голову в сторону Боба.

– Мария, меня зовут Альфред Керри, – продолжил мужчина рядом со мной, – мы ранее не были знакомы. Я ваш второй адвокат. Впрочем, это сейчас неважно. Пожалуйста, соберитесь, нам нужно поговорить о вашем деле.

– Хорошо, но только при одном условии, Альфред, – согласилась я, вздрагивая от рыданий. – У меня есть одна просьба: пожалуйста, соврите мне, скажите, что у меня есть шанс и меня отпустят. Мне нужна надежда, пусть даже это будет ложь.

– Хорошо, – тяжело вздохнул Альфред. – У нас есть шанс.

– Тогда начнем, – вернулся в разговор смотревший на эту страшную сцену Боб. И раскрыл папку.

Поговорить нам дали недолго. Судебное заседание должно было вот-вот начаться. Все, что мне удалось узнать из рассказа адвокатов, это то, что я, оказывается, самый худший человек на земле – аморальный ублюдок, девушка, которая через постель добивалась влияния на американских политиков и принуждала своего бойфренда Пола учиться за меня, а оттого имела отличные отметки в университете. Будто я тайно передавала секретные материалы агентам российской службы внешней разведки, а сама подумывала о трудоустройстве в ФСБ. К тому же я владела двумя паспортами и буквально сидела на чемоданах, готовая вот-вот вылететь в Москву, начав для этого процесс оформления новой американской визы. Такие факты могли убедить даже меня саму в том, что есть серьезное основание удерживать человека в тюрьме до суда, чтобы страшный преступник не скрылся от правосудия. Аргумент против был единственный – ни один из этих фактов не был правдой.

Время для общения с адвокатами истекло. Сперва бородатый маршал проводил их, а потом забрал и меня. С одной лишь разницей – моих адвокатов повели через пахнущие свежесваренным кофе чистые коридоры в зал судебных заседаний, а меня бросили в новую клетку два на два, в которой даже унитаз оказался нерабочим.

К счастью, пребывание в новой камере было недолгим, и уже через несколько минут за мной пришел маршал в новеньком с иголочки костюме, гладко выбритый и пахнущий дорогим парфюмом. Он снял с меня наручники и кандалы, чтобы не пугать видом замотанного в цепи человека уважаемый суд и пришедших посмотреть на это действо агентов ФБР и прочих зрителей. Выругавшись, он содрал пищевую пленку с моих истекающих кровью щиколоток (оказывается, мое приспособление считалось контрабандой, как и любой другой предмет в тюрьме, использовавшийся не по прямому назначению) и повел в зал суда.

Когда я вошла в зал, мои ноги буквально утонули в мягком темно-зеленом ковре. Отовсюду лился красивый нежный свет, деревянные панели блестели лаком, по центру возвышалась монументальная трибуна судьи, чуть ниже перед ней стоял темный стол из цельного дерева дорогой породы, а перед ним небольшая трибуна для выступлений. На стене, за спиной судьи в черной мантии, которая лишь маленьким кружевным воротничком отделяла ее от такого же черного лица в очках в тяжелой оправе, раскинул свои крылья американский орел. Голова птицы повернута влево, в сторону оливковой ветки, зажатой в лапе, как знак того, что страна всегда предпочитает мир, а не войну, которую символизирует пучок стрел, зажатых в правой лапе орла. Основное пространство зала впереди и справа занимали длинные деревянные скамьи для посетителей, перед которыми находились два массивных стола для стороны защиты слева и обвинения – справа. Меня, придерживая за плечо, проводили к столу, где уже ждали два моих адвоката, и предложили сесть на соседнее кресло.

Мне предстояло заново прослушать характеристику того самого страшного морального урода, которого точно, я была уверена, нужно было упрятать за решетку, если бы не один маленький нюанс – все рассказанное о нем или, вернее, обо мне, было чистой выдумкой.

На каждый аргумент обвинения судья только приветливо кивала и все повторяла, как заведенная, одну и ту же фразу: «Очень хорошо», «Очень хорошо», «Очень хорошо».

Мои адвокаты тщетно пытались что-то возразить, требуя предоставить доказательства выдвинутого против меня обвинения. Но прокуратура громко возмутилась против такого безобразия – неужели достойным джентльменам нужно унижаться, изучая какие-то бумажки. Честное слово прокурора – вот настоящее доказательство вины! Обвинение даже представило суду свидетеля, который, опираясь на богатый жизненный опыт и знание того, как «всегда работают русские», заявил, что, выйди я под домашний арест, меня обязательно утащат в свои владения дипломаты российского посольства.

Этого судье оказалось достаточно, чтобы в несколько минут проникнуться пониманием аморальности моей личности и понять методы работы российских дипломатов. Один удар молотка – и решение принято: держать под стражей! Все присутствующие встали, отдавая честь уважаемому и самому справедливому суду в мире. А меня увел все тот же красивый маршал, терпеливо ожидавший за моей спиной окончания недолгого действа.

Невинная ложь Альфреда, о которой я так его просила, дала мне надежду на иной исход и силы выдержать это страшное судилище. Но чуда не произошло, и выйдя из шикарного зала суда, я снова оказалась в мире грязно-бежевого бетона и ржавого железа. Меня заковали в кандалы и наручники, соединив их железной цепью, и вернули в подвальную камеру на неизвестное время. По пути я пыталась получить воды, но вместо этого получила жесткий отказ – мол, не положено. Оставшись в камере одна, снова вытянув на лавке кровоточащие ноги, я пыталась осмыслить трагизм моего положения. Как доказать людям, что ты не виноват, если доказательства таковыми не считаются?! Мне постоянно хотелось пить, мысли буквально ссохлись от недостатка живительной влаги. Вдруг в моей голове будто вспыхнула яркая лампочка, и я быстро развернула голову в сторону писсуара. Ведь в камере был кран!

Придушив в себе чувство омерзения, я доковыляла до белого керамического приспособления и стала внимательно его разглядывать. Я детально знала, как выглядит настоящий мужской писсуар благодаря, как ни странно это звучит, знакомству с современным искусством, в частности, с известной скандальной работой художника Марселя Дюшана «Фонтан», изображающей обыкновенный мужской писсуар в качестве акта протеста против авангарда. Она была выставлена в секции современного искусства в крупнейшем музее «Метрополитен» в Нью-Йорке, где мне удалось в свое время побывать. Деталь «интерьера» моей подвальной камеры хоть и, на первый взгляд, казалась именно писсуаром, все же имела ряд отличий от такового, главным из которых был расположенный над ней железный кран, плюс прямо на нее был направлен глазок камеры. Так я догадалась, что это все-таки не писсуар, а притворяющаяся им раковина. Испив живительной влаги из крана над писсуаром-раковиной, я немного пришла в себя, вернулась в угол на железной лавке и стала покорно ждать своей участи.

Черный мерседес S-класса резко снизил скорость и, скрипя тормозами, остановился у невысокого серого здания, выложенного такой же серой, идеально гладкой плиткой, с большими стеклянными автоматически раздвигающимися дверями. Водитель в черном костюме и фуражке с лакированным козырьком, выйдя из-за руля, обошел автомобиль и открыл заднюю дверцу пассажирского сиденья.

Первым вышел высокий мужчина средних лет в китайском костюме из черного шелка с изображением изогнутого дракона на спине, с высокой стойкой под самый подбородок и рядом алых пуговиц на груди. Золотые непослушные волосы, лишь слегка тронутые сединой, моментально взъерошил сильный океанический ветер – вечный спутник прибрежной зоны Нью-Йорка.

Я слегка коснулась его протянутой руки и вмиг выпорхнула из машины, на высоченных шпильках черных лаковых туфель почти сравнявшись ростом с кавалером. Одного порыва ветра хватило, чтобы и мои волосы вырвались из аккуратно собранного строгого пучка. Мой серый, идеально облегающий фигуру классический костюм с узкой юбкой немного сковывал движения. Красная шелковая блузка в цвет его блестящих на солнце пуговиц, казалось, была сделана под заказ, чтобы гармонировать с образом мужчины.

– Патрик, ты же сказал, что мы собираемся в Нью-Хемпшир? – сказала я, удивленно оглядываясь вокруг.

– Именно! – загадочно улыбнулся он, поманив меня за собой к стеклянным дверям.

Патрик Бирн был американским бизнесменом, председателем совета директоров одного из крупнейших в мире онлайн-ритейлеров компании Overstock.com. Кроме того, Патрик был доктором философских наук, выпускником двух университетов американской Лиги Плюща – Дартмутского колледжа и Стэнфордского университета, а также магистром философии Кембриджского университета, одного из старейших вузов Великобритании.

С мистером Бирном мы познакомились на главной либертарианской конференции США «Фестиваль Свободы», участников которой ежегодно принимает развлекательная столица Америки, город Лас-Вегас. Наш взаимный интерес возник на почве электронной коммерции, а точнее сказать, криптовалюты биткоин. Компания Патрика первой в мире стала принимать биткоин в качестве средства платежа за товары и услуги. Кроме достижений в науке и бизнесе, Бирн обладал сверхспособностями в математике – я неоднократно была свидетелем того, как он в уме умножает трехзначные числа и без труда запоминает точный порядок целой колоды игральных карт.

Но главное, что объединяло меня с американским олигархом, были вовсе не его гениальные финансовые достижения, а, как мне тогда казалось, единство взглядов на важность и, главное, возможность построения партнерских отношений между Россией и США. В наших многочасовых беседах он демонстрировал глубокие знания российской истории, культуры и философии. К сожалению, у этого расположения Патрика ко мне была еще одна причина, некое двойное дно, о котором я тогда еще не знала.

Итак, я послушно последовала за Патриком. Едва войдя в здание, я быстро догадалась, где мы находимся: на стенах висели красочные фотографии вертолетов на любой вкус и цвет – красные, как пожарная машина, с ярко-белыми полосками, черные, будто смоль, отражающие лучи заходящего солнца, темно-зеленые, как хвоя летнего леса. У входа стояла огромная серая рамка металлодетектора. Черная лента для проверки багажа поглощала одну за одной сумки, просвечивала их рентгеном на наличие запрещенных к перелетам предметов и через пару секунд возвращала законным владельцам.

Пройдя через процедуру досмотра, мы оказались на просторной асфальтированной площадке, где я увидела вертолеты, уже знакомые по картинкам в холле. К нам тут же подошли двое с иголочки одетых джентльменов в темных очках. Несмотря на то что их вид был безупречен, они проигрывали элегантному высокому Патрику. Мужчины о чем-то долго разговаривали, а я восторженно рассматривала летательные аппараты с изогнутыми, тянущимися к земле длинными лепестками вертушек. Вскоре появился пилот в белой рубашке с коротким рукавом, которую украшали черно-золотые полосатые погоны и черный галстук, и предложил пассажирам последовать за ним в черный вертолет.

– Пусть она будет на переднем сидении, – обратился Патрик к пилоту. – Там лучше вид, а мальчикам, – засмеялся он, – нужно поговорить о делах.

Эта мысль мне понравилась. «Дела мальчиков» подслушивать я не считала этичным, а потому быстро согласилась на предложение Патрика. Он помог мне подняться в вертолет, слегка придержав за талию, чтобы высокие каблуки не сыграли со мной злую шутку, и приключение не закончилось бы, так и не начавшись.

Стоило мне надеть большие серые наушники и отрегулировать штангу микрофона, в них послышался веселый голос пилота:

– Привет, мисс. Как слышите?

– Хорошо, – рассмеялась я.

– Вы когда-нибудь летали на вертолете?

– Нет.

– Что ж, тогда я постараюсь, чтобы этот полет был для вас потрясающим.

Лопасти вертушки, венчавшей воздушное судно, стали медленно вращаться, постепенно набирая обороты. Тут я по достоинству оценила защищавшую уши гарнитуру, пусть хоть немного, но приглушавшую усиливающийся шум. Вертолет тяжело оторвался от земли. По мере того, как мы набирали высоту, уменьшались под нами здания, ближе становилось бескрайнее голубое утреннее небо. Под нами растянулась бесконечная сине-зеленая водяная гладь, ограниченная волнистой линией берега с высокими серыми стеклянными небоскребами.

– Мэм, – раздался голос пилота в наушниках, – посмотрите направо. Видите, это наша гордость – Леди Свобода, символ свободы и демократии, несущий свет всему миру.

Это был первый раз, когда я видела величественный символ США. Зрелище впечатлило меня, и я почти поверила в то, что, Америка – чудесное царство мира, добра, справедливости и процветания. Эта иллюзия разбилась о бетонные тюремные стены камеры предварительного содержания столичного суда.

Не знаю, сколько прошло времени, каждая минута, проведенная в неволе, казалась бесконечно длинной. Наконец, за мной пришли два маршала. Снова отвели в гараж и упаковали в автозак с двумя мужичинами-заключенными в оранжевых комбинезонах, к счастью, отделенных от меня перегородкой.

Поездка не была долгой, полчаса от силы, через маленькое решетчатое окошко автомобиля мне удалось увидеть, что мы были где-то у реки, наверное, на окраине Вашингтона.

Когда машина снова заехала в гараж, тяжелые железные автоматические ворота с глухим ударом о каменный пол отделили нас от внешнего мира. Заключенных по одному стали выгружать из машины. Меня вывели последней. Внутри в здании самой тюрьмы на стене красовались буквы: The DC Department of Corrections Central Detention Facility, – означавшие, что я нахожусь в так называемом коррекционном центре округа Колумбия. С меня сняли кандалы, окончательно в кровь стершие щиколотки, освободили от наручников и в маленьком окошке в зале дали новое имя – заключенная номер 364794, которое заменит мне на долгие месяцы данное от рождения русское имя Маша.

Далее следовала процедура дезинфекции, проще говоря, душа. Я никогда не забуду доброты женщины-мексиканки, первого доброго надзирателя, которого я встретила за последние два дня. Согласно правилам тюрьмы, перед получением пяти минут на душ меня снова полагалось полностью раздеть и досмотреть на наличие контрабанды. Но то ли женщина в приемном отделении еще сохранила в себе остатки сочувствия к людям, то ли я выглядела совсем уж жалко, так что, раздев меня по протоколу, она лишь формально и даже несколько смущенно попросила меня повернуться спиной, а не стала, как маршал, проводить унизительную процедуру под названием «стрип-серч». Эта процедура предполагает сперва полное раздевание, потом требуется открыть рот, показать ушные раковины, подмышки и, наконец, «самое приятное» – вас просят раздвинуть ягодицы, сесть на корточки и громко кашлять, чтобы убедиться, что и внутри ничего нет.

После обыска мне разрешили принять душ впервые за последние пару дней, проведенных в грязных подвалах обезьянника и камеры окружной тюрьмы. В обитом металлом закутке имелась душевой лейка со сплошной струей. Одна-единственная кнопка предлагала исключительно холодную воду на пять секунд за одно нажатие, но, впрочем, мне было неважно – благо дедушка всю жизнь учил меня закаляться, так что температура воды меня не слишком волновала. Мне выдали хозяйственное мыло, которым предлагалось вымыть в том числе и голову, что в моем случае было довольно проблематично из-за длинных волос и богатой шевелюры, но я справилась.

По окончании гигиенической процедуры мне, до слез счастливой от чистоты, выдали униформу и несколько комплектов нижнего белья. Видя доброжелательность надзирательницы, я, признаюсь, не преминула этим воспользоваться, став аккуратно спрашивать, есть ли шанс получить еду. Время ужина давно прошло, но добрая женщина все-таки откуда-то достала для меня белый пластиковый контейнер с картошкой, что после двухдневной бутербродной диеты было вкуснее любого десерта. Меня отвели в просторный зал, где предстояло ждать очереди на медосмотр и совершить один-единственный положенный по закону бесплатный звонок. Но я внезапно осознала, что телефоны всех моих знакомых в США у меня были записаны в смартфоне, а потому запоминать их не было смысла. Тогда я села на крайний стул в зале и уставилась в тюремный телевизор, который вещал о строгой политике заведения в области сексуальных домогательств сперва на английском, а потом на испанском языке. Оглянувшись по сторонам, я увидела мою старую «подругу» с наполовину бритой головой, Рейчел, дремавшую на железном стуле. Я тихонько приблизилась к ней, чтобы снова спросить о предстоящем нам будущем. Рейчел сообщила, что нас отведут в отделение для новоприбывших, а через пару недель распределят по другим отделениям. Так было для всех и всегда. Но не для меня, как оказалось позднее, однако об этом я еще не знала.

Во время очередного медосмотра у меня снова выясняли – не планирую ли я убить себя, взяли кровь на анализы и последней повели в отделение для новых заключенных. По пути я получила резиновый матрас, настолько тяжелый, что его можно было только тащить волоком за собой. Наконец, мы пришли в отделение – просторный холодный бетонный холл с окрашенными белой краской стенами, под потолком висел маленький старый телевизор, изображение на котором рябило, а звук шипел. Под телевизором стояли группами по четыре пластиковые синие кресла, а на них яркими рыжими цветными пятнами растеклись заключенные – пара толстых афроамериканок. Мне приказали, не замедляя ход, идти в свою камеру, так я поволокла свой матрас вверх по железной лестнице, ведущей на второй этаж отделения. Кое-как я затащила свою ношу на железную койку и без сил упала. Я не спала уже двое суток.

Утром меня разбудил громкий гул и шипение телевизора в холле отделения, который, казалось, заставлял железную кровать в камере вибрировать. Который час, я не знала. Я встала, огляделась вокруг. В моем распоряжении была бетонная комната два на три шага максимум с железной койкой, маленьким столом и приваренной к нему табуреткой, унитазом без крышки и раковиной с кнопками типа «писсуар», которые я видела в подвалах суда. Я попробовала выйти из камеры, но не тут-то было. Железная дверь была наглухо заперта. Я припала к ней ухом и поняла, что там, где-то внизу в коридоре, есть люди. Они о чем-то говорили, смотрели телевизор. Я же осталась в камере взаперти. Одна. На мой громкий стук в дверь, наконец, пришла надзирательница, заглянула в окошко и ничего не сказав, ушла.

Я, как маленький зверь, металась по комнате, не понимая, что происходит и сколько это будет продолжаться… Снова захотелось есть, а потому, чтобы отвлечь себя от мыслей о голоде, я посмотрела вокруг, чем бы занять себя. Вдруг я вспомнила, что вчера мне выдали несколько листов белой бумаги и стерженек от ручки. Эврика! Я стала писать. Это был первый день моих дневников, на основании которых написаны эти строки.

Прошло несколько часов… Я начала вспоминать бабушкины уроки географии, чтобы по солнцу в узеньких окошках бетонной стены камеры определить, который сейчас час. Оказалось, около полудня. Наконец послышались тяжелые шаги надзирательницы. Дверь на секунду открылась, мне дали уже знакомую пластиковую коробочку с едой, а в ней еще лучше знакомые два бутерброда и два печенья, которыми я питалась последние дни. Жрать хотелось невероятно. Плюс в камере было очень холодно, а кроме футболки у меня ничего не было.

Надзирательница все-таки выпустила меня в общий холл пару часов спустя. Каково же было мое удивление, когда в холле, кроме охранницы, никого не оказалось. «Странно, – подумала я. – Может, у меня галлюцинации уже. Я ведь точно слышала несколько человеческих голосов. Где же все?»

Ситуация прояснилась, когда я повернула голову – в стороне стояли и с удивлением смотрели на меня трое заключенных в таких же оранжевых робах, как моя, но нас почему-то разделяла стеклянная дверь. Надзирательница засуетилась и сообщила мне, что нам не положено встречаться даже взглядом. Их скоро переведут в другое отделение, а мое время вышло – нужно возвращаться в одиночку. Когда на следующий день меня снова на пару часов выпустили в общий зал, кроме надзирательницы, там не было ни души.

То, что со мной произошло, называется «одиночное содержание», или solitary confinement – форма заключения, при которой узники в одиночестве проводят 22–24 часа в сутки в своей камере, изолированно друг от друга, получая час или два времени вне камеры на удовлетворение базовых нужд вроде душа и доступа к телефону.

Не считая смертной казни, до сих пор практикующейся в большинстве штатов США, это самая крайняя мера наказания, которая законным образом может быть наложена на заключенных. Одиночное содержание сначала широко и систематически использовалось в Европе и Северной Америке в «изолированных» и «безмолвных» (запрещающих общение заключенных между собой) пенитенциарных учреждениях XIX столетия с целью перевоспитания преступников. Считалось, что оставленные наедине со своей совестью и Библией заключенные предадутся размышлениям, осознают свои ошибки и, исправившись, станут законопослушными гражданами. Однако в скором времени выяснилось, что вместо того, чтобы исправляться, многие заключенные становились психически больными. Этот установленный факт вкупе с растущим числом заключенных и неотложной потребностью в дополнительных местах в тюрьмах привел к демонтажу системы изоляции в большинстве стран к концу XIX века. К тому времени, однако, одиночное заключение стало неотъемлемым элементом тюремных систем во всем мире, применявшимся, главным образом, в качестве формы краткосрочного наказания за проступки, совершенные уже в тюрьме, для содержания политических заключенных, а также для обеспечения личной безопасности и как метод «обработки» задержанных лиц, особенно подозреваемых в преступлениях против государства, перед проведением допросов и в промежутках между допросами.

В США применение длительного, свыше пятнадцати суток, одиночного заключения всегда являлось «нормальной» практикой. Оно еще более возросло в последние годы в контексте «войны с терроризмом», не в последнюю очередь в Гуантанамо, где задержанные содержались в одиночках в течение многих лет, по большей части без предъявления какого бы то ни было обвинения и без суда, и в секретных центрах содержания под стражей, где изоляция используется в качестве неотъемлемой составной части практики ведения допросов.

Тем временем США подписали и ратифицировали Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. Конвенция против пыток была принята Генеральной ассамблеей ООН в 1984 году и вступила в силу в 1987 году. Статья 1 Конвенции предусматривает, что:

Международные эксперты квалифицировали одиночное заключение как психологическую пытку.

Исследование Совета Европы в 1977 году показало, что длительное заключение со строгим режимом изоляции заключенных приводит к тому, что было названо «синдромом изоляции», включавшим эмоциональные, познавательные, социальные и соматические расстройства. Объективные данные прямо указывают на то, что уже одно только одиночное заключение, даже при отсутствии физической жестокости и антисанитарных условий, может стать причиной психологической травмы, привести к снижению умственной деятельности и даже самым крайним формам психопатологии, таким как деперсонализация, галлюцинации и бред.

В 1993 году исследователь Ханей при обследовании случайной выборки, состоявшей из ста заключенных одной из тюрем категории «супермакс» в Калифорнии (тюрьма строгого режима Пеликан-Бэй), констатировал очень высокую распространенность симптомов психологической травмы: у 91 % выбранных для обследования заключенных отмечались патологическое состояние тревоги и нервозность, у более чем 80 % – головные боли, апатичность и расстройство сна, а у 70 % – страх перед неминуемым «срывом». Более чем у половины заключенных имели место кошмары, головокружения и учащенное сердцебиение, а также другие проблемы психического здоровья, вызванные изоляцией, включая навязчивое многократное явление в сознании одних и тех же мыслей (риминация), иррациональный гнев и спутанность мыслительных процессов (более чем у 80 % отобранных для обследования заключенных), хроническую депрессию (77 %), галлюцинации (41 %) и общее ухудшение состояния.

Хотя наиболее часто отмечаются и преобладают психологические последствия, часто также сообщают и о физиологических последствиях одиночного содержания. Некоторые из них могут быть физическими проявлениями психологического стресса, однако отсутствие доступа в необходимой мере к свежему воздуху и солнечному свету и длительные периоды бездеятельности, вероятно, также имеют физические последствия. Грассиан и Фридман (1986) сообщают о желудочно-кишечных, сердечно-сосудистых и мочеполовых расстройствах, мигрени и глубокой усталости. Другие признаки и симптомы, отмеченные в некоторых из рассмотренных выше исследований, включают: учащенное сердцебиение (ощущение сильного и/или быстрого сердцебиения в состоянии покоя), бессонницу, боли в спине и суставах, ухудшение зрения, плохой аппетит, потерю веса и иногда диарею, апатичность, слабость, дрожание, ощущение холода, ухудшение имевшихся ранее проблем со здоровьем.

В исторических исследованиях, касающихся тюрем изолированного содержания заключенных, приводятся данные об актах аутоагрессии, членовредительстве и самоубийствах. Современные исследования также показали, что членовредительство (включая эпизоды, когда заключенный бьется головой о стену камеры) и самоубийство более распространены в блоках изолированного содержания, чем в целом среди заключенных тюрьмы (Haney & Lynch 1997:525). В Калифорнии, например, 69 % зарегистрированных в 2005 году самоубийств в тюрьмах было совершено в изоляторах (USA Today, 27.12.2006).

Лишенный значимого и сочувствующего социального контакта и взаимодействия с другими людьми заключенный в одиночной камере может замкнуться в себе и регрессировать. Даже когда содержащиеся в условиях изоляции заключенные не обнаруживают очевидных симптомов, после освобождения из изолятора они могут испытывать дискомфорт в социальных ситуациях и избегать их, что будет иметь отрицательные последствия для социального функционирования в дальнейшем как в тюремном сообществе, так и на свободе, ставя под сомнение вероятность успешной реинтеграции.

Исследования в области долгосрочных последствий одиночного заключения содержат сообщения о нарушениях сна, кошмарах, депрессии, чувстве беспокойства, фобиях, эмоциональной зависимости, спутанности сознания, ослаблении памяти и концентрации (Hocking, 1970) долгое время после освобождения из мест содержания в условиях изоляции. Эти симптомы схожи с симптомами, которые отмечались у заключенных, содержавшихся в изоляции, и могут означать наличие определенной степени необратимости[5].

Вот, например, как описываются условия содержания в американской тюрьме Florence ADMAX, называемой «Алькатрасом Скалистых гор», где сидят некоторые из самых известных в мире преступников – террористы и убийцы.

Заключенные в отделении повышенного риска содержатся в строгой изоляции, и им позволяется выходить из камер лишь на один час в день, в течение которого за ними строго наблюдают. Тех, кто очень старается хорошо себя вести, выпускают на два часа. Только самые примерные получают доступ к радио и простым черно-белым телевизорам, по которым транслируются лишь определенные одобренные телеканалы.

Размер камер – три с половиной на два метра. Большая часть обстановки – стол, кровать и стул без спинки – отлита из бетона. Все закреплено. У заключенного есть умывальник, туалет, лампа, зеркало и душ с таймером. Окно шириной в десять сантиметров пропускает немного света, причем заключенный может видеть только небо – место, куда он, вероятно, мечтает поскорее попасть. Столовой нет, все приемы пищи совершаются в камере.

Тому, кто хорошо себя ведет, разрешают выходить из камеры на несколько часов в неделю, чтобы побродить в изолированном дворе или немного позаниматься спортом в бетонном помещении, напоминающем пустой бассейн. Бесчеловечные условия сводят многих заключенных с ума. Несмотря на постоянный надзор, нескольким заключенным удалось покончить жизнь самоубийством.

Многие заключенные кричат и лезут на стены. Другие режут себя лезвиями бритвы, осколками стекла, заточенными пишущими ручками или даже куриными костями. Часть заключенных разговаривают сами с собой или с голосами, которые они слышат у себя в голове. Кто-то размазывает фекалии по стенам или швыряет какашки в охранников. Тех, кто начинает голодовку, кормят насильно.

В «Алькатрасе Скалистых гор» содержат преступников, приговоренных к смертной казни, или отбывающих несколько пожизненных сроков. Например, Джохара Царнаева, который был приговорен к смерти за участие в теракте на Бостонском марафоне 15 апреля 2013 года. Во время того теракта три человека погибли и двести тридцать были ранены прямо перед завершением этой классической беговой дистанции. Или, например, Теда Казински, который прославился как Унабомбер. С 1978 по 1995 год он рассылал бомбы в письмах и посылках, убив троих и ранив еще двадцать три человека, многих – очень серьезно. Также в этой тюрьме содержали Абу Хамза аль-Масри (Abu Hamza al-Masri), близкого соратника Усамы бен Ладена. Он был осужден за организацию похищений двух граждан западных стран в Йемене и попытку организовать тренировочный лагерь для террористов в отдаленной местности американского Орегона. И это далеко не полный список заключенных Алькатраса.

Но постойте, секундочку, я была не бородатым террористом с автоматом Калашникова, которого поймали в горах Кандагара. Меня не приговорили к пожизненному сроку или смертной казни. На тот момент я – лишь российская гражданка, находящаяся под следствием за общение с американскими политиками и общественными деятелями по вопросу построения мира между Россией и США, которая только что получила степень магистра в области политологии и работала помощником профессора на кафедре менеджмента Бизнес-школы Американского университета. Но условия моего содержания были те же, что и для террористов и убийц, а именно: двадцать два часа одиночной камеры размером не больше салона обычного минивэна с приваренной к стенам и полу железной мебелью и единственным маленьким окошком под потолком. Но и это, как потом оказалось, было еще далеко не все.

Итак, я осталась одна. Любые попытки протестов со стороны моих адвокатов и российских властей о чрезмерной жестокости условий моего содержания и их применения к человеку де-юре невиновному попросту игнорировались.

Через пару дней ранним утром в дверях моего одиночного царства вдруг появился необычный надзиратель в белой рубашке, будто случай был торжественным. Как оказалось, так выглядело тюремное начальство. Мужчина держал в руках лист белой бумаги. Он, как и всегда, молча заковал меня в наручники и повел куда-то по бесконечным тюремным коридорам навстречу пугающей неизвестности. Мы остановились у железной двери, которая, скрипя, медленно поехала в сторону. Внутри меня встретили двое серьезных мужчин в серых костюмах.

– Здравствуйте, Мария! Я Николай Витальевич Пукалов, консул посольства Российской Федерации, – сказал он, протянув мне руку. – Это вице-консул Николай Николаевич Лукашин.

– А вы-то почему здесь? – удивилась я.

Мне казалось, что у посольства России, не было ни одной причины защищать меня – ведь я была простой студенткой, приехавшей в США по своей собственной инициативе, родственные связи меня ни с кем влиятельным не соединяли, в рядах ура-патриотов я не ходила, довольно критически оценивая «политику партии». Но одна причина все же была, и она оказалась краеугольным камнем – мой российский паспорт, и этого было достаточно, чтобы с того самого дня российские дипломаты сделали все, что было в их силах, чтобы помочь мне вернуться домой. Кому-то может показаться странным, что, обучаясь на факультете международных отношений и будучи лично знакомой с несколькими российскими дипломатами, я так мало знала о полномочиях и обязанностях посольства России в отношении граждан моей страны. Но на самом деле в этом нет ничего удивительного: пока ты не сталкиваешься с бедой, пока, как говорится, не грянет гром, человек не спешит изучать, куда обращаться за помощью. Так, зная, что за мной нет никакого преступления, думала и я. Общение с сотрудниками российской дипмиссии было для меня не более чем культурно-развлекательным мероприятием. Все фильмы и книги, на которых я выросла, где русские стеной стоят за своих, я воспринимала не больше чем метафору, ведь великая Советская Родина умерла в 1991 году, а на ее месте была еще не вполне понятная для людей моего поколения страна с другими порядками и принципами.

Однако беда случилась, и дипломаты пришли мне на помощь. Но на мою благодарность в их адрес они всегда отвечали скромно: «Это наша работа», а я спорила: «Свою работу можно делать по-разному». Именно в тот день, когда я впервые увидела лица соотечественников, серьезные и сопереживающие моему горю, я поняла, что хоть великого СССР больше нет, люди остались, а они своих не бросают.

Консулы сообщили мне, что не только Министерство иностранных дел уже встало на мою защиту. Татьяна Николаевна Москалькова, уполномоченный по правам человека в Российской Федерации, тоже борется за мое освобождение.

– Страна не бросит вас, Маша, – серьезно сказал Пукалов, – иначе и быть не может.

Через час дверь камеры вздрогнула и со скрипом поползла в сторону. Надзиратель сообщил, что время для общения истекло. Мое сердце сжалось – так не хотелось расставаться с консулами, ставшими за этот час родными, но увы. Мужчины встали, мы пожали руки:

– Мария, вы держитесь, ладно? Мы вас не бросим, – твердо заявил Николай Витальевич. И эти слова были словно бальзам на душу. – Мы обязательно вернемся на следующей неделе. А пока сделаем все возможное, чтобы хоть как-то облегчить ваше пребывание здесь. Хоть они нас и пытаются игнорировать, мы им спуску не дадим.

Консулы слово сдержали. С того самого дня точно, как часы, в десять утра они приходили проведать меня каждую неделю, и эти встречи стали спасительным глотком свежего воздуха, моей ниточкой связи с Родиной и моей семьей, они яростно, всеми имеющимися в их арсенале дипломатическими средствами боролись за то, чтобы моя жизнь в заключении стала хоть чуточку лучше. Российские консулы, наверное, и по сей день не представляют, как много они сделали для меня и моей семьи. Так, например, благодаря их давлению на администрацию тюрьмы я получила теплую одежду и второе одеяло, что, вне сомнений, спасло мне жизнь. Кому-то это может показаться незначительным пустяком, но когда в твоей камере не больше плюс 15 градусов и постоянно дует ледяной ветер из вентиляционной трубы под потолком, эти вещи сложно переоценить. Когда мне неделями не давали общаться с семьей, именно консулы поддерживали связь между мной и домом, без этого я бы ни за что не справилась. Знание того, что дома все в порядке, пусть и с их слов, – было главным, что поддерживало меня во всех тяготах заключения.

А одному из посещавших меня российских консулов, Максиму Гончарову, я и вовсе обязана тем, что пишу эти строки: однажды во время визита он буквально «встряхнул» меня, когда я заявила, что бросила писать дневники.

Конечно же, признавая выдающиеся личные качества российских консулов, нельзя не упомянуть и их непосредственное начальство – Министерство иностранных дел России во главе с Сергеем Викторовичем Лавровым. Меньше недели спустя со дня моего ареста в телефонном разговоре с Госсекретарем США Майком Помпео он подчеркнул «неприемлемость действий американских властей, арестовавших Бутину на основании сфабрикованных обвинений». В этой связи Лавров заявил о необходимости моего скорейшего освобождения. Это было первой из многочисленных попыток призвать прислушаться к голосу разума американскую сторону и снять с меня все обвинения. МИД разместил на всех площадках госструктуры мою фотографию, таким образом выразив мне однозначную поддержку. Официальный представитель министерства Мария Захарова практически в каждом брифинге настаивала на моем освобождении. Это сыграло важную роль в разворачивающемся вокруг меня кошмаре. Такое внимание со стороны российского МИДа хоть и не удержало американцев от пыток и издевательств применительно ко мне, но зато хотя бы не давало придумать мне доказательства вины. Уж слишком пристально за этим наблюдал весь мир.

После первой встречи с консулами надзиратель увел меня прямиком в больничное крыло. Пока меня, закованную в наручники, вели два надзирателя, я отметила некоторую странность: коридоры были пусты, будто в тюрьме других заключенных, кроме меня, не было вовсе. Это было, конечно, не так. Тюрьма была переполнена, но меня изолировали от любого человеческого общения настолько, что все коридоры «зачищались» от любых признаков человеческого присутствия.

Медицинское крыло представляло собой несколько камер с кушетками и станциями для измерения давления, где заключенных принимали врачи.

– Заходи, – сказала мне надзирательница, указав на первую камеру-комнату.

Внутри меня уже ждал маленький лысенький доктор, которого интересовало мое давление, температура, а главное – мое психическое состояние. Тюремный психиатр был врачом, которого мне приходилось видеть чаще всего. И вовсе не потому, что я нуждалась в психологической помощи, а потому, что, постепенно затягивая гайки и ухудшая условия моего содержания, они пытались найти тот момент, когда мне, наконец, можно будет прописать успокаивающие таблетки. Человек на таких медикаментах намного сговорчивей. Но я всегда вежливо улыбалась, говорила, что у меня все в полном порядке и медикаментозное вмешательство мне не требуется. Хитрость в том, что заключенного нельзя кормить психотропными без его ведома – ведь элементы этих лекарств могут быть найдены в организме, а это некрасивая ситуация. Есть путь намного более грамотный – создать для человека такие условия существования, чтобы он сам об этом попросил. Так сказать, «по просьбе трудящихся» чего не сделаешь, правда?

Результаты осмотра погрузили доктора в печаль – у меня было пониженное давление и температура тела, а это психотропными не лечат. Он тяжело вздохнул и приказал надзирателю вернуть меня в ледяное отделение. До следующего раза.

Меня вернули в камеру, и я, ободренная визитом консулов, написала свое первое в жизни обращение к россиянам, которое, правда, никто так и не увидел – мои адвокаты сочли, что это заявление только повредит моему положению.

Вот что там было:

«Терять мне нечего, на кону – защита моего доброго имени, а потому я намерена идти до конца – до полного оправдания».

Однажды вечером у меня состоялся обстоятельный разговор с моим вторым адвокатом, Альфредом Керри. Молодой высокий парень с широкой улыбкой и черными кудрявыми волосами только недавно пришел на работу в адвокатуру. Десять лет до этого он посвятил деятельности госзащитника, за копейки помогая обвиняемым защищаться от несправедливости. Он рассказал мне, что вызвался добровольцем помогать Бобу Дрисколлу, ведущему адвокату по моему делу, когда, проходя мимо его кабинета, услышал телефонный разговор Боба с прокурором обо мне:

– Вы что там, совсем с ума сошли, – ругался Боб. – Это же совершенно абсурдные обвинения.

Когда Боб закончил, Альфред тихонько постучал в дверь и уточнил, о каком деле, собственно, речь. С того самого дня, вникнув в материалы дела и доказательную базу, вернее, в полное отсутствие каких-либо доказательств моей вины, и до момента моей депортации в Россию он был уверен в моей невиновности и считал, что прокуратура обязана снять с меня все обвинения. Но, к сожалению, это было политическое дело, в котором отсутствие состава преступления и профессионализм адвокатов не играли совершенно никакой роли.

В первые дни моего дела СМИ всего мира буквально взорвались скандальными заголовками и сенсационными открытиями о якобы моей настоящей жизни в США. Прокуратура довольно потирала руки – все шло по плану. Мой арест «по чистой случайности» совпал с проходившей в тот самый день встречей российского президента В. В. Путина и американского президента Дональда Трампа, на которой как раз поднимался и вопрос о вмешательстве России в американские выборы. А тут – такая удача. Вот оно – подтверждение всех страшных сказок про злобных русских – кремлевский секс-шпион схвачен, обезврежен и замурован вдали от людских глаз, чтобы американские граждане могли, наконец, спать спокойно. Мои адвокаты, видя мое состояние шока от происходящего, решили не подливать масла в огонь и попросту не показывали мне никаких новостных материалов. Я увидела все, что происходило тогда, лишь по возвращении домой в Россию. Думаю, что это было правильное решение.

Разговор с адвокатом пояснил мне только одно – мои дела плохи.

Пора было возвращаться в одиночную камеру. Пришла надзирательница, надела на меня железные браслеты и повела… в новую камеру, где никого не было и стояли три ширмы, как в госпиталях в фильмах про войну. Душа снова ушла в пятки. Что же они придумали на этот раз?!

Наручники были сняты.

– Раздевайся, – грубо сказала женщина.

– Зачем? – в шоке посмотрела я на нее и, не надеясь на ответ, стала стягивать с себя оранжевую робу и за ней нижнее белье.

Все повторилось заново, как это было в камере перед судом – открыть рот, показать ушные раковины, подмышки, пятки, раздвинуть ягодицы, сесть на корточки, громко кашлять. Такая процедура стала для меня не исключением, а правилом. Иногда по пять раз в день. Вечером, перед отбоем, ко мне могли прийти пара надзирательниц и, весело смеясь, заявить, что меня подозревают в хранении контрабанды, так что «Раздевайся!». Страшно представить степень унижения человека, когда у него раз за разом забирают остатки чувства собственного достоинства, что уж и говорить, когда речь идет о женщине. Не буду скрывать, со временем я выработала ментальный иммунитет к этой процедуре. У меня была одна задача – не позволить себя сломать. Надзирателям смотрела прямо в глаза, издевательски улыбалась. Стоило им войти в камеру, автоматически начинала раздеваться, не позволяя им сказать свое любимое: «Бутина, снять одежду!». К сожалению, такие вещи не проходят для психики бесследно[6].

Как утверждают международные научные исследования, досмотры с полным раздеванием являются «по своей сути унизительным и унижающим достоинство» нарушением прав на физическую неприкосновенность личности. Охарактеризованные как «принудительное обнажение тела», они являются формой сексуального посягательства. Верховный суд Канады, например, постановил, что «женщины и подростки, в частности, могут иметь реальный страх перед досмотром с полным раздеванием, эквивалентный сексуальному насилию над ними». В частности, отмечается, что подвергнутые таким мерам могут испытывать беспокойство, депрессию, потерю концентрации, нарушения сна, фобии, преследующее чувство стыда и вины и другие эмоциональные травмы. Эти негативные последствия могут длиться годами. Такая травма в подростковом возрасте может оказать особенно значительное влияние на развитие лобной доли головного мозга, блока программирования, регуляции и контроля деятельности[7].

Исследования западноавстралийского инспектора в области содержания заключенных под стражей за 2019 год показывают, что применение досмотров с полным раздеванием используется в качестве формы управления поведением. Там же утверждается, что эта практика должна быть строго ограничена и вместо нее должны использоваться альтернативные методы досмотра, такие, например, как электронное сканирование, чтобы заменить инвазивные поиски инородного тела, наносящие вредный психологический и возможный физический эффект.

Ко мне в камеру стали наведываться по пять раз на дню улыбчивые психиатры, готовые в любой момент помочь мне «чудодейственными таблеточками от стрессов и неврозов». Но перспектива стать накачанным транквилизаторами овощем меня пугала намного больше всех издевательств, применяемых надзирателями. Тогда администрация тюрьмы решила немного закрутить гайки.

В первую же неделю всю тюрьму закрыли на карантин, запретив все посещения и отключив все телефоны. Так, я не общалась с родителями уже почти три недели. Все письма, которые приходили в тюрьму на русском языке, изымались, а я лишь получала квиток, сообщавший, что в них содержится некий шифр. Все, что я знала на тот момент, – это лишь то, что родители узнали о моем аресте из выпуска новостей, они якобы живы и здоровы. О большем я старалась не думать, чтобы не накручивать себя негативными мыслями, с одной стороны, а с другой – как меня учила бабушка, родные сердца всегда чувствуют боль друг друга, потому я старалась успокоить свое сердце, чтобы, не дай бог, мои страдания не передались им. Кому-то это, верно, покажется глупым, но другого варианта их поддержать у меня не было.

Прогулки и библиотека мне были тоже противопоказаны, на церковные службы меня не пускали. Все мои надзиратели были исключительно женского пола, чтобы я, часом, представителей сильной половины человечества не околдовала своим магическими кремлевскими чарами. Больше того, я редко видела одни и те же лица, практически каждый день в отделение приходила новая охранница, чтобы, видимо, у них не формировалось привязанности и сочувствия к мерзнущему одинокому комочку в рыжей робе в углу одиночной камеры.

«Тут воистину охота на ведьм, – написала в дневнике я. – И сегодня ведьма – это я. И скоро меня будут жечь, вернее, оставят в камере гнить из ненависти к моей национальности, внешности, акценту и прочим атрибутам личности. Наверное, через много лет история все расставит на свои места: они осознают свою ошибку и признают вину, только мне от этого легче уже не станет».

Так я жила в своем замерзшем царстве одна день за днем без связи с семьей и внешним миром. Визиты мозгоправов продолжались, а я по-прежнему сквозь зубы улыбалась и отказывалась от «помощи».

Нужны были новые методы воздействия на «эту упрямую русскую». Тогда администрация тюрьмы придумала новые меры – «для моей безопасности», как это было объяснено моим адвокатам и российским консулам, ко мне приставили надзирателя, который денно и нощно сидел в кресле на пороге моей камеры на расстоянии вытянутой руки от унитаза с большим журналом, в который записывались все мои действия. Как правило, охранница приносила с собой большой пакет попкорна и, как в кинотеатре, располагалась смотреть реалити-шоу «за стеклом», вернее, в моем случае «без стекла».

Также, проявляя выдающуюся заботу о моей скромной персоне, меня стали будить каждые пятнадцать минут в течение ночи и уточнять, требуя четкого и внятного ответа, все ли у меня в порядке.

Пытки в США регламентируются специальным методическим руководством – Пособием ЦРУ по проведению допросов. Подробное исследование о применяемых практиках было опубликовано в 2014 году сенатом США. Главный вывод – метод допроса ЦРУ бессмысленный и беспощадный. Пытками просто выколачивали любые нужные показания против членов «Аль-Каиды» и сочувствующих, а президенту Бушу-младшему на стол ложился аккуратный антитеррористический доклад[8]. На страницах 528-страничного документа описываются так называемые усиленные методики допроса, подразумевающие психологическое и, хоть и реже, физическое воздействие. Но все же главная цель применяемых ЦРУ пыток – психический террор по отношению к человеку, ломка его воли.

Один из самых распространенных видов пытки из арсенала американцев – лишение заключенного сна на длительный срок. Лишающие сна техники могут включать в себя громкую музыку, яркий свет, помещение заключенного на ступень пьедестала, с которого он больно падает в случае дремоты и потери равновесия. Доказано, что лишение сна приводит к серьезному гормональному сбою в организме, галлюцинациям и психическим расстройствам, а главное – делают узника тюрьмы более сговорчивым[9].

Цели моих регулярных побудок я тоже понимала, а потому сдаваться не собиралась. Слегка отойдя от первоначального шока и поняв, что впадать в уныние равнозначно признанию победы за противником, я решила обустроить мой новый мир.

Первое – нужно было отладить режим сна. Но как, если тебя будят каждые пятнадцать минут? Я обратила внимание, что в течение дня все-таки было две пересмены надзирателей – по полчаса на каждую передачу обязанностей, когда им требовалось сделать обход моего пустого отделения, выполнить подсчет заключенных – меня одной, отчитаться о выполненной работе по обеспечению моей «безопасности» и передать журналы наблюдений следующей смене. Я стала подгадывать сон именно на это время. Спать обрывками, конечно, не очень хорошо, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Следующая задача – успокоить нервы, которые от недостатка сна и происходящего ужаса стали, как струна, вдобавок ко всему отсутствие связи с родными и с людьми в принципе, с которыми можно было поговорить. Пока я не осталась в изоляции, я слабо представляла, как важен социум. Человек не рожден быть один, и со временем без контакта с людьми начинает постепенно сходить с ума, постоянно прокручивая в голове самые ужасающие картины возможного будущего. Решение пришло из прошлого – всю свою сознательную жизнь я занималась спортом – в школе волейболом и единоборствами, потом – танцами, дальше меня увлекло троеборье, а позже я втянулась в бег на длинные дистанции. Подходя ко всему основательно, как меня учили родители, я много читала о пользе спорта и питания в жизни человека, а оттого знала, что физическая нагрузка благотворно влияет на психику. Я написала на клочке бумаги себе программу занятий спортом на своих два на два доступных метрах бетонной камеры. Она включала в себя приседания, отжимания, прыжки и бег на месте, упражнения на пресс и даже элементы танцев. Каждое утро после пересменки я стала тщательно выполнять свой комплекс упражнений.

Дальше – питание. Кормили в основном калорийной, но при этом совершенно бесполезной пищей, вроде постоянных бутербродов из отсыревшего белого или серого хлеба, картофеля и сладкой воды с красителем в пластиковых мешочках, которые я уже научилась ловко разгрызать со времен пребывания в камерах ожидания окружного суда. Иногда все же перепадали овощи и соевое мясо. Задача тут проста – человек должен выглядеть пухлым хомяком, чтобы можно было легко заявить: «Вон, смотрите, у нас хорошо кормят». То, что в это время произойдет с человеком внутри – совершенно не важно. Плюс такая пища обходится в копейки и практически не портится.

Не буду утомлять читателя неудобными подробностями о том, что происходит с пищевым трактом организма, забиваемом исключительно хлебом и картофелем, думаю, это понятно. От нервов и недосыпа есть не хотелось, но это был вопрос выживания. Так, пока российские консулы боролись за какое-то улучшение моего питания, настаивая на добавлении в диету овощей, я начала распределять имеющуюся еду на маленькие порции, чтобы хоть как-то облегчить работу желудку. А пока надзиратели не видели, заворачивала в обрывки целлофана, в котором мне выдали изначально униформу, то немногое ценное, что перепадало в питании. Потом прятала это в металлическом ящике для вещей в ногах кровати на полу камеры, чтобы питаться, когда ничего полезного не давали. Благо в камерах было так холодно, что спрятанные запасы долго не портились. Это, признаюсь, продолжалось недолго. Мою камеру регулярно обыскивали и, наконец, обнаружили мои заначки – целлофан отобрали, а раскладывать еду на грязные полки было гигиенически небезопасно (не хватало еще подхватить дизентерию). Да и орды муравьев, которые были моими сокамерниками, почувствовав съестное, собирались на пир. Такой расклад меня не устраивал, потому что укус муравья штука очень болезненная и долго не заживает.

Следующая первостепенная задача – добиться телефонной связи с родителями, которые не слышали моего голоса вот уже три недели с момента моего ареста. Конечно же, это было «по технической причине». Тут снова помогали консулы и адвокаты, постоянно осаждая тюрьму и Госдепартамент США гневными письмами о нарушении прав человека и, к счастью, мудро не забывая рассказать о происходящем в средствах массовой информации. Почти месяц спустя это все же возымело желаемый эффект.

Я никогда не забуду свой первый разговор с отцом. Трясущимися руками, не от страха, а от волнения, что я не смогу сдержать слез, услышав родной голос, и тем самым еще больше расстрою родителей, я набрала папин номер. Единственный номер, который я всегда знала наизусть.

– Привет, Маш. Ты как? – голос в телефонной трубке дрожал, отец едва сдерживал слезы. Я никогда не видела, чтобы папа плакал, а потому дрожь в его голосе буквально разрывала мне сердце. – Я не знаю, сколько у нас времени, но я должен тебе задать один важный вопрос, – продолжил он. – Есть ли что-то такое, что я о тебе не знаю?

Вопрос буквально выбил меня из колеи.

– Да что ты, пап, побойся Бога. Мы же с тобой разговаривали каждый день. Помнишь? Ты знаешь обо мне больше, чем я сама о себе, – выдавила я из себя сквозь наворачивающиеся слезы.

– А, ну хорошо. Я так и думал. Я люблю тебя, дочь.

В трубке что-то защелкало, и звонок прервался.

«Кто такая мисс Бутина? Обвиняемая в шпионаже россиянка предложила секс за доступ к власти».

«Сценарий фильма “Красный воробей” оказался реальностью! Кремлевская секс-шпионка Мария Бутина останется в тюрьме до суда».

За пару месяцев до моего ареста кинотеатры всего мира возвестили о новом шпионском триллере «Красный воробей». Это история молодой женщины, разведчика специального подразделения КГБ, ориентированного на взращивание особого типа агентов – шпионок-соблазнительниц. На секретной базе, где-то под Казанью, воспитывают «красных воробьев», у которых одна задача – совратить противника, а потом выпытать у него в состоянии экстаза секретную информацию, собрать компромат или, при идеальном сценарии, перевербовать партнера на сторону коммунистов. Фильм был основан на одноименной трилогии экс-агента ЦРУ в Москве, который щедро приправил свои больные фантазии о «настоящих методах работы КГБ» зарисовками столичной жизни, многочисленными пикантными сценами, ломаными русскими словами, часто невпопад, и даже рецептами традиционной русской кухни. Фильм был третьесортной смесью эротики и пушек, впрочем, ничего оригинального – типичная голливудиана, но пришелся «к столу», вернее, был выпущен в удачное время – в самый разгар поиска российского следа в американских бедах.

На мою студенческую жизнь этот фильм оказал эффект разорвавшейся бомбы – многие сочли меня живым воплощением Вероники, главной героини картины. Сыграло свою роль мое внешнее сходство с актрисой, но больше всего сказалась искренняя вера американцев в то, что именно так и работают российские спецслужбы. Меня исключили из числа приглашенных на студенческие вечеринки, сидеть со мной за одной партой оказалось не comme il faut, на занятиях часто слышались колкие шуточки и комментарии о моих «друзьях и тренерах из КГБ» (факт исчезновения этой службы вместе с Советским Союзом для многих магистров международных отношений так и остался непознанным). Из друзей в социальных сетях меня стали зачищать, а особо смелые особи мужского пола, ссылаясь на сюжет фильма, стали пописывать странного рода смс-сообщения в стиле: «Тебе жалко, что ли?! Покажи пару приемчиков из своего секс-арсенала». Смельчаки сразу отправлялись в бан, на студенческие вечеринки я в любом случае была не особо ходок, проводя в библиотечных залах все дни, включая выходные, а соцсети меня тревожили и вовсе в последнюю очередь. Единственное, пожалуй, что было задето по-настоящему – это честь моей порядочной семьи, которая из-за мерзких инсинуаций вдруг стала частью сплетен и шуток «ниже пояса».

Когда меня арестовали, создатели фильма «встали в очередь в кассу» – низкопробная картина стала действительно культовой в прокате. Надо же! «Взяли» реального секс-шпиона! А прокуратура довольно потирала руки – какая находка: у девушки-студентки, с отличием защитившей всего месяц назад диплом, могли найтись сочувствующие, а у кремлевской соблазнительницы – никогда.

«По крайней мере один раз Бутина предложила секс в обмен на должность в лоббистской организации», – гласил текст обвинения, главной целью которого было не дать суду отпустить меня под домашний арест, а оставить в тюрьме, где можно проще выдавить необходимые прокуратуре слова.

– Бутина, страховка на машину и ключи на столе на кухне.

– Спасибо, Дим. Денег нет. Может, натурой?

– Бутина, иди ты. Ненавижу рыжих. Секс с тобой меня не интересует.

– :)

Именно этот короткий смс-диалог в далеком 2015 году с давним другом и единомышленником из движения «Право на оружие» Дмитрием Кисловым до сих пор был скрыт от глаз общественности и журналистов.

Дима был моей правой рукой, он помогал мне во всем – от связей с прессой и сборов сторонников до самых банальных просьб вроде той, которую «продавали» прокуроры в качестве предложения интима за продвижение по службе. На самом деле в тот день Кислов, видя, что я не справляюсь с объемом возложенных на меня задач по руководству многотысячным общероссийским движением, по-дружески помог мне, забрав мой автомобиль, старенькую, купленную в кредит, Хендэ Элантру после ежегодного техобслуживания, оставил ее у подъезда съемной квартиры в Москве, а ключи и страховой полис – на кухонном столе. Разумеется, мои обвинители это прекрасно знали, прочитав каждую букву нашей переписки, но представлять эти слова в реальном контексте ни судье, ни общественности не стали, выдав желаемое за действительное. Именно на основании этих слов я из магистра международных отношений, соискателя ученой степени и правозащитника превратилась в падшую женщину, для которой моральные принципы и честь – ничто, цель оправдывает средства, а главный метод, которым я, оказывается, пользуюсь в жизни для продвижения по службе, – постель.

«Вы бы как-то аккуратнее, что ли, – пожурила прокурора Эрика Кенерсона судья в длинной черной мантии с белым кружевным воротничком, горделиво восседая, будто королева на троне, в кресле судьи на высоком помосте, небрежно помахивая бумажным красным веером в китайском стиле. – Мисс Бутина все-таки молодая девушка. Мне достаточно было пяти минут, чтобы понять, что это переписка между двумя старыми друзьями».

В моей душе вспыхнул луч надежды, но тут же угас. Судья приняла во внимание мое российское гражданство и согласилась с прокуратурой, что окажись я под домашним арестом, российские дипломаты обязательно выкрадут меня и под покровом ночи в машине с дипномерами увезут, а потом спрячут за высокими неприступными стенами посольства России в американской столице.

Раз – и громким стуком деревянного молотка меня «запечатали» в тюрьму на долгие месяцы, два – и на дело наложили гриф «секретно», три – моим адвокатам запретили высказываться в СМИ в мою защиту.

Из-за постоянной смены надзирателей у тюремной администрации, наконец, кончились кадры, и я регулярно стала видеть уже знакомые лица. Из фильмов про Холокост я знала, что установление человеческих отношений с охранником может вызвать сочувствие и, как следствие, хоть какое-то улучшение условий пребывания в неволе. Люди есть люди. Говорить о народе вообще «злые русские» – это одно, а видеть перед собой неопасную молодую девушку – совсем другое. Впрочем, именно на этой идее и было основано то, чем я занималась в штатах, утверждая, что мир между народами строится на личных контактах и общих взглядах простых людей. Исходя их этой мысли, я поддерживала студенческие обмены, бывала на оружейных конференциях, приглашала американцев посетить съезды и сборы российской организации «Право на оружие», была участником и собирала группы россиян на посещение религиозных конвенций вроде Национального Молитвенного завтрака в США. К сожалению, именно эта деятельность, объединенная в моих документах названием «Гражданская дипломатия», стала главным основанием для моего обвинения, но и именно понимание этого факта спасло мне жизнь в вашингтонской тюрьме.

– Подъем, Бутина! – послышалось за дверью рано утром. Часов у меня по-прежнему не было, но по солнцу я полагала, что пересменка завершалась где-то около восьми утра.

Я бросилась к маленькому окошку в двери и улыбаясь, громко, чтобы меня было слышно, сказала:

– Доброе утро! А как вас зовут?

С этого начались попытки общения с чернокожими надзирательницами, у которых со мной, преследуемой по национальному признаку русской девушкой, было много общего. Конечно, не все охранницы отвечали на мою дружелюбность и попытки общения, но некоторые все же со временем, в основном из любопытства к известной заключенной, допускали контакт. Именно они иногда приносили мне газеты с моими фотографиями, чтобы послушать мои истории о том, как все было на самом деле, расспросить про жизнь по ту сторону Атлантики – подавляющее большинство надзирателей никогда не бывали не то что за границей, но даже и не выезжали за пределы своего города и штата.

– Доброе утро, мисс Бутина. Как ваши дела сегодня? – улыбнулась в окошке мисс Синтия.

Она была моей любимой надзирательницей – по профессии медработник, она пошла работать в тюрьму, потому что в больнице платили копейки, не позволяющие сводить концы с концами. Надзирателям платили чуть лучше. Мисс Синтия, небольшого роста полноватая чернокожая женщина лет пятидесяти в парике-каре из черных прямых волос, как она рассказала мне, всегда мечтала открыть свой маленький магазин одежды в пригороде Вашингтона, она прекрасно рисовала платья и головные уборы и даже делилась со мной своими эскизами. Я, как человек, близкий к искусству, рассказывала ей о том, что носят в Европе и России. Она всегда внимательно слушала. Со временем она стала понимать, что к чему – на насильника-маньяка, которого нужно держать под круглосуточным наблюдением, как ей внушила администрация тюрьмы, я не была похожа. А потому мисс Синтия (я, разумеется, не использую ее настоящее имя, понимая, что ее как минимум выгонят с работы за эту доброту ко мне) стала дремать на стуле при входе в мою камеру, давая мне драгоценные часы сна в ее смены.

«Чернокожие – чем-то похожи на русских, – написала я в своем дневнике, – серьезные и даже сердитые с виду – от них не стоит ждать дежурной американской улыбки, но со временем “раскрываются”. Они понимающие и добрые внутри, если заглянуть в душу».

Я стала получать больше времени вне камеры, в безлюдном холодном общем зале, где могла иногда посмотреть телевизор вместе с мисс Синтией – она обожала документальные фильмы про серийных убийц, а также вскипятить воду в микроволновке, что позволяло хоть немного согреться. Из пакетов сока со вкусом яблока я научилась делать безалкогольный сидр – для этого было достаточно просто разогреть яблочный сок в микроволновке. Это хорошо спасало от вечного холода.

К сожалению, длительное пребывание в «морозильнике» начало давать о себе знать – выданные китайского производства дешевые тюремные тапочки от холодного бетонного пола защищали слабо, и у меня начался артрит. Лечить меня решили… обезболивающим. Как несложно догадаться, это не помогло. Даже имея железное здоровье, нельзя пройти испытание холодом без последствий.

Создание искусственного холода в бетонном изоляторе, когда за окном было больше сорока градусов жары, а в моей камере, наверное, не больше плюс пятнадцати, тоже входит в число методов воздействия ЦРУ.

«Жизнь, как в сказке: чем дальше, тем страшней», – написала я в своем дневнике, бумагой для которого служили украденные формы для жалоб из общего зала. На мои жалобы все равно никто не реагировал, а формы, кроме меня, никому были не нужны – я же была одна.

В одну из ночей к постоянным побудкам добавился еще один фактор, лишивший меня последних остатков сна, – в камеру надо мной, видимо, поселили сумасшедшую женщину. Она постоянно кричала и очень громко плакала. Этот страшный крик я помню до сих пор, от него хотелось спрятаться подальше, не хотелось думать, что происходит с этой несчастной, если она так кричала. Немного позже я узнала, как расправляются с теми, кто себя плохо ведет, – на них попросту надевают смирительную рубашку и держат в таком состоянии в камере в одиночестве, или и того хуже – привязывают в таком виде еще и к смирительному стулу, не позволяя пошевелиться и предлагая «ходить под себя» в специальную дырку в стуле. Я видела тех, кто возвращался после такого лечения, когда меня перевели в другую тюрьму, они постоянно неестественно улыбались и говорили, что у них все очень хорошо.

Единственным общением для меня стали визиты моих адвокатов Боба и Альфреда, которые приходили почти каждый день и давали мне задания по написанию бумаг в свою защиту. Я с радостью писала длинные опусы, разбивая все надуманные обвинения в прах, опираясь на факты и указывая адвокатам, где можно найти ту или иную информацию. Почти три недели ушло на то, чтобы мне разрешили получить четыре канцелярские коробки с материалами моего дела. По сути, там были просто распечатки моих электронных сообщений, в то время как прокуратура откровенно врала, заявляя, что материалы моего дела составляют девять строго секретных терабайт информации. Так они затягивали рассмотрение моего дела. Эти терабайты мы так и не увидели.

В череде бесконечных унижений настал тот день, когда мои ногти стали слишком длинными. Природа взяла свое. «Что же делать?» – думала я. Согласно правилам тюрьмы, ногти на руках и ногах должны быть короткими, а чем их стричь, если ничего, даже близко напоминающего ножницы или кусачки, нет? Я всегда считала привычку грызть ногти крайне вредной и некрасивой. Но делать было нечего. Тот вечер я никогда не забуду. Мне пришлось сгрызать свои ногти на руках и ногах, чтобы не получить дисциплинарку за невыполнение тюремных правил. Не знаю, что еще могло быть хуже моего тогдашнего положения, даже получи я «шот», в переводе на русский – «выстрел», так в тюрьмах США называются дисциплинарные выговоры, но давать лишний повод не хотелось.

Как я выглядела, я уже давно забыла. В камере было что-то наподобие алюминиевой пленки, притворявшейся зеркалом, но разглядеть себя в нем было невозможно. В следующий раз я увижу себя в зеркале только через одиннадцать месяцев, и это зрелище меня испугает.

Хороших новостей ни от адвокатов, ни от российских консулов не приходило. За окном шел вечный дождь, а над моей судьбой все больше сгущались тучи.

Однажды Боб пришел, чтобы поговорить со мной о моем незавидном будущем, и стал на клочке бумаги считать, сколько реально мне могут дать. В США это совершенно непредсказуемая цифра – на усмотрение суда. Могли бы дать и все пятнадцать лет, но, как сказал Боб, наверное, дадут от шести до девяти, а может, даже всего три. Сидя в одиночке тем вечером, я стала высчитывать, сколько же мне будет, когда я, может быть, выйду – двадцать девять лет сейчас плюс пятнадцать – равно сорок четыре. К тому моменту восьмидесятичетырехлетней в точке отсчета любимой бабушки уже не будет. Доживет ли папа? У него давно проблемы с сердцем. Да и статистика мужской смертности не в его пользу. А мама? Сестра, которая была мне как дочь, надеюсь, сможет забыть меня и жить дальше. Она еще так молода! У меня уже, наверное, никогда не будет детей. Постоянный холод бетона и железа сделал свое дело. И по сей день даже самые лучшие врачи России действительно не могут гарантировать мне возможность когда-нибудь родить ребенка. Вот так. И это все?! Конец. Финита ля комедия?

И я решилась. Написать то самое письмо, которое, наверное, пишет каждый заключенный. Я была обязана отпустить всех их с миром. Найти слова, чтобы убедить их разрезать эту пуповину с ребенком, сестрой и… любимой женщиной. У меня был человек, которого я любила. Мы уже встречались больше пяти лет и собирались пожениться после окончания моей учебы. Я решила начать с него:

«Ты свободен от меня. Тебе нужно вернуться к жизни. Ждать меня неразумно. Могут пройти годы, прежде чем я выйду из тюрьмы. Я люблю тебя очень, но ты обязан идти с миром. Знаю, что ты будешь против, но, прошу, хотя бы начни думать об этом».

– Маша, переведи, – обратилась ко мне мама, приглашая нас в дом, и я одобрительно кивнула.

– Здравствуйте, Пол! Меня зовут Ирина, я – мама Марии. А это – Валерий, мой муж и Машин папа. Это бабушка Мария. – Представила мою семью мама.

– Здравствуйте, Пол, – тихо, но твердо добавила бабушка. – Меня зовут Мария Григорьевна.

Учительская закалка не принимала американизма – обращения только по имени, а потому моя бабушка приветствовала гостя по всем правилам, будто в классе появился новый ученик.

Стол был накрыт. В доме пахло блинами и ароматным чаем из трав. Наш самолет приземлился рано утром, около 6 утра, но мои домочадцы были давно на ногах и с нетерпением ждали прибытия гостей. Мама очень переживала, чтобы встреча Полу понравилась и заранее требовала у меня выяснения всех вкусовых предпочтений товарища из-за границы. На мои попытки выведать информацию Пол только вежливо улыбался, утверждая, что он – всеяден.

Мои воспитанные родители и бабушка, наверное, удивились моему странному выбору друга сердца – у нас с Полом была внушительная разница в возрасте. Но виду они не показали, полагаясь на мою ответственность и уважая самостоятельность взрослой девушки в принятии такого рода решений. Намного позже, вернувшись домой после пятнадцати месяцев тюрьмы, я осознала, что лучше бы им было тогда возмутиться и выставить мне ультиматум о невозможности этого романа. Родителей надо было слушать, но молодость есть молодость, и даже скажи они что-нибудь мне наперекор, это вряд ли бы возымело желаемый эффект. Впрочем, один человек все же регулярно открыто высказывал свое недовольство происходящим – это, как несложно догадаться, была моя бабушка.

Со временем родители к Полу привыкли и даже, кажется, полюбили его. И было за что – он очень старался заслужить их расположение: писал им письма о моем пребывании в США, о моих первых уроках в университете, наших совместных поездках к его старенькой матушке, которой я помогала каждую весну высаживать цветы в больших клумбах рядом с домом – ей очень нравилось смотреть, как они растут, о наших, по большей части, автомобильных путешествиях по стране. Пол никогда не забывал поздравлять моих родственников с днем рождения, помнил даже имя нашего кота и всегда привозил ему отдельный подарок – маленькую пушистую игрушку или красочные баночки с травой валерьяны, он знал, когда День России и День Конституции РФ. Единственный праздник, который он никак не мог запомнить, был 9 Мая. В США ветеранов всех войн поздравляют в один общий день, потому выделение россиянами Дня Победы в Великой Отечественной войне, только одной, по его словам, из войн, ему казалось странным и нелогичным.

Наши отношения, пройдя яркую фазу бурного романа, когда я лишь изредка прилетала на конференции Национальной стрелковой ассоциации США и другие политические мероприятия в Штатах, вошли в спокойное и размеренное русло. Пол занимался бизнесом и всю свою сознательную жизнь был вовлечен в политику, причем еще до знакомства со мной он был неравнодушен к российско-американской политике. Он не любил российскую власть и был глубоко убежден, как и большинство американцев, в своей миссии: «нести свет американской демократии темному российскому народу». Я свой народ темным не считала, и на этой почве у нас возникали жаркие споры, но я не теряла надежды убедить своего друга сердца в моих взглядах. Я верила, что знакомство Пола с Россией не по американским сводкам новостей и учебникам истории, а через личное впечатление со временем принесет свои плоды. Как мне казалось, мы маленькими шагами продвигались в правильном направлении – Пол несколько раз приезжал в Россию, бывал на Алтае, познакомился с моими друзьями и единомышленниками. В одном мы сходились однозначно: наши страны – ключевые игроки в поддержании мира на международной арене.

Пол очень заботился обо мне, а я – о нем. Я знакомила его с Россией, он знакомил меня с США. Окружение Пола в Вашингтоне, политической столице Штатов, где я училась в магистратуре, состояло, конечно, из вовлеченных в эту сферу людей. Так я познакомилась с огромным количеством разного уровня политических деятелей, что с легкой руки прокурора стало составом моего преступления.

Очень переживая за мою безопасность в России, где, если послушать американские новости, царит тотальная слежка за гражданами и подвергаются репрессиям инакомыслящие люди, такие как, например, я со своим общественным движением за права россиян на оружие самообороны, Пол написал (а он все свои ценнейшие мысли записывал – себе на заметку в блокноте): «Что делать, если ФСБ предложит работу?». Эту запись при обыске его квартиры в Южной Дакоте нашли и вписали мне в качестве обвинения в доказательную базу, игнорируя хотя бы тот факт, что она была написана не мной и найдена не в моем доме, что уж говорить об отсутствии каких-либо доказательств того, что я знала о существовании этой бумажки. Полу никаких обвинений по моему делу так и не предъявили: когда ты – русская, это одно, совсем другое, когда ты – американский джентльмен, пусть даже с очень подпорченной репутацией, но об этом – позднее.

В наших отношениях ключевым являлось взаимоуважение и свобода личности, а потому в его частное пространство я не вмешивалась, предоставив ему право рассказывать или не рассказывать мне о деталях своей, например, финансовой деятельности. Как оказалось, это была серьезная ошибка, которая чуть не стоила мне жизни, но я тогда об этом еще не знала. Ситуация прояснилась намного позже, уже в гараже для допросов в компании агентов ФБР и прокуратуры.

Так, мы встречались уже пять лет – я училась и подрабатывала на кафедре, а он работал и периодически вытаскивал меня из библиотеки на разные политические приемы и знакомил с людьми. Официальное закрепление наших отношений мы планировали на окончание моей учебы в 2018 году. Этому, к счастью, не суждено было случиться.

Итак, я написала то роковое письмо и даже добилась его отправки адресату. Когда, наконец, мне дали доступ к телефону, через пару недель после моего ареста, я смогла дозвониться Полу и нам даже разрешили свидание. В тюрьме это позволялось один раз в неделю по специальному разрешению, в моем случае – начальника тюрьмы. Встреча была ограничена одним часом по понедельникам. Нам разрешалось сидеть друг напротив друга через стол и разговаривать под бдительным наблюдением нескольких охранников. Пол отказался от моего предложения «жить своей жизнью» и делал все, чтобы поддержать меня и моих родителей в сложившейся ситуации. Из наших телефонных разговоров и еженедельных встреч я знала, что он страдает, ему очень тяжело – он плохо спал и почти не ел, нередко плакал в трубку. От этого, признаюсь, становилось совсем тошно – я чувствовала себя пусть и невольным, но разрушителем жизней многих близких мне людей.

– Мисс Бутина, – прошептала мне однажды утром надзирательница мисс Синтия, – пойдемте туда, за колонну, где камера не видит. Мне нужно вам что-то сказать.

Я послушалась и пошла за ней. Когда мы оказались вне досягаемости всевидящего ока камеры, она продолжила:

– Сегодня к вам придет начальник тюрьмы. Я тут много лет работаю и знаю, на что имеют право заключенные. Смотрите, сразу начинайте требовать доступ в спортивный зал, там хоть немного проветритесь, заключенным он положен раз в неделю. Вам не имеют права отказать. А еще вы говорили, что у вас болит зуб. Так вот, – продолжила она. – Требуйте доступ к стоматологу. Сейчас хороший врач работает, он мой давний друг. Про остальное не просите – все равно не поможет.

Слова мисс Синтии оказались пророческими. Через пару часов после этого разговора пришла замначальника тюрьмы – невысокая белая американка в белой рубашке, темных брюках, с большой тетрадкой в руках и в сопровождении двух психиатров в качестве, видимо, моральной поддержки.

– Здравствуйте, заключенная Бутина. Мне звонили из вашего посольства. Говорят, что у вас есть жалобы. Сразу скажу, ваши условия содержания – совершенно стандартные. Мы делаем все для вашей безопасности.

– Спасибо! – Ответила я, как всегда, улыбаясь психиатрам. – Я это оценила. У меня две просьбы – в ваших правилах указано… И я перечислила все, что мне посоветовала мисс Синтия. Женщина в форме подивилась моей осведомленности, но делать было нечего, я действительно ссылалась на конкретные пункты тюремных правил.

– Посмотрим, что я могу для вас сделать, – выдавила из себя она. – У вас есть жалобы на психологическое состояние, – в глазах психиатров появилась надежда.

– Нет, мне тут очень хорошо, – с сарказмом ответила я, улыбаясь и подавляя в себе нарастающее желание послать всю эту компанию куда подальше самыми грубыми из известных мне в английском языке слов.

– Что ж, раз так, увидимся в следующий раз, – подытожила нашу встречу опечаленная замначальника тюрьмы. И все трое резко развернулись и вышли из отделения, хлопнув тяжелой дверью.

Мисс Синтия оказалась права, уже на следующий день меня вызвали к зубному врачу. У меня выпала пломба, и осколок зуба больно до крови давно резал язык.

По пустынным тюремным коридорам меня провели в уже знакомое медицинское крыло и оставили ждать в присутствии надзирателя в большой камере с запертой дверью. Прошло, наверное, больше трех часов. Время было послеобеденное, а я с трех часов ночи, в это время мне подавали завтрак, ничего не ела. Я стала просить есть, но не потому, что сильно хотелось, а понимая, что зубной наркоз на голодный желудок меня, совершенно ослабленную, лишит сознания, возможно, на несколько часов. А это прямой путь к чудодейственным психотропным лекарствам, от которых я так упорно отбивалась в течение двух недель. К счастью, надзирательница проявила ко мне сочувствие и где-то достала бутерброд. Думаю, что эта доброта спасла меня в тот день.

Едва я закончила есть, дверь в камеру отворилась, и меня отвели к зубному врачу в просторный пустой кабинет. Чернокожий доктор, не проронив ни слова, – мужчинам, видимо, со мной говорить было запрещено, – провел осмотр. И достал огромный шприц, чтобы сделать мне наркоз. Не знаю, было ли обезболивающее слишком сильным или мой несчастный организм слишком слабым, но не съешь я тот спасительный сэндвич, я бы точно упала в обморок. Голова сильно закружилась, но я старалась не закрывать глаза и стала мысленно, про себя, даже петь какую-то глупую песенку, чтобы не давать сознанию покинуть меня.

Лечение было недолгим. Пломбу мне все-таки поставили. Она, правда, мало продержалась. И это был последний раз, когда в американской тюрьме мне зубы лечили. В остальных случаях могли предложить либо вырвать беспокоящий зуб, либо, что бывало чаще, просто игнорировали просьбы о визите к дантисту.

Вечером голова раскалывалась от воздействия наркоза, медленно начинал ныть только что запломбированный зуб. За окном лил вечный дождь. И я совсем сникла, обреченно сидя в углу своей холодной камеры, одна, без настоящего и будущего. Вдруг под дверь влетел распечатанный конверт. О чудо, я получила свое первое в тюремной жизни письмо. Я бросилась к двери, быстро схватила конверт и утащила к себе на железную койку, боясь, что надзиратель передумает и отберет заветную бумажку. В конверте был лист белой бумаги с одной-единственной фразой Оскара Уайльда на английском языке: «Даже в тюрьме человек может быть свободен до тех пор, пока свободен его дух». Письмо пришло от незнакомого мне человека из Нью-Йорка, как было указано на конверте, и подписано именем «Джей».

Так у меня появился первый друг по переписке. Загадочный товарищ из мегаполиса, которому я в тот же вечер ответила. У меня оставался один-единственный конверт. Не знаю, дошло ли до него мое письмо, но уже через пару дней Джей прислал мне новую цитату и снова без комментария, а потом еще одну. Я бережно укладывала полученные письма в конверты и прятала в углу металлического шкафчика. Это были мои настоящие сокровища! Я так и не узнала, кто был этот человек: когда меня перекинули в другую тюрьму, а потом еще и еще в одну, переписка прекратилась.

Вслед за письмами Джея мне стали приходить и другие письма от незнакомцев, по большей части, как я их называла, «письма ненависти». Их авторы во всех красках, как правило, в матерной форме описывали мою роль в разрушении американской государственности и желали мне, в лучшем случае, «сдохнуть в муках». Некоторые «доброжелатели» описывали процесс моей предстоящей смерти во всех красках, щедро снабжая текст подробностями. Письма такого рода я буду получать постоянно на протяжении всего периода моего заключения и, впрочем, получаю их до сих пор, правда, уже в электронной форме.

К счастью, мой железный занавес одиночной камеры изредка пробивали не только письма ненависти. Через пару недель я получила весточку от моего давнего друга, известного писателя с безупречной репутацией и знаменитого борца с превышением полномочий американского государства Джеймса Бэмфорда.

«Я каждый день жду твоего звонка, хотя, разумеется, я бы предпочел наши длительные беседы за ланчем, которые выходили далеко за рамки разрешенных нам теперь пятнадцати минут. Пожалуйста, постарайся не переживать слишком сильно о том, что сказано в обвинении, я уверен, что у нас будет достаточно времени и сил, чтобы рассказать правду о тебе, и твое слово в этой истории будет последним, а это слово – единственное, что имеет значение», – говорилось в том письме, завершенном размашистой подписью господина Бэмфорда, которую я множество раз видела на разворотах его книг, подаренных мне на долгую память автором.

С Бэмфордом нас связывала давняя дружба на почве уважения к России и понимание важности российско-американского сотрудничества в построении стабильного мира на международной арене. Во время срочной службы в аналитическом разведывательном подразделении Военно-морских сил США он стал невольным свидетелем ужасов войны во Вьетнаме и дал себе слово сделать все, чтобы человечество имело мирное небо над головой. Бэмфорд получил юридическое образование, но заинтересовавшись обстоятельствами Уотергейтского скандала, дела о незаконной прослушке в офисе Демократической партии по заданию действующего тогда президента США республиканца Ричарда Никсона, которое стоило ему президентского кресла, посвятил себя журналистике. В 1982 году вышла его первая подробная книга об Агентстве национальной безопасности (АНБ) США, в которой раскрывались методы незаконной слежки американских спецслужб за гражданами страны. Публикация книги вызвала серьезную обеспокоенность со стороны АНБ, после чего правительством США были приняты меры с целью остановить распространение этой работы. Однако Бэмфорд смог отстоять свое право на книгу и впоследствии издал еще ряд книг об Агентстве и его деятельности против американских граждан. Он принял приглашение работать в качестве почетного профессора в Калифорнийском университете Беркли, где читал лекции о работе спецслужб, а после около десяти лет работал продюсером и вел журналистские расследования на одном из самых популярных американских телеканалов ABC News по этой теме. В 2006 году он получил национальную премию в области журнальной публицистики. А в 2008-м – выпустил скандальную книгу «Теневое предприятие: сверхсекретное АНБ от 9/11 до прослушки в Америке», рассказывающую историю фальсификации американским правительством фактов для начала войны в Ираке.

Джеймс, демократ и непримиримый сторонник классического либерализма, всегда выступал за равенство граждан и видел, как американское правительство намеренно втягивает страну в череду бессмысленных кровавых конфликтов по всему миру. «Ты, как и многие, идеализируешь Америку, – всегда говорил мне он. – Эта страна бесконечно далека от демократии и прав человека».

С Бэмфордом нас свел случай.

Однажды Пол пригласил меня на одну из встреч дискуссионного клуба консерваторов, которая проходила пару раз в месяц в элитном закрытом клубе «Метрополитен» в самом центре Вашингтона. Формат такого рода мероприятий уходит корнями глубоко в историю. В начале XVIII века, еще до Войны за независимость в США, появились первые так называемые мужские клубы или салоны, в которых собирались достопочтенные джентльмены для обсуждения вопросов политики, философии и бизнеса. Женщинам в такие места был путь заказан вплоть до семидесятых годов прошлого века. Для присутствия на таких мероприятиях и сегодня требуется приглашение, а представители слабой половины человечества по-прежнему в меньшинстве.

Клуб «Метрополитен», один из старейших салонов Вашингтона, расположен в шаговой доступности от Белого дома. Гостями заведения и участниками дискуссий с момента его основания в 1863 году, в разгар Гражданской войны, становились многие местные, национальные и международные лидеры, включая почти каждого президента США со времен Авраама Линкольна.

Как и большинство мужских клубов американской столицы, «Метрополитен» располагается в дорогом старинном особняке в британском архитектурном стиле. Основными чертами такого рода зданий являются два этажа, крутой наклон крыши, кирпичная кладка (чаще красного цвета), балкон с балюстрадой, решетчатые окна, присутствие в отделке дикого камня и кованых деталей, здание окружает зеленая лужайка у входа, а также плющ или живописный виноград на стенах.

Внутри помещение похоже на увеличенную копию жилища Шерлока Холмса на Бейкер-стрит. Холл для дискуссий оформлен деревянными панелями из темного дуба. В центре стены установлен камин, выложенный бежевым мрамором. Два торшера на невысоких тумбочках, отражаясь в зеркалах, создают приглушенное и даже немного таинственное освещение зала. Прямо перед камином располагается трибуна для выступающего, покрытая бордово-красным дорогим бархатом с вышитым на нем золотым логотипом «Метрополитена». Ряды деревянных стульев с бежевыми сидениями были приготовлены для слушателей лекции.

У противоположной от камина стены растянулась каменная барная стойка, где посетители могут выпить бокал вина или ирландского виски, настраивая себя на философский лад.

Пол куда-то пропал, отправившись, видимо, травить байки с друзьями-республиканцами, а я осталась одна с бокалом красного сухого вина у барной стойки, ожидая начала действа.

– Джеймс, вон та девушка в темно-зеленом платье с рыжими волосами, видите? – обратился один из гостей мероприятия к Бэмфорду. – Она, кажется, из Сибири. Поговорите с ней о ваших смелых планах поездки по Транссибирской магистрали. Может, она что-нибудь подскажет.

Ко мне подошел стройный седовласый мужчина в элегантном бежевом пиджаке поверх черной сорочки. Запомнились его длинные широкие усы с тонкими концами, которые еще, кажется, называют «английскими» из-за их популярности среди военных во время Британской империи.

– Добрый день, – он подал мне руку, приветливо улыбнувшись, – меня зовут Джеймс Бэмфорд, но вы можете называть меня просто «Джим». Мне сказали, что вы из Сибири. У меня есть пара вопросов, если вы позволите?

Джим рассказал мне, что, несмотря на то что он посетил практически все страны мира, его сердце безраздельно принадлежит красотам России. Он неоднократно бывал в Москве по долгу журналистской службы, но очень бы хотел увидеть «настоящую Россию»:

– А это означает, – добавил Джим, – я хотел бы увидеть сибирские просторы. Вы ведь оттуда родом, правда?

Я, признаюсь, не особо верила, что мой новый товарищ решится на железнодорожное турне по Сибири. Американцы очень любят рассуждать и фантазировать о том, что они собираются сделать, но в большинстве случаев дело никогда не доходит до его практической реализации. Оказалось, я была неправа.

В следующий раз мы с Джимом встретились спустя несколько месяцев в прежнем месте. Моему удивлению не было предела, когда он пустился в пространный рассказ о своем железнодорожном путешествии по Транссибирской магистрали – от Москвы до Пекина через Сибирь, Монголию и Дальний Восток.

– Если хотите, я покажу вам фотографии этого путешествия и расскажу подробности, – предложил Джим, когда зал уже стал затихать, за трибуной появился спикер и пора было занимать свои места.

– Конечно, хочу, – согласилась я, обрадовавшись возможности увидеть родные места, пусть только на фотографиях, а также услышать мнение заграничного друга о моей стране.

Мы встретились пару дней спустя в русском ресторане. Джим, как оказалось, очень полюбил блины с красной икрой – невероятная редкость среди американцев, которые при виде красных шариков с рыбным запахом обычно кривят нос, называя любимый деликатес россиян «сырыми рыбьими яйцами». Оказалось, у нас с Джимом намного больше общего, чем просто любовь к великой России. Так же, как и он, я интересовалась космосом, будущим интернет-технологий, путешествиями – мы с удовольствием обсуждали страны, в которых нам обоим удалось побывать, обменивались впечатлениями об острове Тайвань, музеях Ватикана, побережьях Греции и пробирающем до костей холоде зимнего Таллина.

Единственной темой, которую мы не обсуждали, была непосредственная деятельность Бэмфорда – его исследования в области спецслужб. Меня этот вопрос не особо интересовал, пока однажды привычный ход моей студенческой жизни кардинально не поменялся из-за публикации в одном из американских медиа, грубыми стежками белых ниток связавшей меня с неким «русским следом» в выборах президента США.

На одной из наших встреч я поделилась с Джимом своей болью от несправедливых гонений в учебных классах и обидным тыканьем в меня пальцем на политических мероприятиях. Уже хорошо зная меня, Джим пообещал почитать обо мне публикации в американской прессе и через пару месяцев вернулся с суждением о том, что все происходящее – феерический бред. С того самого дня вдобавок к дорогому другу я приобрела верного защитника здравого смысла в урагане антироссийской истерики.

Когда меня арестовали, Джим связался с моим адвокатом и выразил желание продолжать общение со мной, несмотря на возможные негативные последствия таких контактов с русской ведьмой, кремлевской шпионкой и разрушительницей американской демократии. Он также углубился в изучение моего дела – его предпосылок и действующих лиц, а позже стал первым и единственным голосом в мою защиту, опубликовав, несмотря на множественные отказы издательств из-за несоответствия материала генеральной идеологической линии, статью о «шпионке, которой не было».

Мы впервые смогли поговорить по телефону спустя пару недель моей полной изоляции от внешнего мира, которую устроили ФБР и администрация вашингтонской тюрьмы. С того самого момента и каждый божий день Джим общался со мной по телефону, мы писали друг другу письма, которых к моменту моего освобождения оказались сотни, он приходил ко мне на встречи во все следственные изоляторы, в которых меня держали, а после моего перевода в федеральную тюрьму Флориды прилетал ко мне на выходные и часами сидел со мной в комнате для посетителей, чтобы поддержать меня в трудную минуту.

Я всегда говорила ему: «Джим, ты – единственная, но самая веская причина, по которой я не могу ненавидеть американцев».

Дождь все не прекращался. Обычно солнечный Вашингтон превратился в мокрый серый город. Лето 2018 года стало самым дождливым для американской столицы за последние 100 лет. Природа будто видела происходящее и плакала вместе со мной.

Чтобы как-то отвлечь себя от тяжелых мыслей, я решила провести инвентаризацию моих тюремных богатств, и вот что у меня получилось.

В наличии имелся нарисованный стерженьком от ручки на оборотной стороне формы-заявки, утащенной из общего зала, календарь, где я диагональной линией каждое утро аккуратно вычеркивала прожитые дни и отмечала дни рождения родственников, которые я пропущу. Там также указывались даты прихода адвокатов и суда. Календарь при отсутствии часов был моей единственной привязкой ко времени. Хотя бы я знала, какой сегодня день, если не час.

У меня был настольный «органайзер», в котором хранились два стерженька от ручек. Этот предмет интерьера моей камеры был изготовлен из овальной картонной вставки, которая остается от рулона туалетной бумаги. Сперва я хотела его украсить каким-нибудь рисунком, но было жалко чернил – непонятно, когда и где мне перепадет еще один стерженек.

Помня о важности сохранения всего, что попадает тебе в руки, из опыта пребывания в столичном обезьяннике, где пластиковый стаканчик спас меня от жажды, я сохранила семь пластиковых стаканчиков, которые иногда давали вместе с пакетиками сока. В шести из них после утраты пластикового мешка я прятала маленькие двухслойные печенья с маслом, которые иногда давали на обед, накрывая их обрывком туалетной бумаги, что хоть как-то спасало от муравьев и сырости. А еще один стаканчик использовался в качестве мыльницы и накрывался на ночь полотенцем, потому что мыло пахло так ужасно, что не давало спать.

Мне выдали две белые футболки, которые полагалось носить под робой, семь трусов и пять топов, заменявших бюстгальтеры. Стирала я нижнее белье руками, поскольку из еженедельной прачечной оно часто не возвращалось. Надзиратели говорили, что в прачке работают мужчины. Мысль о том, как может использоваться мое нижнее белье, мне была отвратительна.

Две пары носков универсального размера. Они быстро растягивались и протирались, потому я носила только одну пару, а вторую берегла для особых случаев – поездок в суд и свиданий.

Благодаря российским консулам мне выдали два набора мужского термобелья 52 размера – кофту с длинным рукавом и мужские кальсоны. Я никогда раньше не носила мужской одежды и не знала о наличии некой функциональной разницы в их устройстве, но что ж – это было лучше, чем умереть от вечного холода и сырости.

Две маленькие серые тряпочки, которые в Америке применяют в качестве мочалки. Одну их них я использовала в качестве полотенца для лица, а второй накрывала мыльницу.

Одна пластиковая упаковка от женских гигиенических прокладок, из которой можно было сделать маленькие ленточки, чтобы заплетать длинные волосы в косу. Главное – не забыть их спрятать при выходе из отделения. Это гениальное приспособление было контрабандой, так как пластиковая упаковка для этой цели не предназначалась, а значит, ее использование в качестве ленты для волос было против правил. Сами прокладки в том числе использовались для уборки комнаты – мытья пола, сантехники и вытирания пыли.

Мыльные принадлежности включали два маленьких жидких роликовых дезодоранта – их в американских тюрьмах выдают без проблем, чтобы мы не издавали неприятного запаха. Мыться тоже положено не реже раза в неделю, впрочем, к счастью, для меня. Два маленьких тюбика зубной пасты и три маленькие зубные щетки размером с мой мизинец. Один тоненький кусочек хозяйственного мыла. Его полагалось использовать для всех целей сразу – от умывания и душа до стирки белья и чистки унитаза. Две маленькие баночки желтого шампуня, который, судя по описанию на упаковке, был также и гелем для душа. Вымыть им голову было можно, но довольно проблематично, он почти не пенился, а после такого мытья волосы настолько спутывались, что расчесать их маленьким черым, из тонкого пластика, гребешком для волос, который обычно носят с собой в нагрудном кармашке лысые мужчины, скорее, для приличия, чем для расчесывания отсутствующей шевелюры, – было практически невозможно. Три полотенца, в условиях постоянной сырости и холода в камере почти не просыхвшие и очень плохо пахнувшие.

Опять же благодаря консулам у меня было целых три тонких колючих шерстяных одеяла. Они пахли почему-то креозотом – знакомым мне запахом московского метро и железнодорожных станций. Две белые простыни и тонкий грязно-голубого цвета прорезиненный поролоновый матрац со «встроенной подушкой» – небольшим уплотнением с одной стороны. Подушки не разрешались в принципе. Матрац клался на железную ледяную койку, и под утро у меня промерзали все внутренние органы. Со временем я догадалась стелить на матрас одно из моих одеял, это давало хоть какое-то тепло. Спать я научилась, свернувшись в комочек так, чтобы в руках держать собственные пятки. Так можно было достигнуть максимального сохранения тепла.

Две желтые папки, которые я отбила после посещения адвокатов. В одной я хранила правила тюрьмы и рукописные копии моих многочисленных требований предоставить мне право позвонить родителям. В другой – заметки по итогам встреч с адвокатами.

Два рулона туалетной бумаги. Ее выдавали раз в неделю.

Две книги с детективными рассказами на английском языке, которые мне удалось выбить у руководства тюрьмы, так как в посещении библиотеки и получении посылок мне было отказано. Правда, моя мисс Синтия иногда по ночам подсовывала мне журналы моды, чтобы мы могли обсудить дизайн гламурных платьев и макияж светских львиц. Эти журналы нужно было прятать лучше всего. Что мне, признаюсь, успешно удавалось – между матрасом и постеленным на него одеялом. Подставить мисс Синтию я не имела права, и даже бы если их нашли, твердо решила молчать о природе их происхождения, как партизан.

И конечно, главное – два комплекта тюремной робы – кофта-распашонка с короткими рукавами и штаны. Моего размера не нашлось, так что я придерживала штаны, когда ходила, а снизу подворачивала, чтобы не пачкать их о тюремный пол. К тюремной робе полагались темно-синие тапочки на тонюсенькой резиновой подошве. Ходить в них было все равно что босиком. Ни от холода, ни от неровностей пола они не защищали.

Вот, собственно, и все мои богатства. Этот опыт, кстати, сделал меня аскетом – человеку так мало нужно для счастья, а мы, как плюшкины, все гребем под себя несметные сокровища, которые даже никогда не используем. В психологии это называется «шопоголизм», а в православии – мшелоимство, что, кстати, грех.

Когда я окончила опись, на смену заступила мисс Синтия. Она мягко приземлилась на кресло для наблюдений на пороге моей камеры. На этот раз в ее руках была газета с большой цветной фотографией на первой полосе:

– Мисс Бутина, – аккуратно начала разговор она, – а это вы? Вы были на инаугурации президента Трампа.

– Была, – ответила я, тяжело вздохнув.

– Расскажите, как там было. Я никогда не была на балах, – попросила мисс Синтия.

– Если вы просите, мисс Синтия. Конечно, расскажу. Устраивайтесь поудобнее, – улыбнулась я и, расстелив одеяло на бетонном полу в ногах надзирательницы, уселась в позе лотоса. – А дело было так…

Длинное зеленое вечернее платье в пол с открытой почти до самой поясницы спиной было очень тяжелым, казалось, весило добрых пару килограммов и тянуло мои плечи к земле, но держать осанку было очень важно. Элегантные золотые, как у принцессы, остроносые туфли-лодочки на высоких до неприличия каблуках гармонировали с аккуратно уложенными локонами длинных рыжих волос. Все это великолепие переливалось, будто змеиная чешуя, в свете софитов громадного зала. Крошечные острые искорки, перебегая, казалось, с чешуйки на чешуйку, отскакивали от черного смокинга элегантного высокого мужчины по правую руку от меня.

Бал Свободы, как называлось первое в череде инаугурационных торжеств мероприятие, проходил в крупнейшем выставочном центре Вашингтона. Длинные прямоугольные столы в середине зала ломились от яств традиционной кухни штата Нью-Йорк. По правилам на инаугурационном обеде подаются блюда штата, в котором родился новый президент. Нью-йоркская кухня впитала в себя веяния Старого Света, Латинской Америки, Африки, а потому гостям предлагались блюда разных народов мира – итальянской, китайской, испанской, мексиканской и даже русской кухни. Не обошлось и без десятка видов великолепного нью-йоркского чизкейка – пожалуй, самого популярного торта в США, приготовленного из сыра «Филадельфия». Несколько баров у каждой из стен зала предлагали алкогольные напитки и коктейли на любой вкус.

Мы с Полом стояли в очереди к просторной площадке для фотографирования, где на синем фоне белым шрифтом красовалась надпись: «Инаугурация 45-го президента Соединенных Штатов Америки». Наконец, подошла наша очередь – я ступила на мягкий, напоминающий весеннюю траву ковер, повернулась лицом к фотографу, почувствовав аккуратное прикосновение Пола к моей талии и широко улыбнулась. Вспышка света – и эта фотография станет позже частью моего уголовного дела.

Билеты на инаугурацию Дональда Трампа было достать непросто, но Полу очень хотелось ее посетить и показать мне это знаменательное и, как он считал, исторически важное для всего мира событие. «Тебе нужно обязательно там быть, Мария, – говорил он, ярый республиканец. – Вот увидишь, Трамп изменит мир и исправит то, что натворили демократы во власти. Он наладит отношения с Россией, я точно уверен». Уверенность и надежды Пола тогда разделяли многие. Два срока правления президента Обамы охладили отношения наших стран, как тогда считали, до самой низкой отметки – своими указами и с поддержкой Конгресса он наложил санкции на многие российские компании и политических деятелей, а перед уходом, напоследок, выслал целый ряд российских дипломатов. В прессе звучали постоянные упреки и обвинения в адрес нашей страны во всех грехах и всех мировых проблемах.

Но больше всего Обаму тревожил российский президент Владимир Путин. Именно в этом человеке он видел главный источник всех бед для страны. Так, в интервью журналу The Economist в августе 2015 года президент Обама сказал: «Я также думаю, что президент Путин представляет собой фактор сильной напряженности для страны. Его политика, может быть очень болезненной для России в долгосрочной перспективе, но какое-то время он может пользоваться политической популярностью на родине и доставлять серьезное беспокойство за границей»[10]. Россия отвечала исключительно симметрично, гордо, но регулярно заявляла о готовности к восстановлению диалога. Провал перезагрузки отношений США и России во время президентства Обамы стал следствием односторонних действий США, говорил президент Владимир Путин на Петербургском экономическом форуме. «Мы их не портили», – ответил Путин на вопрос об отношениях с США. Он подчеркнул, что Москва готова продолжать сотрудничество с Вашингтоном.

На нового президента, Дональда Трампа, возлагали надежды в смысле восстановления отношений между Россией и США многие. Этому способствовал сам Трамп: «Я всегда считал, что вместе Россия и Соединенные Штаты смогли бы победить терроризм и восстановить мир. Также мы могли бы торговать друг с другом, не говоря уже о других выгодах, вытекающих из взаимного уважения», – говорил он через месяц после своего избрания.

Я радовалась таким заявлениям, будучи на тот момент, пожалуй, сверхнаивным идеалистом, верившим в красивые речи американских политиков. Но до крушения этих верований было еще далеко, а потому я с удовольствием приняла приглашение Пола на посещение исторического события. Пол даже пытался устроить меня на учебную практику в комитете, занимающемся подготовкой инаугурации и распределением билетов.

– Мария, – сказал он мне как-то за ужином. – Я тут поговорил с одним своим давним знакомым. Он – известный в Вашингтоне политический лоббист-республиканец, очень влиятельный человек и близок к команде Трампа. Мы думаем, что тебе было бы интересно пройти университетскую практику в комитете по подготовке инаугурационного бала. Представляешь, как здорово?!

– Конечно, интересно! – ответила я Полу, будучи несколько шокированной таким предложением. Мне казалось удивительным, что американцы так запросто допускают иностранцев к подготовке праздника по случаю инаугурации первого лица государства. – Поразительная открытость, – поделилась я своими мыслями с любимым. Нам, россиянам, до вас точно далеко. А в чем, собственно, будет заключаться моя работа?

– В Америке все так, Мария! – обрадовался Пол моему интересу. Он любил, когда я удивлялась американской политической открытости и чудесам капиталистического общества вроде заваленных полок продуктовых магазинов, где одних только кукурузных хлопьев было видов сто как минимум, а яблоки в больших корзинах, будто вылитые из единого куска пластика, были точь-в-точь похожи одно на другое и идеальной формой, и глянцевым блеском. По вкусу они были не очень, зато на полке выглядели привлекательно. Больше того, я знала, что Пол давно хочет подружиться с командой новоизбранного президента и получить там какую-нибудь неплохую должность, хотя это он всегда отрицал, говоря, что, мол, только если меня будут умолять, а они обязательно будут… – В работе не будет ничего сложного – ты будешь, например, составлять списки гостей инаугурационных балов. Ты знаешь, они такие шикарные, с ума сойти! Ты такого точно никогда не видела. И еще на самом мероприятии регистрировать участников и выдавать им билеты. Работенка непыльная, согласись? Зато в самом сердце Америки!

Наверное, я очень странный человек и, возможно, несколько высокомерный, но работать билетершей, прислугой, по сути, для американских политиков и их верных боевых подруг, хоть и на самом великом в мире празднике по случаю вступления в должность американского президента, мне совсем не показалось великолепной идеей. Не желая обидеть Пола я, тщательно подбирая слова, ответила отказом:

– Знаешь, Пол, я думаю, что это, конечно, очень хорошая идея, но у меня несколько другое видение того, как я бы хотела на практике отработать свои полученные в магистратуре по кибербезопасности знания, так что, без обид, ладно, но можно, я посмотрю другие варианты? Окей?

Адвокаты совершенно обоснованно пытались использовать этот эпизод как очевидное доказательство моей невиновности в попытках внедрения в американский истеблишмент. «Подумайте сами, – говорил прокурорам и фэбэровцам Боб. – Если бы у нее была некая задача по внедрению в ваши правительственные круги, она бы никогда не отклонила эту возможность, но она это сделала, потому что приехала получать образование по интересующей ее специальности и практику решила проходить там, где можно применить приобретенные знания». На этот аргумент мои обвинители просто ответили красноречивым молчанием. Мол, ее вина всем очевидна, доказательства – это уже лишнее.

Пол был очень открытым человеком, он всегда уважал мое мнение, так что даже если мое решение и расстроило его, вида он не показал.

– Конечно, Мария. Дело твое.

Должна признаться, что за свое решение я заплатила очень высокую цену. Я подала сотни заявок на прохождение практики в коммерческие консалтинговые компании и исследовательские институты, но после первого же собеседования все заканчивалось отклонением моей кандидатуры. Получив мое резюме, работодатель сначала радовался, что нашел подходящего кандидата с двумя языками, отличными отметками и богатым опытом работы, но потом дело переходило в обычный поиск информации в Интернете. Это совершенно нормальная практика, которой пользуются отделы по найму сотрудников в Америке. Задача проста – посмотреть страницы потенциальных работников в социальных сетях, чтобы понять, чем живет кандидат на должность. Гуглом прекрасно владели все, а там к лету 2017 года все было завалено статьями о таинственном русском следе в предвыборной кампании Трампа и о якобы моей роли по переводу миллионов долларов от Кремля Национальной стрелковой ассоциации, которая финансировала предвыборный штаб новоизбранного президента.

Дело только однажды дошло до личного собеседования в адвокатской конторе, которая искала сотрудников в профильный отдел. Я очень обрадовалась, что в Америке нашелся хоть один человек, который в состоянии критически подойти к тому, что пишут либеральные СМИ. Тщательно подготовившись, изучив все сведения о компании, которая пригласила меня на интервью, надев новенький брючный костюм, специально приобретенный для особого случая, я отправилась на встречу с потенциальным работодателем. Каково же было мое разочарование, когда начальник отдела кадров даже не стал разговаривать со мной в стенах своего офиса. Предусмотрительно убедившись, что у него нет с собой мобильного телефона, который я, видимо, могла заколдовать своими русскими хакерскими приемчиками, он вывел меня на улицу. В руках мужчины была распечатка одной из статей американского желтого новостного сайта The Daily Beast с моей фотографией и красноречивым заголовком: «У Кремля и Республиканской партии появилась общая подруга – и надо же, как она любит пушки»[11]. Кадровик протянул мне листок и потребовал объяснений.

Я попыталась возразить, что это театр абсурда и у этих спекуляций нет совершенно никаких оснований, но мои оправдания его мало интересовали. Оборвав меня на полуслове, он ледяным тоном отчитал меня за то, что я вообще посмела подать резюме в его компанию, громко заявил, что не собирается в этом участвовать, а также посоветовал мне отправляться восвояси, как говорится, пока цела. Сказать, что мне было обидно, это ничего не сказать. Собрав все силы в кулак и никак не выразив своего расстройства, я вежливо и холодно поблагодарила мужчину за дельный совет и ушла. В тот вечер, после провального собеседования, Полу пришлось отпаивать меня вином, выслушивать мое возмущение и вытирать слезы разочарования.

Время шло, а вариантов для прохождения практики у меня так и не было. Но производственная практика была в Американском Университете обязательным условием для получения магистерского диплома, так что мне ничего не оставалось, как попросить Торшина помочь с профильной практикой. Он не отказал и представил меня одному из своих знакомых в цифровой сфере. Так я стала практикантом вовсе не американской компании, а российско-азиатской интернет-ассоциации. Всю практику я прошла удаленно, занимаясь анализом интернет-технологий и готовя обзоры инновационных решений в области интернета вещей. После прохождения практики меня даже пригласили на несколько научных конференций, высоко оценив проделанную работу. Тот самый костюм, который я купила для первого собеседования в американской компании, где меня так унизили, я все-таки надевала регулярно, правда, на видеоконференции с руководителем российско-азиатской ассоциации, который оценил исключительно мои профессиональные качества, а не домыслы американкой прессы.

Отказавшись от работы в инаугурационном комитете, на празднике я оказалась одним из тысяч гостей. Всего в Вашингтоне прошло три бала в честь новоизбранного президента, на каждом из которых Дональд Трамп с супругой приветствовали со сцены гостей и исполняли один танец.

С момента начала мероприятия прошло уже пару часов. Наконец яркая блестящая толпа, будто волны бушующего океана, зашевелилась и стала стягиваться к установленной по центру зала большой алой сцене, оформленной прямоугольными колоннами, которые венчал герб Соединенных Штатов. Трамп появился из-за кулис под руку с женой. Для бала она выбрала длинное струящееся платье цвета слоновой кости с открытыми плечами. Наряд, в котором первая леди придет на бал, был одной из главных интриг вечера. Новый американский лидер выступил с приветственной речью перед собравшейся многотысячной аудиторией, коротко констатировал «мы сделали это» и в очередной раз пообещал снова сделать Америку великой.

Когда зазвучала композиция легендарного американского актера и певца Фрэнка Синатры My Way («Мой путь»), Дональд и Меланья Трамп открыли свой первый бал в роли хозяев Белого дома. К президентской чете присоединились вице-президент Майк Пенс с супругой и дети Трампа со своими избранниками.

После танца и приветствия хозяева торжества уехали на следующее инаугурационное мероприятие. Мы с Полом остались с его многочисленными друзьями, чтобы поделиться восторгами о прошедшем мероприятии и побеседовать о будущем президентстве Дональда Трампа. Утром перед инаугурацией многие из наших собеседников, как и мы с Полом, были на площади перед Капитолием, где 45-й президент по традиции, приняв присягу, вступил в должность. Стоя в огромной толпе, мы наблюдали это историческое событие, не забыв, конечно, сделать и пару фотографий, которые тоже вошли в материалы моего уголовного дела. Как утверждала прокуратура, опуская тот факт, что пройти на площадь и поглазеть на мероприятие мог каждый, мое появление там было частью некоего особого плана по вмешательству в американские политические процессы.

В коридоре послышались тяжелые шаги. В отделение вошла начальница, или супервайзер, как их называют. Я быстро подпрыгнула, схватила одеяло и забилась в угол темной камеры, а мисс Синтия, смяв газету, села на нее, раскрыла огромный журнал и стала что-то писать. Так взору супервайзера предстала привычная картина: печальная одинокая девушка-заключенная в углу железных нар и строгая надзирательница, ни на минуту не выпускавшая опасную преступницу из вида.

По виду начальницы я уже догадалась, зачем она пожаловала к нам. Я встала и начала, трясясь от холода, стягивать с себя одежду…

Когда очередной досмотр с раздеванием на предмет наличия у меня контрабанды был завершен, в отделение как раз принесли обед на красно-сером массивном пластиковом подносе с углублениями, в которые раскладывалась пища.

Питание особым разнообразием ото дня ко дню не отличалось. На обед давали неизменные четыре тоненьких кусочка белого отсыревшего от постоянной влажности хлеба, по два кусочка колбасы и сыра, плюс немного невыносимо соленых маслянистых картофельных чипсов. Каждый обед включал в себя два двухслойных печенья с маслом посредине. Иногда их перепадало даже четыре. Бывали дни, когда давали темно-коричневые, приготовленные из сухой смеси муки, сахара и какао куски пирога брауни.

Ужин был более разнообразным – иногда в него входило нечто вроде гуляша из соевого мяса, бывала даже рыба в кляре, где обнаружить собственно рыбу в смеси муки и масла удавалось с трудом, но чаще всего предлагали слипшуюся переваренную лапшу. Изредка мне везло и перепадало что-то вроде овощного рагу в основном из моркови с луком и картофелем. Ужин всегда сопровождался двумя кусками белого хлеба, иногда, правда, даже серого хлеба, что считалось деликатесом. Больше всего я любила дни, когда давали просто кусочки отварной моркови. Это был праздник для пищеварения.

Завтрак приносили с трех до полчетвертого утра. В него входила каша, как правило, овсяная или манная, но чаще – кукурузные хлопья. С завтраком подавался «сок» в двух пластиковых пакетиках, по полстакана в каждом, напоминавший по вкусу известный россиянам в девяностые растворимый порошок «юппи», реже – растворимое молоко. К этому прилагалась маленькая, размером не больше половины моей ладони соевая котлета или кусок соленой колбасы, с которой стекал жир. И конечно, снова неизменные два куска отсыревшего хлеба.

Повторюсь, как несложно догадаться, хлебная диета способствовала тому, что заключенные очень быстро неестественно полнели, в чем, собственно, и была ее задача. Отсутствие сбалансированного питания и постоянное употребление в большом количестве хлебобулочных изделий со временем приводит человеческий организм к страшным последствиям и вызывает из-за дефицита аминокислот органную недостаточность – волосы начинают обесцвечиваться, а ногти становятся мягкими. Кроме того, человек получает цингу, ужасное заболевание, вызванное отсутствием витамина С, важного компонента многих химических реакций организма.

Понимая цели этой диеты, я стала есть только то, что имело хоть какую-то пищевую ценность, пряча маленькие порции, например овощей, в камере, чтобы заменять ими бесполезную еду.

Мисс Синтия однажды поделилась со мной страшной тайной, что в соседнем со мной отделении девочки очень просят сладкого, а заказать что-либо в тюремном магазине у них нет финансовой возможности. Тогда мы с ней договорились, что все мои маленькие пакетики сока я буду через нее тайком передавать заключенным в соседнем отделении. Так я собирала маленькие пирамидки из пластиковых пакетиков сока в своем шкафчике и в смену мисс Синтии передавала ей для женщин-заключенных.

В тюрьме, как я упомянула выше, был тюремный магазин. Заказ осуществлялся через электронный киоск в общем зале моего отделения – заказываешь в понедельник, получаешь продукты в пятницу. Там, правда, с наценкой в три-четыре раза по сравнению с обычным магазином, можно было купить практически все что угодно – от газировки, конфет, растворимого кофе, кусочков курицы в алюминиевых пакетиках, точь-в-точь как упаковки кошачьего корма, и заварной лапши «Доширак» до сносных по качеству шампуней, мыла, зубной пасты и даже трусов. Сделать заказ для арестанта могли и с воли, но только в этой тюрьме. В остальных местах заключения в США, где мне пришлось побывать, такого не разрешалось.

Из-за моего присутствия первые две недели тюрьму держали на карантине, а потому и магазин не работал. Так мне удалось получить долгожданные покупки только через три недели – я, конечно, первым делом заказала средства гигиены – шампунь и зубную пасту, а также курицу, чтобы добавить в питание хоть немного протеина, которого практически не давали. И конечно, несколько шариковых ручек. На это требовалось в моем случае разрешение начальника тюрьмы. И правильно, давать такой опасный предмет мне, сверхопасной заключенной, нужно только по спецразрешению! Когда, наконец, уже можно было делать заказы, мои знакомые с воли меня поддержали, заказав целую груду разных вещей. Я их получила, правда, воспользоваться так и не успела.

Заказы разносили заключенные, работавшие в сервисе «кантин» – так в американских тюрьмах называют тюремную лавку, под строгим присмотром надзирателя – начальника магазина. Покупки распределяли по огромным полиэтиленовым мешкам для мусора с номером заключенного, которому предназначался заказ. Мешки сгружались в большую желтую телегу на колесиках, похожую на мусорные баки, которые я видела в гараже ФБР. Эту тележку ввозили в отделение, выдавали заключенному список его покупок, вываливали все содержимое пакета на пол камеры и по листочку сверяли с полученным де-факто. Именно тогда я впервые за три недели видела других женщин-заключенных. Разговаривать нам не разрешалось, так что мы тупо уставились друг на друга – они на местную печально известную знаменитость, русскую шпионку, а я на них – троих практически беззубых прозрачно-худых пожилых чернокожих женщин, бритых налысо, с большими добрыми глазами. Они смотрели на мои многочисленные дары, заказанные с воли, и было видно, что такого многообразия у них никогда не было. Мне было так жалко этих несчастных женщин, что я стала вести переговоры с моей мисс Синтией о возможности передачи им через «границу» – две железные двери и коридор-кишку между нашими отделениями – части моих вещей. Мне столько все равно было не нужно, а им бы это хоть как-то скрасило страшные дни в заключении. К сожалению, эти переговоры мне до успешного финала довести так и не удалось.

Однажды вечером перед ужином в отделении неожиданно появилась супервайзер.

– Собирайся, Бутина! – резко приказала мне начальница. – Идем в спортзал.

– Уже готова, – ответила я, подняв голову. Мисс Синтия была права. Хоть на улицу меня по-прежнему не выпускали, но прогуляться хотя бы по спортивному залу было большой удачей! Собираться мне было не нужно. Никаких особых приготовлений для похода в спортзал не требовалось. Я встала, надзиратель пропустила меня вперед, в коридоре надела на меня наручники, по рации сообщила, что лифты нужно освободить для транспортирования особо опасной заключенной за номером 364794. Дверь отделения щелкнула – пути были свободны, и мы пошли по пустынным коридорам тюрьмы, спустились на лифте на нижний этаж, и моя надзирательница огромным ключом открыла железную ржавую двухстворчатую дверь с надписью «Спортзал».

Не знаю, были ли у меня ожидания от того, что скрывается за словосочетанием «спортивный зал» применительно к американским тюрьмам, но то, что я увидела, когда мы вошли внутрь, врезалось в память на всю жизнь.

Вход в спортивный зал предваряла огромная серая рамка металлодетектора. С меня сняли наручники и приказали пройти через рамку, а за ней моему взору предстал огромный новый мир. После долгих дней в маленькой одиночной камере обычный тюремный спортзал, похожий на школьный, показался бесконечно большим величественным пространством. В тот день непрерывно ливший многие недели дождь перед самым закатом прекратился и появилось солнце. Его лучи сквозь узенькие окна под самым потолком спортивного зала залили все помещение ярким золотым светом. В зале никто не убирался, а потому, стоило нам с надзирательницей войти, пыль с пола взлетела в воздух, и я увидела, как каждая пылинка в лучах заката, словно маленькая фея, вспорхнула и закружилась в магическом танце.

– Я могу побегать? – робко спросила я у надзирательницы. Она кивнула. И я сделала шаг, потом еще шаг, ускорилась и побежала быстро-быстро сквозь блестящие хороводы пылинок-фей, обнимаемая лучами заходящего солнца. Это был, пожалуй, первый счастливый день в моем заключении. Я бежала по огромному кругу из сотни шагов, придерживая норовящие упасть тюремные штаны. Со стороны это, верно, выглядело очень забавно, но мне было совершенно все равно. Это был мой глоток свободы, который я с жадностью испила в течение предоставленных мне сорока пяти минут. Наконец, солнце скрылось за горизонтом, и волшебный бальный зал с танцующими пылинками снова превратился в серый грязный спортивный зал вашингтонской тюрьмы. Карета стала тыквой. Той ночью я снова и снова, закрывая глаза, возвращалась в сказочный зал, где кружились в магическом танце побеспокоенные моим вторжением пылинки.

– Бутина, на выход, – скомандовала однажды утром надзирательница. Словно по иронии, ее, громадную толстую темнокожую американку с длинными черными косами-дредами, звали офицер Литтл (в переводе на русский «маленькая»). Эта надзирательница меня очень не любила, с особым рвением соблюдая все установленные тюрьмой условия моего заключения от регулярных обысков с раздеванием и моего постоянного пребывания в холодной камере под присмотром до туго затянутых наручников, к которым она от себя добавляла еще и кандалы при доставке к адвокатам или в больничное крыло.

– Куда мы идем, офицер Литтл? – спросила я, не рассчитывая особо на ответ.

– Узнаешь, когда придем, – предсказуемо отрубила она.

Мне приказали встать лицом к колонне посередине общего зала, надзирательница заковала меня по рукам и ногам в железо. И, предварительно предупредив по рации, что сейчас будут транспортировать заключенную со статусом Protective Custody – статус, присваемый особо опасным для общества преступникам и мне, повела меня в неизвестном направлении по зачищенным от людей тюремным коридорам и лифтам.

Как оказалось, целью нашей «прогулки» было больничное крыло. Сперва меня оставили в кабинете гинеколога.

– Номер? – спросила молодая латиноамериканка в белом халате и очках в толстой оправе.

– 364794, мэм, – ответила я.

– У вас есть ВИЧ?

– Нет, мэм.

– Сифилис?

– Нет, мэм.

– Другие болезни, передающиеся половым путем?

– Нет, мэм.

– Сколько половых партнеров у вас было за последние полгода?

– Один, мэм.

Руки врача замерли над клавиатурой, она повернула ко мне голову и исподлобья поверх очков посмотрела на меня.

– Сколько, простите?

– Извините, наверное, это мой акцент, – смутившись сказала я. – Один.

– Вы – лесбиянка?

– Нет, мэм.

Задав еще пару вопросов о моем женском здоровье, с которым до помещения в ледяное тюремное царство у меня не было проблем, она позвала надзирательницу.

Следующий врач был окулист. Меня привели в темный кабинет с единственным светлым пятном на стене, на которой висела таблица с английскими буквами для проверки зрения. Я села в кресло, и доктор начала проверку моего зрения. Этот визит к врачу состоялся благодаря неустанным требованиям российских консулов, с которыми я поделилась наличием проблем со зрением. Обычным заключенным ждать такой возможности приходилось месяцами.

До заключения я носила ежедневно сменяемые линзы, которые в ту страшную ночь в обезьяннике просто смыла в унитаз, понимая, что оставлять их в глазах опасно. Мое собственное зрение было достаточным для нормальной жизни, но коррекция легкой близорукости все же добавляла краски. Лишившись линз, я сперва очень испугалась и с непривычки жила, как в легкой дымке, предметы вокруг потеряли четкие очертания, и надписи информационных объявлений в тюремных коридорах рассмотреть мне не удавалось. Меня поймет каждый, кто имеет проблемы со зрением. Это довольно страшное ощущение, когда тебя вдруг вырывают из привычной зоны комфорта, ты вдруг, например, разбиваешь очки или из-за небольшого конъюнктивита не можешь несколько дней надеть линзы, а тут еще все сплелось воедино: я в непривычной обстановке, в тюрьме, на минуточку, и еще вижу все, как будто открыла глаза в мутной воде.

Врач определила, что мне нужны очки, но тут же сообщила, что изготавливать их будут от двух до двенадцати недель, а мои собственные, имеющиеся дома, мне передать ни в коем случае нельзя. И по сей день для меня остается загадкой – что я могла страшного совершить с пластиковыми очками?

В третьем кабинете меня ждал мужчина-врач, кажется, общего профиля. После непродолжительного осмотра на кушетке моего твердого, как камень, живота он сообщил, что, наверное, мне требуется смена питания на диету с наличием клетчатки, иначе я так долго не протяну.

На этом посещение докторов закончилось, и меня тем же путем через пустые коридоры офицер Литтл привела обратно в мою пещеру, а сама устроилась на пороге с пачкой попкорна.

Через несколько дней диету действительно поменяли на другую с «повышенным содержанием клетчатки» – белый хлеб заменили на серый, а кукурузные хлопья на отрубные.

– Так, Бутина, – обратилась ко мне однажды утром мисс Литтл. – Почему у тебя в отделении грязно?

– Что, простите? – не поняла я.

– Швабру в руки, и вперед. Мусор собери в мешок и поставь у входа.

Я не знала, что кроме своей камеры на меня возложена почетная обязанность уборки всего «моего» отделения. Но спорить не стала, даже обрадовавшись возможности побыть немного вне одиночки. За полчаса я вымела мусор из всех углов и собрала его в мешок, помыла пол шваброй. С этого момента у меня появилась новая принудительно-добровольная обязанность – уборка раз в три дня «моего» отделения. Когда на смену заступала мисс Синтия, она с удовольствием помогала мне в выполнении этой работы, поскольку очень любила чистоту. В этом мы с ней были похожи.

Человек – такая упрямая скотина, которая ко всему привыкает. Так, я привыкла к недосыпам, перестала обращать внимание на раздевание, мне стали безразличны обыски и изъятие личных вещей. «Хватит себя жалеть, – решила я. Вы не даете мне спать, окей. Значит, у меня будет больше времени работать». Борьбу за свою невиновность я не прекращала ни на секунду. Когда адвокаты добились разрешения на получение мною материалов дела в четырех канцелярских коробах, доверху заполненных тысячами листов-распечаток моих электронных сообщений, я начала составлять хронологическую цепь событий, выделяя те из них, которые доказывали мою невиновность. Листок за листком выкладывалась на полу бетонной камеры длинная змея моих, по мнению ФБР, преступных деяний, начиная с лета 2015 года по январь 2017 года.

Из тысяч электронных сообщений нужно было отобрать политически значимые, так или иначе упоминающие Россию и США. Денег на переводчика не было, а потому эти сообщения нужно было для адвокатов перевести на английский язык. Над русскими словами я писала английские. Змея ползла от унитаза по бетонному полу, поднималась на железную кровать, потом снова слезала на пол, потом – на табурет, потом – на стол, оттуда падала опять на пол и лезла обратно к унитазу. Я часами стояла над моей змеей, думала, делала пометки и ссылки, а когда приходили адвокаты, отчитывалась о проведенной работе. Эта вечная занятость спасала от депрессивных мыслей, давала чувство контроля над ситуацией и привносила динамику в рутину одиноких дней.

Мои адвокаты по очереди приходили ко мне почти каждый день. Это была большая редкость – обычно за счастье считается разговаривать с защитником пару минут раз в неделю или даже в месяц, но мои Боб и Альфред не бросили меня в беде. Поставив на паузу свои собственные жизненные планы, они боролись за мою невиновность вместе со мной. Мы были одной командой, единым целым, мы стали друзьями. Им пришлось непросто – в СМИ их откровенно ненавидели, в соцсетях называли «изменниками родины» за защиту русской шпионки, многие друзья и знакомые перестали с ними общаться, предрекая им бесчестие за ведение моего дела, адвокатская фирма, на которую они работали, все тверже выставляла ультиматумы о необходимости бросить это дело – деньги на оплату их счетов давно закончились, и я не скрывала, что, наверное, никогда не смогу с ними расплатиться – откуда у меня, у студентки с родителями в Сибири, найдутся сотни тысяч долларов на оплату их услуг?

Пол был единственным человеком, которому я честно высказывала свои опасения, что Боб и Альфред в конце концов просто откажутся работать в моем деле бесплатно, ведь благородство и самопожертвование имеют свойство заканчиваться, когда приходит день платить за квартиру и покупать продукты в магазине. Мой благоверный этих страхов не разделял: он убеждал меня, что это нормальная американская практика – адвокатам в радость работать в таком публичном резонансном деле: упоминания в прессе – это хорошая реклама, а значит, и новые клиенты. Сам он платить им не собирался, ссылаясь на то, что ему самому нужны деньги на оплату адвоката – против Пола уже за год до моего ареста было возбуждено уголовное дело по другой, совершенно не связанной со мной статье – мошенничество в особо крупных размерах.

Детали этого дела я не знала, он говорил мне, что это просто досадное недоразумение и все вот-вот разрешится, просто американское правосудие ошиблось. Когда арестовали меня, Пол сразу сказал, что его дело «такое же, как и мое» – раз я невиновна, то он – тоже, а все обвинения – чистый политический заказ. В это поверить было очень легко, аналогия была налицо, хотя на деле это было совсем не так. Больше того я, – как оказалось, тоже играла определенную роль в его уголовном деле, правда, не как сообщник, а как жертва.

Отчаявшись получить хоть какую-то помощь от Пола, мои адвокаты старались тему оплаты не поднимать – наверное, они не теряли надежды, что, может быть, когда-нибудь Россия вступится за свое дитя и всем миром поможет собрать хоть какие-то деньги на оплату их работы. Вопрос ребром они никогда не ставили и продолжали работу по моей защите.

Так появилась идея создания Фонда защиты Марии Бутиной. Сайт для фонда сделал буквально на коленке талантливый парень, друг моей сестры Павел Минев. Ни он, ни его семья никогда не знали меня лично и ничем моей семье не были обязаны, но, как известно: «Брат не всегда друг, но друг – всегда брат». Я помню, как Альфред на одной из наших встреч раскрыл передо мной ноутбук и показал проект сайта, попросив перевести его с русского на английский, чтобы запустить и англоязычную версию, не особо, впрочем, рассчитывая, что американцы вдруг станут жертвовать деньги на мою защиту. Я смотрела на экран с собственной фотографией и призывом о помощи и чуть не плакала, осознавая, какой я все-таки счастливый человек – за меня боролись всем миром, в то время как большинство американских заключенных остаются в камерах брошенными и одинокими на годы. Они никому были не нужны. А мне консулы приносили распечатки российских СМИ, в которых я видела, что в мою невиновность верили, меня ждали, и это не давало мне права расклеиться. Если я сломаюсь, то получается, они верили в меня напрасно?

Разумеется, первыми, кто собрал немного денег на мою защиту и телефонные звонки из тюрьмы, были мои родители, моя сестра, наши близкие родственники и друзья. Единственным человеком в моем американском окружении, которого они близко знали, был Пол, а потому все собранные деньги, 5 000 долларов, они перечислили ему. По непонятной мне и по сей день причине переводить деньги с российских карт напрямую на счет заключенного технически невозможно. О переводе этих денег на тот момент я ничего не знала. Пол непрестанно убеждал меня, что именно он из последних денег оплачивает мои баснословно дорогие звонки ему и родителям, на деле это было так лишь отчасти. Основным «спонсором» моего заключения была моя семья, впрочем, как оказалось, и его бытовых расходов на жилье, арендованный автомобиль, съем жилья в Вашингтоне, продукты и походы на встречи по ресторанам. Мою сестру Марину, которая занималась переводами средств, он уговорил ничего мне об этом не рассказывать, обещая, что эта ситуация – временная и он вот-вот возьмет на себя все расходы.

Когда меня арестовали, у Пола на руках также оказалась моя кредитная карта одного из российских банков, которую он тоже без зазрения совести пустил в дело. Моя сестра только и успевала, работая без выходных по ночам в аэропорту в качестве продавца-консультанта, пополнять баланс кредитки. В конце концов баланс ушел в глубокий минус, банк стал требовать оплату долга и бешеные проценты, и тогда Марина, наконец, обратилась к Полу за объяснениями происходящего и попросила как-то помочь погасить долг. Он клятвенно пообещал это сделать «завтра», но оно не наступило ни на следующий день, ни через месяц, ни через два или три. В какой-то момент банк просто заблокировал кредитную карту, что вызвало искреннее возмущение моего благоверного. Все эти подробности я узнала намного позже, когда сестра, наконец, расплакавшись, все мне рассказала. Но до этого момента истины было еще далеко.

Чтобы выжить, на Западе нужно стереть себя и написать заново. В отличие от российского общества, пусть немного безалаберного и ленивого, но при этом более свободного и менее зажатого в тисках закона. Россия живет немного на ощупь, «по справедливости», в то время как Запад, словно бетон, в котором нужно застыть, принять его и раствориться в нем, безропотно благодаря Большого брата за все.

Я никогда не жила в тюрьме недели или месяцы, я жила всего один день, потом еще один, и еще, и так далее. Российское консульство тем временем продолжало отвоевывать у вашингтонского изолятора все новые плацдармы, требуя соблюдения моих законных прав. Мне все-таки выдали очки уже через несколько дней вместо двенадцати недель, и консулы решили взять следующий рубеж – отстоять мои религиозные права.

– Мария, – сказал на очередной встрече российский консул Николай Пукалов. – В Вашингтоне есть православный приход. Если вы хотите, мы попробуем организовать вам встречу со священником.

– Я была бы вам очень благодарна, Николай Витальевич. Это бы меня очень поддержало.

– Хорошо, – кивнул Пукалов. – Мы попробуем.

Тем же вечером, как по волшебству, на пороге моей камеры появился тюремный капеллан – местный священник-протестант, совмещающий сан с обязанностями по соблюдению прав заключенных на свободу исповедания.

– Хотите ли вы исповедаться, заключенная Бутина? – начал пухлый чернокожий мужчина в футболке и джинсах с большим золотым крестом на шее.

– Нет, спасибо, я, пожалуй, воздержусь, – ухмыльнулась я в ответ. – Я бы хотела, чтобы мне предоставили право на исповедание моей веры. Я была крещена в православии.

– Что ж, – пожал плечами он. – Жаль. У нас в штатном расписании нет православных священников, потому если ваш священнослужитель надумает вас посетить, ему потребуется оформить соответствующие документы как волонтеру нашей тюрьмы. На это потребуется некоторое время…

– Ясно, – ответила я, понимая, что ждать этого придется, наверное, вечность. – Я подожду. Время у меня в избытке, знаете ли.

– Ну вот и договорились, – с облегчением вздохнул он. – Предметы религиозного культа я вам предоставить не могу. Христианские нательные кресты у нас под запретом, вот если бы вы были мусульманкой, тогда другое дело – мы бы выдали вам коврик.

Это утверждение полностью соответствовало тюремным правилам, которые я уже к тому времени в отсутствие другой литературы для чтения выучила почти наизусть.

– Могу ли я получить Библию? – поинтересовалась я.

– Посмотрим, что я смогу для вас сделать, – ответил он, поднимаясь с пластикового кресла и направляясь к выходу. И я поняла, что на поиски Библии, как и на «оформление документов» для визита православного священника, потребуется бесконечность.

«Мы никогда не задумываемся, какое великое изобретение – часы! По ним можно просыпаться, делать зарядку, ждать событий, ложиться спать, читать, принимать пищу и еще много-много всего замерять. Теперь каждый раз заглядываю на маленький экранчик будильничка, который бережно храню на столе около кровати. Вечером смотрела время, когда закончила читать – 10:54, ночью, когда принесли завтрак – 2:53, утром, когда вставать – 7:54, когда начала – 8:10 и закончила – 8:59 зарядку, когда пришла из душа 9:18, и после завтрака – 11:04. Каждый раз с нежностью думаю о моем хранителе времени», – эту запись я сделала в своем тюремном дневнике четвертого августа 2018 года, через девятнадцать дней после моего ареста, когда в моей жизни снова появились часы, которые я купила в тюремном магазине. Цифровые часы были на экранчике маленького, меньше ладошки, радиоприемника с прозрачным пластиковым корпусом, так были видны все внутренние органы моего радио – зеленые микросхемы, микроболтики, шурупы и соединяющие их провода. В комплекте с этим чудом китайских мастеров шли, наверное, самые дешевые в мире наушники с длинным тонюсеньким проводом. Все это великолепие, которое на воле стоило бы не больше десяти долларов, в тюремном магазине можно было купить не меньше чем за сто долларов.

С помощью моего сокровища можно было с трудом поймать несколько местных радиостанций и через шум расслышать магические звуки музыки. Я нашла радиостанцию с классической музыкой, и она стала моим спасением от давящего одиночества и нападавшего временами уныния, навеваемого беспросветным бесконечным серым дождем и еще более печальным моим положением. Слушая музыку, погружаться в мечты не хотелось – будущее было слишком туманно, чтобы мечтать, его у меня забрали, а вот прошлое, мои воспоминания – совсем другое дело, их у меня забрать не мог никто. Так я стала вспоминать яркие и радостные картины из моего детства.

Вот под звуки серенады Шуберта исчезли тюремные стены, и я под покровом ночи тихо прокрадываюсь в бабушкину кладовку или, как мы ее называли, темную комнату, полную зимних фуфаек, валенок, бархатных халатов, подушек и одеял, где стоит большой сундук, а в нем – дедушкина форма старшины советского военно-морского флота – темно-синяя фланелевая рубаха, черные брюки и ремень с латунной золотистого цвета пряжкой с пятиконечной звездой и морским якорем. Я аккуратно касаюсь рифленой поверхности пряжки и будто слышу гул волн Охотского моря у берегов острова Сахалин. Я откладываю ремень в сторону, за ним – аккуратно сложенную форму, и вот под ней – желанное сокровище и цель моих поисков – большой черный бинокль в кожаном чехле на серебристой кнопке, идеально повторяющем форму предмета. Я забираю находку и так же тихо на цыпочках, стараясь обойти скрипучие половицы, крадусь в ночной огород. Вот позади крыльцо. Аккуратно, чтобы не споткнуться в темноте, я иду по узенькой асфальтированной дорожке мимо огромной раскидистой калины и наконец останавливаюсь в середине сада, достаю бинокль, навожу его на ночное небо, настраиваю резкость колесиком между окулярами, и вот моему взору предстает яркое серое грустное лицо луны, испещренное кратерами, а вокруг него миллионы звезд-бриллиантов. И я мечтаю, что однажды, как Юрий Гагарин, тоже полечу туда, далеко-далеко к звездам… «Эх, только бы мне хватило времени, чтобы осуществить мечту», – думала я.

Визиты психотерапевтов не прекращались, как и не прекращалось бдительное, «для моей безопасности» наблюдение – меня продолжали будить каждые пятнадцать минут, раздевать, держать в одиночестве и вечной мерзлоте, но результата это не давало. Я упорно сражалась против системы. Тогда администрация тюрьмы решила придумать нечто новое.

Моим надзирателям выдали небольшую серебристую палочку с кнопкой на конце. В конце каждого коридора моего отделения был установлен круглый металлический датчик, похожий на устройство, считывающее магнитный ключ домофона. При поднесении палочки надзирателя к датчику раздавался громкий писк, эхом разносившийся по пустым коридорам отделения. Это действие им полагалось совершать примерно каждые пять минут. И признаюсь, этот писк просто сводил с ума. От него не спасали ни зажимание руками ушей, ни одеяло, от писка нельзя было спрятаться или убежать. Регулярно повторяющийся звук является разновидностью пыток, направленных на дестабилизацию психоэмоционального состояния человека. День и ночь, каждые пятнадцать минут меня будили включением света, а потом, стоило мне закрыть глаза, надзирательница направлялась к металлическому датчику – и раздавался писк. Это идеально с точки зрения чистых рук и отсутствия следов на теле. Физического воздействия как такового нет, а уж что там жертва на суде будет лепетать о писке датчика в отделении – извините, это просто меры безопасности тюрьмы!

Но и это не дало желаемого эффекта. Я продолжала красными от недосыпа глазами смотреть на психиатров, сквозь зубы улыбаться и отказывалась от «помощи» магических таблеток.

На этом моим вашингтонским мучителям я, видимо, вконец надоела.

– Бутина, с вещами на выход! – у моей камеры стоял целый отряд надзирателей в черной униформе. Мне бросили большой полиэтиленовый мешок для вещей.

Я тяжело вздохнула, понимая – спрашивать, что будет дальше, бесполезно, и стала собирать в мешок вещи.

– Поторапливайся, у нас нет времени тебя ждать, – скомандовала одна из женщин.

– Я могу позвонить адвокату? – спросила я.

– Нет, – рявкнула женщина мне в ответ. – Это нарушение мер безопасности!

«А я-то по наивности своей считала, что в Америке право на связь с адвокатом – святое», – про себя подумала я, но вслух ничего не сказала.

Я ускорилась, просто сбрасывая все вперемешку в большой мешок. Когда через пару минут сборы были закончены, мешок мне приказали погрузить в уже ожидавшую в коридоре желтую пластиковую корзину на колесиках, в которую я также перетаскала мои канцелярские коробки с документами. Меня заковали в железо, и процессия со мной во главе, неизменно придерживаемой за плечо грузной женщиной-надзирателем, последовала по пустым коридорам и лифтам на первый этаж здания. Там, в приемном отделении, где я уже была, когда меня только доставили в тюрьму, уже ждали два маршала – мужчина и женщина, жующая жвачку. Меня завели в маленькую похожую на кладовую камеру, заставленную ведрами, швабрами, метлами и сильно пахнущую бытовой химией.

– Раздевайся, – приказала мне маршал. И провела уже привычный обыск моего голого тела на предмет наличия запрещенных вещей. Убедившись, что у меня нет контрабанды, мне сказали одеться, надели кандалы, наручники и цепь на пояс, и повели в гараж, где уже ждал микроавтобус-автозак. По пути я успела попросить надзирательниц вашингтонской тюрьмы отдать все мои вещи девочкам из соседнего отделения, которые, как я знала, никогда не смогут себе позволить таких подарков из тюремного магазина, которые мне доставили по заказу друзей с воли. К сожалению, в ответ на мою просьбу они только рассмеялись, успев к моменту завершения моего досмотра в кладовой уже накрыть стол и выставить на него имеющиеся у меня в мешке конфеты и печенья.

Сердце от страха было готово выскочить из груди. Дело было к вечеру, а в это время в суд не забирают, адвокатам мне позвонить не дали, а значит, никто не знает, где я и что происходит. По маленькой деревянной подставке-лесенке я залезла в машину, за мной захлопнулась тяжелая дверь автомобиля, водитель завел двигатель, и когда тяжелая дверь гаража уползла наверх, меня повезли по медленно погружающемуся в ночь городу в неизвестном направлении.

Дорога сперва шла по людным улицам, где теплым вечером прогуливались влюбленные парочки и мамочки с колясками, а потом мы съехали на дублер, и за окнами оказался лесной массив. Женщина-маршал повернулась в мою сторону и сквозь пластиковую перегородку с металлическими решетками прокричала:

– Ты классическую музыку хочешь?

– Извините, мэм, – прокричала в ответ я, игнорируя ее вопрос, – а куда мы едем?

– Как приедем, узнаешь, – рассмеялась она и отвернулась. А из динамиков громыхнуло «Лебединое озеро» Чайковского.

Но от этого, на первый взгляд, безобидного вопроса волосы на моей голове зашевелились. Мое положение было незавидным – меня, закованную в цепи по рукам и ногам, везли двое военных в неизвестном направлении ночью через лес под классическую музыку. С учетом всего произошедшего по нарастающей за последний месяц и болезненного восприятия действительности после пережитых лихих девяностых ничего хорошего впереди меня не ждало. Вопрос был один – насколько плохим будет то, что меня ждет.

Когда машина подъехала к огромным железным решетчатым воротам, уже совсем стемнело. К окну автомобиля подошел охранник. Весело смеясь, они с водителем перекинулись парой слов, и охранник забрал какие-то бумаги. О чем шла речь, я не знала, так как разделяющая нас пластиковая перегородка практически не пропускала звук. Слева заморгала красная лампочка, и ворота медленно отворились. Машина въехала в карман, ворота за ней затворились, а через несколько секунд перед нами открылись еще одни ворота, и автомобиль въехал на территорию какого-то учреждения. Еще через пару секунд машина въехала в гараж, и меня выгрузили у железной двери с большим, почти во весь рост, окном. Сопровождающие меня маршалы нажали кнопку домофона. Через пару минут раздался низкий мужской голос, сообщивший, что к нам направлен надзиратель. Еще около получаса я просто стояла напротив двери, закованная по рукам и ногам, пока, наконец, дверь не отворилась и меня не завели в небольшое помещение, типа предбанника с железной лавкой и мусорной корзиной в углу. Чернокожая женщина-надзиратель в темно-коричневой рубашке с длинным рукавом и большой, размером с мою ладонь, золотой звездой на груди и серо-коричневых брюках с широкими черными полосами по бокам приказала мне положить руки на бетонную стену, сняла с меня кандалы и наручники и провела уже привычную процедуру обыска. Затем наручники снова надели, и женщина вывела меня через вторую дверь, оставив позади конвоировавших меня маршалов, в длинный темный коридор с чередой камер за железными дверями.

У одной из них мы остановились. Надзиратель набрала цифровой код, завела меня в камеру, сняла наручники и вышла, захлопнув на собой дверь. Послышался щелчок дверного замка, и повисла гробовая тишина. Одиночная камера представляла собой грязное бетонное помещение размером не больше два на три шага с железным туалетом и совмещенной с ним раковиной с двумя кнопками. Напротив двери была, видимо, кровать – бетонный выступ в стене, на котором лежал сложенный пополам грязно-серый резиновый матрас. Слева от кровати было окно в коридор, закрытое серыми жалюзи с внешней стороны, а в углу – маленькая черная видеокамера. Сколько времени – я не знала, где я – тоже было неизвестно, что и когда будет дальше – оставалось только догадываться. Я забилась в угол бетонной кровати, подтянула к себе колени и накрылась волосами, чтобы хоть немного согреться от пробирающего до костей холода. Так прошло несколько часов. В коридоре периодически раздавались шаги, исчезавшие в никуда, откуда они и появлялись.

«Пора просить есть, – подумала я. – Тогда придет надзиратель, а у него можно попробовать что-нибудь узнать». Я с утра ничего не ела, а уже прошло, пожалуй, добрых восемь часов. От отсутствия в организме живительной пищи ресурсов на обогрев замерзающих конечностей не хватало и мозг соображал очень медленно.

Я встала и тихонько подошла к железной двери. Приложив к ней ухо, я прислушалась к происходящему в коридоре, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук человеческого присутствия, но безуспешно – в коридоре стояла звенящая тишина, слышался только мерный гул ламп дневного света. Наконец, спустя, может быть, полчаса послышались шаги. Я стала стучать в железную дверь: «Эй, вы меня слышите?» – громко прокричала я. Шаги на секунду остановились у моей двери, но ничего не произошло, и звук снова растворился в гудении ламп. Я занялась разведкой своего пространства. Нажав одну из кнопок, я надеялась согреть уже посиневшие от холода руки в теплой воде, но не тут-то было. Тоненькая холодная струйка воды, едва выползавшая из крана, текла вниз по стенке раковины, не оставляя ни шанса напиться, ни уж тем более согреть руки. Мне все же удалось набрать немного воды в ладошку, чтобы попить. Спустя еще примерно полчаса шаги послышались вновь, и я бросилась к двери, тарабаня, умоляя дать мне воды. Кто-то остановился. Послышался звук щелчка, и дверь отворилась. На меня смотрел молодой белокожий темноволосый парень, от неожиданности – белых я не видела уже почти месяц, а единственными мужчинами, с которыми мне доводилось общаться, были мои адвокаты – я отскочила от двери обратно в угол камеры.

– Чего тебе? – спросил он, внимательно разглядывая необычную новенькую заключенную.

– Сэр, можно мне еды или хотя бы воды. Тут кран не работает почти, – попросила я.

– Не положено, – сперва резко отрезал он, но поймав мой взгляд, немного смягчился и продолжил: – Посмотрим, что я могу для вас сделать.

После этих слов он развернулся и резко вышел. И снова повисла тишина. Прошло еще время, – наверное, пара часов. Я так и просидела в углу, стараясь сохранить тепло.

Вдруг дверь отворилась и передо мной снова возник молодой надзиратель:

– На, ешь, – он протянул мне коричневый бумажный пакет. – Все будет хорошо, – улыбнулся он.

– Сэр, скажите, – аккуратно начала я, помня о главной цели просьбы еды, – где я? Сколько мне еще здесь быть? Что со мной сделают?

– Я не уполномочен вам говорить об этом, – снова отрезал он, развернулся и сделал шаг к двери.

– Сэр, пожалуйста, просто скажите. Будьте человеком, – попросила я.

Уже спиной ко мне он на секунду замер, тяжело вздохнул и потом, развернувшись вполоборота, добавил:

– Скоро за тобой придут. Сперва поговоришь с врачом, а потом тебя переведут в женское отделение. Больше я ничего сказать не могу, – отрезал он и снова захлопнул за собой дверь.

В пакете был уже привычный бутерброд из белого хлеба с кусочками колбасы и маленькая упаковка сока. Я быстро съела содержимое, снова забилась в угол и, немного согревшись от поступившей в организм пищи, задремала. Так прошло еще несколько часов.

Наконец надзиратель вернулся с наручниками:

– Пошли, – сказал он.

Я встала, подошла к нему на расстояние вытянутой руки и протянула запястья для наручников.

В конце коридора был маленький кабинет, где сидела толстая афроамериканка. Она за несколько секунд опросила меня о моем психологическом состоянии. Благо я уже знала, как нужно отвечать на вопросы о моих склонностях к суициду и неврозах, повторив «Нет» десяток раз.

Когда опрос был закончен, меня отвели к высокой стойке с окошками, напротив которой было несколько железных стульев и синий телефонный аппарат в углу. «Ага! – вспомнила я. – Буду просить о своем законном праве на один звонок». На стене справа от стойки красовались черно-белые полосы с цифрами, что, как я знала из фильмов, нужно для фотографирования заключенных. Вспышка-щелчок камеры – и следующим утром на первых полосах всех газет будет моя первая и единственная фотография в заключении или, как ее называют в Америке Mug Shot – измученное лицо в оранжевой робе. Ни одна из других тюрем, где мне довелось побывать, журналистам фотографии заключенных не отдавала, но единых правил по стране по этому поводу нет, а потому каждое учреждение решает самостоятельно, публиковать фотографии или нет. Александрийская тюрьма придерживалась принципа полной открытости или транспарентности, как это называется в Штатах, а потому весь мир получил прекрасного разрешения картинку страшной злодейки. Там же у меня снова сняли отпечатки пальцев, измазав их черными чернилами, и надели узкий пластиковый браслет с тюремным номером и моей новой фотографией.

С регистрацией было покончено, и надзиратель подвел меня к камере, дверное окошко которой было заклеено картонкой, вручил мне мешок-сетку с темно-зеленой униформой и приказал переодеться и принять душ. «Только быстро и без глупостей», – добавил мужчина, закрывая за мной дверь. Новая камера была вдвое меньше прежней, с унитазом и железным душем с холодной водой. Я быстро стянула с себя оранжевую робу, за пару секунд сполоснулась ледяной водой и надела выданную зеленую униформу с белой крупной надписью PRISONER на спине и постучала в железную дверь. Щелчок, и она со скрипом отворилась.

– Сэр, я могу позвонить? – жалобно протянула я, смотря прямо в глаза моему надзирателю.

Он в ответ лишь головой кивнул в сторону телефона на стене. По пути к телефону я заметила на стене часы – был час ночи.

Трясущимися от холода и страха руками я набрала заветный номер своего адвоката. Боб ответил сквозь сон:

– Алло. Мария, господи, почему ты? Ты где? – встрепенулся Боб.

– Боб, я не уверена, но кажется, это какая-то новая тюрьма. Мы ехали где-то полчаса, через мост, – начала я описывать свое путешествие.

– Почему же они мне не сообщили о переводе! Черт возьми, я же твой адвокат! Я понял, где ты. В этом районе только одна тюрьма – Александрийская. Я или Альфред будем у тебя, как только сможем. Мария, слышишь, ты держись, ладно? Я скоро буду.

– Хорошо, Боб, – сказала я и повесила трубку. Мое время истекло.

В окошке стойки мне закрепили новый пластиковый браслет и отвели обратно в камеру, где меня ждал мешок-сетка, в котором я обнаружила пару простыней, тоненькое шерстяное одеяло, три пары зеленых носков, двое трусов гигантского размера, один топ, заменявший бюстгальтер, две грязно-серо-зеленые футболки, тряпочку для мытья тела и маленький пакетик с мыльными принадлежностями – зубной щеткой размером с мизинец, пастой, крошечным дезодорантом и тоненьким кусочком хозяйственного мыла. По пути я также успела попросить у надзирателя какую-нибудь книжку. Сжалившись надо мной, он разрешил мне взять старенькую потрепанную книжку-роман «Жена путешественника во времени» американской писательницы Одри Ниффенеггер. Я расстелила простыню на грязном матрасе, сжалась в комочек под одеялом и, совершенно обессиленная, уснула.

Следующим утром мне принесли завтрак – на уже знакомом по виду коричнево-красном пластиковом подносе с углублениями под еду была какая-то каша, кусок белого хлеба и странная соленая липкая серая подливка.

Еще через пару часов меня отвели в тот же кабинет, где накануне ночью я общалась с врачом. Стройная рыжеволосая девушка в яркой синей кофточке и длинной в пол юбке колокольчиком, сообщила мне, что меня переводят в женское отделение, но какое-то время мне нужно будет побыть в режиме «административной сегрегации». Что это означает, я еще не знала, и наивно обрадовалась, что больше не увижу одиночную камеру в безмолвном коридоре. Единственное, что я попросила у женщины в синей кофте, была ручка и листок бумаги. Так у меня появился блокнот для записей. Это была великая победа, ведь я смогу продолжить свои дневники, подумала про себя я.

В отделение меня действительно перевели уже после обеда. В противоположном конце от стойки регистрации, где я была ночью, находился железный лифт, который привез нас с надзирателем на второй этаж. На выходе из лифта меня передали надзирателю за отделением – тоже молодому парню-блондину с массивным подбородком и каменным лицом – при виде меня оно вытянулось в гримасе удивления. Видимо, меня тут знали, как знал и весь мир.

Мужчина-надзиратель открыл дверь отделения прикосновением пластиковой карты, прикрепленной шнурком на поясе, приказал мне пройти по железным ступенькам лестницы на второй этаж, где была отперта дверь камеры один в один такой же, из которой, как я считала, я только что спаслась. И оставил меня в ней одну, захлопнув тяжелую железную дверь с небольшим окошком в верхней части.

– Но, сэр, – прыгнула я к уже закрытой двери, прислонившись к окошку руками, – я бы хотела позвонить моему адвокату.

В ответ надзиратель только ухмыльнулся:

– Позвонишь, когда у тебя будет свободное время, – ответил он, немного помолчав добавил: – Кажется, по графику, для тебя это в час ночи. – И ушел. Я снова осталась одна в каменной одиночке.

«Я в аду, – написала я в тот день в своем дневнике. – Все это – кошмарный сон, который не кончится ни сегодня, ни завтра и никогда».

– Евгений Александрович, можно вопрос? – подняла я руку во время очередного урока ОБЖ.

– Конечно, Маша, – ответил, ничуть не удивившись, Евгений Александрович Андреев, седой поджарый мужчина лет пятидесяти пяти в форме капитана Воздушно-десантных войск России. Уже несколько лет он был в отставке и посвятил себя преподаванию основ безопасности жизнедеятельности и физической культуры в городской гимназии № 22. Я всегда была невероятно любознательна и задавала миллион уточняющих вопросов на уроках, вызывая явное неудовольствие у одноклассников, спешивших испариться из класса со звуком школьного звонка.

– Возьмите меня на НВП, – хитро улыбнулась я.

– Даже не думай, Маша. Нет, нет, нет и еще раз нет. Ты – девочка, а девочки проходят курс медподготовки, – безапелляционно заявил учитель. – Урок окончен. Все свободны.

Школьники быстро подскочили, схватили уже заранее собранные в последние минуты урока рюкзаки, и наперегонки выбежали из класса. Я подошла к столу учителя.

– Не хочу я медподготовку, Евгений Александрович, возьмите на НВП. Я от вас не отстану, пока не возьмете.

– Маша, отстань. НВП для мальчиков. Иди на урок.

– Не пойду. Возьмите на НВП.

С того самого дня ежедневно каждую перемену я стала приходить к небольшой комнатке у спортивного зала моей школы, где располагался рабочий кабинет учителя и, как солдат в карауле, стоять у двери Евгения Александровича. Единственно возможным избавлением от меня был, как я неизменно напоминала, встречая хитрой улыбочкой учителя, – перевод меня из группы для девочек, которым в рамках уроков ОБЖ полагалось изучать оказание медицинской помощи, в группу к мальчикам, которые изучали основы начальной военной подготовки. Обязательная военная подготовка, которую в советские годы проходили все школьники вне зависимости от пола, теперь стала обязательной только для мальчишек. Девочек на НВП не брали. Но у меня был веский, как я считала, аргумент – окружение девочек мне казалось смертельно скучным и неинтересным с их увлечениями только-только появившимися на полках газетных киосков журналами моды, постоянными распрями и сплетнями о парнях из старших классов. Вдобавок к папиным урокам по стрельбе, я выросла в компании двух двоюродных братьев. Мы вместе лазили по деревьям, играли в шахматы и изучали книги про войну из дедушкиной библиотеки, а по вечерам слушали его рассказы про службу на флоте на Сахалине. А мой единственный и лучший друг в классе и, как я считала, «третий брат», Олег Евдокимов попал, разумеется, в группу НВП, согласно половой принадлежности.

Через две недели крепость пала – мое вечное присутствие было невыносимо, потому что Евгений Александрович втихаря любил курить на переменах в кабинете физической культуры, а мое постоянное присутствие в его планы не входило:

– Так, ладно. Только имей в виду, все нормативы будешь сдавать на общем уровне, без нытья и всех этих своих бабских штучек. И прекрати тут торчать наконец-то!

– Так точно, Евгений Александрович! – весело запрыгала я. – Отставить торчать тут!

Свое слово я сдержала, и с Евгением Александровичем мы встречались исключительно на занятиях по НВП в спортивном зале, где полагалось ходить строем, сдавать рапорт, отжиматься, бегать, собирать и разбирать на время автомат Калашникова и магазины к нему, а по особым дням нам давали и стрелковую практику – стрелять полагалось в разных положениях – стоя, сидя и лежа. В классе было всего шесть мальчиков на 20 девочек, так что можно считать, что у нас был, как сейчас принято говорить, персональный тренер.

– Так, бойцы, – сказал однажды, осматривая наш строй, Евгений Александрович и остановив свой военный строгий взгляд на мне, закатил глаза и тяжело вздохнул. – У нас скоро сдача нормативов. Соревноваться будем с параллельными классами. В команде должно быть минимум пять человек, так что я ожидаю, что вы все на сдачу явитесь, иначе, сами понимаете, про положительную отметку за четверть забудете. Всем ясно?

– Так точно, товарищ капитан! – хором ответили бойцы и я.

– А ты, Маша, будешь болельщицей, – строго отрезал Евгений Александрович, видя хитрую улыбку на моем лице.

Спорить было бесполезно, а потому в намеченный день и час я явилась в спортивный зал, где сдавали нормативы, правда, сразу в спортивной форме, на всякий, как говорится, пожарный случай.

Мальчики начали построение по классам. Когда все были в сборе, Евгений Александрович с ужасом обнаружил, что у бойцов нашего класса есть боевые потери – один ученик не явился, а соревноваться таким составом было нельзя. Ситуация для Евгения Александровича была крайне неудобная – нормативы принимал начальник местного военкомата, полковник и давний друг Андреева. Делать было нечего, из ситуации был только один выход – найти обученного бойца.

– Маша, иди сюда, – подозвал меня Евгений Александрович.

Я вскочила с низенькой красной лавочки для болельщиков у стены спортзала и, хитро улыбаясь, подошла:

– Да, Евгений Александрович, – сказала я.

Он тяжело вздохнул, осмотрев меня: перед ним, без сомнения, было лицо женского пола с длинными волосами, собранными в тугой хвост на затылке. И кивнул в сторону строя:

– Иди, блин. Только подъем с переворотом делать тебе не нужно, ладно? В зачет идут три норматива из четырех. Ты хорошо собираешь автомат, магазин и постреляешь из «воздушки». Только без глупостей, Маша. Пожалуйста.

На глазах у изумленной толпы болельщиков, учителей и мальчишек из параллельных классов, уже ликующих от близости победы над вот-вот уже почти дисквалифицированной команды «Г» класса, я заняла свое место в строю.

Стоило мне встать в строй, в зал вошел полковник военкома, грузный мужчина в военной форме с огромным круглым красным лицом, с черным планшетом в руках, и стал осматривать бойцов.

– Равняйсь! Смирно! Так, хорошо, «А» класс есть, «Б» на месте, «В» тут, «Г»… – его глаза остановились на моей серьезной мордашке со вздернутым по команде «Смирно!» носиком. – Евгений Александрович, это что?! Баба в строю?! – он резко повернулся в сторону нашего учителя. – Как это понимать?

Евгений Александрович, пожав плечами, доложил военкому положение дел. Полковник опешил, но делать было нечего, и я сдавала три из четырех нормативов вместе с мальчишками. Первое место мы, конечно, не заняли, но выступили достойно.

– Молодец, Маша, – похлопал меня по плечу Евгений Александрович, когда мероприятие закончилось. – Я в тебе не сомневался, но… – резко оборвал он, видя знакомую хитрую улыбку на моем лице, – на «Зарницу» я тебя все равно не возьму.

– Это мы еще посмотрим, Евгений Александрович, – ответила я.

На «Зарницу», военные сборы призывников, меня и вправду не взяли, но мое увлечение стрельбой на этом не закончилось, а только началось. У нас с моим другом-братом появилась «воздушка», пневматическая винтовка, стреляющая маленькими пластиковыми пульками, мечта любого ребенка, на которую по российскому закону не требуется никаких разрешений, и мы втихаря от родителей уезжали в лес стрелять по баночкам. Папа иногда брал меня с собой в песчаный карьер неподалеку от нашего дачного участка. С одной из таких стрельб я сберегла пустую гильзу от охотничьего патрона, проделала в ней дырочку и носила с собой в качестве брелока для ключей.

Позже оружейная тема в моей жизни из стрелковой практики переросла в стрелковую политику, и в нашем небольшом городе Барнауле появилось микроотделение оружейных энтузиастов, состоящее по большей части из меня, моих друзей и подруг моей сестры.

Уже после переезда в Москву число единомышленников оружейной организации выросло благодаря социальным сетям, и она получила свое название – «Право на оружие», придуманное нами – в одном из московских кафе. Тогда в моде был «Живой журнал», в котором я публиковала статьи по правозащитной оружейной тематике и приглашения на сбор сторонников. Логотип для организации изобрел мой давний друг, не мудрствуя лукаво разместив пистолет в разрешительном, будто дорожный знак, белом круге с голубой каймой. То, что агентам ФБР виделось как спецоперация, на самом деле называется «гражданское общество», о котором господа из Бюро не имели ни малейшего понятия, попав в силки собственных сказок про тоталитаризм в России. Наша организация, как и любое другое общественное движение в России, жила силами и на средства энтузиастов. Нас объединяла любовь к оружию и стрелковому спорту. Мы верили, что, проявляя гражданскую активность в рамках правового поля, можно не только отстоять уже предоставленное гражданам России право на владение охотничьим и травматическим оружием, но и со временем добиться расширения перечня доступного в личное пользование оружия до пистолетов и револьверов. Одни из членов нашей организации считали, что это важно, так как самооборона с таким оружием эффективней, другие видели это как политическое требование, знак роста доверия государственной власти своему населению, а третьи просто любили стрелковый спорт и мечтали о своем оружии для участия в соревнованиях. Вне зависимости от мотивации, мы боролись за право на оружие сообща: рисовали плакаты для митингов в нашем маленьком офисе на территории одного из бывших московских заводов, силами единомышленников проводили оружейные тренировки в подвальных стрелковых клубах, а меня, далеко не эксперта в вооружениях, но при этом единогласно избранного руководителя организации, бородатые мужчины-сторонники консультировали по нюансам оружейной тематики. Эти уроки я всегда принимала с благодарностью, а на критику реагировала подчас хоть и скрепя сердце, но сдержанно, понимая, что хвалить друга намного проще, чем критиковать.

Организации удалось найти спонсора – им стал один из российских бизнесменов, который периодически подкидывал денег общественникам. Получив источник финансирования, мы смогли нанять небольшой штат из пары человек, отвечавших за общение с прессой и организацию публичных мероприятий. Популярность группы серьезно выросла – наши ряды насчитывали больше тридцати тысяч россиян, почти в каждом регионе России были наши сторонники. Мы выступали на круглых столах Государственной думы, Совета Федерации, Общественной палаты России, а меня как председателя даже пригласили в рабочую группу при Правительстве РФ по разработке изменений в оружейное законодательство страны.

К нам за помощью стали обращаться граждане, которые нуждались в юридической и правозащитной помощи, поскольку применили оружие в ситуации самообороны и были за это преследуемы законом, как преступники, которые, якобы умышленно, нанесли вред здоровью или даже подвергли риску жизнь ни в чем не повинного прохожего. Для России эта проблема остается острой и по сей день, а спасти самооборонщика от тюрьмы частенько можно только привлечением внимания к его ситуации, поэтому мы, по возможности, помогали, указывая власти и гражданскому обществу на правовой беспредел. Большинство из этих случаев закончились полной или частичной реабилитацией обратившихся к нам за помощью.

Секрет успеха организации «Право на оружие» прост – ежедневная работа ее сторонников, сплоченного сообщества, объединенного общей целью. Чтобы поверить в это, ФБР пришлось бы признать сразу два совершенно невероятных для них факта: Россия – это демократическая страна, где существует гражданское общество, а россияне – не только молчаливая серая масса коммунистов в однотонных костюмах или беглые диссиденты, среди нас есть и гражданские активисты, предлагающие конструктивную критику действующей власти, которых никто за это не репрессирует и не содержит в застенках Лубянки, а даже, напротив, включает в деятельность законодательных институтов с целью совместной выработки решений существующих в государстве проблем. Если сами россияне в это часто не верят, поддавшись увещеваниям западных пропагандистов, то куда уж ФБР.

«Право на оружие» стало моим детищем, ребенком, созданием, которое я холила и лелеяла, но настал день, когда ему понадобился кто-то, кроме меня. К концу четвертого года моего руководства оружейной группой я стала замечать, что мой глаз «замылился», я не видела новых путей в борьбе за расширение прав граждан России на оружие, а превращаться в говорящую на одну и ту же тему голову для всей идеи было, как я считала, вредно. Мне нужен был новый этап в жизни, новая высота, а организации – новый лидер. Пришла пора уходить.

В организации появился новый председатель, и я оттолкнула с болью в сердце свое окрепшее и повзрослевшее дитя в самостоятельное плавание. Решение, знакомое, пожалуй, каждому родителю. Я уехала учиться в Америку и старалась, как могла, не вмешиваться в руководство группой, чтобы предоставить людям заслуженную самостоятельность. Хотя, признаться честно, пару раз я паковала чемоданы, чтобы поехать и возглавить какой-нибудь очередной митинг, но останавливала себя. Ребенок должен был научиться жить своей жизнью.

Без меня организация значительно убавила свое публичное присутствие в российском медийном поле, сосредоточившись главным образом на стрелковых тренировках и работе с дружественными структурами в области реформирования оружейного законодательства России. Именно с этой предвыборной программой и шел на пост моего преемника ее новый председатель. Чуждый политике, зато опытный стрелок и охотник, уважаемый в сообществе владельцев гражданского оружия, он сразу расставил приоритеты.

Мой арест стал шоком для членов и сторонников организации «Право на оружие». На многих из них отовсюду посыпались просьбы дать интервью. Подавляющее большинство владельцев оружия – совершенно непубличные люди, собственно, поэтому им и была нужна я как лицо, рупор и дипломат для продвижения требований защиты их прав. Основной удар пришелся, конечно же, по руководителю движения – ему приходилось раздавать сотни комментариев ежедневно. Это было бы тяжело и для профессионального политика, а что уж говорить о геологе с двумя детьми, живущем в небольшом сельском доме в четырех часах езды от столицы. Он был вынужден взять самоотвод, и организация оказалась на грани исчезновения.

Это заявление еще более подогрело интерес к моим оружейным соратникам. Ведь главное, что интересовало журналистов, – это, конечно, возможная моя связь с российскими спецслужбами и была ли сама организация неким спецпроектом Кремля для проникновения под этой личиной в республиканские прооружейные элиты США. Все казалось более чем логичным – меня арестовывают, организация прекращает свое существование за ненадобностью. Но не зря гласит русская народная мудрость: «Когда кажется, креститься надо», подразумевающая, что если человеческий ум начинает строить иллюзии, то в этот момент нужно сделать физическое действие и вернуться в реальность.

Но организация не исчезла, ее и всю борьбу за мое освобождение взвалил на себя первый заместитель экс-председателя и мой давний товарищ – Вячеслав Ванеев. Когда внутри «Права на оружие» стали возникать разброд и шатание, мол, а вдруг Мария Бутина и вправду агент Кремля, и стоит ли ей помогать в таком случае, Ванеев резко пресек любые инсинуации на этот счет, сказав:

«Всю правду мы об этой ситуации, наверное, никогда не узнаем, но я уверен в одном – кем бы она ни была, она – наша соотечественница, наш лидер, наш друг и единомышленник, а потому защищать Машу – наша святая обязанность».

Эти истинные слова сразу прекратили все попытки спекуляций на мой счет, вчерашние сомневающиеся вновь вернулись в ряды движения. Многие писали мне письма, направляли кто сколько может в фонд моей защиты. Это позволяло мне оставаться на связи с семьей и невозможно даже передать словами, насколько поддерживало морально.

Некоторое время спустя после этой встречи Ванееву позвонил один из моих давних оружейных друзей и, не желая ни славы, ни признания, попросил его передать моей семье внушительную сумму денег на адвоката. До самого освобождения ни я, ни моя семья, ни тем более пресса так и не узнали имени этого загадочного друга.

Только месяц спустя после возвращения на Родину мне стало известно, что тем человеком, который однажды позвонил председателю «Права на оружие» и предложил помощь, был российский бизнесмен Михаил Хубутия. Он никогда не спонсировал организацию и ничем мне не был обязан лично, он не хотел рекламы и публичной благодарности от государства или моей семьи. Михаил просто решил, что не может оставить меня в беде, так же, как он после потери любимого сына не оставляет в беде молодых ребят, заболевших депрессивным расстройством психики и на данный момент ведет работу по строительству реабилитационного центра для таких людей.

– Эй, – послышалось через дверь. Я лежала, свернувшись в комочек, сотрясаясь от холода и рыданий. – Эй, ты! Подойди к двери. – Голос был настойчив, но в маленьком окошке никого не было видно.

– Это вы мне? – ответила я, спустив замерзшие ноги на ледяной бетонный пол, и подойдя к окошку, заглянула в него. Оттуда снизу вверх на меня смотрела светловолосая девушка с маленькими голубыми глазками и остреньким носиком.

– Тебе, конечно. Можно подумать, у тебя там есть кто-то еще, – хихикнула она. – Если ты, конечно, не ку-ку. Говори в щелку двери, так лучше слышно.

– Ладно, – прокричала я, прислонившись к дверной щели, как посоветовала заключенная.

– У тебя какой размер? – раздалось в ответ из-за двери.

– Что, простите?

– Блин, размер трусов у тебя какой?

– Извините, но я не знаю, – робко ответила я.

– Так, ладно, отойди на середину камеры, я на тебя посмотрю.

Я послушалась и, чувствуя себя несколько глупо, отошла в центр камеры. Девушка за дверью подпрыгнула, и лицо появилось и исчезло в окошке двери.

– Ясно. Пятый. Вечером принесу тебе трусы и теплую кофту. Я так понимаю, что у тебя ничего нет, – безапелляционно заявила заключенная за дверью, и маленькие шажочки растворились в тишине коридора.

Я вернулась на свою бетонную кровать и еще несколько минут в недоумении сидела в одном положении, пытаясь осознать, что это было. Со времен обезьянника я не общалась с другими заключенными. Меня окружали только надзиратели. «Какая она? – думала я. – Что ей нужно? Зачем ей помогать мне?»

Когда зашло солнце, я снова услышала знакомый голос за дверью.

– Эй, ты! Я сейчас тебе просуну трусы и кофту под дверью, просто потяни за уголок.

И под дверью и впрямь появился коричневый уголок женских трусов, а за ними я вытянула и бежевую застиранную кофту с длинными рукавами.

– Господи, мэм, спасибо. Тут так холодно. Как я могу… – прокричала я в щелку – заплатить вам? Мне нечего дать вам взамен.

– Успокойся, ничего не надо, – послышалось в ответ. – Я в прачке работаю, нам перепадает иногда.

Шаги снова исчезли.

Я быстро напялила кофту, и это дало хоть какое-то спасение от постоянной дрожи из-за ужасного холода бетонной камеры.

Сколько было времени, я не знала, часов у меня снова не было, все вещи и документы у меня отобрали при переводе в новую тюрьму. Вечером, когда через узкое окошко в стене я увидела, что солнце уже клонилось к закату, надзиратель ключом открыла небольшой отсек в двери моей камеры, и в нее просунула поднос с ужином – огромной порцией макарон и парой печенек. И окошко тут же захлопнулось.

Я схватила поднос и оглянулась вокруг, соображая, как я буду есть. Стола в камере не было, так что есть можно было только на коленях или на полу. На коленях лучше не стоит, подумала я, заметив, что дно подноса заляпано едой – подносы составлялись друг на друга пирамидкой, поэтому остатки еды с нижнего подноса прилеплялись ко дну верхнего. Испачканную единственную униформу будет невозможно отмыть холодной еле-еле текущей из крана водой. Так что я решила есть на полу. Как скоро заберут поднос, было непонятно, когда в следующий раз покормят – тоже, потому я, уже наученная печальным опытом длительных по двенадцать часов перерывов в приеме пищи, как могла запихивала, почти не пережевывая, в себя макароны.

Не успела я разделаться с ужином, как окошко вновь открылось, и поднос потребовали отдать. Взгрустнув, что я не справилась со спринтом поедания тюремных макарон, я просунула наполовину полный поднос в окошко, которое тут же захлопнулось.

Ужин немного согрел меня, и я решила поспать. Во сне время идет быстрее, а ночью мне обещали «свободное время». Что это означает, я не представляла, но звучало обнадеживающе.

Стоило мне свернуться в клубок на бетонной кровати, на которой я уже расстелила матрас и простыню, и завернуться в выданное накануне шерстяное серое в больших синих квадратах одеяло, в мое окошко в двери постучали. Я вздрогнула.

– Эй, ты, – послышалось из-за двери. – Ты ничего не съела. Есть хочешь?

Я спрыгнула с кровати и, запутавшись в одеяле, подлетела к дверной щелке.

– Извините, буду, – прокричала в щель я.

– У меня немного есть, заказ из тюремного магазина принесут только в пятницу, но кое-что я просуну тебе под дверь, – на очень ломаном английском языке с неизвестным мне акцентом ответил голос. Я заглянула в окошко. На меня смотрела темноволосая женщина, похожая на цыганку и широко улыбалась практически беззубым ртом.

– Спасибо, – прокричала я в щель.

Через несколько минут под дверью появился уголок тоненького серого пластикового пакетика, вытянув который, я обнаружила несколько раскрошившихся соленых крекеров. Женщина исчезла.

Будь я на воле, я бы точно испугалась брать еду у незнакомки, но в тюрьме все иначе – во-первых, есть хотелось невероятно, так что инстинкт выживания все равно бы взял верх, а во-вторых, моя душа всеми фибрами хотела верить в то, что в этом мире все еще осталось добро. Мне нужно было верить, и я поверила этой женщине.

Устроившись на кровати, я решила разделить свои десять крекеров на ровные порции и спрятать под одеждой в ногах кровати, где ее полагалось хранить в большом пластиковом ящике, похожем на те, что дают в аэропортах при прохождении контроля. Как знать, что ждет дальше?

Я снова свернулась в клубочек, с головой накрывшись одеялом. Открыв глаза в домике из шерстяного одеяла, я увидела, как сквозь дырочки в ткани в мое убежище от яркого дневного света, который в камере не выключали, и страшного холода, проникает свет, похожий на бриллиантовые звездочки родного алтайского неба. Стало так спокойно, будто я снова дома… И я заснула.

Раздался громкий щелчок, от которого я чуть не подпрыгнула, металлическая дверь отворилась, и в нее заглянула полная чернокожая надзирательница в огромных черных очках в толстой пластиковой оправе.

– Свободное время. У тебя два часа. Напоминаю, что выход в общий зал только в полной униформе, – сказала она и ушла, оставив мою дверь открытой.

Стояла глубокая ночь, по узеньким окошкам в стене моей камеры хлестал дождь. Я натянула на себя штаны, кофту, а поверх зеленую рубашку-распашонку, посчитав, что это, видимо, означает «полная униформа», и тихонько подкралась к открытой двери. Высунув нос, я увидела тихий ночной коридор, погруженный в полумрак слегка приглушенного света гудящих люминесцентных ламп. Все камеры были заперты. Вокруг не было ни души. Я аккуратно вышла, стараясь не шуметь. Оказалось, что моя камера с большим черным номером 2F9 на двери находилась на втором этаже в самом конце коридора, где было еще шесть таких же камер. Напротив моей камеры на расстоянии не более полуметра стояли два пластиковых стола, а за ними – перила, наклонившись через которые, я увидела и первый этаж.

Рядом с перилами под самым потолком располагалось огромное, примерно в два человеческих роста, окно с непрозрачным со стороны тюремного отделения стеклом, чтобы надзиратели могли наблюдать за заключенными, оставаясь при этом невидимыми для наших глаз. В конце коридора была железная лестница, по которой я, стараясь не шуметь, чтобы не побеспокоить, наверное, видевших третий сон женщин-заключенных за плотными дверями камер, спустилась вниз. Там было еще шесть камер и длинная столешница с микроволновкой и двумя черными телефонными аппаратами, висевшими на стене. Я бросилась к телефонам, нужно было позвонить родителям, сказать, что я тут, все в порядке, я жива! «Господи, как же они сейчас переживают», – думала я.

Но телефон требовал какой-то пароль. Я быстро побежала наверх в свою камеру, вспомнив, что мне выдали целую пачку каких-то бумаг, возможно, там был и заветный пароль.

Вернувшись обратно к телефону, я пробовала снова и снова набирать номер, но, к сожалению, безуспешно. В телефонной трубке стояла тишина. Тогда я осмелилась позвонить прямо среди ночи моему адвокату. На этот раз мне повезло больше – Боб ответил уже через пару гудков и заверил меня, что завтра они ко мне обязательно придут. Сегодня их не пустили, потому что в тюрьме объявлен «локдаун». Это означало, что все входы и выходы из тюрьмы закрывались из-за какого-то форс-мажора, а заключенные запирались в своих камерах. И кажется, я знала, кто есть причина этого форс-мажора. Видимо, опять я. Единственное, что я просила Боба сделать, это сообщить моим родителям, что у меня все хорошо. Главное – это их успокоить, а я уж как-нибудь справлюсь.

Закончив разговор с Бобом, я огляделась вокруг. Напротив стола с телефонами был книжный шкаф.

«Так, это хорошо, – подумала я. – Смогу разжиться парой книг». В шкафу я действительно обнаружила несколько книг и еще целую гору туалетной бумаги, прокладок, пластиковых перчаток и сеточек, которые носят на голове повара и медицинские работники. Все книги были на английском языке, что, впрочем, после двухлетнего обучения в магистратуре в США для меня не составляло проблем, но читать на русском было бы все-таки приятнее. Одна книга на русском все же нашлась – это была темно-синяя Библия в мягком переплете. Ее и еще несколько каких-то исторических романов я утащила в свою бетонную пещеру.

Я опять застряла в книгах, и положенные два часа свободного времени пролетели в одно мгновение. Дверь отделения открылась, и снова вошла надзирательница:

– Время вышло, – сказала она.

Пора было возвращаться в одиночку до следующей ночи. Я покорно поднялась на второй этаж, и надзирательница захлопнула за мной дверь. На этот раз на душе было спокойнее – Боб скажет маме с папой, что все хорошо, а завтра, может быть, придет. С этой надеждой я легла спать.

Этой ночью мне приснился странный сон о человеке, о котором я во всем этом безумии совсем забыла. Мое подсознание почему-то вытащило на свет Божий из недр моей памяти Патрика Бирна, американского миллиардера, благодаря которому я когда-то увидела Статую Свободы, символ американской свободы и демократии, с высоты птичьего полета. Он отчего-то плакал, говорил, что ему очень жаль меня, и он всегда меня любил.

Как выяснится позже, и этому сну была причина. Наверное, не зря говорят, что люди обладают некой способностью передавать сильные мысли и чувства на расстоянии. Патрик в ту ночь действительно страдал, потому что знал, что виновен в страшном преступлении, жертвой которого была я.

Следующим утром тюрьму закрыли на общий карантин, или «локдаун». Все заключенные остались запертыми в камерах. Завтрак подали через окошки для еды, которые после отчего-то не закрыли. Я подползла к открытой щели и заглянула в коридор – там было пусто и тихо. В двери напротив, тоже в угловой камере, было открыто такое же окошко, как и у меня, и там, в полумраке, кто-то шевелился.

– Эй, – вполголоса позвала человека в соседней камере я, стараясь не нарушить тишину коридора, – извините, а можно с вами поговорить?

Шевеление на секунду прекратилось, и в окошке появились раскосые глаза:

– Привет, – сказала девушка напротив, и ее глаза улыбнулись.

– Привет! – тоже улыбнулась я. – Предлагаю познакомиться. Меня Мария зовут. А тебя?

– Клара, – ответил голос из-за двери.

– Что ты делаешь, Клара? – поинтересовалась я, стараясь нащупать тему для разговора.

– Спать собираюсь.

– Ой, извини, я не хотела тебя потревожить, – смутилась я, про себя подумав, что странно спать утром, хотя, как говорится, «на вкус и цвет».

– Ничего. Я все время сплю, – зевнула заключенная. – Так время быстрей проходит. – Мне утром и вечером снотворное дают уже много месяцев. Я только поесть просыпаюсь. Ну все, пока! Девушка скрылась где-то в глубине камеры, и уже через несколько минут послышался громкий раскатистый храп.

Заключенная не обманула. Ее храп был постоянным звуком в наших стенах. К нему и я со временем привыкла, как к мерному гудению люминесцентных ламп. Так я воочию впервые увидела то, что ждало бы меня, согласись я на прием волшебных психотропных таблеточек. Страшно представить, что происходит с мозгом человека, если он все время, днем и ночью, спит. Такие заключенные, конечно, сверхудобны – по сути, это только тело, иногда выползающее за подносом с тюремной баландой и не доставляющее проблем. Оно просто существует. Летят дни, месяцы, годы, а человек постоянно пребывает в царстве Морфея. Клара не была, как я, в режиме социальной изоляции, на одиночном содержании двадцать два часа в сутки в камере за запертой железной дверью. В редкие моменты возвращаясь в наш мир, она медленно, придерживаясь за бетонные стены и железные перила лестницы, сползала на первый этаж, там ела и снова исчезала в темноте своей камеры.

Как я потом заметила, Клара была далеко не одна такая, многие девушки в отделении плотно сидели на разных дозах успокоительного для «собственной безопасности» – они странно, невпопад, улыбались, у них была замедленная речь, как у пьяного, они теряли логику повествования, неожиданно забывая, о чем только что шел разговор, и очень много спали. Когда медсестра вовремя не привозила тележку с медикаментами, они становились раздражительными и подчас агрессивными.

Психотерапевты в тюрьме всегда были в состоянии боевой готовности. Записаться на прием было несложно, нужно было только заполнить маленький листок бумаги, и «помощь» уже в пути. Тех, кто не записывался самостоятельно, регулярно посещал улыбчивый доктор в белой рубашке. Особое внимание он уделял тем, кто только что вернулся с судебного заседания и плакал по телефону, разговаривая с близкими. Кроме таблеток можно было нарваться на изоляцию в особой одиночной камере на первом этаже. Там заключенного оставляли лежать в смирительной рубашке и щедро накачивали успокоительным. Отдельных везунчиков в некоторых тюрьмах, где мне удалось побывать, как, например, в Оклахоме, из-за недостатка камер придумали просто сажать замотанными в смирительную рубашку на стул и привязывать к нему. Стоило человеку, потерявшему, например, кого-то близкого на воле, а такое случалось, к сожалению, нередко, истерично зарыдать в трубку, бывалые заключенные отделения всеми правдами и неправдами пытались оттащить его от телефона, объясняя, что и без того незавидное положение может стать еще хуже. Однажды я видела, что бывает, если этого сделать не удалось. Девушки не было около недели, а когда она вернулась, то постоянно неестественно улыбалась и говорила, что у нее все просто замечательно. Это была самая страшная улыбка, которую я видела в своей жизни.

«Господи, – думала я, – разве так можно?! Что же с ними будет, когда они через много лет окажутся на свободе? Это же больше не человек, а просто овощ. Их же медленно убивают. Что это? Новая лоботомия, которой в 1940-е годы в США “успокаивали” солдат, возвращавшихся с фронта и испытавших тяжелое душевное потрясение? Тогда одной из главных причин широкого распространения лоботомии стало стремление снизить расходы на содержание обслуживающего персонала. Мир изменился? Вы уверены?».

Я по телефону не плакала. У меня и так все было очень хорошо.

Следующей ночью мне снова дали «свободное время». Быстро натянув униформу, я выбежала в коридор и спустилась по железной лестнице прямиком к телефону.

– Джим, извини, что я в два часа ночи, – пожала плечами я, сжимая на драгоценные несколько минут телефонную трубку. – Прости, другого времени у меня нет. Знаешь, здесь так тихо и холодно, как в могиле, наверное…

– Привет, Мария! Рад слышать, – бодрым голосом без тени сонливости ответил голос в трубке.

Этот спокойный добрый голос в ночной тишине сотни раз спасал мой рассудок от помешательства. Это был мой друг Джеймс Бэмфорд, или Джим, как его называла я. Его телефонный номер я всегда знала наизусть, поэтому даже отобрав у меня все вещи, тюремщики не смогли забрать у меня главного – моей памяти и здравого рассудка, отдавать который я была не намерена ни за что, а ведь именно за ним так охотились мозгоправы с психотропными таблетками. Он разговаривал со мной каждую ночь и никогда не признавался, что ему наши беседы доставляют хоть какое-нибудь неудобство. Он говорил, что писатели, мол, ночные хищники, они будто совы, выходят на охоту за вдохновением в тишине и покое темного время суток, когда никто не может нарушить их концентрации и погружения в написание книг. По голосу я слышала, что он улыбался. Нас было только двое в звенящей тишине ночи, когда весь мир отправлялся в царство снов.

– Спасибо, что ты ответил на мой звонок, Джим, – благодарила его я.

– Я всегда буду рядом, – отвечал Джим.

Я называла его человеком, который всегда берет трубку. Сложно объяснить, насколько это важно обывателю, который не бывал в тюрьме, тем более на одиночном содержании, когда у тебя есть всего несколько минут на звонок. Нет, пожалуй, ничего страшнее, когда в трубке только идут бесконечные длинные гудки, бегут секунды, а мозг рисует самые страшные картинки того, почему нет ответа: может быть, с ним что-то случилось, авария, катастрофа. Может быть, телефон не сработал, а может, он просто спит. А вдруг случилось непоправимое и его уже вовсе нет в живых?

– Джим, я ничего не сделала.

– Я знаю. Я верю тебе.

Джим всю жизнь посвятил исследованию темы шпионов и спецслужб. Он – всемирно признанный эксперт в этой области, книги которого всегда становились бестселлерами, а приведенные в них факты никогда не подвергались сомнению. Джеймс Бэмфорд в 1986 году раскрыл миру тайну существования Агентства национальной безопасности США, американской спецслужбы, созданной с целью слежки за всеми коммуникациями Америки и мира. До выхода его книги американское правительство тщательно скрывало этот постыдный факт, заявляя, что свято следует конституционному праву граждан на тайну переписки, а на практике читало каждое сообщение, слушало каждый разговор. Оно ненавидело Бэмфорда всеми фибрами души, как занозу, которая все время ныла. Власти угрожали ему уголовными делами, пытались изъять его книги из обращения, но Джим не сдавался. Он привык плыть против течения, говорить правду там, где остальные трусливо молчат или в один голос вторят официальной линии партии.

– Джим, когда это закончится?

– Я не стану тебе врать. Я не знаю. Могу обещать тебе только одно: я расскажу миру правду.

И он никогда не врал. Никто не мог ничего предсказать в деле, в котором не было ни преступления, ни доказательной базы, зато был политический заказ на разжигание ненависти к России, воплощением которой была на тот момент я. Насколько далеко могло зайти беспринципно жестокое американское выборочное правосудие в публичной казни «врага народа»? Публика жаждала крови. Все началось с ареста, за ним – месяцы одиночного содержания, собачий холод, лишение сна, бесконечные обыски с раздеванием, направленные на унижение человеческого достоинства, попытки посадить на транквилизаторы, делающие из человека безвольную куклу. Человеческая фантазия, как известно, безгранична, а когда речь идет о таком политически значимом пропагандистском деле, как шоу по уничтожению источника всех бед и несчастий, тем более. Единственное, что мог сделать Джим, – это кричать во весь голос о происходившем судилище в надежде, что во всеобщей истерии его сильный голос побудит хоть кого-нибудь на секунду остановиться посреди разъяренной, жадной до зрелищ толпы и хотя бы задуматься о происходящем.

Так, день за днем, он работал над журналистским расследованием, по крупицам собирая факты, доказывающие абсурдность обвинения и показывающие истинные причины происходящего. Брать у меня и моих адвокатов комментарии для расследования он не мог – судья наложила запрет на наше общение с прессой, все материалы были засекречены, поэтому он мог полагаться только на свои силы и опыт. Он мог говорить со мной только как друг, если бы в прослушиваемых разговорах заметили хотя бы намек на то, что это интервью, наше общение бы моментально прекратили. Продолжать разговоры и встречи было опасно, будто идти по тоненькой кромке весеннего льда. Но мы были друзьями много лет, а потому понимали друг друга с полуслова.

У нас был свой, особенный язык намеков и подсказок, расшифровывая который, он ясно узнавал направление, куда я советовала ему двигаться, намеки на людей, с которыми стоит поговорить, и упоминание как бы вскользь места, где можно найти ответы. И мы рисковали. Так, он шел через эти лабиринты недосказанностей долгие месяцы, и наконец, в начале февраля 2019 года, спустя полгода после моего ареста, он сдержал свое слово: рассказал миру правду. В прессе вышла его статья «Шпионка, которой не было»[12]. Она стала первым, но и по сей день единственным материалом в американской прессе в мою защиту. Как и всегда, статья Бэмфорда не пришлась по вкусу властям США, мне даже устроили отдельный допрос, буквально по каждой букве этого материала, но факты были настолько неопровержимы, что все закончилось ничем – статья так навеки и осталась на просторах Интернета и на глянцевых страницах общественно-политического журнала «Новая Республика». Джим всегда говорил мне, что настанет тот день, когда люди поймут, как цинично ими манипулировали, поставив целый пропагандистский спектакль. Джим никогда не обманывал, просто этот день, наверное, еще не наступил.

– Джим, я хочу домой. Обещай мне, что, когда это все закончится, ты приедешь ко мне в гости, на Алтай.

– Обещаю.

В то время как разговоры с Джимом придавали мне сил, телефонные беседы с Полом эти силы отнимали. Надеясь найти поддержку у любимого человека, я тоже звонила ему каждую ночь. Сонным и измученным голосом Пол сообщал, что он от всех связанных со мной переживаний находится практически при смерти, не может ни есть, ни спать, а не покладая рук борется за мое освобождение, которое произойдет буквально завтра. Мне было очень жаль Пола, и я пыталась поддержать его всем, чем могла, успокаивая его и уговаривая продержаться еще чуть-чуть. Мой благоверный утверждал, что тратит последние деньги на оплату моих телефонных звонков, за что я ему была безмерно благодарна, не имея, на самом деле, ни малейшего понятия, что за каждую минуту этой психологической поддержки свободному Полу платит моя семья.

Так прошло еще пару недель моего одиночного заключения. Единственное, что спасало меня тогда, – это мой дневник, в котором я написала, что у меня нет цели выжить неделю, месяц или год. Задача была: прожить еще один день от рассвета до заката, а за ним – еще один.

Однажды в окошко моей двери заглянул надзиратель:

– Собирайся, Бутина! К тебе посетитель. У тебя пять минут!

«Посетитель? Ко мне? Кто? – ломала голову я, быстро натягивая тюремные штаны. – Адвокаты были утром, а российские консулы приходили вчера. Кто же это?»

Через пару минут дверь щелкнула, надзиратель с главного пульта разблокировал замок. Теперь ее можно было лишь слегка толкнуть, и дверь открылась. Я быстрым шагом прошла через отделение, приветливо улыбнувшись женщинам, игравшим в карты на первом этаже. Они с любопытством посмотрели на меня: визиты вне графика тут – редкость.

У двери отделения уже ждал надзиратель. Он приказал мне выйти, а сам запер дверь и последовал за мной к лифту. В лифт с нами вошли с большой желтой пластиковой корзиной на колесиках еще несколько женщин-заключенных под присмотром высокого седовласого мужчины-надзирателя, которого я в нашем отделении на сменах никогда не встречала. По запаху порошка из корзины и стопкам коричневых простыней в ней я догадалась, что это, видимо, делегация работниц прачки. Разговаривать мне с ними не разрешалось, а потому, чтобы не провоцировать диалог, я просто уставилась на ребристый железный пол лифта. На первом этаже вышли только надзиратель и я. Это был уже знакомый мне коридор, где в одной из камер держали меня целые сутки в одиночке перед оформлением в новую одиночку, правда, в отделении, что было уже не так ужасно – сквозь дверь иногда слышались голоса, работающий телевизор и иногда даже веселый смех женщин-заключенных. Что уж и говорить, что через дверь и, если совсем повезет, через окошко для еды иногда случался контакт с сочувствующими мне друзьями по несчастью. Возле страшной двери одиночки сердце ушло в пятки: «Только не сюда, – повторяла про себя я, – только не сюда. Я больше не выдержу». Но эту камеру мы прошли и где-то в середине коридора остановились перед другой, у которой была железная дверь с большим пластиковым окном.

Надзиратель открыл дверь магнитной картой и пропустил меня внутрь. В камере стоял маленький пластиковый стол, два стула. С одного из них, когда я вошла, поднялся высокий пожилой мужчина в черном подряснике с большим серебряным крестом на длинной цепочке, с седой, аккуратно подстриженной полукругом бородой, голубыми мудрыми глазами и теплой улыбкой, от которой все в холодной камере вдруг, казалось, согрелось весенним солнышком.

– Здравствуйте, Маша, – сказал он, улыбнувшись. – Слава Богу, я смог к вам попасть. Я так долго пытался встретиться с вами. Российские консулы позвонили мне, и я сразу же начал оформление необходимых бумаг. Я только-только получил разрешение на встречу от вашингтонской тюрьмы, как вас оттуда перевели сюда, и я был вынужден оформлять все документы заново. Впрочем, это – не главное. Главное, что вы здоровы. Меня зовут отец Виктор Потапов, я настоятель Иоанно-Предтеченского собора в Вашингтоне.

Он обнял меня и три раза, по православному обычаю, поочередно поцеловал в обе щеки. По моему лицу градом потекли слезы – это было первое доброе прикосновение ко мне за прошедшие полтора месяца. Правила тюрьмы не разрешали заключенным касаться друг друга, а адвокатам разрешалось только быстро пожать заключенному руку. Единственным контактом с человеческим существом было придерживание меня за плечо надзирателем при конвоировании, обыски руками в резиновых перчатках и надевание цепей на мои запястья и щиколотки.

Моя семья была, как это принято говорить, «умеренно православной». Мы отмечали православные праздники, иногда посещали церковь и придерживались нестрогого поста, но глубокой веры в семье никто не придерживался, хоть мама и бабушка хранили несколько икон на прикроватных тумбочках. В детстве я была верующим ребенком, но ни с кем этим не делилась. Меня крестили в десять лет в деревне у бабушки, и с тех пор по ночам я всегда благодарила Господа за прожитый день и порицала себя за те поступки, которые благопристойными не считала. Когда я стала взрослей, эта привычка затерялась в суете рабочих будней и ежедневной рутины, так что не относила себя ни к атеистам, ни к глубоко верующим людям. Жила себе как-то и жила, не задумываясь о том, что будет дальше, когда меня не станет.

Не знаю, чего я ждала от этой встречи с отцом Виктором. Наверное, порицания в стиле: мол, дочь моя, покайся, дела твои плохи, вероотступница. Я даже, честно сказать, и не знала, о чем положено говорить со священником. И стала усиленно копаться в своей голове, стараясь припомнить что-нибудь из детства, когда деревья были большими, церковь – приютом, в котором всегда можно было найти поддержку, а Господь добрым и всепрощающим. Густо покраснев, я честно призналась, что не знаю, что сказать.

Отец Виктор снова улыбнулся своей доброй и располагающей улыбкой и ответил:

– Все в порядке, Маша. Расскажите мне, что у вас случилось.

– А я могу вам верить? – робко спросила я, глядя священнику прямо в глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-нибудь, что дало бы мне повод усомниться, но повода не было. Он только в ответ улыбнулся и сказал:

– Конечно, можете, Маша.

Не знаю почему, но мне этого хватило. И тут меня будто прорвало – я так долго была сильной – нельзя было расстраивать родителей, а потому я душила в себе рыдания, нельзя было показывать слабость мучителям, это было унизительно, нельзя было рыдать при адвокатах, им самим было несладко, да в драгоценные моменты общения по моему делу требовалось собраться и включить режим максимальной концентрации внимания. Перед отцом Виктором не нужно было быть сильной. И ему можно было верить. Перед ним можно было стать просто человеком и просто рассказать, что камнем давит на сердце. И, наверное, целый час, а может, и больше я рассказывала, что со мной произошло, про детство, родителей и бабушку, сестру и домашнего кота, заключенных и надзирателей, во всех деталях, через всхлипывания и рыдания. Когда я, наконец, нашла в себе силы остановить свой словесный поток, потому что мне стало неудобно, что я трачу так много ценнейшего времени отца Виктора зря, я сказала:

– Отец Виктор, мне, наверное, надо исповедаться, но я не знаю, как, если честно.

– А что вы, Маша, сейчас только что сделали? – снова улыбнулся мне он.

Так в моей жизни, без моего ведома, произошла моя первая в жизни настоящая искренняя исповедь, от которой стало так легко и спокойно на душе. В нашей встрече не было проповеди, в ней была только Любовь, видимо, та самая Любовь к ближнему, о которой написано в Библии.

Отец Виктор передал мне через администрацию тюрьмы маленькую книжечку-молитвослов, первую книгу такого рода в моей жизни. Его книги тщательно проверялись несколько дней, а иногда и недель, видимо, на наличие скрытого шифра, но главное, я их все-таки практически всегда получала. Других книг передавать мне не разрешалось – только религиозную литературу. Правда, в тюрьме была небольшая библиотека, из которой раз в неделю привозили на тележке книжки – по большей части второсортные любовные романы американских писателей, которые обычно читают по пути на работу в метро, а потом выбрасывают, начисто забывая содержание. Одному заключенному в камере разрешалось иметь только пять книг, любой бы на моем месте предпочел религиозные книги на русском языке с прекрасным слогом и великолепным, ободряющим посылом желтым книгам в стиле «Он был тайный агент, а она – домохозяйка, и они остались вдвоем случайно, отрезанные от мира снежной метелью».

Так отец Виктор стал приходить ко мне дважды в месяц. Он приносил мне книги о православии. И опять же, к своему стыду, я ожидала книг в стиле «меньше думай, больше молись», но литература была далека от подобных упрощений – это были интереснейшие произведения об основах православной веры, устройстве храмов, мысли православных святых, наполненные глубокой философией жизни и смерти. Я стала дозировать чтение так, чтобы растянуть удовольствие до следующей порции от отца Виктора, выписывала для себя важные мысли и делала заметки.

Однажды вечером после ужина дверь снова отворилась. Надзирательница держала в руках пачку открытых конвертов.

– Тебе письма, заключенная Бутина. Конверты я заберу. Если тебе нужны контакты отправителя, скажи.

Я кивнула, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоя на холодном полу одиночки.

Надзирательница надорвала конверты, тщательно прощупала каждый листочек, вырвала все металлические скрепки, которые соединяли уголки листов, грубо выругавшись, что в следующий раз они просто отошлют письма обратно, если обнаружат хоть одну. Она вырвала маленькие кусочки конвертов с адресами отправителей и протянула мне пачку бумаг. Позже я узнала, что эта процедура связана с тем, что отправители могут пропитывать плотную бумагу для конвертов наркотическим раствором, таким образом ее поедание приведет к токсикации организма. По этой же причине запрещались открытки, любые цветные картинки-распечатки на принтере; фотографии позволяли получать исключительно на фотобумаге. Хранить в камере больше пяти штук фотокарточек тоже не разрешалось. Превышение этого количества – дисциплинарное взыскание.

Переданные мне письма, судя по датам, пришли в тюрьму давно – почти месяц назад, но, видимо, подверглись тщательной проверке на тайный шифр или невидимые чернила, которыми, как известно, пользовался Владимир Ильич Ленин во время своего заключения в царской тюрьме. Отчаявшись раскрыть тайнопись, мне все-таки отдали письма от мамы, папы, бабушки, сестры и ее подруг. Мама бережно приложила к своему письму распечатки слов наших любимых стихов и песен. Представляю, какое смятение это вызвало в рядах аналитиков ФБР!

Отправка писем была воистину спецоперацией. Обычные письма, отправленные мне из России, не доходили, потому что требовалось их сперва написать, далее – сфотографировать, потом – отправить по электронной почте Полу или Джиму, те их распечатывали, вкладывали в конверты и отправляли почтой в тюрьму. Джим жил в десяти минутах езды на автомобиле от тюрьмы, но эти минуты были равны иногда трем месяцам тюремного времени до момента получения мной заветных строк. Мои ответы проделывали аналогичный путь за такое же время. Но, как я всегда говорила, не это главное – важно было лишь то, что я их в конце концов получала.

На все письма письмо я отвечала тщательно, старательно выводя каждую букву. Я представляла, что вот рядом моя сестричка, и я будто говорю ей:

– Привет, моя любимая Мариночка! Ты прости меня, что все так вышло. Мне очень хотелось бы, чтобы ты могла гордиться своей старшей сестрой за что-нибудь выдающееся – достижения в науке, искусстве, бизнесе, в конце концов. А теперь все будут показывать на тебя пальцем, говоря, что твоя сестра в тюрьме и что еще хуже, – в стране, о которой она отзывалась с таким уважением, как об островке демократии и прав человека среди бушующего бесправия в этом мире. Неприятно признавать свои ошибки, малыш, но еще больнее понимать, что расплачиваться за них будешь ты. Прости меня, что я не звоню тебе. Я не знаю, что сказать. Я хочу, чтобы ты забыла хотя бы на время меня, весь этот кошмар и жила своей молодой активной жизнью, а не плакала обо мне.

Но сестра, конечно же, не послушала меня. Мое заключение она разделила со мной, отказавшись от своей жизни, радости беззаботной молодости, и с утра до ночи проводила на работе, чтобы заплатить за мои телефонные звонки домой. Каждый звонок в Россию в эру многочисленных мобильных мессенджеров стоил тридцать пять долларов США за пятнадцать минут разговора.

Моя сестра взяла на себя организацию работы фонда для пожертвований в мою защиту. Она связывалась с моими друзьями и знакомыми, просила их о помощи. На Марину, наряду с моим отцом, пришелся медийный удар – журналисты быстро вычислили сестру с помощью социальных сетей и денно и нощно ее атаковали. Она не сдавалась и миллион раз повторяла, что ее сестра ни в чем не виновата.

Однажды девушка решилась сменить место работы на то, где оплата труда была немного выше, а значит, можно было купить несколько дополнительных минут телефонного разговора с сестрой. Марина подала свое безупречное резюме, первая строчка которого гласила, что она – магистр факультета электроэнергетики Санкт-Петербургского политехнического университета, учебного заведения, входящего в первую десятку лучших вузов России, а за ней следовал список предыдущих рабочих мест с блестящими отзывами начальства. В кадровом отделе ее встретили с распростертыми объятьями: Марина без труда сдала все квалификационные тесты и получила «зеленый свет» от всех инстанций. Последняя подпись была за генеральным директором фирмы.

Начальник, увидев Марину, широко улыбнулся. Его рот растянулся еще шире, когда он увидел, что они – выпускники одного вуза: «Я своих не бросаю! У меня такая традиция. Тем более все необходимые этапы трудоустройства вами пройдены», – громко заявил он, подняв со стола ручку, чтобы скрепить трудовой контракт размашистой подписью, но вдруг его глаза остановились на фамилии девушки: «Где-то я, кажется, это уже слышал», – задумался он. Марина рассказала руководителю о своей печально знаменитой родственнице, находящейся под следствием в американской тюрьме. «Да что вы говорите! – всплеснул руками он. – Бедная девочка! Я так переживаю за нее. Вы знаете, – обратился он к Марине, – я молюсь за нее каждый день. Видите, – указал он на украшенный позолотой настольный календарь, – и в понедельник, и во вторник, и в среду… Мы вам сообщим, когда все документы будут готовы. Вы только держитесь», – похлопал он по плечу мою сестру.

Когда она вышла на улицу, то тут же позвонила домой: «У меня будет такой хороший начальник, – рассказала она папе. – Ты знаешь, он так за Машу переживает!». Наверное, из-за ежедневных переживаний и строгого соблюдения молитвенного правила за мое здравие начальник забыл перезвонить Марине на следующий день, не вспомнил он и через неделю, а через месяц из конторы позвонила его секретарь: «Извините, – робко начала она, – я не знаю, в чем причина, у нас такого никогда не было, но вам отказали. Пожалуй, – продолжила она, – вы все-таки имеете право знать, Марина, – это из-за вашей сестры. Знаете, мы от политики хотели бы дистанцироваться, скажем так. Еще раз извините», – закончила она, и в трубке раздались короткие гудки.

Моя сестра все-таки выполнила одну из моих просьб. Она не стала оплакивать меня, а яростно боролась за мое освобождение каждый Божий день.

Окошко для еды со скрипом отворилось и в нем появился поднос с завтраком. Я, помня, что времени на еду мало, в один прыжок достигла двери и забрала еду. В этот раз окошко не закрыли, сквозь него я увидела удаляющуюся широкую спину молодого надзирателя-блондина.

В окошке тут же появилось худое морщинистое лицо белой женщины, худенькой старушки, лет, наверное, шестидесяти с хвостиком, в элегантных очках формы «кошачий глаз».

– Привет, – сказала она в окошко. – Меня зовут Хелен, а тебя?

– Мария, – ответила я. – Очень приятно.

– Я работник отделения, так что это я приношу тебе еду. Работникам отделения больше доверия, чем всем остальным, а сегодня на смене офицер Джонсон. Он хороший парень, и я упросила его открыть тебе окошко, чтобы мы могли разговаривать, – сказала Хелен. – Я тебя по телевизору видела. Ты – русская шпионка, да? – продолжила она.

– Не шпионка, я ни в чем не виновата, – ответила я Хелен, поглощая овсяную кашу на скорость.

– Ладно, ясно. Ты не торопись. У тебя еще минут 15 есть на завтрак. Мне надо подносы внизу собрать, я к тебе последней приду. Поговорим еще.

Так в моей тюремной жизни появилась подруга. Когда я рассказала об этой встрече моим адвокатам, они нахмурились и попросили меня быть поосторожней. В тюрьмы часто подсаживают специальных людей, которые только притворяются заключенными, а на самом деле работают в ФБР, или агенты договариваются с настоящими заключенными о регулярных докладах об интересующем их персонаже, обещая, в свою очередь, сократить срок помощнику.

– Но Хелен-то совсем не тот случай, – доказывала Альфреду я. – Она такая добрая, как будто ангел! Еще и имя-то почти русское, как Елена.

– Ладно, – нехотя согласился Альфред. – Только не разговаривай с ней о своем деле, пожалуйста.

Когда я вернулась после встречи с адвокатом, Хелен уже ждала меня, прогуливаясь туда-сюда возле моей железной двери.

– Я кое-что нашла для тебя, – появилось ее улыбающееся лицо в окошке для еды, когда надзиратель, убедившись, что я замурована в камере, ушел. – Тебе понравится.

И она протянула мне новенькую, пахнувшую свежей типографской краской небольшую книжечку с ярко-желтой глянцевой обложкой, на которой черными буквами было на русском языке написано: Пушкин А. С. «Евгений Онегин», а ниже надпись дублировалась на английском, сообщая, что книжка содержит и дословный перевод текста произведения.

– Хелен! Спасибо! Ты даже не представляешь, какая это радость! Ты точно мой ангел, – воскликнула я.

– Не благодари, – улыбнулась она. – Сама не знаю, как среди нашей литературной помойки могла оказаться эта книга.

Хелен, не под стать всем остальным заключенным, которые едва умели читать, оказалась очень образованной женщиной, интересующейся политологией, философией и историей так же, как я. Она состояла в Республиканской партии и разделяла мои взгляды на право граждан владеть оружием. Она тоже любила классическую музыку и оперу. Хелен много знала об искусстве и тоже любила работы Сальвадора Дали. «Удивительная удача», – думала я.

Мы вместе решили изучать иностранный язык – Хелен давно мечтала о партнере для изучения итальянского, а тут появилась я. Ей, как она говорила, было очень одиноко, а потому в те дни, когда на смену заступал офицер Джонсон и оставлял мое окошко в железной двери камеры открытым, мы могли часами болтать обо всем на свете. Искренне полюбив Хелен, я тем не менее прислушалась к совету своего адвоката, и когда она начинала интересоваться ходом моего дела, говорила, что не хотела бы это обсуждать. Хелен не настаивала, но немного обижалась, что доставляло мне серьезные душевные переживания. Хелен стала первым человеком, с которым я общалась через маленькое окошко для еды.

Спустя пару недель мне разрешили тюремное свидание. Они разрешались два раза в неделю по 30 минут каждое. Для этого необходимо было подать специальную заявку в администрацию тюрьмы. Встречи, или, как они еще назывались, бесконтактные визиты, проходили в длинном узком бетонном зале с высоким, наверное, в пять метров, потолком, отчего в помещении царило постоянное эхо. На расстоянии не больше шага напротив бетонной стены располагались шесть бетонных пеньков, каждый из которых предполагался для заключенного, общающегося через телефонную трубку с посетителем по ту сторону толстого стекла. Места разделялись невысокой металлической перегородкой. Пока я находилась в режиме сегрегации, в комнате для свиданий я была одна.

Моим первым бесконтактным посетителем стал Джим. Когда он увидел меня за стеклом, сжимающей телефонную трубку, на его глаза едва не навернулись слезы. Но он по-мужски подавил эмоции, взял себя в руки и улыбнулся:

– Привет, Мария! Как ты?

– Нормально, Джим. Как говорят русские: «Не дождетесь!».

Так к нашим ночным телефонным переговорам добавились телефонные переговоры сквозь стекло. Мы старались не говорить ничего важного о моем деле, понимая, что все разговоры записываются и каждое неаккуратно сказанное слово будет обязательно использовано против меня в суде. Потому мы решили, в лучших традициях нашей дружбы, говорить о науке, космосе, религии и путешествиях. Я много рассказывала ему про Алтай, красоты российских просторов. Наши разговоры позволяли мне вырваться из тюремного плена, забыть о страшном настоящем и еще более пугающем будущем. Мы даже выработали специальный, только наш, жест приветствия и прощания: оказавшись друг напротив друга, пока не видел надзиратель, я на миг касалась ладошкой холодного тюремного стекла, а он по ту сторону прикладывал свою руку к моей. Это был бесконтактный контакт, обмен энергиями, он будто придавал мне сил не сдаваться. Я знала, что по ту сторону стекла есть человек, который верит мне и никогда не оставит в одиночестве. Когда время визита истекало и меня возвращали в камеру, энергия этой руки и нашей беседы, похожей на полет свободного разума, придавала мне силы пережить следующую неделю до новой встречи с ним.

«Если в мире действительно есть платоническая любовь, – написала я однажды в своем дневнике после встречи с Джимом, – то это именно она. – Самоотверженная и верная, без тени корысти и лжи, основанная на сострадании к невинному узнику, оказавшемуся в беде по велению политических кукловодов в высших эшелонах американской власти. У этой любви нет национальности, у нее нет конфликта на почве политических взглядов, а ведь они у нас с Джимом диаметрально противоположны».

– Мария, – сказал мне однажды Боб, когда меня привели в комнату для встреч с адвокатами. – ФБР и прокуратура хотят с тобой поговорить. Они предлагают забирать тебя на беседы пару раз в неделю. Решать тебе, но я думаю, что это может быть нам полезным – пусть они услышат тебя. Может быть, это убедит их в необходимости просто прекратить этот цирк. Видеть материалы дела – это одно, а услышать тебя, совершенно искреннего и невиновного идеалиста, – это другое.

– Я не против, Боб, – кивнула я. – Мы же это им давно предлагали, еще до моего ареста. Мне нечего скрывать, я ничего не сделала.

– Хорошо, – улыбнулся Боб. – Я им передам. Надеюсь, у этих людей есть остатки мужества, чтобы признать, что все это дело и яйца выеденного не стоит. И они просто отзовут иск.

Через пару недель Боб сообщил, что ФБР подготовило все необходимые документы для начала моих допросов. Этот процесс включал в себя подготовку специального ордера на транспортирование меня из здания тюрьмы в место проведения допросов. Нетрудно догадаться, что этот документ, как и все мои перемещения, был строго засекречен.

И вот настал тот день, когда на пороге моей одиночной камеры появился надзиратель, который приказал мне собираться на «интервью». Что скрывается за этим словом, мне было уже понятно.

На первом этаже тюрьмы ждали двое агентов ФБР. Один из них – Кевин Хельсон в неизменно черном с иголочки костюме, белоснежной сорочке и ярко-салатового цвета галстуке, тот самый ведущий агент по моему делу, который проводил обыск в моем доме полгода назад, а три месяца спустя – мой арест на пару с агентом Мишель Болл, которая впервые в моей жизни защелкнула металлические наручники на моих запястьях. А с ним еще один товарищ – его ранее видела на обыске в моем доме ломавшим мою тумбочку в поиске секретных передатчиков связи с Москвой.

– Здравствуйте, Мария! – улыбнулся мне Кевин. В полумраке тюремного смрада среди стонов и воя заключенных из одиночных камер эта улыбка смотрелась очень странно. Я всегда думала, что, прежде чем принимать решения о заключении людей, гособвинителям стоит самим хотя бы раз побыть в роли заключенного, в одиночной камере, например, чтобы почувствовать всю меру ответственности за свои действия. – Готовы?

Я только молча кивнула.

– Тогда лицом к стене, – продолжая улыбаться сказал Кевин.

Я покорно повернулась и положила руки на грязную бетонную стену. На меня снова надели наручники и кандалы. Когда процесс облачения в железо был завершен, я, гремя цепями, пошла к выходу.

В гараже уже ждал знакомый мне новенький внедорожник ФБР, чисто вымытый и с запахом свежей кожи в салоне, от которого с непривычки после тюремного смрада закружилась голова. Меня погрузили на заднее сиденье.

– Расслабьтесь, Мария, – развернулся ко мне Кевин с пассажирского сиденья возле водителя, – нам ехать около часа. Музыку хотите?

– Нет, спасибо, – отрезала я.

Часовая поездка, к моему удивлению, заняла минуты три. Едва выехав из одного гаража, машина завернула за угол все того же здания тюрьмы и остановилась почти вплотную ко входу в новый гараж.

– Приехали, – засмеялся Кевин. – Здорово я вас разыграл, да?

– Да, очень смешно, – искусственно улыбнулась агенту я.

Меня провели через небольшое здание гаража, заваленного коробками из-под заварной лапши и пиццы, бутылками машинного масла и бензиновыми канистрами. У стеллажей слева стояли две новенькие газонокосилки, а по центру – блестящий черный мотоцикл с золотой звездой шерифа на боку. Кевин открыл передо мной дверь в узкий коридор с серыми бетонными стенами и грязным ковролином на полу.

– Направо, Мария, – подсказал мне Кевин.

Моему взору открылась комната для допросов – немного большего размера, чем моя тюремная камера, со старым деревянным столом по центру и рядом черных железных стульев с протертыми тканевыми сидениями. Во главе стола сидели два прокурора, ведущих мое дело, – рыжеволосый бородатый Эрик Кенерсон в прямоугольных очках в тонкой серебристой оправе и идеально выглаженном темно-синем классическом костюме и темноволосый с густой бородой Том Сандерс в черном. Слева – девушка-стенографистка в круглых очках с большими, будто совиными глазами, пряталась за экраном черного ноутбука. Рядом с ней – агент ФБР Мишель Болл, как всегда, при параде, с аккуратным макияжем и маникюром, а напротив расположились оба моих адвоката: Боб в розовом галстуке-бабочке и Альфред в василькового цвета костюме, идеально подогнанном по стройной фигуре. Когда я вошла, будто на элитном приеме, все присутствующие встали, а мои адвокаты по очереди протянули мне руки для приветствия. Прикосновение к их рукам будто передало мне теплую волну поддержки, и беспокойство внутри тут же улеглось.

– Присаживайтесь, Мария, – Кевин указал мне на стул, тоже во главе стола, но с противоположной стороны от прокуроров. – Ах, да. Секунду. Я сниму с вас наручники.

Для этого мне приказали встать в угол комнаты, где агент маленьким ключом отпер замки на моих браслетах:

– Готово. Теперь точно присаживайтесь, – улыбнулся Кевин.

Я тихонько присела на уголок стула.

– Мария, мы пригласили вас, чтобы задать несколько вопросов о вашей жизни и деятельности в США, – произнес отточенную и, очевидно, много раз отрепетированную фразу ведущий прокурор по моему делу Том Сандерс.

– Да, я в курсе, – кивнула я. – Я, как и мои адвокаты, неоднократно предлагала вам поговорить. Еще до всего этого, – я развела в стороны ладони. – Ни до, ни после обыска моего дома я никуда не пыталась уехать. Мне нечего скрывать, я ничего не сделала.

Но суть моего ареста и этих допросов была вовсе не в том, чтобы что-то узнать, а в создании громкого скандала в прессе для возбуждения очередной волны ненависти к России. За этим стояли намного более значимые люди в высших эшелонах власти США, чем мои агенты ФБР и прокуроры. Для достижения этой цели нужно было строго засекретить дело, чтобы широкая публика не увидела абсурдности обвинений против меня и никогда не получила доступа к доказательной базе, которой не было. Секретность придавала также ауру значимости делу. Статью для такого обвинения нужно было выбрать максимально пространную, чтобы обеспечить простор действий и трактовок состава преступления.

Должна признать, что это был блестящий план.

– Что ж, если вы согласны, то предлагаю начать с сегодняшнего дня, – безапелляционно заявил Сандерс.

– Хорошо, – снова повторила я. – Что вас интересует?

С этого самого дня начались допросы меня в маленьком гараже на заднем дворе Александрийской тюрьмы.

– Мария, тогда давайте, для начала, поговорим о вашем детстве. Вы поразительно свободно говорите на английском языке, будто вас специально готовили для проживания в Америке, – прищурившись сказал Кевин.

– С удовольствием, – кивнула я. – Я расскажу вам все с самого начала.

Нос щекотал травяной ус, торчащий из огромного букета ярко-желтых и красных гербер, разбавленных белыми с желтой сердцевиной ромашками.

«Школа родная 22-я, буду тебя я любить. Школьные годы здесь пролетают, как же их можно забыть», – с крыльца 22-й гимназии новенького здания столичной барнаульской школы пела девочка-младшеклассница в черном платьице и двумя огромными бантами на голове.

Я стояла в первом ряду на белой меловой линии для пятого «Б», девятилетняя девочка в бархатном темно-зеленом платье и лаковых туфельках с золотыми бантиками – довольная и гордая, с большим букетом цветов для классной руководительницы. Ведь меня в числе очень немногих приняли в школу, которая всего несколько дней назад заняла новое здание во дворе моего дома. Старое здание закрыли по причине ветхости, а коллектив учителей и учеников перевели на новое место, и в качестве эксперимента решили собрать один-единственный класс из детей, проживающих в этом районе. Попасть в школу было непросто в виду ее специфики – углубленного изучения иностранных языков. Учить английский там начинали усиленно с первого класса, поэтому, как правило, переводом никого не брали – наверстать три года азов удавалось не всем. Администрация общеобразовательной школы тем не менее поддалась на увещевания местных властей – в российскую школу учеников распределяли по месту жительства. Так в дополнение к прежним, переведенным из старого здания ученикам, добавился «экспериментальный» класс, в который через систему специального тестирования взяли только тех, кто мог догнать своих сверстников в школьной программе.

В первую же неделю в новой школе пришло отрезвление от успехов и падение с вершин Олимпа собственных способностей – мне, ранее круглой отличнице, влепили жирный кол по английскому языку. Было много слез и даже почти отчаяния, но терпение и труд все перетерли, и школу я окончила с медалью. Спецшкола, как ее окрестили агенты ФБР, ничем не отличалась от обычного общеобразовательного российского учреждения – занимались мы по стандартной программе Минобразования, а сверху нас догрузили дополнительными часами английского и немецкого языков. Изучали мы не просто язык, но и литературу, географию и историю на английском языке, отмечали англосаксонские праздники, смотрели фильмы и ставили небольшие пьесы в школьном театре, пели традиционные британские песни, по картинкам изучали Великобританию, а вовсе не США, как полагали в ФБР. Я была обычным российским школьником, может быть, чуть более усидчивым и прилежным – к этому обязывало положение внучки двух бабушек-учительниц и, видимо, гены. Впрочем, эта образованность не раз сыграла со мной злую шутку в США с их де-факто отсутствующей системой общего образования. Частные школы там действительно хороши, но только если у семьи есть хрустящие зеленые банкноты. Если вы не из этих счастливчиков, то хорошо, если вас научат азам чтения и счета, остальное, как говорится, – дело рук самих утопающих.

– Понятно, – протянул Кевин. – Допустим. И все же ваше увлечение политикой как минимум странно. Вы – молодая девушка, Мария, а по вашим словам, вы всю жизнь самоотверженно посвятили борьбе за безопасность: сперва праву на самооборону, а потом вот борьбе за мир во всем мире. Это звучит неправдоподобно.

– Кевин, вы же изъяли все мои вещи, включая мое самое главное сокровище – дневник моего дедушки. Неужели вы ничего так и не поняли?

– Давайте рассказывайте, – нахмурился Кевин. – Все по порядку, ничего не утаивая. Мы все равно поймем, если вы попробуете что-то скрыть. И не забудьте вот это, – он протянул мне пару листов с напечатанным текстом.

– И не собираюсь, агент Хельсон, – уверенно ответила я, забрав бумаги из рук агента, – даже напротив, я с радостью поделюсь с вами этой историей. Вы, Кевин, знаете, что такое война?

Моему дедушке Владимиру Филипповичу Шаповалову, дневник которого, завещанный мне после его смерти, сейчас пылится в засекреченных архивах ФБР, было двенадцать лет, когда он остался без отца. Мой прадедушка воевал во время Первой мировой войны и, вернувшись, пошел добровольцем в партизанский отряд Ефима Мефодьевича Мамонтова. Прадедушка верил в советскую власть, Кевин, потому что измученные войной, такие же, как он, солдаты хотели мира и равенства прав: «Долой войну! Войну дворцам! Мир!» – говорили они. Так мой прадедушка оказался в числе сибирских партизан. Его руководитель, Мамонтов, – очень известная личность на Алтае, откуда я, как вам доподлинно известно, родом. В его честь названы улицы в Барнауле и в Бийске, населенные пункты и район в Алтайском крае, в его честь установлены бюст в Барнауле и памятник в центре села Мамонтово. И это неспроста. Партизаны Мамонтова и в их числе мой прадедушка в качестве командующего эскадроном боролись за установление советской власти на Алтае против адмирала Александра Васильевича Колчака, руководителя Белого движения во время Гражданской войны в России. Больше года шли ожесточенные бои между белыми и красными за право господства над сибирскими просторами, которые закончились победой советов. 10 декабря 1919 года армия Мамонтова вступила в Барнаул, одновременно заняла Семипалатинск, Змеиногорск и очистила от колчаковцев всю Кулундинскую степь. В Барнауле партизаны 14 декабря того же года соединились с регулярными частями Красной армии. Влившись в ее ряды, начали преследование колчаковской армии, поспешно откатывающейся на Восток.

Мой прадедушка вернулся домой. Война навсегда осталась в его сердце, как самое страшное, что может случиться в человеческой жизни. Этому он научил своих четверых детей. Старшего из них, брата моего дедушки, Николая Филипповича Шаповалова, в 1941 году призвали на фронт уже новой, Великой Отечественной войны, Второй мировой, в вашей версии, Кевин, – быстро пояснила я. – Всего за несколько дней до Великой Победы он погиб под Калининградом. Отец не смог пережить потери сына, и уже через год умер от тяжелой болезни.

Так мой дедушка, двенадцатилетний подросток, сперва потерял старшего брата: в радостный день Победы, 9 мая 1945 года, в их дом пришла похоронка – желтый бумажный треугольничек или «Извещение по форме № 4 о смерти военнослужащего», а вскоре и стал «безотцовщиной». Это было обидное прозвище для тех, кто рос без папы, Кевин, и остался за старшего мужчину в семье из трех ребятишек и убитой горем матушки. Мой дедушка ненавидел войну, которая забрала у него любимых отца и брата, ему было тяжело смотреть на слезы и страдания рано поседевшей матери. Всю свою жизнь дедушка, и вы это видели в его дневнике, посвятил поиску места захоронения старшего брата. Сорок лет он по крупицам собирал данные о военном пути Николая Шаповалова, и эти поиски увенчались успехом. Уже после смерти моего дедушки я была там, в поселке Русский Калининградской области, на братской могиле солдат минометной батареи 277-го гвардейского стрелкового полка 91-й гвардейской стрелковой дивизии, где покоится вместе со своими сослуживцами капитан Николай Шаповалов. Стоя у безмолвного каменного памятника, я поняла, как сильно ненавижу войну, Кевин. Оттуда, агент Хельсон, а не из недр Кремля, появилось мое стремление посвятить свою жизнь борьбе за мирное небо над головой.

Я хорошо знаю историю, а значит, и то, что после окончания Второй мировой войны наш мир однажды оказался в шаге от третьей – противостояние Советского Союза и США привело в 1962 году к Карибскому кризису, или Кубинскому, как именуете его в Америке вы. Все обошлось, но проблема противостояния наших стран остается до сих пор. Я верю, что именно гражданская дипломатия, близость народов, простых людей, а не политиков – путь к стабильному и прочному миру. Так у меня появилась идея проекта «Дипломатия», который как раз и описан на вот этих листах, переданных мне вами только что. Я проанализировала развитие российско-американских отношений за последние 100 лет, благо этому способствовал отдельный курс с одноименным названием, который я изучала в Американском университете. Я написала несколько научных работ и публикаций в прессе по этому вопросу, приобщенных вами к материалам моего уголовного дела. В них я полагаю, что у наших стран больше перспектив на мирные взаимоотношения, если в Белом доме – республиканец. Так уж исторически сложилось, что наши страны лучше договаривались в те периоды, когда у власти Республиканская партия. Вот смотрите, это написано тут, – показала я Кевину отрывок текста в описании проекта «Дипломатия»:

«Республиканская партия традиционно связывается с негативной и агрессивной внешней политикой, в частности, в отношении России. Однако текущий момент при правильном ведении переговоров представляется удачным для построения конструктивных отношений».

И вот еще пояснение: «…официальная дипломатия обеих стран не может пойти на компромиссные переговоры, не потеряв лица, а построение отношений между странами в будущем возможно исключительно через канал неофициальной коммуникации», а дальше я описываю важность гражданской дипломатии на почве единства взглядов по оружейной тематике или христианству, что, собственно, и составляет ядро политической платформы республиканцев.

Моя идея, вернее, скажем, идеалистическая мечта заключалась в том, чтобы создать в США организацию, исследовательский институт, который мог бы стать сильным голосом в защиту российско-американской дружбы, основой для которой будет гражданская дипломатия – общность взглядов и верований граждан двух сверхдержав. Я пыталась найти деньги на ее реализацию, но безуспешно. Все, что могла, я делала сама, по своей инициативе и за свой счет в меру наличия свободного от учебы времени. Вы можете назвать меня наивным идеалистом – да, но я не преступник.

– Ясно. Достаточно на сегодня. Мы доставим вас обратно, Мария. Встретимся на следующей неделе, – закончил допрос Кевин.

– Одна просьба, агент Хельсон, – сказала я. – Пожалуйста, только отдайте дедушкин дневник. Это моя семейная реликвия.

Из всех четверых внуков дедушка завещал свой дневник именно мне, он всегда считал, что я смогу продолжить эту семейную традицию. Я привезла большую толстую тетрадь с собой в Штаты как частичку Родины и вечную добрую память о дорогом мне человеке, который уже семь лет как покинул этот мир.

– Увидим.

Мне приказали встать в угол комнаты и надели на меня уже привычную «экипировку» из железных наручников, кандалов и цепи на талии. И через несколько минут я уже смотрела в стенку своей угловой одиночной камеры на втором этаже женского отделения Александрийской тюрьмы.

Дневник моим адвокатам удалось получить обратно, ценности в нем ФБР не увидело, так что сегодня он покоится на полке в моей комнате родительского дома.

– Мария, давайте поговорим о Джордже О’Ниле, – начал допрос Кевин, когда все заняли свои места, стенографистка Анна раскрыла компьютер и приготовилась запечатлеть для архивов ФБР каждое сказанное мною слово. – Все по порядку, пожалуйста. Как вы познакомились? Какие у вас были отношения?

– Знаете, господа, – ответила, на секунду задумавшись, я, – когда мы с Джорджем встретились впервые, мне тоже было непонятно, что может быть общего у меня с потомком Рокфеллера. Оказалось, что очень многое.

Все началось в Лас-Вегасе зимой 2016 года. Там проходил 44-й ежегодный слет Сафари Интернэшнл, собирающий любителей охоты со всех уголков земного шара на выставке площадью в шестьдесят тысяч кв. м. Вы, Кевин, любите охоту?

– Речь не обо мне, Мария, – строго сказал агент Хельсон. – Не меняйте тему. Итак, выставка.

– Да, да, все верно, – продолжила свой рассказ я. – Так вот, около двадцати тысяч охотников со всех континентов встретились под одной крышей, чтобы обменяться впечатлениями о последних подвигах в добыче разного зверя: от лосей, медведей и кабанов до львов, носорогов и леопардов, встретить старых друзей и знаменитостей, прикупить новейшее охотничье оружие и снаряжение и просто поглазеть.

Место для мероприятия выбрали очень символическое, близкое, так скажем, к дикой природе и полное хищников. Отель люкс-класса Мандалай Бэй заслужил мировую известность благодаря огромному музею-аквариуму, в котором живут двенадцать видов акул и еще около двух тысяч различных морских животных: гигантских скатов, находящихся под угрозой исчезновения зеленых морских черепах, пираний и даже комодских варанов. Должна признать, зрелище потрясающее, когда ты идешь по стеклянному коридору, а вокруг в темно-голубой воде на тебя голодными глазами смотрят морские хищники. Этот отель еще очень любят кинорежиссеры, там снимали трилогию «Оушена», «Роки Бальбоа» и «Однажды в Вегасе».

Мандалай Бэй предоставил охотникам выставочное пространство – огромный зал, в котором разместились тысячи стендов с оружием, снаряжением, трофеями, внедорожниками для самых непроходимых мест, великолепными картинами самых экзотических животных планеты и даже слитками золота и дорогими украшениями. Зрелище действительно поражало.

Мне не раз удавалось побывать на охоте на родных российских просторах. Правда, мой скудный опыт охоты на оленей и кабанов ни в какое сравнение с тем, что знали и видели присутствующие на выставке, конечно, не шел. Поэтому я просто молча прогуливалась между стендами и представляла настоящий сафари-квест в погоне за леопардом в бескрайней пустынной африканской саванне.

На мероприятие я попала в хорошей компании – с моим давним другом Александром Порфирьевичем Торшиным, для общественности известным как экс-сенатор или статс-секретарь Центрального банка России. А для меня он был старшим товарищем по оружию, разделявшим мои взгляды на право россиян владеть оружием и продвигавшим наши идеи даже наперекор официальной позиции госвласти. Торшин был тверд в своих убеждениях, его статус в обществе был для меня всегда вторичен. Я никогда не была его сотрудником, он никогда не платил мне зарплату, я сама вызвалась помогать ему в оружейных инициативах на общественных началах без всякого корыстного интереса, потому что наши воззрения были схожи, нам было по пути. Кроме оружейных убеждений, нас объединяла и вера в то, что российский и американский народы имеют намного больше общего, чем того, что их разделяет. Торшин, как и я, считал, что наше общее с американцами военное прошлое – союзнические действия во Второй мировой войне – нельзя забыть. Также и то, что в наших странах есть схожие сложности – необходимость баланса этнического многообразия и различных культур, межнационального диалога, который обе страны должны выстраивать не только на геополитическом пространстве, но и внутри государств.

– Поэтому, Кевин, – неожиданно обратилась я к агенту Хельсону, – я не понимаю, как его можно назвать моим начальником, под контролем которого я тут находилась, если совершенно не понятно, в чем заключалось его руководство.

– Продолжайте, Мария, – будто пропустил мимо ушей мой комментарий Кевин.

– Хорошо, – улыбнулась я. – Итак, нас с Торшиным пригласил на это мероприятие один из членов Национальной стрелковой ассоциации США.

После экскурсии в мир акул я вернулась в номер и обнаружила на своем телефоне электронное письмо от Пола, в котором он сообщал, что на выставку прибыл его давний товарищ и единомышленник Джордж О’Нил.

«Он – член Международного клуба сафари в течение многих лет и один из самых интересных людей, которых я знаю, – говорилось в письме. – О'Нил Рокфеллер – внук одного из самых богатых американцев в истории. Он скульптор и фотограф, очень умный инвестор и политический деятель. Он познакомился с Торшиным во время поездки в Москву пять лет назад и очень заинтересован в формировании дружеских отношений между США и Россией (тебе это знакомо, не так ли?). Джордж считает, что наши страны должны быть союзниками в борьбе с мировым терроризмом».

Представление, скажем, было что надо, и я поспешила поделиться с Торшиным полученным письмом. Он, к моему удивлению, без особого энтузиазма только пожал плечами – мол, ну давайте повидаемся, все равно мы уже здесь.

Я мгновенно сообщила Полу, что мы почтем за честь разделить с этим человеком обеденную трапезу.

– Привет, я Джордж О’Нил, – протянул мне руку для приветствия высокий худой пожилой мужчина с аккуратно приглаженными назад седыми волосами в круглых крупных очках в красной оправе. Я сразу подметила поразительное внешнее сходство Джорджа с его прадедушкой, Джоном Дэвидсоном Рокфеллером, американским предпринимателем, филантропом, первым официальным долларовым миллиардером в истории человечества. Основателем Standard Oil, которая в начале XX века контролировала от 85 до 90 % нефтяного рынка Соединенных Штатов.

То, как я себе представляла знакомство с представителем семьи Рокфеллеров, второй по объемам частного капитала династии в мире, ярко контрастировало с тем, что я увидела, – дружелюбная улыбка и простодушие Джорджа подкупали. Он был вежлив с официантами и одет в простые темные джинсы и кожаный жилет, который Джордж, по его словам, сделал своими руками, на простой хлопковой рубашке красовался аккуратный красный галстук-бабочка. Место для нашей трапезы он тоже выбрал самое простое – вместо роскошного ресторана мы встретились в небольшом кафетерии с высокими деревянными столами, где основу меню составляли пиво, американские гамбургеры и картошка фри.

Джордж рассказал нам с Торшиным, что почти сорок лет назад он стал одним из основателей американского общественно-политического журнала «Хроники», который многие годы ведет кампанию против иностранного интервенционизма США, другими словами, вмешательства американских властей во внутренние дела других государств.

– Антагонизм между нашими странами, дорогие Мария и Александр, вызван именно тем, что Соединенные Штаты ведут себя агрессивно в отношении не только России, но и сопредельных с ней государств-сателлитов, расширяя НАТО и вмешиваясь в военные конфликты зоны интересов вашей страны. Я считаю, что это неправильно. Многие годы я занимаюсь продвижением доктрины невмешательства, я состою в совете директоров «Американского консерватора», журнала, который был создан, чтобы быть голосом против войн в Ираке и Афганистане. И теперь мы – главная сила противостояния интервенциалистам в Америке. Мои интересы лишены корысти, – подчеркнул Джордж. – Единственное, чего я хочу, – это мирного неба над головой. Пять лет назад мы с отцом спонсировали серию русско-американских встреч в Москве, чтобы встретиться с различными российскими политиками. Именно во время этой поездки я впервые встретил вас, Александр, и ваше выступление, сходное по духу с моим мнением, запало мне в душу.

Мы с Торшиным удивленно переглянулись: слова звучали правильные, но были ли помыслы нашего собеседника чисты, оставалось загадкой. Перед нами был не простой человек, а потомок Рокфеллера, у которого могли быть иные политические или финансовые интересы, кроме просто дружбы двух держав. Обменявшись контактами и рукопожатиями, мы покинули встречу, пообещав подумать о возможности сотрудничества с этим человеком. А размышлять было о чем – семья Рокфеллеров имеет весьма неоднозначную репутацию в России.

О роли одной из богатейших династий мира в становлении советской власти в России написано множество статей и книг. Как свидетельствуют документы Конгресса Соединенных Штатов, Джон Д. Рокфеллер с первых лет XX века оказывал финансовую поддержку Ленину и Троцкому, усилив ее после неудачи революции 1905 года. Троцкий во время пребывания в Соединенных Штатах бесплатно жил в помещении, находящемся в собственности Standard Oil в городе Байон, штат Нью-Джерси. Когда в 1917 году Николай II отрекся от трона, Троцкий с десятью тысячами долларов, которые ему выделил Рокфеллер на дорожные расходы, отправился с группой из трехсот революционеров в Европу. Правда, была ли эта поддержка борьбы за равенство и торжество коммунизма оказана только из идейных соображений, остается загадкой. Достоверно известно одно: в 1926 году нью-йоркская компания Standard Oil, принадлежащая Рокфеллерам, и ее партнер Vacuum Oil Company через Chase Manhattan Bank заключили договор на продажу советской нефти в европейские страны. В это же время появилась информация, что Джон Д. Рокфеллер предоставил большевикам заем в размере 75 миллионов долларов, часть цены за договор. В результате соглашения в 1927 году нью-йоркская Standard Oil построила нефтеперерабатывающий завод в России. Таким вот образом Рокфеллер внес свою лепту в дело восстановления большевистской экономики, притом что правительство Соединенных Штатов официально признало СССР только в 1933 году.

Стоит отметить, что сын Джона Д. Рокфеллера, Дэвид, неоднократно встречался с советскими лидерами и высокопоставленными деятелями – в 1964 году с Никитой Хрущевым, в 1973-м – с Алексеем Косыгиным. Во всех случаях обсуждались самые насущные для Рокфеллера вопросы расширения торгово-экономического сотрудничества. В 1989 году Дэвид Рокфеллер посетил СССР во главе делегации Трехсторонней комиссии, включавшей Генри Киссинджера, бывшего французского президента Жискар д’Эстена (члена Бильдербергского клуба и впоследствии главного редактора конституции ЕС), бывшего премьер-министра Японии Ясухиро Накасоне и Уильяма Хайлэнда, редактора издаваемого Советом по международным отношениям журнала Foreign Affairs. На встрече с Михаилом Горбачевым делегация интересовалась тем, как СССР собирается интегрироваться в мировую экономику и получила соответствующие объяснения от советского лидера.

Считается, что на протяжении всей советской истории единственной иностранной финансово-промышленной группой, обладавшей влиянием на 1/6 части суши, был клан Рокфеллеров[13].

На следующий день Александр Порфирьевич улетел обратно в Москву, а я получила приглашение продолжить беседу через пару недель в семейном поместье клана Рокфеллеров, расположенного в небольшом городке Lake Wales в центральной части флоридского полуострова. Упускать такую возможность было глупо, тем более мое личное мнение в отношении Джорджа все же склонялось, если выражаться по-американски, к тому, что он «хороший парень».

В середине февраля 2016 года я в сопровождении Пола прилетела во Флориду. Мы добрались до указанного в письме адреса. Этого места нет на картах. Туда не ходят толпы туристов, как, например, в знаменитый дом-музей Кейсментс – особняк в Ормонд-Бич, штат Флорида, США, известный своей зимней резиденцией американского нефтяного магната Джона Д. Рокфеллера. В настоящее время здание принадлежит городу и используется в качестве культурного центра и парка. А место, где на самом деле обитает семья Рокфеллеров, скрыто от любопытных глаз.

Машина остановилась у больших каменных ворот. Охранник спросил наши имена и фамилии и, убедившись по рации, что нас ожидают, разрешил проезд на территорию. Моим глазам открылись бескрайние поля ярко-зеленой аккуратно подстриженной травы. Дорога петляла среди небольших холмиков, пока, наконец, не появилось небольшое озеро, окруженное деревьями, ветви которых склонялись к водной глади. Берега озера были покрыты высокими зарослями камыша с покачивающимися от прохладного ветра коричневыми головками. Зимнее время считается лучшим для посещения Флориды, температура около 20–25 градусов, всегда светит солнце, а если и идут дожди, то проливные, стеной, но всего 10–15 минут, снова уступая место солнечному свету и влажному теплу.

Вдалеке виднелись белые крыши одно- и двухэтажных домов колониального стиля, вовсе не каменных дворцов, как мне нарисовало мое воображение. Дорога огибала пруд слева и уходила куда-то вниз. Когда мы спустились с холма, справа оказалось красивое белоснежное одноэтажное строение с арочными окнами от пола до потолка. Это, как пояснил мне Пол, был частный отель для размещения гостей семьи. Мы свернули к зданию. Только тогда я заметила, что зеленая аккуратно стриженная лужайка на самом деле была бескрайними полями для гольфа, оттуда были видны пригорки и холмики. Вблизи гостевого домика прогуливались несколько мужчин и женщин в белых брюках и футболках поло с клюшками для гольфа.

– Это обязательная форма одежды для игры тут, – пояснил мне Пол, – только в белом!

– Понятно, – кивнула я.

Машина остановилась у входа в отель. Услужливый швейцар, черный костюм которого был единственным темным пятном яркого пейзажа, куда-то исчез с нашими сумками, а мы вернулись в машину и продолжили путь через поля для гольфа к дому Джорджа О’Нила. Жилище потомка одного из самых богатых людей на земле представляло собой обычный старый одноэтажный дом в колониальном стиле из красного кирпича с длинной расположенной слева стеклянной верандой. Я бы ничуть не удивилась, если бы внутри оказался музей истории Гражданской войны США. В глаза сразу бросились две огромные каменные скульптуры из серого гранита в виде изящно выполненных женских фигур по обеим сторонам крыльца. На входе в дом под деревянным навесом стоял, улыбаясь, Джордж в синей фланелевой рубашке, голубых брюках из грубой джинсы и ковбойских ботинках.

– Привет! Как добрались? – с искренней заботой поинтересовался он. – Прошу прощения, что гостевой дом сейчас занят, там разместились друзья моей сестры, и вам пришлось размещаться в гостинице. Надеюсь, что я вас не обидел.

– Да что вы, Джордж, – улыбнулась я в ответ. – Здесь так красиво! И день сегодня просто чудесный!

Мужчина пригласил нас пройти в дом. Внутреннее убранство его жилища отличалось скромностью и простотой. Все комнаты были залиты солнечным светом, проникающим через множество окон в белых деревянных рамах, некоторые из которых были до самого пола, видимо, одновременно выполняя функции дверей во двор и сад. Стены, полы и потолки были оформлены в светлых нейтральных оттенках слоновой кости. Делалось это, в первую очередь, для того, чтобы в доме, несмотря на жаркий климат, ощущалась прохлада. И должна признать, это создателям удалось. Приятная прохлада и тишина царили в жилище Джорджа, дополняя его личный образ открытого, добродушного и приветливого джентльмена. Мебель в комнатах тоже была светлой – диваны, кресла, деревянные и плетеные стулья.

– Давайте я покажу вам свой кабинет, – улыбнулся Джордж, когда мы посмотрели основные комнаты дома.

– Почту за честь, – ответила я.

Под кабинетом Джордж, как оказалось, подразумевал мастерскую, где он занимался своим по-настоящему любимым делом – скульптурой из камня. Это было просторное помещение с высоким потолком и большими окнами. На полу – ящики с глиной, куски камня и дерева, мешки с гипсом… На стеллажах – готовые или почти законченные скульптуры. Мастерская была местом, где рождались замыслы будущих произведений и велись все подготовительные работы. Я с детства любила искусство, немного рисовала карандашом и часы проводила за книжками с работами известных художников и скульпторов, а потому, едва переступив порог, замерла и стала внимательно разглядывать восхитительные работы, забыв о том, где я и зачем.

Джордж, увидев мой восторг, пустился в пространный рассказ о своем хобби. Как оказалось, он много лет прожил в Италии, отдав себя без остатка изучению теории и практики скульптуры. Он знал все о материалах, инструментах и красках, приемах симметрии, игре света и тени. Это было воистину удивительное путешествие в мир любимого мною искусства создания прекрасного.

– Мария, не желаете ли воды, – предложил Джордж, когда экскурсия по дому была окончена.

– Не откажусь, – улыбнулась я.

Мы разместились на бежевых диванах в гостиной.

– Давайте, я расскажу вам, в чем заключается моя идея помощи нашим странам в выстраивании диалога? – спросил Джордж.

– С радостью послушаю, – ответила я, отхлебнув глоток прохладной воды, устроилась поудобнее и превратилась в слух.

– Я бы хотел провести серию неформальных приемов в Вашингтоне, «дружеских ужинов», на которых будут присутствовать американцы, мои давние единомышленники, одни из самых важных мыслителей и философов моей страны, разделяющие идеи невмешательства США в дела других государств и верящие в важность гражданского диалога между нашими странами. Все они заинтересованы в установлении дружеских отношений с русскими. С вашей стороны могли бы присутствовать люди со сходными идеями, конечно, я бы почел за честь видеть и самого господина Торшина и вас, Мария. Я понимаю, что, наверное, это непопулярная инициатива и, может быть, даже несвоевременная для сегодняшнего дня. Последние полтора года в нашей стране русофобия достигла невероятных масштабов, но дело тут не в вас, – заверил меня он. – Она вызвана нереализованными политическими амбициями Хиллари Клинтон, интересами военно-промышленного комплекса, крупного бизнеса, Голливуда и иностранных лоббистов. Слишком многие, к сожалению, получают выгоду от бесконечного состояния войны – по всему миру и, в частности, с Россией. Но поверьте, американский народ не разделяет этих взглядов и в подавляющем большинстве устал от войн, причины которых чаще всего даже не может объяснить. Эти войны разрушили нашу страну и множество американских семей. Мы много слышим о разлучении родителей-иммигрантов со своими детьми на наших границах, но никто не говорит о том, как американские дети остаются брошенными, когда их отцы уходят на фронт, а родители теряют своих детей, которые гибнут в бесконечных военных конфликтах, которые Америка ведет за границей. Гражданский диалог очень важен. Вы, верно, помните, Мария, что даже в разгар холодной войны президент Эйзенхауэр говорил, что люди, которые напрямую не контактируют, склонны подозрительно относиться друг к другу, а отсюда – сперва незначительные конфликты, которые могут перерасти в более крупные войны. Я против войн, а потому считаю, что у нас с Россией должен быть диалог. Эти «дружеские ужины» и могли бы стать первым шагом, площадкой для переговоров между людьми разных стран, но схожих взглядов. В Америке сейчас – новая администрация, и она, кажется, готова к такому диалогу[14]. Не политики, а прежде всего писатели и философы, настоящие патриоты, понимающие ценность мира, должны быть его участниками.

Признаюсь, что пламенная речь Джорджа тронула меня до глубины души, и я согласилась помочь ему в организации встреч, одна из которых прошла зимой 2017 года и, как вы знаете, Кевин, стала теперь основанием моего обвинения в деятельности иностранным агентом в пользу: России. но, позволю себе подчеркнуть, что я уж тогда больше агент США, потому что все эти мероприятия проводились по инициативе американца, верящего в мир между нашими странами. Джордж, кстати, сам предложил взять на себя часть расходов, связанных с моим обучением. Для него, очень состоятельного человека, это было не впервой, у Рокфеллеров есть несколько благотворительных фондов, которые помогают талантливым ученым. В магистратуре я узнала очень много полезного об американской истории и взаимоотношениях Америки и России, написала десятки эссе по этой теме, одно из которых теперь тоже – свидетельство моей вредительской деятельности в отношении американского государства.

В комнате для допросов повисла долгая пауза, пока, наконец, в разговор не вмешался прокурор Кенерсон:

– Но, Мария, вы же не зарегистрировались иностранным агентом…

– Да, господин Кенерсон, я понятия не имела, что для этого нужно регистрироваться. Я много читала книг об американской демократии и думала, что это называется свободой слова и правом народа мирно встречаться и делиться мнениями. Вы можете назвать меня наивным человеком, но я не преступник.

Я замолчала. Больше сказать тут было нечего.

– Я отведу вас обратно в камеру, – Кевин поднялся, а за ним и я, покорно сделав шаг в угол, где на меня надели наручники.

Когда меня вернули обратно в камеру, было уже время ужина. Надзиратель был немилостив, а потому мое окошко замуровали на весь оставшийся вечер. От долгого сидения взаперти и тяжелых мыслей мне стало совсем нехорошо. Бывали такие моменты, когда ты думаешь: «Все, я больше не могу. Господи, только выпустите меня отсюда», – и становится трудно дышать, бетонные стены, кажется, начинают придвигаться все ближе, так и норовя зажать тебя в своих смертельных объятьях. Это был именно этот момент. Чтобы хоть как-то отвлечься, мне нужно было увидеть людей, пусть вдалеке, и понять, что я не одна. Я подошла к окошку в двери и лбом прислонилась к холодному стеклу. В коридоре подметала пол совсем молоденькая девушка-латиноамериканка с рассыпавшимися по плечам длинными иссиня-черными кудряшками. Она подметала пол и пела на испанском что-то очень радостное и ритмичное себе под нос. От Хелен я знала, что девушку зовут Чикита, что на испанском означает «малышка», ей чуть больше двадцати, и ее дело как-то связано с деятельностью преступной группы, совершившей серию громких убийств. Ее роль в этом деле мне была неизвестна. Я постучала в дверь, девушка отвлеклась, улыбнулась мне и жестом головы кивнула, мол, чего тебе. Я прислонилась к щелке и прокричала:

– Чикита, мне что-то совсем плохо. Расскажи, как ты держишься?

– Бутина, а у меня сегодня радостный день! – громко и задорно ответила она. – Сегодня Господь спас меня – мне дали пожизненное!

Я побледнела, не понимая, почему же тогда она так радостно улыбается – на таблетках, что ли, или совсем сошла с ума, но Чикита развеяла мои сомнения, продолжив:

– Мне светил электрический стул, Бутина, а Господь даровал мне еще один шанс, и на этот раз я его не упущу. Я десять месяцев сидела в одиночке, но видишь, все ж хорошо – пережила. Ты держись, Бутина, с тобой все будет хорошо, ты ж русская, а значит, сильная – справишься. Хрен им!

И она стала медленно удаляться от моей двери, продолжив свою песню с метлой в сторону лестницы. Я развернулась спиной к двери, прислонившись к ней, сползла по холодному железу вниз на бетонный пол и еще долго сидела, коря себя в том, какое же я ничтожество, ною тут со своими всего-ничего пятнадцатью годами, когда меня поддерживают люди, ходят консулы, посещают друзья и адвокаты. А вот эта девочка, совсем ребенок, к ней некому приходить, у нее нет семьи, но она нашла в себе силы и сражается за жизнь с улыбкой и благодарностью за каждый прожитый день. Чикита навсегда останется в моем сердце примером настоящего мужества. Она же станет моей первой латиноамериканской ученицей.

– Бутина, – в окошке для еды сразу за подносом с завтраком появилась детская мордашка Чикиты. – Можно вопрос?

– Конечно, – улыбнулась я и, отодвинув поднос в сторону на бетонном полу, встала, подошла к окошку и присела на корточки, чтобы лучше видеть девушку. – Спасибо за вчерашний разговор, кстати, ты мне очень помогла.

– Забей, Бутина, – махнула рукой Чикита. – Тут такое дело. Ты, говорят, русская, а значит, в математике соображаешь.

– Есть немного, – улыбнулась я. – А что тебе нужно?

– Да я вот тут хочу с уравнениями разобраться, – ответила Чикита. – Я на курсах по GED[15] тут учусь. Знаешь, если я сдам, это считается демонстрацией хорошего поведения и может стать основанием для смягчения мне наказания. Я договорюсь, чтобы тебе окошко не закрывали, тогда мы сможем позаниматься, если ты не против, конечно.

– С удовольствием, Чикита. Я ж учитель по профессии, – улыбнулась девушке я. – Учебник есть у тебя и блокнот с ручкой?

– Вот мне повезло! – обрадованная Чикита резко встала с корточек и маленькими ножками посеменила по коридору, а через минуту уже притащила откуда-то пластиковый стул, большую синюю книгу в мягком переплете и блокнот с ручкой. Она уселась на стул возле моего окошка и просунула мне учебник. – Смотри, там закладка на 1080 странице. Там те уравнения.

Я посмотрела на обложку книги. На ней большими белыми буквами было написано название теста, к которому готовилась Чикита: General Educational Development.

В США около четверти школьников бросают учебу, так и не получив аттестата об окончании средней школы, поэтому американские власти придумали специальный экзамен, попробовать сдать который может каждый. Он оценивает знания по математике, английскому языку, обществознанию и естественным наукам. Успешно сдавшие этот восьмичасовой экзамен получают диплом, эквивалентный диплому об окончании средней школы, и могут устроиться на работу. Первоначально тест был введен для молодых солдат, призванных в армию во время Второй мировой войны, чтобы они могли продолжать учебу во время прохождения военной службы, а потом и заключенные в тюрьмах получили возможность сдать экзамен. Для узника сдача теста автоматически означает сокращение срока заключения на семь дней в году и иногда является основанием для судьи по смягчению наказания до вынесения приговора, поскольку заключенный, мол, встал на путь исправления.

Я раскрыла книгу на указанной мне Чикитой странице и, задав пару вопросов девушке, поняла, что до уравнений нам еще очень далеко: она не могла выполнить даже простейшие операции по сложению и вычитанию, умножению и делению и абсолютно не понимала, что такое отрицательные числа.

– Чикита, – стараясь как можно мягче объяснить девушке, что наскоком уравнения взять не получится, – давай сперва разберем отрицательные числа. Считай, это первый шаг к уравнениям. Ладно?

Она с энтузиазмом в глазах энергично закивала в ответ.

– Ты будешь приходить ко мне каждый день, если мне оставят открытым окошко, и я буду объяснять тебе разные темы и давать домашнее задание, которое ты обещаешь выполнять в своей камере, а потом сдавать мне на проверку. Или так, или никак не получится, – подытожила я.

– Окей, – согласилась Чикита.

– Оставь мне учебник сегодня, ладно? Мне надо вникнуть в суть теста, – попросила я.

– Тоже окей, – улыбнулась Чикита.

– А сегодня давай поговорим про отрицательные числа. Загляни в мое окошко, я тебе покажу, как это.

Вспомнив из занятий со своей младшей сестрой, что наглядные примеры работают лучше теоретических, я стала расхаживать по комнате, объясняя, что, если пойти вправо – это положительные числа, а влево – отрицательные. Чикита весело смеялась над моими демонстрациями, но уже на следующий день я получила от нее несколько небрежно, но правильно выполненную работу.

Так в удачные дни, когда мне открывали окошко, она прибегала, шлепая не по размеру огромными тюремными кедами по бетонному полу, заниматься с русской математикой, а в неудачные – я подсовывала ей под дверь примеры для домашней работы, а она, выполнив их, возвращала листочки для проверки.

Вечером пришел мой адвокат Боб. Меня отвели в комнату для встреч, где он уже поджидал моего появления. В глазах Боба я сразу прочла какое-то удивление.

– Мария, – тихо сказал Боб. – Вчера о тебе говорил твой президент. Такого на моей памяти еще не было, а я в профессии очень давно.

– Да? А что он сказал? – я внимательно посмотрела на Боба и задумалась, вспомнив свою первую в жизни историю о Владимире Владимировиче Путине, которую я никогда никому не рассказывала.

Шаг в сторону – и можно по пояс завязнуть. Ботинки неизбежно заполнятся рыхлым снегом, который быстро растает, и ноги будут хлюпать в холодной воде. Небольшая группа шестиклассников из провинции, возглавляемая маленького роста учительницей русского языка и литературы в аккуратненькой красной шапочке и синем пуховике, продвигалась по только что очищенной вручную большими снежными лопатами-совками дороге в сторону высокой белоснежной церкви, увенчанной темно-синим куполом с золотым, блестевшим на солнце крестом. За храмом виднелось небольшое одноэтажное прямоугольное здание с крышей такого же темно-синего цвета, как на храме.

На снег невозможно было смотреть без слез, не щурившись – белая бесконечность блестела так, будто кто-то собрал и включил люминесцентные лампы всего мира в одно время в одном месте. Снег под ногами хрустел, а мороз подгонял школьников, не давая отставать от раскачивающейся яркой шапочки учительницы во главе отряда. Дорога плавно пошла в гору и, наконец, дети и классная руководительница оказались на небольшой возвышенности у высоких старых деревянных дверей храма. Учительница остановилась, чтобы дети перевели дух, и строгим голосом сказала:

– Дети, я вас очень прошу, ведите себя хорошо, соблюдайте тишину. У нас не много времени, думаю, минут десять-пятнадцать. Зал церкви очень маленький, потому прошу держаться вместе и не нарушать покой посетителей и священников. Все поняли?

– Да, Лия Феликсовна, – хором ответили школьники.

– Отлично, тогда идем за мной, – и она медленно, с усилием потянула на себя массивную дверь церкви, и на морозный воздух вырвалось тепло и сильный пьяняще-сладкий запах ладана.

Церковь Покрова на Нерли – белокаменный храм во Владимирской области России, в полутора километрах от поселка Боголюбово; выдающийся памятник русской архитектуры – впервые упоминается в истории Руси в середине XII века. Его основателем считается великий князь Владимирский Андрей Юрьевич Боголюбский.

Место расположения храма уникально: Покровская церковь выстроена в низине, на заливном лугу, и стоит на рукотворном холме высотой около 3 м и площадью около 23 соток.

Несмотря на холодный день храм был полон прихожан. В нем не было ожидаемой пестроты икон и дымного полумрака. Зал церкви оказался светлым, залитым утренним солнцем, белые своды словно тянулись в бесконечную высь, яркие фрески и росписи храма, к сожалению, не дошли до наших дней. С потолка спускалось золотое паникадило с кругом длинных тонких зажженных свечей, а прямо напротив входа раскинулся иконостас всего с двумя иконами: Божьей Матери слева и Иисуса Христа справа. Перед ними стояли два массивных подсвечника с множеством горящих свечей, те, что догорали до основания, быстро убирались работниками храма, женщинами в длинных темных платьях, а посетители ставили новые в освободившиеся подставки.

У меня в руках тоже было несколько тоненьких церковных свечей – для всей семьи за здравие, за упокой моего погибшего в Великой Отечественной войне дедушкиного брата и еще одна свеча, о назначении которой я уже знала.

Для России это были непростые годы – в стране бушевали девяностые. Беспокойство накладывало отпечаток и на нас, только начинавших осознавать мир и свое место в нем двенадцати- и тринадцатилетних мальчишек и девчонок. Мы видели окружающую нас неопределенность и слышали обрывки кухонных разговоров родителей про криминал. За несколько лет до этой поездки по святым местам Золотого кольца России, на которую родители потратили внушительную долю семейных накоплений, чтобы я, маленькая девочка из провинции, могла посмотреть просторы родной страны, нашу маленькую двухкомнатную квартиру подчистую обворовали, забрав все вещи и даже еду из холодильника.

Наше поколение родившихся в Советском Союзе детей называли потерянным, потому что старого мира не стало, а новый еще только-только зарождался. И больше всего на свете мы хотели, чтобы в этой новой стране был покой и порядок, чтобы мы не боялись завтрашнего дня, который может таить неприятные сюрпризы. Мой отец, в частности, потерял работу из-за нестабильности бизнеса, а здание его маленькой фирмы сожгли бандиты-рэкетиры. Родные, наверное, даже не догадывались, что мы все видели и уже, к сожалению, все понимали, когда наши бабушки и дедушки, не зная, чего ждать завтра, запасали в металлических кастрюлях в кладовках муку, крупы, соль, макароны.

– Ты хочешь свечку поставить? – обратилась ко мне одна из женщин, помогавших в храме по хозяйству.

– Да, – кивнула я.

– За здравие или за упокой?

– За здравие.

– Тогда это сюда, – указала мне путь к одному из массивных подсвечников женщина в темном платье.

Я робко подошла к подсвечнику, в котором уже мерцали десятки свечей. Аккуратно, чтобы не задеть ни одну из них, протянула руку с тонкой свечой к пламени. Огонек чьей-то свечки коснулся белого фитилька моей, и он быстро и весело разгорелся. Я поставила свечу в углубление, про себя подумав: «Пусть это будет за нашего нового президента. Дай Бог ему здоровья. Пусть он принесет нашей стране мир, а моей семье – покой и благополучие».

Это была зима 2000 года, когда исполняющим обязанности, а позже и избранным президентом России стал Владимир Владимирович Путин.

«Ей грозит пятнадцать лет лишения свободы. За что?! – сказал Путин на заседании Совета по правам человека 11 декабря 2018 года. – Я, когда услышал, что вокруг нее что-то происходит, я для начала просто опросил руководителей наших спецслужб: кто такая? Никто вообще о ней ничего не знает. Единственное, в Совете Федерации знали, она у кого-то замом работала. Ей за это пятнадцать лет может быть назначено. Это, вообще, что такое?[16]

– Мария? – вернул меня из воспоминаний Боб. – Почему он за тебя заступился?

На мои глаза навернулись слезы:

– Потому что русские своих не бросают, Боб, – ответила я.

Тем вечером, после отбоя, я лежала на бетонной кровати, спрятавшись с головой в своем домике с алтайским звездным небом, и думала: «Все в жизни возвращается, Господи». Осознание того, что за тебя, простого российского гражданина, заступился президент, многое изменило в моем мировосприятии. В голове почему-то возникла цитата из голливудского фильма «Ограбление казино»: «В Америке каждый сам за себя. Америка – это не страна, а всего лишь бизнес». «Хорошо, что Россия – это все-таки страна, а главный признак государства – ее народ», – подумала я и заснула.

Следующие несколько дней мне не везло на надзирателей, поэтому я осталась наедине с собой в бетонных стенах камеры. Чтобы не сойти с ума от давящего одиночества, я не оставляла себе ни минуты покоя, которые неизбежно вели к тому, что в голову настойчиво лезли мысли о печальном будущем. Утро начиналось с зарядки, которая за полтора месяца из пятнадцатиминутной разминки выросла до полуторачасовой комплексной тренировки, далее после завтрака – чтение по одной главе из каждой книги, принесенной отцом Виктором. Потом – обед и работа над материалами моего дела. Далее полагалось писать дневник, а после – письма Джиму. Его ответы доходили до меня редко, раз в месяц в лучшем случае большой стопкой – он тоже писал мне каждый день, но ФБР тщательно проверяло, копировало, выискивало скрытые шифры в нашей переписке, а это требовало времени. Получив очередную порцию, я ограничивала себя чтением одного из писем ежедневно, чтобы растянуть удовольствие до следующей партии.

На каждое письмо я старательно писала ответ, часто сопровождая его иллюстрациями и неизменно на оборотной стороне конверта рисовала что-нибудь по теме письма. Так, к российскому дню знаний – школьный звонок, к первому дню осени – желтый лист и корзина с яблоками, к его дню рождения на конверте появлялся торт со свечками, к американскому празднику Хэллоуин – тыква с гримасой, и так до бесконечности. Я ни разу не повторялась, а когда «отмечать» было нечего, выводила любимые пейзажи Алтайских гор, бабушкин дом в деревне, лебедей, лисиц, зайцев или просто любимых мультяшных персонажей типа Чебурашки или Винни-Пуха. Депрессивные мысли отступали, когда я была занята рисованием любимых картинок. «Это так глупо, – часто ловила себя на мысли я, – но, с другой стороны, – это лучше, чем сойти с ума или уйти в состояние овоща на психотропных препаратах». Вечер, самое тяжелое время, часто скрашивали визиты адвокатов, а после – обязательно запоминание наизусть и чтение с выражением отрывка из «Евгения Онегина» Александра Сергеевича Пушкина, которого где-то нашла для меня Хелен, совсем новенькой, будто только из типографии книги, чудом появившейся в тюремной библиотеке, состоящей исключительно из старых карманных брошюрок с пошлыми американскими любовными романами

«Довольно; встаньте. Я должна вам объясниться откровенно», – с выражением убеждала я невидимого персонажа, будто сидящего на краешке моей бетонной постели. Охранники с изумлением смотрели на это действо, думая, наверное, что я вот-вот сойду с ума, в то время как все было с точностью наоборот – чтение любимой поэзии возвращало меня к жизни, в свои представления я вкладывала все эмоции, которые не могла выразить в тюремных стенах. Для окружающих – глупость и безумие, а для меня это было искусство театральной игры по Станиславскому, когда актер в процессе игры испытывает подлинные переживания, и это рождает жизнь образа на сцене.

По-прежнему по ночам я получала «свободное время», чтобы принять душ и позвонить родителям, Полу и Джиму. Мне каждый раз было неудобно будить их по ночам, но другого времени на звонки у меня, к сожалению, не было. Мои адвокаты, как вся Россия, пытались изменить условия моего одиночного содержания, признанные мировым сообществом негуманными, но, к сожалению, свобода в Америке была только у одного слова, и слово это было не наше.

Наконец, на смену заступил хороший надзиратель, и мое окошко для еды осталось открытым и после того, как поднос забрали.

– Бона матина, – в окошке для еды появилось улыбающееся лицо Хелен. – Коме стай? Предлагаю приступить к занятиям по итальянскому!

– Давай, – обрадовалась я. – А как?

– У меня есть старенький англо-итальянский словарик, – хитро улыбнулась Хелен и протянула мне в окошко ее сокровище – потрепанный, без обложки толстенький томик, каждая из страниц которого имела два столбика – с итальянскими словами и с их толкованием на английском. – Знаешь, я всегда мечтала побывать в Италии, на берегу моря. Я бы пошла в маленький итальянский ресторанчик, заказала бокал вина у красивого кареглазого мускулистого официанта с каким-нибудь экзотическим итальянским именем, скажем, Леонар-р-рдо, – смешно протянула имя она. – Пускай я буду в длинном синем платье, а ты, скажем, в белом с красным шарфом, развевающимся на ветру. Пойдет, а?

– Лучше пусть официант будет Робер-р-рто, – засмеялась в ответ я.

– Тогда пусть их будет двое! – дурачилась Хелен. – Смотри, каждый день будем учить несколько слов, из них собирать предложение и разыгрывать сценки. У меня вот тут есть несколько наработок – и она протянула листок бумаги с фразами на итальянском, транскрипцией их произношения на английском и переводом. Я их оставлю тебе на ночь. Перепиши себе, так будет проще.

– Окей, – улыбнулась я. – Договорились.

Так начались наши с Хелен регулярные, по мере милости надзирателей, занятия по итальянскому языку. И где мы только не были! В шикарных залах итальянской оперы, роскошных музеях Ватикана, прогуливались по набережным Средиземного моря, покупали дорогие шляпки в дизайнерских магазинах и ужинали в семейных ресторанчиках под бдительной опекой наших официантов Леонардо и Роберто. Со временем мы придумали вырывать из старых журналов, обнаруженных в библиотеке Хелен, картинки разных блюд, наклеивали их на листы бумаги тюремной зубной пастой и превращали в меню, по которому полагалось делать заказ.

– Ты, Хелен, – мой ангел, – смеялась я, поедая тюремную соевую котлету, похожую на подошву старого ботинка. – Смотри, это точно «прошутто», – я подняла котлету кончиками пальцев, – видишь какая тоненькая!

– Бутина, на выход, – крикнул надзиратель, проходя мимо сидящей возле моего окошка Хелен. – У тебя интервью.

– Расскажешь потом, – улыбнулась Хелен, убирая стул от моей двери, чтобы я могла выйти.

Я что-то хмыкнула в ответ, памятуя о запрете моих адвокатов разговаривать с заключенными о ходе моего дела.

– Ну, как хочешь, – надула губы Хелен и ушла к себе в камеру.

Я быстро собралась, дожевывая свое итальянское прошутто, которое без Хелен снова превратилось в соевую тюремную котлету, и спустилась по лестнице вниз к двери отделения. Там меня уже ждал надзиратель, проводивший меня на первый этаж и сдавший под запись агенту Хельсону.

– Как дела, Мария? – снова, не соответствуя тюремной атмосфере, улыбнулся он.

– Вашими молитвами, Кевин, – ответила я, разворачиваясь к стене и касаясь холодного бетона, чтобы меня сперва обыскали, а потом снова заковали в железо для транспортирования в гараж. – Красивый галстук, кстати, – добавила я, чтобы поддержать разговор, когда мне позволили развернуться лицом к агенту.

Кевин отчего-то покраснел, и вслед смутилась я своему глупому комментарию.

Когда меня снова привели в комнату для допросов, в ней сильно пахло сырной пиццей. От неожиданности я чуть не упала в обморок. Скудная тюремная еда и постоянное напряжение сделали меня сверхчувствительной ко всему происходящему вокруг. Любое отклонение от плана было равносильно удару по натянутой струне.

– Мария, я тут читал вашу переписку с Полом, – начал Кевин. – Мы выяснили, что вы любите сырную пиццу. Вы всегда просили это блюдо, когда ездили в Нью-Йорк. Тамошней пиццы я вам, конечно, достать не могу, но вот эта – он указал на коробку, – моя любимая.

«Лучше б вы достали мозги, – подумала я, – и отпустили меня на свободу, предварительно извинившись за ошибку, которая может стоит мне и моей семье жизни». Было очень противно осознавать, что кто-то посторонний сидит и перечитывает мои сообщения про то, сколько яблок и туалетной бумаги купить домой или какой суп сварить на ужин.

Но теша себя надеждой, что контакт с мучителями – это хороший шанс на окончательное признание ими постыдной ошибки, вслух я сказала лишь:

– Да, Кевин. Поразительная догадливость, – все ж не сумев сдержать сарказма ответила я на предложение пиццы. – Только есть я ее боюсь, знаете ли, с непривычки может и организм не выдержать.

Я внимательно посмотрела на Боба, пытаясь считать – не ожидается ли какого подвоха в еде. Может, они что-то подмешали, но Боб кивком головы показал, что надо бы съесть кусочек. Мол, может, договоримся. Общая трапеза ж.

– Нет, ну мы старались же, – умоляюще посмотрел на меня Кевин.

– Хорошо, но только после вас, – хитро улыбнулась я.

И только увидев, что все присутствующие стали пожирать пиццу, я аккуратно откусила маленький кусочек из вежливости, хоть есть совершенно не хотелось.

– Так, Мария, – разделавшись с пиццей начал допрос Кевин, – давайте поговорим о передаче информации агентам российских спецслужб.

– Ох, – тяжело вздохнула я. – Разговор будет коротким, ибо я не передавала никакой информации российским спецслужбам.

– Нет, ну как же, – не сдавался Кевин, – а вот эта фотография с директором Российского культурного центра. Мы его выслали из страны незадолго до вашего ареста.

– А, – улыбнулась я. – Вы про Олега, что ли?

– Вот, Мария, – оживился агент Хельсон. – Вспомнили! Речь пойдет именно об Олеге Сергеевиче Жиганове. Так, кажется, его фамилия произносится.

– Да, близко к тексту, – ухмыльнулась я на неудачную попытку агента выговорить русскую фамилию. – Ну что ж, слушайте.

Одним походом в сигарный клуб мое общение с Олегом Жигановым не закончилось, а только с него началось. Так, за рубежом, всего за несколько месяцев я узнала в Российском культурном центре об искусстве, литературе и культуре собственной страны больше, чем за все годы проживания на Родине. Олег стал моим гидом по интересным местам и самым вкусным ресторанам Вашингтона, я научилась мало-мальски разбираться в ассортименте испанских вин – до командировки в Америку он несколько лет работал в составе дипмиссии в Испании. Каждая наша встреча была окном в прекрасный новый мир, после соприкосновения с которым еще долго, будто от бокала дорогого красного вина, оставалось на дни и даже недели приятное послевкусие. Тем временем накал страстей вокруг моей скромной персоны нарастал с невероятной скоростью – в американской прессе, как грибы после дождя, росли слухи и сплетни о «настоящей» цели моего пребывания в США и поездках на мероприятия Национальной стрелковой ассоциации. За этим, утверждали журналисты, видна тайная рука Кремля.

– А как насчет французской кухни, – однажды спросил Олег. – Возле твоего дома есть замечательный ресторанчик, где готовят великолепный луковый суп. Давай пообедаем там.

– Давай, – согласилась я, обрадовавшись возможности вырваться из библиотечного плена.

Небольшой семейный ресторанчик La Piquette, в пяти минутах ходьбы от моего дома, делил улочку с кафе индийской, итальянской и мексиканской кухни, отчего в воздухе причудливо смешивались ароматы французской выпечки, индийских специй карри, свежеиспеченной пиццы «Маргарита» и мексиканских лепешек тортилья.

Время было обеденное, а потому уютный коричнево-красный зал заведения был полон гостей. Туда-сюда летали официанты-французы – предвкушение щедрых чаевых ободряло их лучше любого французского вина.

– Ну что, готова к экспериментам? – весело подмигнул мне Олег и взял в руки большой нежно-кремовый лист меню, на двух языках сообщавший, чем готовы потчевать гостей хозяева ресторана.

– Как всегда, – улыбнулась я.

Официант принес два бокала вина, аппетитный свежеиспеченный хлеб и чуть погодя – знаменитый луковый суп.

Как оказалось, французская кухня пришлась по вкусу не только нам, но и парочке агентов ФБР за соседним столиком, которые, правда, пришли в La Piquette совсем с другой целью – добавить к материалам моего уже вовсю готовящегося дела фотографию, на которой я, верно в луковом супе, передавала секретные сведения агенту российских спецслужб.

– Олег, слушай, – собравшись с силами, наконец, начала я уже давно подготовленную речь. – Думаю, что нам нужно прекратить общение. Ты же сам видишь, какие вокруг меня бушуют страсти. У тебя блестящая репутация, хорошая дипломатическая карьера и целая жизнь впереди, кто его знает, что эти журналисты придумают дальше. Я не хочу, чтобы наше общение вышло тебе боком.

Я не обманывала Олега и не сгущала краски. Прошло чуть больше года с момента запуска первой статьи в американской прессе, где меня изображали страшной русской ведьмой, шпионкой-соблазнительницей, через которую якобы гоняли миллионы долларов от Кремля в избирательный штаб тогда еще кандидата Дональда Трампа[17]. А дальше, как обычно и делают распространители черного пиара, профессиональные пропагандисты, стремящиеся уничтожить благоприятный имидж неугодного им человека, но при этом не желающие брать на себя ответственность за распространение фейковых недостоверных новостей, – домыслы желтой газетенки берутся за основу большой статьи, где ложь перемешивается с очевидной, общеизвестной правдой.

Так случилось и в моей ситуации – ссылаясь на самую первую статью обо мне в The Daily Beast, тысячи сайтов, газет и журналов стали распространять слух о том, что я – якобы коварная кровавая секс-шпионка. В качестве доказательств журналисты приводили мои поездки на оружейные и политические конференции: «Это внедрение, – кричали они. – В России не может быть оружейной организации, там же диктатура и у населения нет оружия». Ни первое, ни второе, ни третье не было правдой, зато прекрасно подходило под сформированный в сознании американцев стереотип об «Империи зла», как однажды назвал СССР президент США Рональд Рейган. Фотографии на этих конференциях с американскими политиками и знаменитостями стали «идеальным» доказательством наших интимных отношений. Моя учеба в университете, по их версии, ясное дело, была лишь «прикрытием», отношения с Полом – фиктивные, для проникновения в недра Республиканской партии.

Тут важно сказать, что Пол, конечно, республиканцем был, но никаких должностей в партии не имел. Он знал многих людей в политической среде, но сказать, что они были закадычными друзьями, можно было с большой натяжкой. Мой молодой человек и в Вашингтоне-то не жил, приезжал только навестить меня. Его дом, как и его, как я считала, успешный бизнес, был в маленьком трехсоттысячном городке на Среднем Западе. Но проверкой этих фактов американским СМИ заниматься было недосуг, потому они просто ссылались на ранее опубликованные в бульварной прессе инсинуации. Так появились статьи и сюжеты на CNN, The Washington Post, The New York Times, материал со знаком вопроса о том, кто такая Бутина, опубликовал журнал Time и многие другие. Ссылаясь на спекуляции в прессе, Сенат начал проверку и написал мне то самое письмо счастья с настойчивым предложением явиться на допрос. Олегу я про допрос не сказала, не желая обременять его, и без того занятого человека. Он тоже вынужден был переживать уколы и обвинения за якобы вмешательство в американские выборы просто потому, что был россиянином. Правда, о нем говорили в кулуарах и шепотом – все же дипломат, как-никак. Давать американской публике повод перевести эти шепотки про него в публичный скандал из-за нашего общения я не хотела, а потому решила прекратить наше общение, несмотря на то, что мне было нестерпимо больно лишиться единственного друга-соотечественника на чужбине.

– Что ты такое говоришь, Маша? – удивился Олег моему странному пассажу, как гром среди ясного неба прозвучавшему в нашей дружеской беседе. – Мне совершенно безразлично, кто и что говорит. Неужели мы перестанем общаться из-за чьих-то больных фантазий и мерзких сплетен?

Я что-то невнятно промолвила в ответ, но в будущем сократила наше общение до редкого обмена смс-сообщениями, а на предложение встреч придумывала скрепя сердце что-то вроде предстоящего очередного экзамена или подготовки диплома. Через месяц, слушая утренние новости, я узнала, что из США высылают шестьдесят российских дипломатов. Олег Жиганов был в их числе.

– Он вам не сказал всю правду о себе. Скажем так, слежка в тот день в ресторане была, Мария, не за вами, – выслушав меня, начал Кевин. – У нас есть основания полагать, что…

– Не надо, Кевин, – мягко остановила я агента на полуслове. – Не хочу ничего знать, это не имеет значения. Он подарил мне одни из самых лучших моментов в моей жизни.

Никаких подтверждений ни передачи фактов секретных данных, ни принадлежности директора Российского культурного центра Олега Сергеевича Жиганова к российским спецслужбам американская сторона так и не предоставила.

– Думаю, на этом все на сегодня, – вздохнул Кевин. – Что вам на обед принести в следующий раз, а то наши встречи затягиваются. Надо же вас чем-то кормить. Устали, наверное, от тюремной еды-то? – добавил он.

– Еда любая вкуснее на свободе, Кевин, – ответила я, поднимаясь и отправляясь в угол для надевания наручников. – Кофе принесите, если уж вы настаиваете. Черный. Без сахара.

– Окей, – обрадовался Кевин.

Вечером ко мне пришел Боб, чтобы обсудить ход допросов.

– Ты – молодец, – сказал он в комнате для встречи с заключенными. – Мне нравится их реакция. Может, разум начал брать верх?

Я только пожала плечами. Мое положение оставалось по-прежнему незавидным. Дурачества агентов не веселили ни на йоту. Я так и сидела в одиночной камере с двумя часами «свободного времени» по ночам, а впереди в безрадостном будущем светило пятнадцать лет американских тюрем. Поводов для оптимизма было маловато. Единственное, что вселяло надежду, это рассказы родителей о том, что в России все бурлит по поводу моего дела – МИД разместил мою фотографию в качестве заглавной в социальных сетях, Мария Захарова регулярно делает заявления с требованиями освободить меня – политического узника, а российская пресса против американской – на моей стороне. Новостей я особо не видела, лишь изредка мне перепадали черно-белые распечатки сводок от российских консулов, так что оставалось только верить, что настойчивая позиция России в мою поддержку сделает свое дело, и мне как минимум не придумают каких-нибудь фиктивных доказательств вины.

Той ночью я позвонила Полу. Сонный голос в трубке, как обычно, сообщил, что меня вот-вот отпустят, но главной темой нашего разговора было совсем другое.

– Слушай, Пол. Мои адвокаты говорят, что для материалов дела необходимо предоставить детализацию моих российских банковских счетов. Я разговаривала с моей сестрой. Она говорит, что отправила все бумаги тебе на электронную почту уже неделю назад. Если тебе не сложно, перешли их, пожалуйста, моим адвокатам, чтобы мы могли предоставить их ФБР. Это было бы отличным доказательством того, что никаких денег от российских властей я никогда не получала и уже тем более не переводила американским предвыборным штабам, – попросила я.

Пол отчего-то замялся и что-то пробурчал в трубку, мол, он как раз собирался это сделать. Предоставление этой информации моим адвокатам было очень важным элементом для выстраивания линии моей защиты, поэтому я уже более настойчиво повторила свою просьбу.

Следующей ночью оказалось, что у Пола снова не дошли руки, чтобы просто нажать кнопку компьютера и переправить документ Бобу. Тут я стала подозревать неладное и попросила мою сестру переслать документ напрямую адвокату. Так в моих руках оказались все расходы Пола, которые он производил с моих банковских карт, и все переводы средств, которые моя семья делала на мои счета. От увиденного волосы на моей голове зашевелились. Ситуация прояснилась: он панически боялся того, что я однажды увижу, как дело обстояло на самом деле, а потому скрывал от меня и моих адвокатов основной документ, на который полагалась защита. Я не хотела верить своим глазам, а потому решила спросить его самого о том, что произошло.

– Пол, я могу попросить тебя сказать мне сейчас правду? – начала наш ночной разговор я. – Кто оплачивает мои тюремные счета?

– Я, кто же еще, – искренне удивился Пол.

– Пол, я видела распечатки моих банковских счетов. Давай попробуем еще раз. Мне очень важно, чтобы ты сейчас сказал мне правду. Просто правду, неважно какой она будет. Мне нужно тебе доверять, пожалуйста, – со слезами на глазах попросила я. – Кто оплачивает мои тюремные счета?

– Я, – с раздражением ответил мне мой бойфренд. – И вообще я не буду это обсуждать по телефону.

– Пожалуйста, скажи мне правду. Я больше ни о чем не прошу, – прошептала я, еле сдерживая слезы.

– Давай закончим этот разговор, ладно? – послышалось в ответ.

– Хорошо, – ответила я.

Мне казалось, что земля ушла из-под ног. Человек, которому я верила, оказался предателем? Этого просто не может быть. Мне было больно и страшно оттого, что я не знала, как с этим дальше жить.

Я рассказала о том, что произошло, моему адвокату на нашей следующей встрече. Боб убедил меня не вступать в конфликт, не выяснять отношений – он очень боялся, что Пол может наговорить на меня с три короба ФБР, осознав, что я теперь угроза, раз знаю все. Адвоката я послушалась, и каждый раз через боль разговаривала с Полом о чем-то несущественном вроде тюремного меню, выслушивала его признания в бесконечной любви, но общение наше сократила до минимума, объясняя это тем, что предпочитаю время вне камеры отводить исключительно общению с семьей. Он был, кажется, не особо против – по ночам он смог теперь спокойно спать.

Следующий допрос ФБР не заставил себя долго ждать. На следующий день агент Хельсон снова забрал меня на черном внедорожнике, запах кожи в автомобиле перебивал насыщенный кофейный аромат.

– Я нашел вам лучший кофе в округе, – улыбнулся, развернувшись вполоборота на переднем сидении Кевин.

– Ага, спасибо, – кивнула я. Остаток пути мы проехали молча.

– Мария, – начал беседу Кевин, доставая толстую черную папку-скоросшиватель из стоявшего у ножек его стула офисного короба с инвентарным номером, – сегодня мы поговорим о вашем вопросе президенту, а тогда еще кандидату в президенты США Дональду Трампу.

– Хорошо, – ответила я. – Давайте поговорим. Что вас интересует?

– Все, Мария! От начала и до конца, – отчеканил агент.

Все присутствующие выпрямили спины и вытянули шеи, готовясь услышать мой рассказ, и без того давно известный всему миру, но со временем обросший неожиданными подробностями и больными фантазиями, изменившийся до неузнаваемости.

– А дело было так, господа, – начала свой рассказ я.

Июль 2015 года. Лас-Вегас, штат Невада

– Эй, ты, – в моем окошке для еды появилось черное полное лицо, – сладкое есть?

– Есть, – удивилась я. – Секунду.

Мордочка в окошке облизнулась. Я достала упаковку печенья из пластикового ящика для вещей в ногах кровати, раскрыла и протянула девушке в окошко. Вместо того, чтобы взять несколько штук, она мертвой хваткой вцепилась в пакетик и утащила его весь, исчезнув в коридоре.

«Потрясающая невоспитанность», – подумала я. Не то чтобы мне самой нужна была целая упаковка, но я периодически прикармливала печеньем приходивших к моему окошку разных гостей-заключенных – мою ученицу, например, чтобы в организме была глюкоза для мозга, или Хелен в качестве десерта в нашем «итальянском ресторане». Теперь придется ждать две недели, пока мне из тюремного магазина не принесут заказ.

Правда, вечером девушка вернулась с упаковкой, в которой вместо печенья были маленькие записочки с цитатами из Библии.

– Это тебе, – протянула она мне пластиковый мешочек. – Извини, короче, я просто не могу удержаться, когда вижу сладкое, – и она похлопала себя по полным черным щекам. – Это тут моя единственная радость. Кассандра, кстати, – просунула она мне руку в окошко, чуть не ударив меня в нос.

– Мария, – аккуратно пожала руку в окошке я. – Очень приятно.

– Ты держись тут, короче, – руку в окошке снова заменило полное лицо в очках. – Я тоже так сидела. Переходи на «ночное расписание».

– Это как? – удивилась я.

– Ой, да очень просто, – засмеялась она. – Днем спи, а ночью бодрствуй. Как сова, короче. Знаешь, сову?

– Знаю, – улыбнулась я, подумав, что в больших очках девушка действительно похожа на сову. – И все-таки легко сказать, а трудно сделать.

– Справишься, – ответила Кассандра. – Ты же русская.

Справляться, правда, получалось не всегда. Бывали моменты, когда замкнутое пространство давило так, что становилось трудно дышать.

– Хелен, ты меня слышишь, – сказала я, громко ладошкой три раза ударив в стену камеры. – Давай споем нашу любимую, а? А то мне что-то нехорошо.

В ответ послышались три глухих удара. Это был наш тайный код. Мы заранее условились, что три глухих стука будут означать начало нашей песни – беспечной мелодии из романтической комедийной мелодрамы «Власть луны» о жизни итальянской диаспоры в Нью-Йорке. «Мы вряд ли услышим друг друга, но, если закрыть глаза, можно представить, что мы сидим рядышком на песчаном пляже теплым летним вечером, ощущая приятный робкий бриз Тирренского моря».

Я прислонилась спиной к холодной бетонной стене: «Слава богу, в этой давящей тишине, где-то за толстой почти непроницаемой тюремной стеной есть Хелен». И я медленно, не теряя контакт с шершавой стеной, за которой, я знала, стоит она, сползла вниз на корточки, обняла костлявые коленки, и сперва тихонько, а потом словно воспрянув от знакомой мелодии, все громче запела нашу песню:

Стало как-то легче на душе, будто исчезли стены камеры, и вокруг живописные пейзажи Италии…

– Мария, давайте поговорим о главном спонсоре вашего движения «Право на оружие», русском олигархе Константине Николаеве, – начал очередной допрос Кевин, когда меня привели в комнату в гараже.

– Бизнесмене Константине Николаеве, – вмешался в разговор Боб. – Слово «олигарх» имеет негативный эмоциональный оттенок. Давайте избегать передергиваний, ладно?

– Хорошо, пусть будет бизнесмен, – согласился Кевин. – У нас имеется информация, что вы, Мария, встречались с ним в Италии для передачи секретных сведений. Что вы можете сказать на этот счет?

– А, вы про Рим, наверное, – улыбнулась я. – Это и впрямь завораживающая история. – Что ж. Слушайте.

Март 2016 года, Рим, Италия

– Бутина, а что такое демократия?

– Чикита, тебе зачем?

– Для теста надо: демократическая форма правления и структура американской власти. Вот тут – видишь.

– Хм, – улыбнулась я. – Какая ирония судьбы. Садись. Расскажу. Понимаешь, Чикита. Демократия – это когда люди участвуют в политике через выборы своих представителей. Например, голосуя за президента. Ты же гражданка США, кажется?

– Я – да, – обрадовалась Чикита. – Значит, я могу голосовать за президента!

– Нет, Чикита. Ты не можешь – грустно сказала девушке я.

– Это еще почему? – удивилась Чикита.

– Вот смотри: ты ж федеральная заключенная?

Она кивнула.

– А для федеральных заключенных, или, проще говоря, тех, кто нарушил федеральный закон, а не законы какого-нибудь штата, к сожалению, с 1984 года нет условно-досрочного освобождения. Тебе, кажется, дали пожизненное, да, малыш?

Она потерянно посмотрела на меня. Можно быть сколько угодно оптимистом и радоваться, что ты избежал электрического стула, но когда тебе двадцать два года и ты понимаешь, что умрешь в тюрьме, радость улетучивается. Чикита понимала, что, чтобы она ни делала, как бы хорошо себя ни вела, сдала бы образовательный тест, получила тюремную работу, которую выполняла бы сверхстарательно, все тщетно: на волю она больше не выйдет никогда.

Чтобы как-то поддержать девушку, я продолжила:

– Чикита, ну подожди, всякое же бывает – законы меняются, президент может объявить амнистию, так что не отчаивайся. Русские говорят: «Надежда умирает последней». Обещаешь?

– Да, Бутина, – вздохнула она.

– Тогда продолжим про выборы. Так вот, когда тебя выпустят, ты все равно, к сожалению, не сможешь голосовать за президента. Впрочем, ты ни за кого не сможешь больше голосовать. Брали тебя в Вирджинии, а по закону этого штата, если ты совершила там уголовное преступление, то тебя пожизненно лишают права голоса.

Девушка совсем сникла.

– Малыш, ну всякое и там бывает. Губернатор штата тоже может амнистию объявить же. Так вот, например, в 2016 году было перед выборами Трампа. Там губернатор – демократ, и он разрешил голосовать бывшим заключенным. Сама понимаешь, правда, не по доброте душевной, а чтобы не дать преимущество демократам в Вирджинии. Но это все ж не главное. Главное – что люди получили вновь свои избирательные права. Так что, может быть, и ты однажды тоже будешь голосовать за президента.

– Бутина, слушай, – шепотом сказала моя ученица, – а тебе не кажется, что так нечестно? Я ж отбыла свое наказание, почему мне нельзя голосовать? Я же по-прежнему гражданка Америки. Я тебе даже больше скажу, я в тюрьме с тобой стала совсем другим человеком – видишь, вот математику там всякую учу.

– Я согласна я тобой, Чикита, – тяжело вздохнула я. – Но, увы, это не нам с тобой решать. Ладно, давай дальше. В США есть еще Конгресс…

Так я, гражданка России, учила гражданку США американской демократии. Это был очень тяжелый для меня урок, потому что все, что я сказала в тот день про Конституцию, права человека и равенство, на практике совсем не так. Она, правда, это уже знала по себе.

Экзамен Чикита все-таки сдала. Через несколько недель ее забрали в федеральную тюрьму.

Через неделю меня снова увезли в гараж на допрос.

– Мария, нам нужно, чтобы вы посмотрели несколько бумаг. – Мишель протянула мне пачку листов, распечатанных на цветном принтере. – Мы распечатали их вчера. Это последние твиты господина Торшина. Мы бы хотели, чтобы вы оценили, он ли это пишет. У нас есть основания полагать, что сам Торшин – пропал, и кто-то ведет аккаунт за него. Все-таки вы были друзьями много лет, а значит, сможете опознать подмену.

– Хорошо. Я попробую, – сказала я и взяла пачку бумаг. Перед глазами замелькали многочисленные фотографии Викентия, рыжего шарпея Александра Порфирьевича, заметки про поездки на барахолку, поздравления друзей с днем рождения, медали и ордена, фото церквей и икон, лесных просторов и оружия. – Я думаю, что он пишет это сам, – сказала я, просмотрев фотографии, а про себя с облегчением вздохнув, что у Александра Порфирьевича, кажется, все в порядке, и жизнь идет своим чередом.

– Мария, вы уверены? Вы уже больше полугода в тюрьме, а он ни разу не упомянул вас. Вы же все-таки друзья много лет. Как-то странно, что он ни разу не пытался связаться с вами, написать о вас или как-то иначе проявить себя.

– Мария, это подтверждает нашу версию, что вы были частью некой спецоперации, возможно, мы допускаем эту версию, без вашего ведома, – вмешался в разговор прокурор Кенерсон.

– Он бы меня никогда не бросил, – замотала головой я. – Я не знаю, почему это происходит. Он знает, как лучше. И в любом случае, я счастлива, что с ним все хорошо.

Агенты удивленно переглянулись между собой.

Октябрь 2011 года. Москва, Россия

Когда вечером после допроса меня вернули в камеру, сил совсем не осталось. Я свернулась в комочек на кровати и просто слушала тишину, обдумывая произошедшее за день. Вдруг где-то в глубине тюремных коридоров послышалось красивое сильное афроамериканское пение. Я прислушалась. Это, кажется, был госпел. Жанр госпела развился в 1930-е годы в афроамериканской церковной среде. Основоположником жанра считается Чарльз Тиндли (около 1859–1933), методистский священник, писавший тексты и мелодии к ним. Эти песни отличаются живостью, в них иногда используются танцевальные ритмы, спонтанные реплики, импровизация. Королевой жанра заслуженно считается Махалия Джексон, которая перенесла госпел из церквей Чикаго на всемирное обозрение.

Голос все набирал силу. Я закрыла глаза, без остатка отдавшись красивой мелодии. Эта песня напомнила о моей первой ночи в вашингтонском обезьяннике. «Интересно, как там сейчас моя первая афроамериканская подруга Пейдж, – подумала я. – Надеюсь, Джонни все-таки не ушел к этой пигалице». Я про себя улыбнулась и погрузилась в сон.

Следующим утром я решила тоже попробовать петь. Песен я знала миллион, будучи очень музыкальным ребенком. Мама, когда ей надо было ненадолго оставить меня, трехлетнего карапуза, одну, включала телевизор на каком-нибудь концерте звезд советской эстрады. Она знала, что я буду часами сидеть возле экрана, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, загипнотизированная волшебной мелодией.

«Хм, – подумала я. – А не попробовать ли мне вернуться в детство?»

Тем же вечером я решила исполнить что-нибудь из прошлого. Бетонные стены создавали прекрасную акустику. Я закрыла глаза и представила, что вот я на сцене, холодные мурашки волнения пробежали по спине. Вот в руках я сжимаю холодный микрофон с металлической сеточкой набалдашника сверху.

«Что бы мне такое спеть? Ага! – вспомнила я известную песню “Есть только миг” из кинофильма “Земля Санникова”». – Как раз в тему: «Призрачно все в этом мире бушующем, есть только миг, за него и держись. Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь».

Я сначала робко и тихо затянула до боли знакомую мелодию. Через несколько минут в голове одна за одной стали всплывать родные известные композиции. Надзиратели, наверное, подумали, что я вконец свихнулась, но мне было совершенно все равно, я все пела и пела, представляя себя то в походе у трескучего костра, то в концертном зале Государственного Кремлевского дворца.

– Мария, каким спецоборудованием вы пользовались для общения с господином Торшиным? – начал очередной допрос Кевин, когда все присутствующие были в сборе и стенографистка Анна раскрыла свой ноутбук, чтобы запечатлеть в истории каждое слово, сказанное мною в рамках беседы.

Этот вопрос меня очень удивил. Никаких знаний о спецоборудовании у меня не было, что уж говорить об использовании оного.

– Что вы имеете в виду, Кевин? – удивилась я.

– Ага, вот тут, смотрите, Торшин пишет вам, что недоволен работой спецоборудования, которое вы используете для связи. – сказал Кевин и протянул мне лист с распечаткой моих сообщений с Торшиным в Твиттере.

На листе действительно было написано: «Ah, this equipment drives me crazy!».

Что в дословном переводе на русский язык означает: «Ах, это оборудование сводит меня с ума!».

– Кевин, а я могу увидеть текст этого сообщения в оригинале, на русском языке, пожалуйста? – попросила я.

Кевин кивнул и из толстой желтой папки вынул другой лист бумаги с оригиналом этой переписки на русском языке. Я уже, впрочем, догадалась, о чем идет речь. На листе красовалась фраза: «Ох, уж эта техника» применительно к прерывающейся регулярно связи с Интернетом, когда автомобиль Торшина въезжал в московский тоннель, где, как известно, такие перебои – не редкость.

Я пояснила, что имеется в виду в данном сообщении, и посетовала на непрофессионализм переводчиков Федерального бюро расследований.

– Что ж, допустим, – нехотя согласился Кевин. – Звучит убедительно. Но это не единственное упоминание попыток скрыть содержание ваших с Торшиным бесед. Посмотрите тогда вот это.

Из той же папки Кевин достал и протянул мне другой листок, где Торшин предлагал созвониться через мессенджер Вотсап.

– Зачем вам такие методы связи? – не унимался Кевин. – Вы обсуждали что-то секретное. Признавайтесь.

– Не в чем мне признаваться, Кевин, – парировала я. – У нас все в России давно используют Вотсап, потому что звонки через Интернет – бесплатные, а по обычному телефону это обойдется в копеечку. Я и с родителями, как вы, верно, заметили, читая содержимое моих телефонов, общаюсь таким же образом каждый день. Общалась, – поникшим голосом поправила себя я.

– Мария, ты спишь? – услышала я однажды вечером тихий голос Лючии – одной из заключенных в отделении, пожилой женщины из Эквадора. И в моем окошке для подачи еды появились два любопытных карих глаза, окруженных глубокими морщинами старости и усталости.

– Нет, Лючия, – я отложила сторону наполовину проверенную «домашнюю работу» Чикиты из небрежно нацарапанных столбиков цифр – операций деления и умножения. Девушка явно делала успехи.

Я ловко спрыгнула с бетонной кровати и присела на корточки у окошка.

– Что случилось? – прошептала я.

– Слушай, сегодня офицер Диаз на дежурстве. Я договорилась, чтобы тебе не закрывали окошко для еды до отбоя. Ты – русская, а значит, умеешь в шахматы играть. Я давно мечтала научиться. Может… – неуверенно продолжила она, – если ты, конечно, не сильно занята, ты меня научишь?

– Ничего от вас не скроешь, – улыбнулась я. – Тащи доску. Конечно, научу.

Не прошло и пяти минут, как Лючия вернулась с картонным бело-черным полем и коробочкой пластиковых шахматных фигур. Наша «доска» как раз влезла в окошко для еды. Когда мы играли, Лючия видела только периодически высовывающуюся из окошка руку и слышала мой голос. Должна отдать ей должное – она схватывала на лету. Так наши занятия стали регулярными. Лючия приходила с работы в прачечной, быстро принимала душ и подсаживалась к моему окошку для очередного урока.

До начала занятий с Лючией я не прикасалась к шахматам вот уже больше семи лет, с того самого дня, когда умер дедушка. Он обучал меня играть лет, наверное, с четырех, а его, в свою очередь, научил его дядя-фронтовик. Когда дедушки не стало, что-то во мне оборвалось, и я забросила шахматы, убрав с глаз долой многочисленные резные наборы фигур. Но один из них я все-таки привезла с собой в Америку и регулярно бережно стирала с него накапливающийся слой пыли.

Шахматы всегда ассоциировались у меня с одними из самых светлых периодов моей жизни. В эту игру в нашей семье играли все. Бывая в гостях у бабушки с дедушкой, мы периодически устраивали семейные турниры. Не скажу, что я всегда выходила победителем – за это приходилось побороться.

И все же мои любимые партии совершались при других обстоятельствах. От дедушки я унаследовала привычку просыпаться очень рано, едва забрезжил рассвет. К моменту моего пробуждения он уже сидел, окутанный клубами сигаретного дыма, на нашей просторной веранде за деревянным круглым столом, накрытом бледно-желтой хлопковой скатертью, и вовсю работал над своей книгой об электрификации Сибири, в которой принимал непосредственное участие. Писал он на большой советской печатной машинке «Спринтер».

Едва проснувшись, в ночной сорочке, я тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить бабушку, кралась на веранду, открывала тяжелую, обитую поролоновой набивкой дверь и тихонько спрашивала: «Деда, может, блиц?» Дедушка снимал тоненькие очки-половинки, смотрел на меня и нежно улыбался в ответ: «Неси доску. Расставляй и загадывай». Это означало, что мне нужно было расставить фигуры, взять две пластиковые пешки черного и белого цвета и зажать по одной в каждом кулачке. «Деда, не подглядывай!» – сердилась я и, несколько раз переложив фигурки из руки в руку за спиной, протягивала ему. Он всегда выбирал правую. «Белые начинают и проигрывают!» – весело смеялась я. И начиналась партия, за ней еще одна и так до того самого момента, пока из кухни не потянет запахом домашних блинчиков и бабушка не разгонит нас, шахматных заговорщиков, нависших над уже немного пожелтевшей от старости пластиковой доской из черно-белых квадратов. Многие из фигурок имели желтые ободочки от клея «Момент», которым их скрепляли после многочисленных поломок, причиненных детскими шалостями.

Сперва дедушка играл со мной без нескольких фигур, чтобы хоть немного уравнять наши шансы, а потом настал и тот момент, когда я стала играть по-взрослому против целой его шахматной армии. Когда дедушка видел, что партия мною неизбежно проиграна, он всегда предлагал мне ничью. Я же злилась и требовала играть до конца. Со временем партии становились сложнее, и я, увлекшись самим искусством шахматной войны, стала почитывать разные книги с комбинациями известных гроссмейстеров и смотреть по телевизору шахматные чемпионаты, которые всем, кроме меня, казались скучными.

Однажды, играя белыми, дедушка в самом начале партии вдруг «промазал» и отдал мне одну из своих пешек «под сруб». Я, обрадовавшись победе, быстро потянула руку, и раз – моя пешка «съела» фигуру.

– Подожди, Маша, – улыбнулся дедушка. – Не торопись. В шахматах нужно мыслить стратегически, на несколько шагов вперед. Всегда помни, что твоя задача не забрать все фигуры с доски, а поставить мат. Держи в голове конечную цель. Иногда даже стоит пожертвовать противнику незначительную фигуру в самом начале партии, чтобы получить выгодное положение. Это называется «гамбит».

Гамбиты мне нравились, хотя каждый раз было немного страшно отдавать в жертву пусть и незначительную фигуру. Но это стало хорошим жизненным уроком, пригодившимся мне, как ни странно, в тюрьме.

– Привет, Мария! Боб просил тут показать тебе одну телепередачу, которую сняли в России о твоем деле. Он сказал, что это важно, – Альфред раскрыл на столе тонкий черный блестящий ноутбук. – Слушай, а кто такой мистер Слуцкий?

Вдруг в дверь постучали, и, не дожидаясь нашего ответа, в комнату для встреч с адвокатами заглянул надзиратель мистер Грей.

– Напоминаю вам, что она, – кивнул он в мою сторону, – не может касаться компьютера.

– Я помню, – резко ответил Альфред. – Закройте дверь, пожалуйста, встречи клиента и адвоката вообще-то конфиденциальны. Достаточно и того, что в углу висит камера.

– Она без звука, – в момент оправдал всю систему американского правосудия мистер Грей, но дверь закрыл.

Альфред нажал «плей». На экране заморгали буквы заставки давно знакомого мне популярного российского телешоу. Ведущий быстро ввел присутствующих в студии гостей и зрителей в курс моего дела, снабдив это видеорядом сделанных мною еще в бытность вольной студенткой записей дворика моей съемной квартиры неподалеку от университета, а также красочными нарисованными картинками моей одиночки, как они ее представляли. Реальность была, конечно, намного страшней, чем передавали яркие картинки, но винить создателей программы было сложно – они лишь изобразили то, что отвечало распространенному грамотной пропагандистской машиной США мифу о цивилизованности американских тюрем.

Наконец слово дали гостям в студии – на экране появилось знакомое любимое лицо отца. Только не такое, каким я видела его в последний раз перед отъездом в Штаты, а непривычно бледное, уставшее, с красными глазами. В волосах папы добавилось седины, в его голосе скользили грусть и беспокойство, но он держался. На моих глазах появились слезы. Это был первый раз, когда я из тюрьмы видела отца.

– Мария, я могу остановить видео, если тебе тяжело, – сказал Альфред, увидев, как я туго сжала в замок холодные бледные пальцы. – Можем досмотреть в следующий раз.

– Нет, Альфред. Все хорошо, – сдерживая слезы, ответила я.

Камера с папы переместилась на других присутствующих в студии людей, которые стали, перебивая друг друга, рассказывать, какая я была. Папа был единственным, кто говорил обо мне в настоящем времени, остальные же, будто на похоронах, говорили обо мне в прошедшем.

«Была? – про себя подумала я. – Господи, да я же еще здесь. Здесь! – хотелось прокричать вслух, пробив тяжелые многометровые серые стены камеры. – Я жива, слышите, я вернусь! Вот только когда… Может, через 5, 10 или 15 лет. А что будет с папой, мамой, бабушкой, увижу ли я их еще раз вообще?» Страшная пережитая трагедия, как я видела по папиным седым волосам, вытягивала капля за каплей жизнь моих родных.

Экран сменился картинкой с номером расчетного счета моего фонда, призывающей россиян помочь не словом, а рублем. Моя семья никогда ни у кого не просила взаймы – мы как-то всегда старались справляться сами. Папа всегда говорил, что нужно «жить по средствам», чтобы не попасть впросак. Но небольшие сбережения моей семьи, родственников и друзей были каплей в море сотен тысяч долларов, которые стоила моя защита. Такие уж там расценки. Боб и Альфред приняли решение остаться со мной, несмотря на то что никакой оплаты за их услуги давно не было и, наверное, никогда не могло бы быть. Они об этом хорошо знали.

Однажды оба адвоката пришли ко мне на свидание и сообщили о своем решении продолжить свою работу в качестве моих защитников, как это называют в Америке латинским словом, – «про боно», или бесплатно. «Нам просто стыдно за это судилище, которое устроила наша страна с тобой», – заявили они в унисон. Но надолго ли хватит этого энтузиазма, я не знала. Дело было сложным и занимало практически все их рабочее время, а ведь у них тоже были семьи, дети и платежи за ипотеку. Благородством долго сыт не будешь. Более того, адвокатская контора, в которой работали Боб и Альфред, давно начала угрожать им увольнением – какой толк от сотрудника, который не приносит прибыли? Да еще и замешанного в таком политически ядовитом деле – как на защиту человека, якобы приехавшего в США разрушать их страну, посмотрят их клиенты?

Созданный накануне фонд приносил гроши, и, хоть мы с адвокатами и радовались каждой копеечке, это были скорее эмоции, понимание, что я кому-то нужна, что соотечественники меня не бросили в беде, чем ощутимая помощь в оплате услуг моих защитников.

Камера снова вернулась в студию, и в кадре появилось доброе лицо женщины с короткой черной стрижкой:

– Российский фонд мира выделил Марии Бутиной 1 миллион рублей на оплату адвокатов, – спокойно сказала она.

Это был второй человек после папы, который не поставил на мне крест, а был готов биться за мою свободу до конца.

Я вздрогнула. Это была чувствительная сумма: она могла купить моим адвокатам время на продолжение работы по моему делу и дать защиту от претензий их фирмы на отсутствие оплаты их услуг.

О Российском фонде мира я никогда не слышала, как и впервые в жизни видела женщину, сделавшую заявление от имени этой организации. Только позже, посреди ночи, когда меня на пару часов выпустили из одиночки к телефону, отец сказал, что фонд возглавляет депутат Госдумы Леонид Эдуардович Слуцкий. Про него я слышала, но лично никогда не встречала, он не был ни моим оружейным единомышленником, ни земляком, так что никаких причин помогать мне у него не было.

– Почему же тогда он это сделал, Мария? – спросил Боб через пару дней, когда обещанные деньги уже поступили на счет.

– Знаете, Боб, у него, видимо, все же была одна причина: русские своих не бросают, – ответила я.

Это оказалось не единственное пожертвование от депутата Слуцкого. Он поддерживал меня и словом, и делом на протяжении всего срока заключения. Не знаю, что и кто говорит об этом человеке, я лично знаю одно: настоящий друг познается в беде.

Девочки иногда прокрадывались к моему окошку для еды в двери, чтобы поддержать меня. «Интересная штука – одиночное содержание, – думала я, – сперва, когда тебя только закрывают и изолируют от социума, становится очень плохо, потом – немного привыкаешь, строишь распорядок дня, и приступы удушающего страха становятся реже, но где-то через месяц все начинается заново – хочется барабанить в железную дверь и громко орать, что, мол, все, хватит, выпустите меня отсюда, я больше не могу». Но понимая, что этого моим мучителям-то и надо – на пороге отделения тут же возникнет Доктор Айболит с волшебными психотропными пилюлями, – я вела себя тихо, когда накрывали приступы страха, научилась глубоко дышать и, закрыв глаза, представляла, что сижу на берегу быстрой стремительной речушки где-то в алтайских горах. Тяжелые мысли я в своей голове превращала в осенние листья, которые пускала, будто детские бумажные кораблики из старых советских газет, в бурный поток, и они уносились вдаль, влекомые речным течением.

Мои адвокаты, российские консулы и правозащитники тем временем всеми доступными средствами боролись за перевод меня на общий режим содержания, осаждая гневными письмами и дипломатическими нотами руководство тюрьмы. Не знаю, помогло ли это или, быть может, администрация тюрьмы просто сдалась, видя, что, кажется, волшебные таблеточки я все равно принимать не стану, но спустя 38 дней меня, наконец, перевели на стандартный режим содержания, разрешив выходить из камеры в общий зал не только в одиночестве ночью на два часа «свободного времени», но и днем, когда все остальные заключенные также были вне своих камер. К тому моменту я уже стала «бывалым» в области изоляции, проведя в одиночных камерах 73 дня – сперва 35 дней в вашингтонской тюрьме, а потом еще 38 – в александрийской.

Я никогда не забуду тот день, когда перед ужином в окошке моей двери появилась начальник отделения и сообщила мне, что сейчас мою дверь откроют и я буду находиться на общем режиме. «Только без глупостей, заключенная Бутина», – добавила она.

В первый раз за два с хвостиком месяца я вышла из камеры днем в огромное, как мне показалось, и людное помещение. Хотя на самом деле отделение было маленьким залом, не больше обычного двухэтажного деревенского домика, и там было только 10 заключенных. Я сама спустилась по ступеням железной лестницы за своим подносом, аккуратно, будто крадучись, и озираясь по сторонам, как запуганный зверек, забрала еду и снова спряталась в своей камере с на этот раз полуоткрытой железной дверью. Девочки подбежали к моей камере и уставились на меня, а я на них – они казались мне великанами, я ведь никогда не видела их в полный рост, только иногда их глаза в окошке для еды.

Первые дни я быстро уставала от огромного пространства и человеческого общества и сразу после ужина отключалась и засыпала. В одиночке меня постоянно мучила тревога, так что сон был скорее исключением, чем правилом.

Обрадовавшись постоянному доступу, как говорится, к телу или, в моем случае, к моим мозгам, заключенные установили график общения со мной. Утро после завтрака безраздельно принадлежало мне: они знали, что я буду заниматься своей зарядкой, звонить родителям и писать дневник. После обеда мы с Хелен занимались итальянским – к тому времени уже освоив простейшие диалоги и отправляясь в воображаемые путешествия в Рим и Ватикан. Далее приходили мои ученики для подготовки к экзаменам по математике и обществознанию: когда они увидели успехи Чикиты, от клиентов не стало отбоя. А после ужина, когда все отправлялись смотреть телевизор, я, сидя поодаль от моей тюремной семьи, писала письма, чтобы не терять связь с людьми, которых слишком долго не видела.

Со временем даже мое личное время на спорт стало публичным. Девочки упросили меня стать местным тренером – на первом этаже после завтрака небольшая группа из трех-пяти человек, те, кто не отправился досыпать после овсяной каши, выстраивались напротив меня и повторяли в меру возможностей несложные движения моей тренировки – приседания, отжимания, выпады, элементы йоги и танцев. Благо опыт тренерской деятельности у меня в жизни был, так что проблем мне моя группа не доставляла, даже напротив, я радовалась их упорству и спортивным успехам. Для многих это была вообще первая в жизни практика занятий спортом, так что начинали мы, скажем прямо, с нуля. К утренним спортсменам позже добавились и вечерние – девушки, которые работали в прачечной, рано утром уходили на работу, а потому заниматься в это время не могли, так что они упросили меня выделить для занятий с ними еще полчаса вечером. Они себя называли «ночные девушки» и громко смеялись от собственной изобретательности.

– Бутина, давай мы тебя тоже научим, – говорили ночные девушки. – Смотри, как мы в прачечной складываем по 100 одеял в день. Это называется «прачечная тренировка», Бутина!

Я получила возможность регулярно звонить домой, два раза в неделю мне были положены встречи с посетителями – их у меня было только двое – Пол и Джим, по вечерам приходили адвокаты, раз в неделю проведывали российские консулы, а раз в месяц отец Виктор приносил мне книги.

Но главное, что занимало мою голову в это время, были, конечно, еженедельные допросы в маленьком гараже Александрийской тюрьмы.

– Мария, – когда все были в сборе, начал беседу, как всегда, Кевин, – в вашем компьютере мы обнаружили переписку с человеком, которого мы подозреваем в связи с российскими спецслужбами. Что вы можете сказать по этому поводу? – он, прищурившись, посмотрел на меня.

– Было б странно, если бы спецслужбам не была интересна моя организация с тысячами вооруженных членов, – хмыкнула в ответ я. – Можно подумать, у ФБР нет контактов с людьми в Национальной стрелковой ассоциации с ее 4,5 миллионами граждан.

– ФБР таким не занимается! – картинно возмутился Кевин. Мои адвокаты напротив агента сдавленно хихикнули. – И вообще, сейчас речь не о ФБР, – Кевин грозно посмотрел на мужчин напротив, и они вмиг притихли. – Рассказывайте давайте.

– Эх, – вздохнула я, – боюсь, это совсем не то, что вы хотите услышать. А дело было так…

Лето 2013 года, Москва

– Бутина, – позвала меня Кассандра, когда подносы с остатками завтрака забрали. – Хочешь, я тебе голову помою?

– Что? – удивилась я. – Это как?

– Наш день в парикмахерской как раз сегодня, а я, – выпрямила спину Кассандра и вздернула приплюснутый носик, – вообще-то сертифицированный стилист.

– У нас есть парикмахерская? Ты шутишь? – все еще не верила я.

– Ну, не то чтобы прям шикарная, как ты привыкла, – ухмыльнулась Кассандра, – но есть, да. Собирайся давай, сама все увидишь. С собой – полотенце, свой шампунь и кондиционер. Я тебя в список запишу. Бегом давай, пока девки из соседнего отделения опять не заняли наше место, – поторопила меня она.

Через минуту я уже стояла за широкой спиной Кассандры возле двери отделения с бледно-желтым застиранным тюремным полотенцем и завернутыми в него принадлежностями для мытья головы.

Парикмахерская оказалась обычной камерой в двух шагах прямо по тюремному коридору у нашего отделения. Посередине помещения, где едва могли уместиться три человека, стояло огромное черное парикмахерское кресло со свисающими лохмотьями содранного кожзама и торчащими из-под него кусками желтого поролона. Справа на стене висели несколько старых фенов и щипцы-выпрямитель для волос, а на тумбочке под ними в прозрачной пластиковой банке с каким-то неведомым и отвратительно пахучим желтоватым раствором покоились расчески. На стене напротив располагался подвесной шкаф, из которого Кассандра достала еще одну расческу, чтобы не доставать те, что отмокали в растворе. В дальнем углу была обычная белая раковина с гибкой резиновой трубкой вместо крана.

Всюду валялись клоки кудрявых черных волос. Парикмахерскую держали в основном для чернокожих заключенных, которых было необходимо регулярно стричь и брить машинкой – иначе справляться с пушистой кудрявой растительностью было невозможно.

– Велком ту зэ клаб, – рассмеялась Кассандра. – Чай? Кофе? Мисс Бутина.

– Нет, спасибо, бокал шампанского, пожалуйста, – кокетливо улыбнулась я в ответ.

– Садись давай. У нас мало времени, – Кассандра подволокла тяжелое кресло ближе к раковине, чтобы моя голова могла оказаться в углублении для мытья. – Полотенце на, держи в руках, а шампунь мне.

Я расположилась в кресле, запрокинув голову так, чтобы волосы оказались в раковине, и двумя руками придерживала свою шею, чтобы она не затекала от тяжести мокрой шевелюры. И закрыла глаза.

Кассандра быстро профессионально мылила мне голову, радостно приговаривая, что она ужасно соскучилась по своей любимой профессии.

– Кассандра, – аккуратно спросила я, когда мытье закончилось. В нашем салоне красоты никого кроме нас не было, а общение с парикмахером – привычное дело для любого посетителя салона красоты. – А как ты оказалась тут?

– Да так, знаешь, вляпалась в проблемы, как принято говорить, – ответила она, – впрочем, ты мне нравишься, Бутина. Слушай.

И Кассандра поведала мне свою историю. Личную для нее, но обычную и понятную для многих афроамериканцев.

Мама Кассандры, голубоглазая белокожая европейка, встретила чернокожего парня-сверстника, влюбилась и родила в 13 лет девочку. Сперва заботу о ребенке взяла на себя бабушка по маминой линии. Так малышка оказалась в одной европейской стране в городе N – единственная чернокожая девочка в округе. Отношения со сверстниками не сложились – ребенка не приняли, над Кассандрой издевались, на нее показывали пальцем как на гадкого утенка. Не справившись с давлением общества, бабушка отправила девочку к отцу, в Америку. Может, там чернокожему ребенку будет лучше?

К сожалению, папе она оказалась не нужна, а мама к тому времени уже родила пятерых детей и получила срок за распространение наркотиков. Так десятилетняя Кассандра оказалась на улице с пятью малышами на руках.

Мало кто знает, что в США отсутствуют детские дома, а на их месте – так называемые «фостер фэмили», или приемные семьи. В переводе на русский «foster» – «воспитывать, ухаживать, покровительствовать». Суть этой системы такова: дети, оставшиеся без опеки родителей, практически сразу же попадают в приемную семью, члены которой заблаговременно изъявили желание приютить ребенка определенного пола, возраста и расы. Правда, дом у детей в приемных семьях появляется ненадолго – в среднем на 12 месяцев. Потом, когда семье надоедают приемные дети, их перекидывают в новую семью, как надоевшую игрушку, а потом еще в одну и так далее до самого совершеннолетия. Несложно догадаться, как относятся родители-на-год к чужим малышам за деньги. Нелишним будет сказать, что «фостерные семьи» получают небольшое денежное пособие. В среднем оно составляет от 150 до 600 долларов в месяц на ребенка. Социальные работники обязаны твердо убедиться в том, что деньги не становятся для семейной пары главным стимулом для взятия ребенка на воспитание, но на практике так происходит далеко не всегда.

Кассандру вместе с двумя братишками и тремя сестренками тоже удочерили. Несколько раз перейдя из рук в руки, дети задержались в одной из семей подольше. Их приютила одинокая женщина, и жизнь, казалось, наконец наладилась. Кассандра ходила в школу, помогала младшеньким с уроками. Но вот одинокая мама встретила друга сердца и вскоре вышла замуж. Девушка-подросток Кассандра очень понравилась новому отцу семейства, пожалуй, больше, чем положено приемному папе. Девушка все терпела – семья ей в целом нравилась, ведь братишек и сестренок кормили и им давали кров, на остальное можно было закрыть глаза: неизвестно какой и на сколько могла бы быть новая семья. Эта щепетильная ситуация вскрылась через пару лет, когда приемная мама застукала супруга за актом сексуального насилия над Кассандрой. Во всем обвинили, конечно же, ее. Так все шестеро детей снова пошли по рукам. В этот раз, правда, с семьями не везло, еды не хватало, и Кассандра начала воровать, чтобы накормить младшеньких. Едва достигнув совершеннолетия, она вышла замуж, чтобы больше не думать о еде и крыше над головой. Брак по расчету, разумеется, не заладился и уже через год распался. Пришлось снова пойти на воровской промысел. Так она получила первый срок, а за ним – второй за нарушение условно-досрочного, ведь детям по-прежнему нужны были деньги на жизнь. В этот момент наши пути и пересеклись в Александрийской тюрьме.

– Я все, – тяжело вздохнула Кассандра, – пошли сушиться. Она взъерошила мои мокрые волосы полотенцем и включила шумный тюремный фен.

Оставался всего час до отбоя. Я уже приготовилась ко сну и читала, укрывшись одеялом.

– Мария, – широкое, черное как смоль лицо Кассандры в больших очках в толстой черной оправе заглянуло в мою камеру, – помнишь те печеньки, которыми ты со мной поделилась вчера?

– Ага, – кивнула я, не отрываясь от чтения. – Забей. Ничего не надо. Все окей.

– Нет, ну я так не могу, Бутина, – заспорила Кассандра. – У нас на улицах так не принято. Я тебе намедни кое-что обещала. Напяливай свои шорты и пошли вниз. Я научу тебя кой-чему. Сегодня как раз офицер Диаз. Она нам пульт от ящика оставила.

– Ладно, – нехотя согласилась я. Вылезать из-под одеяла в холодную камеру не хотелось, но любопытство взяло верх. Я уже начала догадываться, о чем говорит Кассандра. Вот уже пару недель я просила ее научить меня танцевать традиционные афроамериканские танцы. В народе это называется «тверк» (twerk).

Когда я спустилась на первый этаж, Кассандра уже выбирала музыку для урока.

– Так, Бутина, – строго сказала она. – Сперва посмотри на меня, а потом повторяй. Сразу тебя предупреждаю, по воскресеньям мы это не танцуем, потому что это неприличный танец, а воскресный день – святой. Поняла?

Я кивнула.

То, что я увидела, иначе как чудом не назовешь – в Кассандре было как минимум килограммов 100 лишнего веса, но при этом она без труда начала танцевать так, что позавидовали бы самые спортивные худышки. Элементы танца «тверк» включают ряд различных движений, выполняемых бедрами и ягодицами. Это, например, вибрации ягодицами, ритмичные вращения бедер и поясницы, описывание восьмерки и удары бедрами. Танец предположительно восходит к традиционным танцам африканского континента. В частности, в Западной Африке подобный танец под разными названиями известен в Кот-д’Ивуаре и Сенегале. Танцы с подобными движениями существуют и в африканских диаспорах стран Карибского бассейна. В США это самый популярный танец афроамериканцев, так что в тот день Кассандра, можно сказать, посвятила меня в сообщество чернокожих.

Вокруг нас к этому моменту уже собралось все отделение, чтобы поглазеть, как белая русская сядет в лужу, пробуя афроамериканский тверк.

– Думаешь, ты – крутая, да? – хитро подмигнула я Кассандре, когда она закончила демонстрацию урока. – А теперь смотри. И я практически точь-в-точь повторила ее движения в такт с музыкой.

Заключенные безмолвствовали. Такого поворота событий не ожидал никто. Наконец одна из них начала робко хлопать в ладоши, ее аплодисменты тут же подхватили и остальные.

– Слышь, Бутина, ты – первая белая, которая смогла станцевать тверк. Один вопрос, сестра, – и она подставила мне свой кулачок для удара – традиционное в гетто «рукопожатие» своего. Я симметрично ответила на жест, тяжело дыша от исполненного номера. – Откуда?

– У каждого свои секреты, Кассандра, – улыбнулась я. – Скажем так: когда-то, очень-очень давно, я была танцовщицей.

– Ну ты, Бутина, даешь, – засмеялась в ответ Кассандра. – Уважаю, бро!

В этот момент кто-то из латиноамериканок-заключенных уже стащил у нас пульт от телевизора и нашел на одном из каналов сальсу.

– Бутина, – обратилась ко мне одна из них, – а так можешь?

И женщины одна за другой, все наперебой стали учить меня своим традиционным танцам. И чего я только не узнала в тот вечер – самбу, румбу, ча-ча-ча, хип-хоп и брейк-данс.

Веселый смех и радость наполнили наши обычно тяжелые от слез и страданий тюремные стены. Стоило веселью развернуться в полную силу, вошла надзиратель, офицер Диаз, тоже латиноамериканка. Она рассмеялась, закатила глаза, тяжело вздохнула и, сделав вид, что ничего не заметила, тихонько вышла из отделения. Мы все танцевали и танцевали почти до самого отбоя.

За десять минут до него Кассандра отобрала у нас пульт и строго сказала:

– Так, все, теперь пора петь вечернюю молитву.

Мы все собрались в круг, взялись за руки и закрыли глаза. Сперва Кассандра пела совершенно ангельским голосом «Отче наш», а затем каждый молился на своем языке – английском, румынском, испанском, корейском и, конечно, один человек – на русском. В какой-то момент я чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела, что каждая из женщин улыбается, и этими улыбками в тот вечер, будто солнечным светом, освещался каждый закуток нашего тюремного царства.

Следующим утром я позвонила Полу и с восторгом рассказала, как вчера меня приняли в клуб нашего афро- и латиноамериканского сообщества танцевальным посвящением:

– Ты даже представить себе не можешь, как я рада, Пол! Мне кажется, я никогда не была так счастлива здесь, как вчера, несмотря на то что я в тюрьме.

В трубке повисла пауза.

– Мария, ты знаешь, – медленно, растягивая слова, начал Пол. – Тебе не стоит этого делать. Ты понимаешь, ты им не ровня. Ты принадлежишь к другому обществу. Ты там по ошибке, а они все – преступники.

– Что значит «не ровня», Пол? Если они все преступники, то я тоже. Это вашим белым политикам, просиживающим кресла в сенатах и дорогих кабаках и не знающим жизни, я – не ровня, дорогой, – вспылила я. – Эти люди накормили меня, когда было нечего есть, они дали мне воды, когда меня мучила жажда, они дали мне одежду, когда мне было холодно, они говорили со мной, когда я была заперта в одиночной камере, они научили меня молитве, когда я забыла слова. Они спасли меня. Вы прячете их в тюрьмы, когда они от безвыходности воруют еду для своих голодных детей, вы не хотите видеть их, просящих милостыню, и на годы отправляете их в заключение работать за копейки, зачищая от них улицы, потому что они вашему взгляду неприятны. Они – моя семья, а не вы, – закончила я и повесила трубку. По щекам потекли слезы.

– Бутина, ты как? – сказала все еще заспанным голосом Кассандра, подойдя ко мне. – Слышь, сестра, не плачь. Что случилось?

– Нет, бро, все в порядке, я просто указала одной белой заднице его место.

– А, понятно, – понимающе улыбнулась Кассандра и добавила: – Бывает. Есть будешь? Я тут как раз бутерброды сделала. Пошли к нам.

– Буду.

За нашим маленьким столом уже расположились на серых пластиковых стульях «цветные» женщины и наперебой рассказывали истории про своих любимых, но оставшихся без матерей детей.

– Мария, я бы хотел, чтобы вы посмотрели вот этот документ, – агент Хельсон протянул мне несколько листов бумаги. – Я полагаю, что вы имеете право знать.

«Господи, что они еще придумали?!» – подумала про себя я, но вслух лишь сказала: «Хорошо, Кевин».

В моих руках была распечатка электронного письма моего дорогого сердечного друга, Пола Эриксона, в котором он, с веселыми картинками и фотографиями с моего съезда организации «Право на оружие» в Москве осенью 2015 года, отчитывался о выполненной задаче – успешно проведенной разведывательной операции, о положении дел моей оружейной группы, а также ее возможной роли в построении «новой России» с новой властью во главе. Адресатом сообщения было руководство Национальной стрелковой ассоциации Америки и Союз консерваторов – одна из организаций в составе Республиканской партии США. В документе также излагались методы воздействия на русских, которые, по мнению автора, сродни туземным племенам, а потому для установления контакта им нужно дарить недорогие подарки из-за океана, как в свое время индейские племена получали от приехавших на Американский континент жителей Старого Света яркие бусы.

В моей голове всплыли яркие моменты начала наших взаимоотношений с Полом – когда он, как мне казалось, в качестве знака элементарной вежливости и внимания посылал мне подарки на день рождения – красочные веселые открытки, маленькие милые безделушки и мягкие игрушки. Он никогда не забывал добавить в коробку еще что-нибудь для моих единомышленников – наклейки с логотипом американских оружейников, брелоки и прочую дребедень, которая хоть и захламляла офис организации, но выкинуть это добро, как я считала, было просто неуважением к проявлению внимания со стороны единомышленников по ту сторону Атлантики.

– Мария, с вами все в порядке? – аккуратно поинтересовался Кевин, видя, как мое и без того бледное, изможденное месяцами тюремного заключения лицо теряет остатки цвета. – Мне действительно очень жаль, но мы полагаем, что вы должны знать правду. Видите ли, – добавил он, – не примите за грубость, но это поразительно, как вы, умная женщина с таким добрым сердцем, за такое длительное время ваших взаимоотношений ничего не почувствовали. Как вам известно, первый обыск, еще до вас, мы провели у Пола. И когда мы прочли все изъятые у него документы, не только о политике, но и о его десятках лет финансовых мошеннических схем, в которых он совершенно хладнокровно годами забирал последние деньги даже у самых близких ему людей (кстати, судя по всему, вы тоже в их числе), мы совсем иначе представляли вас, ведь, как говорят у нас в Америке, "Girlfriend always knows" (подруга всегда в курсе – аналог русской фразы «Два сапога – пара»). Но теперь мне кажется, что вы – совершенно другой случай. Кстати, вы имеете право подать на него в суд за те деньги, которые он украл у вашей семьи, пока вы находились в тюрьме.

Когда Кевин закончил, в комнате повисла гробовая тишина. Я еще несколько минут молчала, а потом тихо ответила:

– Я не хочу ни на кого подавать в суд. Я его прощаю. Бог ему судья. Я только хочу вернуться домой, в Россию.

– Я понимаю, как это тяжело, – сказал Кевин. – Но я должен показать вам еще несколько документов, Мария.

И он протянул мне толстую пачку бумаг с электронными сообщениями Пола, где он в красках описывал наличие у него некой связи с Россией, высокопоставленных контактов, которые, по его словам, могли бы быть выгодны новой администрации Трампа. Так он, освоив мастерство продажи воздуха, продавал меня и мои несуществующие (он об этом прекрасно знал) контакты с российской властью своим несчастным инвесторам, которые теряли деньги, развесив, как говорится, уши. Я никогда не видела этих сообщений, правда, об одном из них узнала еще до ареста – из американских газет, но тогда Пол это объяснил враждебностью прессы и неизменным передергиванием. Мне хотелось верить ему, а потому я заглушила в себе остатки разума, и тема была закрыта.

Кроме сказок о политических связях, которые у меня якобы были, в части сообщений он просил наших американских друзей, с которыми я на почве общих философских взглядов, ничего не подозревая, вела долгие беседы об истории и важности мира между двумя державами, помочь мне, бедному гонимому диссиденту, деньгами. Впрочем, как несложно догадаться, об этом я тоже не знала и этих денег никогда не видела.

– Мария, думаю, мы обнаружили только часть совершенных им действий. Лишь некоторые из этих людей обратились к нам за помощью, но, полагаю, масштаб был намного больше, – продолжил Кевин, когда я закончила читать. – Я понимаю вашу боль, но, повторюсь, мы посчитали, что вы имеете право знать правду.

– Спасибо, Кевин, – тихо сказала я. – Как говорят у нас в России, лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Такие уж мы, русские.

– Полагаю, что на сегодня достаточно, – Кевин встал. За ним поднялась я и послушно пошла в угол для надевания наручников и кандалов.

Уже через несколько минут я была в своей камере. Железная тяжелая дверь одиночки снова закрылась, но я, пожалуй, в тот день была этому рада, видеть людей у меня больше не было ни малейшего желания. Именно в тот день из открытого жизнерадостного экстраверта-идеалиста я превратилась в закрытого молчаливого социопата. Как говорит один мой мудрый товарищ, «все к лучшему, если мы растем».

На следующий день я попросила Боба запретить наше общение с Полом под предлогом того, что это может повредить ходу моего дела. Он мою просьбу выполнил. Комментарии здесь были излишни. Пол продолжил добиваться разговора со мной, писал мне десятки писем в неделю, звонил моим родителям и сестре. Мои родственники с ним разговаривали, я не могла сказать им правды, и они так и не знали, кем был этот человек, до того самого момента, пока я не прилетела домой в Россию.

В ноябре 2019 года Пол Эриксон признал себя виновным в мошенничестве и отмывании финансовых средств. Прокуратура заявила, что за 20 лет обманным путем он получил от инвесторов более 3 миллионов долларов. За это судья определила ему наказание в виде 7 лет лишения свободы. «Вы вор, и вы предали своих друзей и семью, почти всех, кого вы знаете», – сказала в обоснование своего приговора судья. Он отбывает срок за мошенничество в колонии-поселении. Никаких обвинений, связанных с моим делом, ему не предъявляли.

Однажды утром в наше отделение пришла начальница отдела занятости тюрьмы:

– Заключенные! Внимание! Скоро столетний юбилей окончания Первой мировой войны. Нам нужны добровольцы для вязания маковых цветков, которые, как символ праздника, будут размещены в Музее штата Вирджиния.

Вместе с пятью другими заключенными я вызвалась помогать в благом деле, ведь Российская империя и США были союзниками на стороне Антанты в Первой мировой войне. Начальник отделения занятости говорила о подготовке празднования 11 ноября 2018 года. В этот самый день сто лет назад было объявлено о прекращении боевых действий в Европе между странами Антанты и Тройственного союза. С тех пор этот день в США отмечается как День ветеранов.

Символом праздника является красный мак, который был воспет канадским врачом и поэтом, подполковником Джоном Маккреем в стихотворении «На полях Фландрии». Красный цвет символизировал пролитую в боях кровь. Профессор университета Джорджии Мойна Майкл, вдохновившись им, написала свое стихотворение под названием «Надо помнить» и поклялась надевать красный мак в петлицу каждый год в дни памятных мероприятий.

В России день памяти русских солдат, погибших в Первую мировую войну, проводится 1 августа – в день начала Первой мировой войны, но отдельные мероприятия 11 ноября организуются общественным организациями с участием некоторых официальных представителей региональных властей.

Получив пластиковый крючок и две упаковки красной и черной пряжи, я была полна энтузиазма приступить в работе. Но тут система дала сбой: я обнаружила, что напрочь забыла этот навык, который нам прививали на школьных уроках труда на вязании варежек и шарфиков.

– Кассандра, – обратилась я к моей чернокожей подруге, которая с легкостью заканчивала пятый маковый цветок размером не больше ладошки, – можешь помочь?

– Конечно, бро, – хихикнула она. – Смотри.

Через неделю на моем счету было уже около сотни цветков, которые было положено сдавать тюремной администрации: «Забавно, – думала про себя я, – даже в тюрьме я продолжаю борьбу за мир». Успешно справившись с этой задачей, наше отделение получило новую – надвигалась зима, а потому приюту для бездомных требовались теплые вязаные одеяла. В отделение привезли большую тележку с разноцветной пряжей. Я выбрала фиолетовый, желтый и черный для одеяла и белый, синий и красный для кое-чего еще и приступила к работе. Днем в общем зале я вязала фиолетовое одеяло с желтыми поперечными полосками и черной окантовкой, а ночью в камере, как несложно догадаться, российский флаг – из чувства протеста по отношению к происходящему, разумеется. Я была невероятно счастлива, представляя, как мое одеяло согреет какого-нибудь несчастного в холодную зимнюю ночь, а мой маленький, размером не больше ладони, российский флаг, спрятанный в ящике с тюремной униформой, грел душу мне как крупица далекой Родины.

Девочки-заключенные связали с десяток шапочек и варежек для чернокожих малюток, оказавшихся в приюте для бездомных вместе с мамами, которым больше некуда пойти. Каждая вложила в свои поделки всю любовь и заботу, на которую только была способна. Все женщины, собравшись за вязанием в кружок в общем зале, рассказывали истории о своих ребятишках. Наше отделение, привычно мрачное, наполнилось радостью служения ближнему.

За выполненной работой пришли через месяц. А вскоре мы случайно обнаружили, что все наши с любовью связанные вещи пылятся в подсобном помещении отделения. Оно обычно запиралось на ключ, но однажды охранник забыла закрыть кладовую. Почему связанные детские шапочки, варежки и одеяла так и не отдали в приют, как громко и помпезно заявляло руководство тюрьмы приходившим к нам инспекторам из Бюро тюрем, для меня так и осталось загадкой.

Российский флаг у меня однажды все же нашли и изъяли, как контрабанду.

Периодически, где-то раз в месяц, наше отделение любили показывать посетителям с воли. Происходило это всегда по вечерам, когда женщин, работавших в прачечной, только-только приводили обратно в отделение. Главной и единственной мечтой этих несчастных уставших заключенных было дождаться своей очереди в душ и обессиленно упасть на бетонные койки камер. И именно в это время, когда не могло возникнуть конфликтов, потому что люди были слишком измучены, чтобы даже просто общаться, не то что конфликтовать, к нам приводили на экскурсию группу любознательных натуралистов, желающих воочию созерцать людей в клетках. Как несложно догадаться, восторга у женщин это не вызывало. Мы чувствовали себя, будто зверюшки в зоопарке, но если зверям хоть иногда перепадало «лакомство» за позирование посетителям, нам же, к сожалению, на это время только закрывали душ, чтобы не смущать любопытных зевак. Группу обычно заводили на первый этаж тюрьмы и, показывая на нас толстыми пальцами-сосисками, рассказывали, что вот, мол, в каких прекрасных условиях живут эти страшные преступники.

– Так, меня это достало, – сказала после одного из таких визитов Хелен. – Что ж это такое в конце концов? Зоопарк, что ли? А мы кто – зверье?

И мы с девочками сговорились, что раз на нас приходят посмотреть, как на мартышек, то почему бы нам не доставить посетителям и тюремной администрации истинное удовольствие, немного подыграв.

В следующий раз, когда группа «юных натуралистов» в очередной раз вошла в отделение, мы превратились в зверей: кто-то хрюкал, кто-то чесал подмышки, будто горилла, кто-то мяукал или гавкал. Полное лицо надзирателя, вожака группы, сначала вытянулось в гримасу удивления от созерцания нашего зверинца, а потом побагровело от злости. Он сжал зубы, но орать было нельзя: что же скажут наблюдатели на такое обращение с заключенными?! Потому он просто замер и бессильно таращился на издающих звериное рычание людей. Группа посетителей тоже замерла, не зная, как реагировать на происходящее. Визит быстро свернули, и больше к нам группы не приводили. Так мы отстояли свою тюрьму.

Мне до сих пор интересно слушать рассказы людей, никогда не сидевших на скамье подсудимых, про американские тюрьмы. Как правило, они бывали в пенитенциарных учреждениях по программам какого-нибудь западного фонда.

– Все вы врете, Мария! Мы-то видели, своими глазами, как там хорошо! – возмущаются они, не предпринимая даже малейших усилий напрячь мозг и подумать, что реальную жизнь в тюрьме им никто никогда не покажет.

После обеда дверь в отделение открылась, и в помещение вошла молодая, худая как жердь чернокожая женщина с большим круглым животиком, который она бережно обнимала одной рукой, а в другой держала сетку-мешок с тюремными вещами. Все женщины в отделении отвлеклись от своих занятий и молча уставились на новенькую. Почувствовав внезапно повисшую тишину, я тоже оторвалась от вязания и стала с любопытством оглядывать заключенную.

– Калифа, Бог мой, – вскрикнула Кассандра, взмахнув руками, – ты опять здесь? Ты ж обещала не возвращаться. Ох, иди сюда, садись, рассказывай, что на этот раз?

Калифа молча поплелась и шлепнулась в синее пластиковое кресло возле Кассандры, кинув мешок в ноги на бетонный пол.

– Так вышло, бро, – пожала плечами она, оглядывая уставившихся на нее женщин. – Может, оно и к лучшему, на жратву денег нет, да и за аренду платить давно нечем. Мать возьмет к себе Джонни. Вдвоем им все равно легче, чем со мной, еще и вот, – и она тихонько погладила свой живот. – Сама видишь. Правда, я реально ничего не сделала на этот раз. Просто какая-то тетка сдала меня копам, сказав, что я пыталась побить своего ребенка. Слышь, Кассандра, ты ж знаешь, что я бы никогда!

– Знаю, знаю, – ответила Кассандра, тяжело вздохнув. – Надеюсь, они скоро разберутся. Когда суд у тебя?

– Через две недели, сказали, а пока я вот с вами потусуюсь, – улыбнулась Калифа. – Тут хоть кормят, да и спать есть где. Не айс, конечно, но все лучше, чем сдохнуть на улице.

Она встала, подобрала вещмешок и поплелась в свою камеру в углу первого этажа. Ей дали самую холодную камеру в отделении. На дворе стояла поздняя осень и, хоть снега еще не было, постоянно моросил ледяной дождь, от которого и без того холодное отделение стало совсем морозильной камерой с высокой влажностью. Угловые камеры, как я знала по своему личному опыту пребывания в таковой во время режима сегрегации, были самыми ледяными – две бетонные стены соприкасались с улицей, а потому промерзали основательно, отбирая остатки драгоценного тепла у и без того холодного помещения.

– Зачем же они так? – обратилась я к Кассандре, когда девушка скрылась в камере. – Она же беременная. Ей нельзя мерзнуть.

– Так-то оно так, только ты сама знаешь, что ничего нельзя сделать, – тяжело вздохнула Кассандра.

Уже поздно вечером я тихонько постучалась в дверь камеры Калифы, которая мирно сопела, отвернувшись к стенке:

– Калифа, – тихонько позвала ее я, – слушай, у меня тут штаны есть теплые и кофта. Не смотри, что они такие поношенные, они чистые, только вчера из прачки принесли. Возьми, пожалуйста. Надень, ладно? Хоть чуток согреешься. Малышу-то холодно.

Это были мои единственные теплые штаны и кофта, которые в свое время, когда меня только доставили в отделение, мне принесли женщины, но думать, что эта бедная девочка замерзает в камере, у меня не было сил. Эта жертва оставляла меня в одной футболке в не больше, чем 15 градусах тепла в отделении.

Девушка повернулась на другой бок и уставилась на меня.

– А ты? – тихо спросила она. – Тебе самой надо. Тут собачий холод. Перебьюсь. И она снова отвернулась от меня и уставилась в стену.

– Калифа, – строго сказала я. – Возьми. Это не тебе, это малышу надо. Ты должна теперь не только о себе думать. Мне всегда очень жарко, – соврала я, чувствуя, как кожа покрывается гусиными мурашками. – Я вот тут в уголочке положу, а ты, как надумаешь, оденься, пожалуйста.

Я оставила маленький сверточек со штанами и кофтой в уголке камеры, внутрь чужих камер нам входить не разрешалось, и ушла.

Следующим утром, когда подали завтрак, я заметила, что под зеленую униформу Калифа все-таки надела штаны и кофту, но лишь про себя с облегчением выдохнула, ничего не сказав.

После завтрака она подошла ко мне, когда я, как всегда, вязала в кресле шерстяное одеяло для дома малышки, напевая под нос какой-то русский романс про любовь.

– Слышь, ты, – тихо, чтобы никто не слышал, обратилась она ко мне. – Спасибо, короче. Так реально теплей.

– Пожалуйста, – улыбнулась я. – Меня Мария зовут. Как тебя, я уже знаю. Скоро? – кивнула я на ее живот.

– Ага, – улыбнулась Калифа. – Это мой второй, пацан будет.

– Понятно. Как назвать придумала? – полюбопытствовала я, стараясь поддержать разговор, чтобы не спугнуть только-только раскрывшуюся мне девушку.

– Не-а, – помотала головой она.

– Кушать хочешь? – приветливо спросила я. – Малыш наверняка требует что-нибудь повкусней тюремной баланды. Моей маме, например, когда она носила меня, постоянно хотелось хурмы. Я ее и сейчас обожаю.

– Сладкого б, – вздохнула Калифа. – Но где ж тут найдешь. Денег у меня все равно нет.

– Сейчас, погодь, – я отложила вязание в сторону и пошла в свою камеру. В моих запасах была пара карамелек и упаковка заварной лапши. – На, возьми. Я все равно это не ем.

– Ну и на фига тебе это надо? – удивилась Калифа, не осмеливаясь принять подарок.

– Это не тебе, Калифа, – улыбнулась я, настойчиво протягивая ей еду, – это малышу, помнишь? Девчонки мне в свое время дали, когда мне было нечего есть, так что это, скажем, по-христиански.

– А я мусульманка, – гордо ответила Калифа, скрестив руки на груди над животом.

– Ну и какая разница, – сказала я, – значит, будет по-мусульмански. Бери, давай. Хватит вредничать. Ты ж по возрасту как моя сестра. У меня еще есть лишняя чашка, надо?

После этих слов Калифа протянула свои длинные худенькие черные руки, взяла конфеты и лапшу и быстро удалилась с ними в камеру.

Вечером она с гордостью проследовала к микроволновой печи, разогрела воду в желтой пластиковой чашке, погрузила туда лапшу и уселась гипнотизировать еду, ожидая, пока она заварится. Я сидела за столом и читала недавно принесенную мне отцом Виктором книгу Михаила Лермонтова «Герой нашего времени» на русском языке.

– Бутина, – позвала меня Калифа через стол, уже успев набить рот лапшой. – А что ты читаешь?

– А ты уже и фамилию мою знаешь, – улыбнулась я. – Это Михаил Лермонтов, известный русский писатель.

– А про что он писал? – полюбопытствовала Калифа.

– Да про все – много про любовь и философию жизни, – ответила я.

– Угу, – продолжая хлебать горячую похлебку, согласилась она. – Про философию и про любовь мне тоже нравится читать. Как ты сказала зовут твоего писателя?

– Ми-ха-ил, – по слогам повторила я.

– Вот клево, – рассмеялась она, – назову своего сына в честь известного русского писателя. «Михаил» мне нравится. Только пусть будет не Майкл – это как-то обычно, а Михаил – совсем другое дело! Спасибо, бро!

«Итак, мне 30», – написала я в своем дневнике. В этот день я твердо решила быть счастливой. Просто из вредности. Всем чертям назло. Если и есть день для счастья, то он – сегодня.

Ранним утром щелкнула дверь – пора было выходить за подносом с завтраком. Стоило мне открыть дверь, как ко мне подлетела моя чернокожая мадонна Калифа: «Хэппи Бездей Ту Ю»! И она принялась прыгать и танцевать вокруг меня, придерживая одной рукой свой огромный животик.

– Я тебе подарок приготовила, Бутина, – и она сунула мне в руки самодельную открытку. – Смотри-смотри, там бриллианты!

Открытка была свернутым пополам листом обычной бумаги из блокнота, на которой по-детски неумело было выведено: «С Днем Раждения, Мария!», а надпись окружали те самые бриллианты: Калифа раздробила о бетонный пол маленькие разноцветные карамельки, которые я дала ей накануне, и налепила кусочки зубной пастой. На свету они действительно выглядели россыпью драгоценных камней. Держа открытку в руках, я чуть не плакала. Это были самые драгоценные бриллианты, которые мне когда-либо дарили.

– Бутина, с днем рождения! – окружили меня остальные девочки. Хелен протянула мне еще одну открытку, воистину предмет искусства. На свернутом пополам листе была натянута розовая веревочка из вязальной пряжи, а на нее нанизаны маленькие треугольнички-флажочки с буквами поздравления. Каждый флажок был тщательно раскрашен цветными карандашами.

«Мария! – прочла я, раскрыв открытку. – Счастливого 30-летия! Мы очень сожалеем, что этот день рождения ты отметишь здесь, в тюрьме, но мы очень рады, что проведем его тут с тобой! Ты такая сильная и замечательная женщина, мы благодарны Богу, что он свел нас с тобой. Ты для нас всех – пример мужества, щедрости, верности, смирения и любви. Этот список можно продолжать бесконечно. Спасибо тебе за твою безграничную доброту! Мы верим, что тебя ждет великое будущее!»

Внизу стояли подписи каждой из девочек.

– А вечером тебя ждет сюрприз, – хитро улыбнулась Кассандра. – Не спрашивай, все равно не скажу!

– Спасибо, мои дорогие, – от счастья плакала я. – А теперь заниматься! – добавила я, вытерев слезы.

– Мы думали, что ты не будешь вести тренировку в день рождения, – удивились девушки из моей утренней фитнес-группы.

– Размечтались, – рассмеялась я. – По местам!

Спустя час уставшие девчонки расползись по камерам, а я отправилась звонить родителям. По нашей семейной традиции поздравлять именинника положено ранним утром. Конечно, у них был уже вечер, но это – мелочи. Я услышала родные и любимые голоса мамы, папы, бабушки и, конечно, сестренки. Не успела я договорить, как за мной пришел надзиратель – ко мне посетители. В это время это могли быть только российские консулы: «Боже мой! Они не забыли!»

На первом этаже в кабинете для свиданий меня действительно ждали двое мужчин, но на этот раз не в строгих серых костюмах, а обычных свитерах и джинсах.

– А вы-то чего здесь? – как и в нашу первую встречу, обронила я, улыбнувшись родным лицам, – у вас же выходной?

– А у вас, Мария, день рождения, – улыбнулся мне российский консул Максим Гончаров. – Мы с подарком от Посольства Российской Федерации!

Максим протянул мне красивую открытку с рисунком здания посольства России на обложке. Внутри были напечатаны теплые и искренние пожелания здоровья и крепости духа, подписанные аккуратной подписью российского посла Анатолия Ивановича Антонова. Этот драгоценный клочок бумаги – единственное, что могли принести консулы. Любые передачи в американских тюрьмах запрещены, исключение – только религиозные книги, который может принести духовник и оставить тюремному капеллану, а дальше – на его усмотрение. Иногда книги отца Виктора ко мне попадали, а иногда почему-то возвращались обратно священнику.

Я нежно касалась глянцевой бумаги, казалось, что вот-вот с обложки потянет прохладным осенним воздухом и запахом опавшей листвы. Я нехотя передала открытку обратно:

– Максим, спасибо, но вы же знаете, что они мне даже ее никогда не позволят сохранить. То, что я касаюсь вашего подарка, – уже чудо. Сохраните ее для меня. Когда все закончится, я обязательно заберу эту открытку и буду хранить ее на самом видном месте, пока буду жива. И, пожалуйста, – добавила я, – передайте от меня большое спасибо нашему послу и, конечно, через него всему Министерству иностранных дел. Я бы не выжила без вас.

– Вы – сильная, Мария, – улыбнулся Максим. – Передам, конечно. А открытку мы сохраним для вас в посольстве. Она вас обязательно дождется. Это же подарок!

Положенный час этой встречи с соотечественниками пролетел будто одна минута, и охранник снова вернул меня в отделение, правда, ненадолго. Мне предстояла еще одна радостная встреча, которой я ждала не меньше, чем прихода российских консулов. Совершенно чудом день моего тридцатилетия совпал с днем, положенным для посещений заключенных.

В маленьком зале за стеклом меня уже ждал Джим, одетый как на праздник – в красивой черной кожаной куртке поверх белоснежной мужской сорочки. Мы на мгновение по нашей традиции приложили ладони к стеклу, каждый со своей стороны, и схватили телефонные трубки, стараясь не тратить напрасно ни единой секунды драгоценного времени:

– Джим! Спасибо, что ты пришел! – радостно поздоровалась я с дорогим другом.

– Мария, я всегда буду рядом! Я же обещал. С днем рождения!

И мы сговорились, потому что преступнице положено сговариваться, что пускай мне будет 29 до того дня, пока мы, наконец, не отметим мое тридцатилетие вместе, в Барнауле. Он никогда не нарушал данного слова и, как несложно догадаться, мне так и осталось 29 до 10 ноября 2019 года, когда в кругу моей семьи Джим поднял тост за мой тридцатилетний юбилей. Но до этого было еще очень далеко, и будущее было совершенно непонятно.

– Джим, ко мне приходили российские консулы, – только начала я рассказ про радостное поздравление от посольства, как вдруг в помещении стало абсолютно темно. В тюрьме отключили электричество. Завыла сирена, а под потолком замигала красная лампочка. В комнату влетел охранник и заорал, что все посещения окончены, тюрьма закрывается на «локдаун», посетителям – покинуть здание, а заключенным положено запереться в своих камерах.

«О, нет, нет, нет, только не в этот день, только не в день рождения, – чуть не плакала я, когда охранник вел меня в комнату и, заперев дверь, оставил одну. Было неизвестно, что произошло и сколько мне еще предстоит провести взаперти в одиночной камере. После болезненного опыта двух с половиной месяцев одиночного содержания «локдауны», когда нас запирали в камерах на неопределенный срок – иногда на час, а иногда на пару дней, – мне давались очень тяжело. Каждый раз сердце начинало учащенно биться, становилось трудно дышать, и бетонные стены, казалось, норовили расплющить меня в лепешку. «А как же наше вечернее торжество? – думала я. – Господи, пусть это скорее закончится. За что мне все это?»

Я зажалась в уголок, стараясь взять себя в руки и справиться с приступом паники. Так прошел, наверное, час. Я вся превратилась в слух, но в тюрьме стояла гробовая тишина. «Так, – наконец сказала себе я, – я же никогда не нарушаю своих обещаний! Я же обещала самой себе, что это будет самый счастливый день. Слово дал – слово сдержал». Я потянулась рукой к маленькому радиоприемничку с длинным хвостиком наушников, вставила затычки в уши, там, сквозь шипящие помехи, играла самая знаменитая песня чернокожей певицы Глории Гейнор, выпущенная в октябре 1978 года: “I will survive”. Я встала на бетонной кровати и что есть мочи, про себя, конечно, чтобы не нарушать тишины тюремных стен, пела:

Ушел страх. Исчезла паника. Говорят, что всем нам Господь дает испытания. Он также всегда дает нам средства, чтобы пройти их.

Через 8 часов поломку устранили, нас выпустили из камер в общий зал, куда Кассандра тут же, громко ругаясь, притащила мой сюрприз – на листе бумаги расползался во все стороны праздничный торт из смеси нарезанных пластиковой ложкой яблок, перемешанных с мякишем из белого хлеба. Все это было щедро засыпано украденным с завтрака сахаром и залито растопленными в микроволновке леденцами. Из центра этой массы торчала размягченная в микроволновой печи сосательная конфета, из которой, пока она не застыла, была вылеплена свеча.

– Он так пахнет, Бутина. Гады, закрыли меня один на один со сладким пирогом, – возмущалась наш тюремный кулинар. – Если б они нас не выпустили, я б еще чуть-чуть – и сама съела твой торт. Повезло тебе, Бутина!

Мы сдвинули пластиковые столы, каждая из девушек принесла то, что у нее было: кто-то крекеры, кто-то немного конфет, кто-то припас с подносов хлеб с сыром. Мы поднимали тосты с черным растворимым кофе, и я выслушала, казалось, сотню самых искренних в жизни пожеланий в мой адрес.

Так я отметила свой самый счастливый день рождения в жизни. Потому что я обещала.

Через пару дней после незабываемого праздника моего тридцатилетия в тюрьме меня снова забрали на допрос. В коридоре первого этажа, как всегда, ждал, гремя наручниками, агент Хельсон. Поравнявшись с ним, я обратила внимание на его красный шелковый галстук, ярким пятном выделявшийся из серо-черной гаммы тюрьмы. Кевин профессионально поймал направление моего взгляда и улыбнулся:

– Нравится?

– Ага, – кивнула головой я. – У вас хороший вкус, агент Хельсон.

Я встала лицом к стене, сомкнув руки в замок за спиной, чтобы Кевину было проще надеть на меня наручники. Когда мы разместились в черном внедорожнике ФБР, агент Хельсон развернулся ко мне вполоборота и с гордостью сказал:

– Я люблю выбирать галстуки. Это, впрочем, не самый мой любимый. Я как-нибудь покажу вам самый красивый.

– Договорились, – улыбнулась я.

Через несколько минут мы с Кевином уже были в окружении жаждущих информации прокурора Кенерсона, напарницы агента Мишель Бол, стенографистки Анны и моего адвоката Боба.

Беседу начала агент Бол:

– Мария, вот фотография с вашей встречи с сыном президента США Дональдом Трампом-младшим. Расскажите нам, при каких обстоятельствах это произошло и что вы обсуждали на этой встрече?

– Хорошо, Мишель. Нас с Дональдом Трампом-младшим объединяют две вещи: любовь к оружию и членство в НСА. А дело было так. Я была приглашена на ежегодный съезд Национальной стрелковой ассоциации США, которая в 2016 году проходила, как вы верно отметили, в городе Луисвилл, штат Кентукки. Но это было не единственное мероприятие, на котором я собиралась быть. В тот день планировались еще два события.

Участники допроса напряглись, превратившись в слух.

Итак, прежде чем раствориться в многотысячной толпе фанатов оружия на съезде НРА, я остановилась еще в одном месте, где мне предстояло выступить перед ожидавшим меня зрительным залом. Большой зал был залит солнцем, лучи которого плясали на ярких звездах и медалях многочисленной толпы людей в военной форме. Американский фонд содействия участникам военных конфликтов собрался для чествования ветеранов войн. Меня, как руководителя оружейной организации «Право на оружие», пригласили обратиться с речью к участникам мероприятия. Я тщательно подошла к подготовке своего выступления и решила сосредоточить свое внимание на том, что объединяет американских и российских ветеранов. Ответ очевиден – встреча союзников на реке Эльба, знаковый эпизод Второй мировой войны, когда 25 апреля 1945 года, недалеко от города Торгау, войска 1-го Украинского фронта армии СССР встретились с войсками 1-й армии США. В результате встречи войск союзников остатки вооруженных сил Германии были расколоты на две части – северную и южную. Вокруг этого я и построила свою речь:

«У США и СССР тогда были разные представления об устройстве жизни. Но мы сумели перешагнуть через все противоречия и стали союзниками в борьбе против вселенского зла. Тот короткий исторический миг, когда и рядовые солдаты, и их командиры доверчиво протянули руки навстречу друг другу, – он как луч надежды. Как сигнал всем нам из прошлого: здравый смысл есть, а значит, есть и надежда. В финале советского фильма под названием «Встреча на Эльбе» герои говорят: «Мы встретились как союзники, прощаемся как друзья». Это завет предков нам. Давайте сосредоточим свое внимание на том, что соединяет наши народы, а не на том, что отдаляет их друг от друга. Я надеюсь, что мы и сегодня найдем в себе силы протянуть руки друг другу во имя единой цели – мира. Америка и Россия должны быть друзьями», – закончила свою речь я.

Меня тут же окружили многочисленные желающие сделать фотографии, я пожала сотни рук и услышала множество теплых слов поддержки и согласия с моей речью о важности диалога между нашими государствами.

Это было первое событие в моем ежедневнике в тот день.

Вторым было, собственно, то, ради чего неважно себя чувствующий из-за затяжной болезни Александр Порфирьевич Торшин пересек Атлантику. У Дэвида Кина, экс-президента НСА, члена правления оружейной ассоциации, а также первого американского гостя моей организации «Право на оружие» в Москве, давнего друга Торшина, был в тот самый день юбилей. Именно это стало главной причиной того, что Александр Порфирьевич бросил все дела и прилетел всего на сутки – поздравить дорогого товарища. Отмечать событие Кин с супругой пригласили нас в американский ресторан, и я прямо с мероприятия, подхватив по дороге отдыхавшего в гостинице после двенадцатичасового перелета Торшина, отправилась по указанному адресу.

На улице у входа мы встретились с четой Кинов и отправились в ресторан. На входе менеджер заведения, услышав, что мы связаны с НСА, мгновенно проводила нас в небольшую отдельную комнатку со столом и шестью стульями. Кин и Торшин обменивались приветствиями, а я превратилась в переводчика, изолировав, как положено, свое собственное восприятие действительности от произносимых речей. Моя задача была лишь получить английское слово с одной стороны и, превратив его в русское, выдать другой. Официанты задерживались, и Дэвид и Донна отправились узнать, с чем связана неудобная пауза. «Я с ним, – быстро сказала Донна, увидев, как от недовольства темнеет лицо супруга. – Никто из нас не желает видеть его в гневе». Так мы остались с Торшиным одни, беседуя про жизнь в Москве и мою тоску по Родине.

А дальше, хотите верьте, хотите нет, в комнату вошел красивый смуглый молодой мужчина с черными, тщательно уложенными волосами, в светло-сером классическом костюме и белой рубашке. Это был собственной персоной Дональд Трамп-младший, средний сын кандидата в президенты США. За ним следовал вице-президент НСА Питт Броунелл, невысокий, с круглой головой и блестящей залысиной, в костюме василькового цвета. Мужчины с удивлением смотрели на нас, а мы на них. Произошедшего никто не понимал, встреча не планировалась, но, как говорится, коли уж оказались вместе, мы перекинулись парой слов – младший Трамп оказался заядлым охотником – и сняли парочку фотографий на мобильные телефоны. Не встреча на Эльбе, конечно, но единомышленники все же. «Какая удача», – думала я тогда в закрытом зале дорогого ресторана. «Какая неудача», – думаю я сейчас в этой камере для допросов.

Как выяснилось позже, мы перепутали ресторан и по ошибке оказались в зале, где закрытый состав руководства НСА устраивал сабантуй в честь съезда. Мы, как и персонал ресторана, все-таки испытали весь масштаб гнева Дэвида Кина, и нас уже через минуту отвели в красивый частный зал, где был накрыт стол для узкого круга чествующих именинника гостей. Дональда Трампа-младшего среди них не было.

– Увы, господа, – завершила свой рассказ я, – его величество случай всему виной. И так тоже бывает в нашей жизни, – я пожала плечами.

Не знаю, поверили мне агенты или нет, но больше вопросов об этой встрече они не задавали, переключившись на новую, более интересную тему.

– Читайте, Мария, – резко сказал Кевин и сунул мне листок бумаги, где на английском языке красовалось одно-единственное предложение:

«Собрать информацию и доложить в Центр»

– Что это, Кевин? – спросила я, пробежав глазами по бумажке, но вслух не произнеся ни слова из написанного. Каждый шорох в маленькой комнатке для допросов в тюремном гараже наверняка записывался, и, произнеси я хоть слово с листа, это наверняка было бы приписано мне как признание.

– Мы это нашли. Читайте, – упирался Кевин.

– Не буду я это читать. Вы это на моем компьютере нашли?

– Нет, не на вашем, – разочарованно вздохнул Кевин. – Это было на компьютере Анны Чапман.

– Поздравляю вас с находкой, Кевин. А я-то тут причем? У нас с Чапман только три сходства – пол, гражданство и цвет волос, зато есть одно, но ключевое различие: я – не шпион, – и я внимательно посмотрела в грустные глаза агента ФБР.

– Окей, – сдался он. – Положим, так. Нам пора.

Уже в машине, по пути из одного тюремного гаража в другой, Кевин вдруг спросил:

– А почему вы такая грустная сегодня, Мария?

– А отчего мне веселиться? – удивилась вопросу я. – Впрочем, знаете, Кевин, причина есть – мне уже больше трех месяцев не доходили письма. Зачем они вам? Копирование и все положенные процедуры в XXI веке не должны же занимать столько времени.

– Это не мы, – замотал головой Кевин. – Я обещаю вам разобраться. Думаю, в тюрьме просто не хватает сотрудников на проверку корреспонденции. Вокруг живут в основном состоятельные люди, это же элитный район максимум в получасе езды от центра Вашингтона, так что, думаю, надзиратели просто не могут позволить себе жить рядом с работой, а немногие готовы тратить на дорогу пару часов – отсюда текучка кадров и постоянная нехватка персонала. Некому, наверное, проверять ваши письма.

– Наверное, – тяжело вздохнула я. – Но спасибо за попытку, в любом случае.

Агент Хельсон не обманул: письма мне действительно принесли следующим вечером.

Калифа провела с нами две недели. Я продолжала подкармливать ее будущего малыша, а она вместе с Кассандрой учила меня уличному сленгу. Судья действительно приняла решение в ее пользу, и однажды утром Калифе приказали выйти с вещами на выход. Так в чернокожем гетто появился, надеюсь, маленький Ми-ха-ил Лермонтов.

Тем же утром у двери моей камеры возник надзиратель:

– Бутина! Униформу надеть – и за мной! – резко сказал он и остался стоять у двери камеры, чтобы проводить меня через отделение, исключив любые попытки заключенных контактировать со мной.

«Это плохой знак, – подумала про себя я. – Случилось что-то нехорошее». Этот надзиратель никогда не провожал меня от двери до двери, а обычно ждал на входе в отделение, открыв мою дверь с контрольного пульта. Все внутри будто сжалось в комочек от страха.

– Офицер Браун, что случилось? – аккуратно спросила я, но он в ответ только кивнул головой в сторону двери. Это было совсем плохо.

Я надела тюремные тапочки и послушно пошла вперед, как полагалось заключенной, а он проследовал за мной. Мы вышли из отделения и завернули в учебный класс, где меня ждал за партой консилиум из трех женщин: начальника распределительного отдела администрации тюрьмы мисс Хилтон – расплывшейся блондинки с немытыми волосами, свисающими сосульками на полные щеки, в узком, явно не по размеру синем пиджаке, начальника женского отделения – рыжеволосой мисс Спэрроу и психолога тюрьмы – мисс Сан Педро (единственное приятное лицо во всей этой компании).

– Садись, Бутина! – сказала мисс Спэрроу, кивком указав мне на стул напротив группы женщин-начальниц. – У нас есть разговор.

Я тихонько присела на краешек стула. Сердце, казалось, хотело выпрыгнуть из груди. Я посмотрела в глаза мисс Сан Педро, но она опустила глаза. Дело было очень-очень плохо.

– Бутина, вот на этом листке есть два номера телефона, – мисс Хилтон протянула мне белый лист бумаги с цифрами. – Узнаете?

– Да, мисс Хилтон. Это телефоны моих адвокатов, – ответила я, все еще не понимая, к чему она ведет.

– Вы давали кому-нибудь из вашего отделения телефоны ваших адвокатов, Бутина? – вмешалась в разговор мисс Спэрроу.

– Да, мисс Спэрроу. Одной девушке из отделения я написала телефоны моих адвокатов. Ее отпустили вчера, – ответила я, вспомнив, что пару дней назад написала эти цифры моей беременной чернокожей подруге-заключенной Калифе.

– А зачем вы пытались подкупить мисс Калифу? – продолжила мисс Хилтон, забрав из моих рук листок.

– Я?! Подкупить? Зачем? Что вы такое говорите?

– Вы пытались ее подкупить, чтобы она врала в суде в вашу защиту. Вы предлагали ей одежду, дорогую косметику и личный автомобиль, – ухмыльнулась мисс Хилтон.

– Конечно, нет, мисс Хилтон, – я смотрела на консилиум круглыми от удивления глазами. – Калифа сказала мне, что хотела бы рассказать всему миру про то, как мы поддерживаем друг друга в тюрьме, как важно сообщество, чтобы исправиться и стать лучше на свободе, вот я и дала ей номера моих адвокатов. Они могли бы помочь ей найти журналистов, которые будут готовы с ней разговаривать. Вы же понимаете, что только что вышедшую из тюрьмы беременную чернокожую женщину вряд ли ждут с распростертыми объятьями на CNN. Калифа просто хотела рассказать о нашей помощи друг другу, чтобы, быть может, такая же, как и она, бедная чернокожая женщина, оставшись беременной одна и услышав это, получила надежду на то, что везде есть хорошие люди, и она не одинока.

– Нет, Бутина. Вы пытались ее подкупить, чтобы она в суде сказала, что вы не шпионка, – не сдавалась мисс Хилтон.

– Мисс Хилтон, вы вообще о чем? Во-первых, сами подумайте – какой вес могло бы иметь в суде мнение заключенной, которую я едва знала пару недель? А во-вторых, у меня и денег-то нет, вы же в курсе, что мои адвокаты работают бесплатно, а мои родители в России пытаются собрать хоть какие-нибудь гроши через мой фонд. Так что я…

– Так, пытались подкупить – и точка, – оборвала меня на полуслове мисс Спэрроу. – Далее, Бутина, – это ваш почерк? – и она протянула мне другой листок бумаги с моими заметками для одной из заключенных моего отделения.

– Мой. Ее адвокат не приходил уже много месяцев, а у нее скоро суд. Она просто хотела понять, что написано в ее обвинительном заключении – она же почти не умеет читать, так что я помогала ей, выделяя и объясняя значимые моменты обвинения. В этом же нет ничего противоправного.

– Так, пытались влиять на суд, – утвердительно кивнула своим коллегам мисс Спэрроу, забрав из моих ослабевших рук листок бумаги. – Далее, Бутина, российские консулы и ваши друзья пытались передать вам книги.

– Побойтесь Бога, мисс Спэрроу, – в отчаянии сказала я, – они просто передали книги на русском в вашу библиотеку. Там ведь практически нет книг на моем языке. Я вовсе не претендую на то, чтобы быть их получателем. Их может прочесть любой, в порядке очереди, когда они появляются на нашей книжной тележке по вторникам.

– Так, пытались передавать секретные материалы, – продолжила мисс Спэрроу. – Все с вами ясно, Бутина. Вы не оставляете нам выбора. Офицер проводит вас в камеру. Вы будете переведены в режим «административной сегрегации».

– За что? Ведь я не нарушила ни один из пунктов правил. Я хорошо их знаю, вы же сами нам их выдали в голубой книжечке! – пыталась апеллировать я.

– А не все правила, Бутина, написаны в правилах! – громко и довольно улыбаясь, сказала мисс Хилтон. – Офицер Браун, уведите ее, – позвала она надзирателя.

– Мисс Сан Педро, так же нельзя. Вы же знаете, сколько я была в одиночке – больше двух с половиной месяцев. Вы же сами говорили, что это пытка, это бесчеловечно. Я больше не могу там, – взмолилась я, пытаясь найти поддержку у единственного доброго человека в этой компании.

– Мария, – строго начала мисс Сан Педро, немного помолчав, и подняла на меня красные заплаканные глаза, – я должна вас спросить: вы планируете пытаться убить себя? – она слегка, почти незаметно помотала головой, давая мне подсказку, как нужно отвечать на предстоящую череду вопросов. Это было единственное, чем она могла мне помочь. Мы обе знали, что ответь я утвердительно, к моему уже явно неизбежному режиму «административной сегрегации» добавили бы 24 часа в сутки смирительную рубашку и, быть может, даже смирительный стул, к которому исключительно для «собственной безопасности» привязывали тех, кто вел себя неправильно.

– Нет, мисс Сан Педро, – ответила я, собрав в себе все остатки жизненных сил.

– Хорошо, – выдохнула она.

Вошел офицер Браун и проводил меня в камеру, замуровав меня снова одну на неизвестное количество дней или месяцев.

Увидев это, девчонки всполошились и стали пытаться узнать у надзирателя, что могла нарушить та, кто меньше всего на свете могла нарушить хоть что-нибудь. Но офицер молча вышел из отделения и закрыл дверь.

Ситуация прояснилась к вечеру, когда Кассандра смогла долгими мольбами упросить только что заступившую на ночную смену мисс Диаз «забыть» закрыть мое окошко для еды на пару минут. Вся черно-латиноамериканская стая слетелась к моей двери. Разговор начала Кассандра:

– Так, Бутина. У нас мало времени. Слушай, они разговаривали со всеми нами про тебя, пытались заставить нас придумать, что ты сделала что-то плохое, и обещали помочь скостить сроки. Мы сказали, чтобы они шли в жопу. Слышишь, бро, мы все послали их в жопу. Мы, может, и черные преступницы, но помогать этим белым задницам упрятать тебя в изоляцию мы не будем. Ты ничего не сделала ни сейчас, ни там, на воле, – это был первый раз, когда Кассандра сказала мне, что верит в мою невиновность. – И не думай на Калифу, бро, она ничего тоже не сказала про телефоны. Когда вы разговаривали, все это видела Хелен. Она сама пошла к мисс Спэрроу и все про тебя придумала. Ты ж знаешь, что у меня свои источники, – хитро улыбнулась она. – К Хелен вчера приходили ФБР и все записали, а взамен пообещали свою помощь.

В отделение вошла на очередной обход офицер Диаз и знаком показала, что всем пора расходиться.

– Офицер Диаз, разрешите нам с ней в последний раз прочитать молитву. Пожалуйста, – попросила надзирательницу Кассандра.

Офицер тяжело вздохнула.

– Ты же знаешь правила? Ей нельзя с вами общаться. Заключенная Бутина на сегрегации. Но, черт возьми, должно же быть хоть что-то святое в этом Богом забытом месте! Только быстро. Я пока обход второго этажа сделаю. Тщательный обход.

– Бегом, Бутина, просовывай руки в окошко, – поторопила меня Кассандра.

Я осторожно высунула ладони в окошко для еды. Я никого не видела, перед глазами была только железная серая дверь. Вдруг я почувствовала, как мои холодные тонкие пальцы правой руки бережно сжала теплая шершавая рука Кассандры, а левой – маленькая детская ручка моей новой ученицы Джудит. Девочки замкнули круг. И сперва тихо, а потом все громче, так, что вибрировали стены в бетонно-железном помещении, Кассандра запела свою любимую песню, афроамериканскую госпел-молитву: Cece Winans – Tomorrow…

Последние слова Кассандры утонули в наших рыданиях:

– Мы семья теперь. Навсегда. Ты – черная, как мы. Слышишь? А мы своих не бросаем, еще повоюем за тебя… – сквозь всхлипывания прошептала она.

Я слышала, но не смогла проронить не слова, подавляя рыдания. Только кивала головой и сжимала пальцы, но этого они, конечно, сквозь непроницаемую железную дверь не увидели.

Девушки свое слово сдержали. Той же ночью они нацарапали, как могли, коллективное письмо в мою защиту, где изложили всю суть моего разговора с Калифой, который они тоже слышали. Женщины написали, как я помогла бедной беременной девушке едой и теплой одеждой, как я помогала каждой из них понять документы их обвинений, которые они не могли прочесть, как я организовывала для них спортивные пятиминутки, возвращая им волю к жизни, учила их чтению и письму. Они просили выпустить меня в общий режим, потому что основания для моего наказания – ложь.

Тут важно сделать небольшое отступление, чтобы рассказать, что писала то письмо женщина, которая сама находилась на сегрегации уже больше ста дней. Ее должны были вот-вот перевести в общий режим. Она знала, что это письмо будет для нее означать еще минимум месяц одиночки.

Я видела эту бумагу, мне ее подсунули под дверь, прежде чем отправить.

Письмо возымело обратный эффект. Этот акт глубоко возмутил администрацию тюрьмы, и следующей ночью меня перевели в отделение для особо опасных преступников – в одиночную камеру, в двери которой не было даже окошка для еды, а только маленькое окно для наблюдений охранника за заключенным, чтобы исключить любой контакт со мной окружающих. Двух девочек отправили на изоляцию. Показания Хелен приобщили к материалам моего дела, указав, что я пыталась подкупить заключенную по указанию моих адвокатов. В отношении последних возбудили отдельное делопроизводство, поставив под сомнение профессиональную этику моих защитников, а мне назначили госзащитника, пока ситуация не разрешится. Дело слушали за закрытыми дверями в суде. Обвинения были настолько абсурдными, что даже моя судья была вынуждена отложить дело в сторону, сказав, что не видит оснований в вотуме недоверия Бобу и Альфреду.

А Хелен сократили срок.

Спустя несколько дней моего пребывания в изоляции в отделении для особо опасных преступников в моем дверном окошке для наблюдения появилось худое, со впалыми щеками, лицо пожилой чернокожей женщины. Она внимательно разглядывала меня и ничего не говорила. Я тоже посмотрела на нее и робко улыбнулась. Мои наблюдения за «особо опасными» вот уже больше недели не выявили никаких различий между ними и женщинами из моего прошлого отделения «для белых воротничков», как его называли. Этот термин используется для обозначения заключенных, преступления которых носят ненасильственный характер – мошенничество или хищение собственности, например.

В моем новом отделении были люди, арестованные по подозрению в убийствах, насилии, проституции, распространении наркотиков, торговле людьми, детской порнографии и тому подобных насильственных действиях. Несмотря на то что я сидела в одиночной камере и мой непосредственный контакт с этими заключенными был исключен, опасения у меня все равно были – среди них была, например, работница отделения, которая приносила мне поднос с едой, пусть и под постоянным контролем стоящего рядом надзирателя. Мало ли что можно ожидать от этих людей, думала про себя я, а потому держалась настороже. Впрочем, наблюдение за передвижением и общением заключенных в отделении через маленькое окошко позволяло хоть как-то сохранить ощущение присутствия в социуме, пусть и только в качестве безмолвных глаз через стекло. Моя улыбка женщине была попыткой установить дружеский контакт, показать, что я ей не угрожаю, в надежде на то, что и встречных угроз мне не будет.

В ответ на мою улыбку лицо заключенной осталось каменным, не выразив никаких эмоций, оно через секунду исчезло, а под дверь влетела маленькая записка на бумаге в линию.

Я подошла к двери, подняла листочек и развернула. В нем печатными буквами, будто только-только научившимся писать маленьким ребенком, с ошибками было написано:

«Можишь Гари с тортам?»

Я недоуменно заглянула в окошко двери, не понимая, чего хочет от меня женщина, и вопросительно посмотрела в ее неподвижное лицо. Пожилая заключенная сложила руки вместе перед собой, будто в молитве, и я догадалась, что она просит меня что-то сделать для нее. «Хорошо», – кивнула я, все еще не понимая, что от меня требуется. Под дверь влетело несколько цветных карандашей и чистый конверт. А! – догадалась я, – она, наверное, видела мои рисунки на оборотной стороне конвертов, которые я каждую ночь оставляю в углу столешницы у самой двери, чтобы надзирательница утром забрала их для отправки. Я снова улыбнулась женщине и показала большой палец: договорились. Заключенная ушла, а я бросилась рисовать ей полученными цветными карандашами Гарри Поттера с праздничным тортом со свечкой.

Через пару часов безмолвное лицо снова появилось в моем окошке, женщина вопросительно, чуть наклонив голову, глядела на меня. Я улыбнулась, подошла к двери и, немного переживая, что ей не понравится моя работа, просунула конверт с цветным изображением Гарри Поттера с тортом на обороте. Конверт тут же исчез, а за ним и женщина. Может, я не справилась? Обидела ее? – ломала голову я, не увидев никакой реакции на свою работу.

На следующий день старушка вернулась, и под дверь влетела маленькая мятная конфетка, а за ней – новый чистый конверт и записка: «Можишь Вини?»

Так случился мой первый контакт с «особо опасными» заключенными. Каждый день, а то и по нескольку раз на дню, я стала получать заказы на разных мультяшных персонажей, которых требовалось рисовать на конвертах или сложенных пополам в форме открыток листочках. Иногда меня просили написать на них чьи-нибудь имена моим ровным учительским почерком и, нередко, признания в вечной любви. Особой популярностью, конечно, пользовались цветы и сердечки. Навык рисования подобных простейших схематических картинок у меня был со школьных лет, как и у любой девочки-ученицы. Мои работы в классе пользовались огромным спросом, правда, рисовала я в основном, к своему стыду, не сердечки и цветочки, а карикатурные сценки на учителей. Многие из этих рисунков как раз в это время находились под грифом «секретно» в здании им. Дж. Э. Гувера, штаб-квартире ФБР в Вашингтоне, и тщательно изучались на предмет наличия тайного шифра.

Я до сих пор не знаю, кому эти рисунки для детей и мужей «особо опасных» женщин были нужней – им, отправлявшим весточки домой, или все-таки мне, когда я видела, что приношу им радость, которую, кстати, они, со временем отогревшись, научились выражать искренними улыбками в моем окошке.

Страшные преступницы оказались просто измотанными жизнью заключенными, словно дети, радовавшимися цветной картинке. Обычными людьми, такими же, как все, только, может быть, немного громче и яростней сражавшимися за пульт от телевизора в тюремном зале.

Еду в одиночку, раз в двери не было даже окошка для этой цели, передавали так: надзиратель открывал мою дверь с помощью ключа и стоял рядом, наблюдая, как в секунду-две работница отделения, тоже заключенная, передаст мне поднос, а потом дверь моментально закрывалась. У меня было минут 5 –10, чтобы покушать, потом надзиратель открывал дверь снова, и все происходило в обратном порядке: я отдавала поднос работнице и снова оставалась одна.

Однажды в отделении дежурил очень ленивый надзиратель, которому не хотелось стоять рядом с работницей, передающей еду, а потому он просто открыл мою дверь с центрального пункта. На меня с порога камеры смотрела стройная, с будто точеной фигурой, латиноамериканка лет 50ти с суровым, каменным лицом. Ее ледяной взгляд, казалось, еще больше остудил и без того холодную камеру. В руках она держала поднос с ужином. Я однажды видела издалека эту женщину в коридоре у моего прежнего отделения и испугалась ее грозного вида. Девочки через переписку под дверью рассказали мне, что заключенную зовут Лилиана, и она мотает срок за торговлю людьми.

В чужую камеру заключенным заходить было запрещено, потому она просто стояла на пороге с подносом в руках. Я аккуратно подошла и, взяв еду из ее рук, быстро вернулась обратно в угол бетонной кровати. Лилиана не ушла и лишь внимательно смотрела на меня с безопасного расстояния.

– Извините, – начала я, – вам что-то нужно?

Женщина удивленно посмотрела на меня и осталась стоять на пороге. Есть под ее пристальным взглядом я не могла.

– Извините, – снова попробовала я, – что-то не так?

Лилиана слегка наклонила голову набок и снова удивленно уставилась на меня. Спустя секунду она что-то быстро затараторила на испанском.

«А! – догадалась я! – Она, видимо, не говорит по-английски».

Помня несколько фраз, разученных с Хелен на итальянском, я решила попробовать. Девочки-латиноамериканки в моем предыдущем месте проживания говорили, что эти языки похожи.

– Пардон, коза вуойи? Что ты хочешь? – громко спросила я.

Ее каменное лицо внезапно преобразилось, растянувшись в доброжелательной улыбке:

– Агуа калиенте? – произнесла Лилиана и кивнула на коричневую пластиковую кружку, покоившуюся на уголке железной раковины.

– Си! Си! Грасиас! – я спрыгнула с бетонной кровати, набрала воды из крана и протянула ей. «Господи, – подумала я про себя. – Спасибо тебе! Может, я хоть чуть-чуть согреюсь».

Заключенная исчезла за дверью с моей кружкой. Через пару минут она появилась снова с коричневым стаканом, над которым клубился пар от горячей воды. Я протянула руку за стаканом. Лилиана вдруг отступила на шаг назад и энергично замотала головой:

– Мы калиенте!

«Калиенте» значит «горячий», может быть, она пытается уберечь меня от ожога», – подумала я. И, схватив с кровати маленькое грязно-желтое тюремное полотенце, протянула заключенной.

Она снова улыбнулась. Взяла полотенце и, обернув стенки кружки, подала безопасный сосуд мне.

– Грасиас, грасиас, – повторяла я. Руки моментально согрелись.

Она ушла, и через минуту надзиратель, войдя в отделение, наглухо захлопнул мою дверь.

С этого дня, когда охранник открывал дверь, чтобы я получила еду, она начинала громко, с явным возмущением, тараторить ему что-то на испанском. Я, уже догадавшись, что так Лилиана пытается убедить его позволить разогреть мне воды, стала подыгрывать, по-английски объясняя, чего просит женщина. Так работница отделения изредка, в зависимости от милости надзирателя смены, помогала мне сначала получать только горячую воду, потом даже приносила откуда-то дополнительную порцию вареной моркови, а иногда даже зеленое яблочко.

Я заметила, что, если просто позволить ей много говорить, внимательно вглядываясь в ее лицо и жесты, со временем придет понимание общей сути сказанного, даже если не знаешь ни слова на иностранном языке. Действительно, больше 90 % смысла речи собеседника мы получаем по так называемым невербальным каналам из, например, экспрессивно-выразительных движений лица и тела – мимики и пантомимики, а также акустически, оценивая вокальные качества голоса, его тембр, диапазон и тональность.

День за днем проходили в однообразии холодных бетонных стен моей новой одиночной камеры. Я построила новый график, как учила Кассандра, «ночной жизни». Она всегда говорила, что в одиночке, когда «свободное время» дают только ночью, нужно переходить на новое расписание, приучая свой организм спать днем и бодрствовать ночью, потому что так время идет быстрее. Бодрствовать ночью у меня получалось, а вот спать из-за постоянного холода и нервов – совершенно нет.

Несмотря на редкое общение с «особо опасными» при помощи детских рисунков, одиночное содержание и лишь ночные два часа «свободного времени» сказывались на мне не лучшим образом. Постоянное нервное напряжение от неизвестности будущего, очень редкие разговоры с родителями, в которых я слышала, как тяжело им дается мое отсутствие, хронический недосып и недоедание – от переживаний сильно не поспишь и не поешь, а также полное отсутствие свежего воздуха делали свое дело – я очень ослабела. Альфред и Боб, видя, как я, хоть и всеми силами цепляясь за жизнь, таю день за днем, в какой-то момент не могли больше смотреть на эти издевательства.

Для человека, который никогда не был насильно изолирован от общества, пребывание в одиночной камере 22 часа в сутки с перерывом на душ и пару звонков по далеко не всегда срабатывающему телефону-автомату в середине ночи, может показаться простым. Казалось бы, действительно, что тут такого: сидишь себе один, читаешь книги, пишешь письма, думаешь, мечтаешь, спишь, в конце концов, еще и еду приносят по часам. На самом же деле одиночное содержание не зря считается самым страшным наказанием, кроме смертной казни, и его разрешается применять к заключенным не дольше 15 дней. Бетонные стены камеры, изоляция от сенсорных стимулов вроде звука, света, запаха и, конечно же, человеческого общения с каждым днем медленно сводят тебя с ума. Уже через пару дней одиночки начинают мерещиться несуществующие звуки – звон ключей или шаги охранника, который, может быть, придет и заберет тебя на встречу с адвокатом. Ты сидишь и думаешь, что сейчас может происходить с твоей семьей – вдруг кто-нибудь уже при смерти, попал в аварию, болеет, страдает, а ты не можешь помочь и даже узнать, что и как. Заставить себя читать, а уж тем более спать при наличии таких мыслей невозможно. Ты постоянно думаешь о том, что тебя ждет. Может быть, ты пробудешь в этой одиночной камере из бетонных стен и такой же бетонной койки еще месяц, а может, год, может, пять лет, а может, и навсегда. Я отчаянно боролась с этими мыслями и помешательством от одиночества, по-прежнему стойко отвергая любые попытки накормить меня психотропными препаратами. Я построила себе четкий распорядок дня: подъем, уборка комнаты, тренировка, чтение, обед, тренировка, чтение, письма родным и Джиму, чтение, сон, ночной подъем – душ, телефон, чтение, сон – и все начиналось заново.

К тому времени я уже прекрасно понимала, что никаких сдерживающих факторов у американских карателей в отношении меня нет – им безразличны доказательства, они и так прекрасно знают, что я ни в чем не виновата. Меня брали не для того, чтобы выяснить правду, и не для того, чтобы потом признаться в своей неправоте и отпустить. Весь этот спектакль демонизации России и меня в ее лице стоил огромных денег, титанических усилий, и они желали любой ценой довести это дело до конца – публичной казни. Самое страшное в этой ситуации было то, что ни я, ни мои адвокаты ничего не могли с этим поделать. Суд присяжных для нас был самым наихудшим развитием ситуации – я буду однозначно признана виновной, приговор международным сообществом западофилов будет признан легитимным, мне дадут 15 лет лишения свободы. К тому моменту, когда я выйду на волю, история уже забудется и любые попытки отыграть время назад и рассказать всему миру, как на самом деле было «сшито» это дело, будут никому не интересны за давностью лет.

– Мария, я больше не могу на это смотреть. Это же бесчеловечно, – сказал однажды в маленькой камере для встреч подзащитных с адвокатами Альфред. – Они тебя так заживо похоронят в этом бетонном мешке. Я пойду разговаривать с ними о сделке со следствием. Решение принимать тебе, но я хоть спрошу, что они предлагают.

Я только пожала плечами в ответ. Я не вполне понимала, что такое «сделка со следствием», но своим адвокатам верила безгранично. Они уже неоднократно доказали свою верность мне и моей невиновности.

– Мария, мы решили озвучить вам наше предложение по сделке со следствием, – начал прокурор Эрик Кенерсон, стоило мне сесть на «почетный стул» во главе стола для допросов в тюремном гараже. – Наши условия таковы: мы исключим из вашего дела одну из статей обвинения, о деятельности иностранным агентом без регистрации в пользу России на территории Соединенных Штатов Америки, по которой, как вы, вероятно, помните, вас ожидает наказание в виде десяти лет лишения свободы.

Я кивнула. Такое не забудешь.

– Таким образом, на вас останется только статья за сговор в попытке деятельности иноагентом без регистрации, а это всего до 5 лет лишения свободы и, возможно, штраф. Но это на усмотрение суда. Ничего обещать мы вам не можем. Взамен вы подпишете признание вины в сговоре и выступите перед судом с соответствующим заявлением.

Мы продолжим встречаться с вами несколько раз в месяц. Если вы по-прежнему будете правдивы, мы готовы предоставить судье специальный документ под названием «5K1.1.». Это означает, если говорить по-простому, что мы вам поверили. Суд, как правило, принимает это во внимание при определении наказания. Если же вы попробуете нас обмануть или намеренно сокрыть правду, мы имеем право отозвать наше предложение, и мы снова вернемся в точку отсчета: вы будете обвиняемой по двум статьям с возможным наказанием в 15 лет лишения свободы, и судить вас будут 12 присяжных. Вам также потребуется выступить в качестве свидетеля по вопросу ваших взаимоотношений с Полом Эриксоном. Опять же, мы хотим услышать только правду. Все остальное – не ваша забота. Вы имеете право отказаться, взять время подумать и обсудить это предложение с вашими адвокатами. Текст признательных показаний мы подготовим сами.

В моей голове мгновенно встали на места все детали этой мозаики: вот, оказывается, зачем им нужны были показания Хелен, которые стали предлогом для очередной пытки одиночным содержанием! Именно в этих условиях мне хотели предложить признание вины или суд присяжных заседателей. К этому моменту я уже знала, что выбора у меня нет: или я подписываю сочиненный прокуратурой документ, или в следующий раз я увижу своих родителей через 15 лет, если они доживут, конечно. И вот почему.

Согласно статистике за 2018 год, если человек стал обвиняемым по любому уголовному делу в США и отдал свою судьбу на откуп двенадцати присяжным, его шансы на оправдание составляют 0,3 %. Для вынесения оправдательного вердикта требуется единогласное решение всех 12 присяжных в пользу обвиняемого. Если же хоть один из них усомнится в невиновности, дело отправляется на доработку еще на полгода–год, а человек остается в СИЗО. В моем случае – в одиночной камере без связи с внешним миром. Потом – новый суд, и опять одного несогласного достаточно для продолжения расследования, и так далее.

А судьи кто? Кто будет присяжными? Их, согласно закону, отберут случайной выборкой из числа граждан США, проживающих в штате, где рассматривается дело. Присяжным полагается быть объективными и независимыми.

В моем случае дело будут рассматривать присяжные политической столицы страны – города Вашингтона. В это самое время во всех средствах массовой информации США обсуждают вмешательство злобных россиян в американские выборы и меня, единственную арестованную гражданку России, ужасного и страшного «кремлевского сексшпиона», хладнокровного преступника, связанного с российскими спецслужбами. Мои адвокаты по решению суда не имеют права выступать в СМИ в мою защиту.

Можно, конечно, предположить, что из 50-миллионного населения округа Колумбия найдется 12 человек, которые за последний год ни разу не включали телевизор или радиоприемник, не пользовались социальными сетями, не общались со знакомыми и не выходили на улицу, будучи, таким образом, полностью изолированы от влияния средств массовой информации. Можно также допустить, что каждого из них вывезут тайком из дома в замурованном автомобиле, не нарушая девственной чистоты незнания обстановки в стране. Положим, присяжного молча довезут до здания суда. Но стоит ему услышать прокурора по моему делу, в голове всплывут сформированные годами стереотипы о «красной угрозе» – и все встанет на свои места. Достаточно будет просто показать обложку моего паспорта с двуглавым орлом российского герба, и суд закончится, даже не начавшись. Я отправлюсь в тюрьму на 15 лет.

Но предположим на секундочку, что я слишком плохого мнения о людях, а на самом деле в зале суда чудом окажутся 12 совершенно объективных присяжных и решат заслушать аргументы сторон.

Согласно статье о деятельности иностранным агентом в США, прокурору не нужно доказывать, что целью моей деятельности был вред или влияние на американскую демократию, напротив, сторона обвинения охотно согласится, что мои помыслы были направлены на построение мира между двумя державами. Это не имеет значения.

Им также не нужно будет доказывать факт моей связи с российскими спецслужбами, закон этого не требует.

Деятельность иноагентом не требует и факта получения каких-либо финансовых средств, прокуратура с легкостью согласится, что мною никогда не было получено ни копейки.

Им не нужно будет доказывать, что я обладала доступом к какой-либо секретной информации, они охотно признают, что никакой информации я не собирала и никому не передавала.

В сговоре не нужны будут заговорщики, достаточно будет указать потенциальное наличие оных, что прокуратура, собственно, и сделает.

Единственное, что требует закон о деятельности иностранным агентом, – это наличие у человека иностранного паспорта и знакомого чиновника, по просьбе которого было сделано хоть что-нибудь, не обязательно политическое или вообще значимое, например, покупки билета на самолет будет достаточно. Это в моем деле имелось. Это отрицать было бесполезно. Дело сделано. Вышло, как в известном изречении из американского сериала «Друзья»: «Орел – я выиграл, решка – ты проиграл».

– Понятно, господин Кенерсон, – немного помолчав, ответила я. – По закону демократической Америки, который вы приняли больше 50 лет назад и с тех пор практически никогда и ни к кому не применяли, я действительно иноагент. Думаю, что про существование этого закона знаете только вы сами и используете его по своему усмотрению, избирательно, против тех, кто вам по причине гражданства, скажем так… несимпатичен. У меня и моих адвокатов была возможность немного почитать про эти случаи – вы никогда не привлекаете западноевропейцев, например, так что, будь я гражданкой дружественной, по вашему мнению, страны, например Швейцарии, мы бы сейчас в комнате для допросов не сидели. В черном списке ваших иноагентов граждане Кубы, России, Ирана. И это называется равенство? И вы называете вашу страну свободной от расовых предрассудков? Что ж, давайте вашу бумагу. Единственное, напоследок, я все-таки скажу, что, осудив меня по вашему закону, вы уничтожите на корню любые попытки гражданской дипломатии со стороны граждан тех стран, с которыми она действительно важна, потому что так вы покажете им истинное лицо Америки. Если бы я знала это лицо раньше, я бы обязательно зарегистрировалась, а еще лучше – никогда бы сюда не приехала. Ведь если я – иностранный агент, то ни один иностранец из неприятной вам страны никогда не сможет чувствовать себя в безопасности в свободной стране Америке.

Это был тот самый дедушкин «гамбит». «Пускай меня распнут, меня проклянет и возненавидит весь мир, – подумала я, – но зато, когда я выйду, у меня будет возможность рассказать правду о произошедшем. Мой голос сквозь бетонные стены и железные решетки все равно никто не услышит. Пусть я буду той самой и единственной пешкой, которую принесут в жертву охоте на русских, зато это прекратит дальнейшие спекуляции, поиск виновных и предъявление обвинений».

Мой гамбит сработал: больше никому объявлений по моему делу так и не предъявили.

Сам текст признания вины вдумчивому читателю покажется странным. Если отбросить передергивания, обвинительную нагнетающую страсти риторику и ауру секретности, то окажется, что моя настоящая цель пребывания в США – образование в университете, а моя иноагентская деятельность – попытка добровольной и бесплатной реализации придуманного мною же проекта «Дипломатия», направленного на укрепление отношений двух стран через близость взглядов обычных людей и единомышленников. Это мое посещение в США открытых для всех желающих оружейных выставок и конвенций, приглашение в Россию сторонников прав на оружие и самооборону, организация поездок россиян на Национальный молитвенный завтрак в США, который для объединения людей разных национальностей и религиозных конфессий собирается каждый год вот уже на протяжении 70 лет, а также присутствие на «российско-американских дружеских ужинах», созванных по инициативе американцев, где философы и интеллектуалы обсуждали возможные пути этого сотрудничества двух государств.

– И да, Мария, – замявшись, добавил прокурор Кенерсон. – Мы признаем, что неверно интерпретировали ваши сообщения – вы не предлагали секс за доступ к власти. Извините.

– Ничего, бывает, мистер Кенерсон, – ответила я. – Ваше неумение, правда, стоило мне разрушенной жизни. Вы стерли в порошок доброе имя моей семьи. Представляю тот момент, когда однажды я вернусь к работе по профессии в каком-нибудь университете, вы же меня, собственно, забрали,= прямо с кафедры, где я работала помощником профессора, и посадили в тюрьму, навесив мне смачный ярлык «кремлевской проститутки». И вот мои ученики достанут свои смартфоны и посмотрят, кто перед ними. Спасибо вам большое.

Вскоре после выбора без выбора, 14 декабря 2018 года, состоялось и заседание суда, на котором мне предстояло повторить перед судьей и полчищем журналистов признание в том, что я вступила в сговор с целью стать иностранным агентом.

Ранним утром двое маршалов – среднего возраста белый мужчина и чернокожая женщина – забрали меня из одиночной камеры, где к тому моменту я пробыла уже 80 дней. Обычно заключенным перед судом выдавали новую одежду, чтобы мы своим видом не смущали зрительный зал. «Вот, посмотрите, как мы заботимся о наших заключенных», – словно должна была говорить за себя новая униформа. Но в моем случае этот момент как-то упустили, ведь я сидела в одиночной камере и не попадалась на глаза ни надзирателям, ни тюремной администрации. Так я оказалась в зале суда в настоящем, без прикрас, виде узника: из-под зеленой униформы торчали дырявые на локтях рукава растянутой грязно-бежевой кофты, а на ногах были купленные мной в тюремном магазине дешевые кроссовки с предварительно изъятыми из них шнурками, чтобы я, видимо, не повесилась в камере ожидания здания суда. Кстати, дешевые они на воле, а в тюрьме стоили 100 американских долларов.

Едва меня ввели в зал, моя голова закружилась от огромного пространства, наполненного сотнями людей, жаждущих интереснейшего представления: «Так мы и знали, ведьма признала себя виновной в колдовстве!»

Мне было приказано выйти к трибуне у подножия постамента, где восседала судья Чаткен, помахивая изящным веером. Я ожидала, что мне предложат принести клятву говорить правду, положа руку на Библию, как это показывают в американских фильмах, но оказалось, что это больше не важно. Меня просто попросили пообещать говорить правду, а когда дело было сделано, судья, улыбнувшись мне, сказала:

– Теперь вы под присягой, и я собираюсь задать вам ряд вопросов, чтобы убедиться, что вы понимаете ваши права и что ваше признание вины является добровольным и осознанным. Но я должна предупредить вас о том, что, если вы не ответите на мои вопросы правдиво, вы можете быть привлечены к ответственности за лжесвидетельство, за ложное утверждение и что любой ложный ответ, которые вы дадите здесь, может быть использован против вас в судебном процессе за лжесвидетельство. Вы понимаете это?

– Да. Я понимаю, – ответила я.

Далее последовало несколько вопросов о моем имени, гражданстве и месте проживания. Судья особо подчеркнула, что мое признание вины будет означать принудительное выдворение из США. Это, признаться, была самая радостная новость дня.

– Вы находитесь в здравом уме?

– Абсолютно.

– Очень хорошо, – снова довольно улыбнулась судья Чаткен. – Вы получали какое-либо лечение в последнее время в связи с любого типа психическим заболеванием или эмоциональным нарушением или зависимостью от наркотических средств любого рода?

– Нет.

– Мистер Дрисколл, – обратилась она к моему адвокату Бобу. – Вы подавали ходатайство о переводе г-жи Бутиной на общий тюремный режим. В этом документе вы заявили, что с 21 ноября 2018 года г-жа Бутина находилась в режиме административной сегрегации в тюрьме имени Уильяма Трусдейла в Александрии, штат Вирджиния, и вы описали в своем обращении, что госпожа Бутина испытала определенные лишения. Она была лишена контактов с людьми и сенсорной стимуляции. Важно отметить для целей этого слушания, что вы заявили, что «длительное лишение человеческого контакта и сенсорного воздействия начинает оказывать глубокое психологическое воздействие на г-жу Бутину. Если суд не вмешается, она будет продолжать содержаться таким образом и в конечном итоге потребует внимания психотерапевта». Я отклонила это ходатайство.

Итак, что я вижу – по состоянию на 27 ноября 2018 года: вы утверждали суду, что убеждены, что на г-жу Бутину это заключение имело глубокое психическое воздействие. И поскольку суд принял решение оставить все как есть, я должна спросить вас: до сих пор ли вы полагаете, что ее психическое состояние могло стать настолько плохим, что потребует внимания специалистов в области психического здоровья? Или ваше мнение изменилось? И какие гарантии вы можете дать суду, что г-жа Бутина правомочна принять решение о своем признании вины, учитывая режим ее содержания и психические последствия, которыми вы были обеспокоены?

С момента помещения меня в одиночку прошло уже три недели, но Боб прекрасно понимал, что, начни он говорить о последствиях сегрегации на судебном заседании 14 декабря, это для суда означало бы, что я не вполне в своем уме. А значит, заседание было бы отложено на неопределенный срок, а меня вернули бы в одиночную камеру. Потому он ответил:

– Спасибо, ваша честь. Мы по-прежнему обеспокоены долгосрочными последствиями административной сегрегации или одиночного заключения. Но после того, как наше ходатайство было подано, г-же Бутиной было разрешено «свободное время» вне камеры среди ночи и время от времени участие в разных мероприятиях, таких как посещение тюремной церковной службы, а также свидания с русским православным священником, который помог ей справиться с условиями административной сегрегации. Поэтому я думаю, что на сегодняшний день, хотя мы могли бы продолжить обсуждение моей озабоченности по поводу чрезмерного использования административной сегрегации, я считаю, что у нее все хорошо и она психически компетентна принять решение, которое она принимает сегодня.

– Мисс Бутина, я спрашиваю об этом, потому что, опять же, я должна убедиться, что ваше признание вины является добровольным и вы признаете себя виновной сегодня, потому что вы виновны, а не потому, что вы так измучены сегрегацией, что просто делаете это, чтобы все закончилось. Я хочу убедиться, что ваше признание вины не вызвано этими условиями. Вы понимаете?

– Я понимаю, ваша честь.

– И чувствуете ли вы, что, несмотря на вашу административную сегрегацию, вы можете четко и ответственно принять это решение?

– Да.

– Очень хорошо, – с облегчением выдохнула судья.

Все шло по плану.

– Есть ли у прокуратуры позиция по этому поводу?

– Нам нечего добавить, ваша честь, – поставил точку в обсуждении этого вопроса прокурор Кенерсон.

Тут важно отметить, что после в сумме почти трех месяцев одиночной камеры и пыток я могла бы, под шумок, признать себя виновной в поедании христианских младенцев, массовых убийствах, разрушении Карфагена, а также во всех тайфунах и ураганах, которые когда-либо бушевали на территории Соединенных Штатов.

Далее я еще раз 30 повторила «Да. Я понимаю» на вопросы о том, что я отказываюсь от всех связанных с судебным процессом конституционных прав, а именно права на суд присяжных, права не свидетельствовать против себя и близких родственников и права на вызов свидетелей.

Наконец после прочтения прокуратурой текста признания вины и повторения этого же документа стороной защиты судья сказала:

– Итак, вы признаете себя виновной, потому что вы виновны?

– Да.

– Очень хорошо, – радовалась, будто ребенок, она.

Назначив дату вынесения мне приговора через три месяца после этого заседания, судья Чаткен пожелала всем «приятного дня», сторона обвинения отправилась отмечать удачно провернутое дельце, а меня увели в камеру ожидания в подвале суда, где мне предстояло провести еще 6 часов, прежде чем из этой одиночной камеры я попаду в свою одиночку в Александрийской тюрьме еще на пару недель, чтобы, так скажем, закрепить результат.

Единственное, что грело мою душу в холодной камере, было то, что, когда все это закончится, я напишу эти строки и весь мир узнает правду о «добровольности» признания вины под давлением нечеловеческих условий содержания и, в случае отказа, гарантированного тюремного срока в 15 лет лишения свободы. Но главное было все же в другом: мое «чистосердечное» признание назначит единственного виновного и остановит охоту. Я думала, что теперь, получив желаемое, американские власти, наконец, успокоятся и выкинут меня из страны самого независимого и справедливого правосудия в мире. Это они сделать действительно собирались, но, правда, на этот случай у них созрела еще одна интересная идея моего применения уже дома, на родине. Несмотря на признание вины, вопрос назначения мне окончательного наказания оставался открытым, так что возможности для торга у господ обвинителей имелись. Пришла пора предложить этот товар.

Однажды вечером надзиратель вызвал меня на встречу с адвокатом. Я быстро напялила тюремные кеды, схватила папочку со свеженаписанными листами своего дневника и бумагой для заметок и, как солдатик, встала под дверью камеры, ожидая, когда меня заберут. Надзиратель не заставил себя долго ждать, и уже через пару минут дверь отворилась, и он кивком головы предложил мне выйти в общий зал, а оттуда в коридор. Там после привычного обыска и просмотра моих каракулей на русском языке меня отвели в соседнее помещение, где уже ждал Боб.

– Мария, – начал Боб, когда дверь за надзирателем захлопнулась, – я пришел рассказать тебе о странной встрече с Полом пару дней назад. Как твой друг я знаю твою реакцию на то, что я собираюсь тебе сказать, но как твой адвокат я обязан озвучить тебе это предложение.

Со слов Боба я поняла, что пару дней назад на пороге его офиса неожиданно без предупредительного звонка возник Пол и потребовал разговора вне здания адвокатской конторы.

Они переместились в небольшой ресторанчик неподалеку. Боб, по его словам, заказал свой любимый Колд Брю – это вид кофе, который заваривают не горячей, а холодной водой, в результате получается концентрированный напиток с ярким кофейным вкусом и высоким содержанием кофеина. Пол предпочел напиток покрепче – джин с соленой оливкой – видимо, готовился к сложному разговору.

Пол попросил Боба, чтобы он рассказал мне об одном предложении, которое он якобы не хотел сообщать мне по телефону, ведь все разговоры записываются, и это сейчас нежелательно.

Он лукавил. Мы не общались даже по телефону с тех пор, как я узнала всю правду о его подковерной политической игре с моим невольным участием и бесчисленных финансовых махинациях в отношении сотен граждан в разных штатах США. Слушать бесконечную ложь было выше моих сил, а потому я попросила Боба прекратить это издевательство над моей психикой.

Но на той встрече Боб, конечно, согласился его выслушать. И пока он пил кофе, Пол рассказал ему, что к нему обратились агенты ЦРУ с предложением, чтобы я согласилась с ними сотрудничать, а они взамен переговорят с прокуратурой по поводу моего дела и, может быть, как-то скостят срок. Полу же за посредничество обещали снять с него все обвинения по финансовым вопросам. «Много работы не потребуется, никаких военных тайн узнавать не надо, – добавил Пол, – так, иногда встречаться с людьми и беседовать о том о сем. Ну, про жизнь, про российскую политику: что там да как».

Боб сказал, что, услышав это предложение, он чуть не подавился кофе, но многолетний профессиональный опыт сохранения самообладания помог ему никак не показать своего удивления.

– Я сказал ему: «Пол, как адвокат Марии я, разумеется, передам ей ваши слова, но я бы хотел уточнить: вы понимаете, на какую жизнь вы обрекаете любимую девушку? Если она примет это предложение, в чем я искренне сомневаюсь, учитывая ее глубокую любовь к Родине, и ее поймают, ей светит новая тюрьма, на этот раз пожизненное заключение в России. А взамен с вас снимут обвинения в мошенничестве. Я ничего не путаю, все так?»

«Но она же любит меня, – возмутился Пол. – Мы столько лет были вместе! Слушайте, а ей от этого одни плюсы: человеку же надо на что-то жить, это раз, а во-вторых, так дорога в Америку ей будет всегда открыта, а мы с вами знаем, что жизнь в России – не сахар. Больше того, они Марию все равно не оставят в покое. Рано или поздно это все равно случится. Приблизить эту неизбежность с определенными выгодами в наших общих интересах, Боб».

Боб пообещал ему, что все мне передаст, и поспешил уйти. А вечером того же дня пересказал мне этот странный разговор.

– Боб, – улыбнулась я. – Как мой друг, вы же знаете мой ответ?

– Я и не сомневался, Мария, – вздохнул Боб. – Я ему передам, что ты отказалась. Но, честно говоря, я даже не вполне верю, что такое предложение Полу поступало. Думаю, что это его очередные фантазии.

– Фантазии или нет, – ответила я, – прошу вас передать ему, чтобы они пошли в жопу. Слышите, господа? В жопу! – сказала я демонстративно громко, и звук, казалось, навеки впитался в непроницаемый бетон тюремной камеры.

После отбоя я еще долго не могла заснуть. Не странное предложение ЦРУ беспокоило меня в ту ночь, а то, что после целых пяти лет отношений мы с Полом совсем не знали друг друга. Я по своей почти детской наивности развесив уши слушала его сказки про успешный бизнес, беззаветную любовь и веру в то, что наши страны могут быть друзьями, принимая все как неоспоримые истины и не задавая вопросов. А он так и не понял, что я и Родина – понятия неразделимые. Кто есть человек, не следующий своим идеалам? Просто мешок с костями. Тот факт, что Пол хотя бы подумал о том, что я могу продать свою страну, а уж тем более произнес вслух это идиотское предложение, говорит о том, что он никогда не знал меня – женщину, которую якобы любил.

Мой маленький самодельный календарик показывал, что сегодня 31 декабря, а, значит, осталось всего несколько часов до Нового 2019 года. Джим прислал мне поздравительную открытку – напечатанную на листе бумаги малюсенькую картинку с фотокопией картины заснеженной русской деревни, мирно дремлющей под покровом звездной ночи. Я аккуратно вырвала ее из открытки и зубной пастой, которую девочки научили меня использовать в качестве клея, налепила на нижнюю часть календаря. Поделку я закрепила на бетонном выступе тюремного окна, чтобы, засыпая и просыпаясь, любоваться до боли знакомым родным пейзажем, который согревал сердце и уносил мысли туда, в маленькое село, затерянное где-то на бескрайних российских просторах моей необъятной Сибири.

В том нарисованном мире крыши маленьких домиков надели пышные белые шапки. Из трубы одного из них идет сизый дымок. Ветра нет, поэтому силуэт его ровен и тянется к небу. Крупные снежинки медленно падают на землю. Они тают на моем лице, превращаясь в теплые лужицы. Деревья тоже сменили наряд и, словно невесты, стоят вдоль заметенной пушистым снегом пустынной улицы. В оконцах некоторых домиков горит свет: домочадцы сидят в уютных комнатах и ждут наступления праздника.

Вот я медленно бреду по глубокому снегу к дому, где живут мои бабушка с дедушкой. Открываю калитку, иду по узенькой дорожке, поднимаюсь по скрипучим ступенькам на крыльцо. Там, в уголке, есть желтый, собранный из тонких прутиков веник, им положено обмести валенки перед входом внутрь. Я вхожу, щеки вспыхивают от внезапного тепла, чувствуется вкусный запах печеного мяса с картофелем, которое бабушка всегда готовит в духовке к новогоднему ужину.

– Маша! – бежит мне навстречу, громко топая ножками, моя маленькая сестренка Мариночка. – Давай скорей раздевайся! – прыгает она вокруг меня. – Мама ругается, пора за стол. Все собрались. Ты чего так долго?

– Иду я, иду, – отвечаю я, быстро снимаю шубенку и шапку-ушанку, стягиваю валеночки и бегу за сестрой в зал, к столу.

Все уже в сборе, ждут только меня, рассевшись вокруг праздничного стола. Запах мандаринов дополняет аромат разнообразных новогодних блюд. В углу просторной комнаты моргает разноцветными огоньками гирлянда на размашистой пушистой елке. Телевизор тихо поет знаменитую песню из советского кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»:

Дедушка переключает канал – за пять минут до боя курантов мы все внимательно слушаем поздравление президента нашей страны. И вот уже бьют часы на Спасской башне Кремля. «Пора загадывать желание», – думаю я. Много времени мне не нужно, каждый Новый год у меня только одна мечта…

– Хэппи Нью Йеар! – раздался голос надзирателя в громкоговорителе, и я, вздрогнув, вновь оказываюсь в бетонной одиночной камере номер 2Е 5 Александрийской тюрьмы.

«… Пусть все в моей семье будут здоровы, – прошептала я и, подтянув к себе замерзшие коленки, обхватила руками пятки. – Господи, больше мне ничего не нужно».

– Бутина, на выход! – приказал надзиратель, немного приоткрыв мою дверь.

От звука человеческого голоса в моей одиночной камере впервые за 33 дня я подпрыгнула. Нацепила кеды и вышла за охранником. Он проводил меня в классную комнату за углом отделения. Там, за школьной партой, в одиночестве сидела рыжеволосая мисс Спэрроу:

– Садитесь, Бутина, – она кивком указала мне на стул напротив.

Я осторожно присела на краешек, внимательно разглядывая ее лицо и пытаясь понять, чего ждать на этот раз.

– Мы рассмотрели жалобу ваших адвокатов о переводе вас на общий режим. Допустим, мы готовы ее удовлетворить, но есть одно условие.

Я молчала.

– Мы назначим вам испытательный срок в три месяца и посмотрим на ваше поведение. Но для этого вам понадобится подписать с нами контракт, – и она протянула мне листок бумаги.

В документе было несколько пунктов – условий, которые я должна была соблюдать во время моего испытательного срока, и место для двух подписей внизу – моей и тюремной администрации. В частности, мне запрещалось предпринимать любые попытки связаться с журналистами, я обязана была никому из заключенных не рассказывать о том, за что я в тюрьме, впрочем, и разговаривать с заключенными на любые темы мне было тоже запрещено. Любая попытка нарушения этих правил автоматически означала возвращение в одиночку на неопределенный срок.

– Извините, – внимательно прочитав документ, сказала я. – Насколько мне известно, может быть, я, конечно, ошибаюсь, но в Америке у каждого человека есть право разговаривать с другими людьми. Это еще называется, кажется, «свобода слова» и закреплено первой поправкой Конституции США. Этот документ фактически означает, что я отказываюсь от этого права. Верно?

Мисс Спэрроу побагровела так, что обычно белоснежная кожа ее лица слилась по цвету с ярко-рыжими волосами:

– Умничаем, Бутина?! – вскипела она. – Тогда, наверное, тебе нужно еще время на сегрегации, подумать о своем поведении, да?

– Нет-нет, мисс Спэрроу. Это так, мысли вслух. Знаете ли, за месяц одиночки прорвало. Давайте ваш документ. Только можно мне копию, пожалуйста. А то у меня адвокаты строгие. Требуют, чтобы я им все документы показывала, которые подписываю. Отвратительные ребята, знаете ль, – пожала плечами я. – Тогда я его обязательно подпишу.

Я, конечно, лукавила. Мне нужен был этот документ. Кровь из носу был нужен, чтобы, когда все закончится, показать его миру. Чтобы все-все видели, как людей шантажируют, запугивают месяцами в одиночных камерах, лишая их права даже просто разговаривать друг с другом, что уж говорить про общение с прессой. «Интересно, – думала я, – что скажут знаменитые американские правозащитники, тщательно, за щедрую плату Госдепартамента выискивающие даже самые ничтожные нарушения в российской системе правосудия. Ибо сказано в Евангелии от Луки: «Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего».

– Мы подумаем, – резко сказала она. – Заберите ее обратно! – крикнула она надзирателю.

Еще через неделю меня снова привели в школьный класс. Мисс Спэрроу сообщила мне, что я получу копию документа для адвокатов.

Увидев этот документ, Альфред позеленел от злости:

– Это же незаконно! Никто не имеет права лишить человека права слова. У нас же демократия, конституция, – возмущался он.

– Альфред, я подпишу этот документ, – ответила я. – Это очень важно. А ты сохрани его, ладно? Когда я буду на свободе, мы с тобой его обязательно покажем всему миру, но нам никто не поверит, если это будет просто напечатанный текст, не скрепленный подписями сторон.

Понимая рациональность моей аргументации, он тяжело вздохнул, но разрешил мне заключить с тюрьмой «контракт», делающий меня на три месяца немым созданием.

Администрация тюрьмы свое слово сдержала. После заключения контракта меня перевели на общий режим. Я лишь изредка показывалась из своей камеры, забирала поднос с едой и уходила обратно. На любые попытки завязать со мной разговор я только извинялась и говорила, что у меня контракт. Что такое «контракт», в тюрьме знали все. Я была не первым заключенным на особых условиях. Это была стандартная практика, только условия контрактов с заключенными были разными: кому-то запрещалось громко шуметь, а в моем случае – разговаривать в принципе. Не знаю, чего больше боялась тюремная администрация – того, что информация о происходящем за бетонными стенами и железными дверями просочится наружу, или того, что все закончится новым протестом заключенных в мою защиту. Мне было разрешено разговаривать по телефону, так что это было единственное время, когда окружающие слышали мой голос.

Пару месяцев спустя на пороге моей камеры возникла молодая девушка, обнимавшая толстый синий учебник для подготовки к тесту, по которому мы с Чикитой учили математику и американскую демократию.

– Эй, – робко, чуть не плача, позвала она меня, – у меня тест через два дня. Я слышала, что ты в математике шаришь. Можешь помочь, пожалуйста?

Я посмотрела на несчастную девушку, и мое сердце зашлось от жалости к ней. «Они же опять отправят меня в одиночку. Я не могу этого сделать. Я лишусь дневного доступа к телефону и снова смогу звонить родителям только по ночам. Но если я ей откажу, она же не сдаст этот чертов тест», – думала я.

– Не могу, – помотала я головой. – Прости.

Девушка исчезла, прикрыв за собой дверь моей камеры. Я осталась один на один со своими мыслями. Пытаясь отвлечься, я решила почитать, я как раз остановилась на самом интересном месте переданной от отца Виктора книги – сборника бесед преподобного Серафима с Н. А. Мотовиловым о цели христианской жизни:

«Так-то, ваше Боголюбие, все, о чем бы вы ни попросили у Господа Бога, все воспринимаете, лишь бы только было во славу Божию или на пользу ближнего, потому что и пользу ближнего Он же к славе Своей относит, потому и говорит: «Вся, яже единому от меньших сих сотвористе, Мне сотворите» (Мф.25:40). Так не имейте никакого сомнения, чтобы Господь Бог не исполнил ваших прошений, лишь бы только[20] они или к славе Божией, или к пользе и назиданию ближних относились».

Перед глазами возникли заплаканные глаза девочки с синей книжкой.

«Господи, – подумала я, – сокрой от глаз этих страшных людей то, что я собираюсь сделать».

Я закрыла книгу, слезла с бетонной кровати и высунула голову в коридор. Девушка сидела спиной ко мне за обеденным столом над раскрытой книгой, двумя руками обхватив голову с черными густыми кудряшками.

– Эй, – тихо позвала ее я. – Я помогу тебе.

Так в моей жизни появилась Аманда, а в моей камере первая контрабанда – толстый синий учебник, который я прятала под матрасом при обходах надзирателей. Так я стала настоящей преступницей, нарушившей контракт с администрацией тюрьмы.

Двадцатилетняя девушка-латиноамериканка была чем-то похожа на Мальвину из знаменитого советского фильма «Буратино» – с таким же детским личиком, большими глазами и алыми губками, только кареглазая и с черными длинными кудряшками вместо голубых волос. Аманда с четырнадцати лет была проституткой, а в тюрьму угодила за помощь своему сутенеру и, как она всегда говорила, ее единственной настоящей любви, в распространении наркотиков. Девушка рано осталась одна в этом огромном жестоком мире, отец исчез в неизвестном направлении, и мать перебралась через границу из Мексики в Соединенные Штаты, чтобы найти работу и построить новую жизнь – американскую мечту с домом, садиком и машиной в кредит. Как и у многих иммигрантов, все получилось не так, как планировалось, мать едва сводила концы с концами, работая уборщицей по найму. Со временем она нашла себе сожителя, который оказался чрезмерно неравнодушен к ее подрастающей дочурке. Испытав немалое количество насилия со стороны отчима, больше, на мой взгляд, чем может вынести человек, она ушла из дома и оказалась на улице, без образования и средств к существованию. И попала в цепкие лапы сутенеров. Шесть с хвостиком лет работы в древнейшей профессии закончились для нее тюрьмой.

Аманда очень хотела учиться, но из школьной программы у нее было не больше трех классов, а усидчивость точно не была ее коньком. Так что задача по подготовке девушки к тесту, ориентированному на старшеклассников, была не из легких. Начинать с азов она не желала, требуя, чтобы я немедленно объяснила ей математические функции и уравнения с двумя неизвестными. Со временем мы смогли освоить, что такое треугольник, но до победы было еще очень далеко. Тяга к знаниям, несмотря на все недостатки моей подопечной, приносила свои плоды: мы научились делить «по-русски», как она это с гордостью называла, – на Западе процедура деления выполняется иначе, чем у нас.

– Аманда, дорогая, пора вставать, – тихо нараспев начала я, едва приоткрыв как-то утром дверь ее камеры. И тут же быстро прикрыла, чтобы отразить летящий в меня маленький кроссовок Аманды.

Когда орудие сопротивления, не попав в цель, ударилось и бессильно упало на пол камеры, я снова аккуратно заглянула и настойчиво продолжила:

– Аманда, время собираться на работу. Я принесла тебе завтрак, – и аккуратно, чтобы не переступить порог камеры, вытянувшись внутрь, поставила тяжелый пластиковый красно-коричневый поднос с овсяной кашей, двумя кусочками хлеба и соевой микрокотлетой на уголок прислоненной к стене синей пластиковой койки. Я знала, что запах еды станет намного лучшим стимулом к пробуждению, чем «предвкушение» тяжелого рабочего дня в прачечной, где предстоит от рассвета до заката стирать грязное мужское нижнее белье, простыни и одеяла.

Работа в прачечной считалась элитной, так как там можно было заработать целых 28 баксов в месяц за шесть, а иногда и все семь рабочих дней в неделю. В дополнение к шикарному заработку прачки получали смену обстановки и вдобавок поездку с надзирателем на лифте, так как комната стирки, сушки и глажки располагалась на третьем этаже. Также они получали одно дополнительное свидание в месяц вживую, без стекла, с самыми близкими родственниками. Обнять детей девушкам все равно не разрешали – сидеть полагалось строго друг напротив друга, но зато без разделяющего стекла и телефонных трубок. Работать в прачечной было привилегией, мне, правда, все равно недоступной. Администрация тюрьмы сразу заявила, что все мои потуги получить работу такого рода обречены на провал – выпускать меня из отделения, чтобы я могла пройти четыре шага до лифта и четыре до прачечной комнаты, было страшным риском – я ведь в любой момент могла, будто Дэвид Копперфильд, раствориться в тумане и пройти сквозь тюремные стены.

Аманда долго добивалась разрешения на эту работу и, наконец, получила. Теперь ежедневно ей предстояло вставать на рассвете и ожидать охранника, который конвоирует ее и остальных «счастливиц» в маленькую душную комнату с огромными промышленными стиральными машинами, стопками одеял и неизменным смрадом грязного и потного мужского белья. С пробуждением у Аманды были проблемы – как и моя сестра, она была прирожденной совой, а значит, утро для нее было самым сложным временем суток. Поэтому она упросила меня помогать ей проснуться, но сразу предупредила, что может вести себя с попытавшимся нарушить ее сон человеком весьма агрессивно. Что и происходило каждое утро, когда в меня летели разные предметы ее тюремного гардероба, которые оказывались у нее под рукой.

Особенно тяжело Аманде давались задачи. Так, однажды мы изучали ценообразование – как найти цену за единицу товара, когда дано число единиц и их общая стоимость. Никакие мои объяснения на яблоках и карандашах не работали, пока однажды, почти отчаявшись, я не вспомнила о важной составляющей процесса обучения – говорить с учеником нужно на его языке:

– Аманда, давай так. Забудь про яблоки и карандаши. Скажем, у меня есть 500 долларов, сколько наркотиков я могу купить?

– А! Ты про это, – оживилась девушка, – это ж проще простого.

И ребенок на моих глазах высчитал, сколько «кирпичей» – так в американском уличном сленге обозначают килограмм наркоты – получит счастливчик с полусотней «зелени».

Я тяжело вздохнула – вот на таких примерах нам приходится осваивать счет! Но что поделать.

Впрочем, не только я учила Аманду, ей тоже хотелось что-то дать мне взамен. Так, однажды она с гордостью заявила:

– Бутина, хочешь узнать, как мы, проститутки, отличаем агентов ФБР, прикидывающихся клиентами, а?

– Как? – удивилась я.

– Ха! Очень просто! Вот смотри, – Аманда резко встала из-за стола с книжками и протянула мне руку для рукопожатия. – Вот и все, – хитро улыбалась она.

– Что «все»? – уставилась я на Аманду.

– Клиенты не жмут руки девочкам, – рассмеялась она.

Еще Аманда показала мне, как «цепляют» клиентов в клубах.

– Для этого, – сказала она, гордо задрав носик, – нужно взять в руку бокал с чем-нибудь покрепче, виски, например, и вот так, – показала она, слегка пританцовывая и плавно покачивая черными кудряшками из стороны в сторону, – танцевать пару минут, стреляя глазками.

Мне было бы даже весело, если бы, как говорится, не было так грустно, что этот мир настолько сурово обошелся с талантливой девушкой, совсем ребенком. У нее не было даже шанса на новую жизнь… Хотя надежда у меня все-таки есть до сих пор. Аманде дали три с половиной года федеральной тюрьмы, и перед тем, как ее этапировали в место отбытия наказания, она пообещала, что продолжит заниматься математикой и попробует поступить в вуз – ей очень хотелось стать учительницей, как я. Кстати, экзамен она все-таки сдала, став моей седьмой студенткой в тюрьме, прошедшей этот тест.

Кроме вынужденных занятий с Амандой, на которые надзиратели закрывали глаза, проникнувшись симпатией к этому богоугодному жесту доброй воли, я честно соблюдала условия тюремного обета молчания. Максимум, что от меня слышали женщины, было «С добрым утром» и «Приятного аппетита».

Дважды в неделю нашему отделению полагалось часовое посещение обычного, похожего на школьный, пустого спортивного зала. В помещении имелось одно баскетбольное кольцо и много пыли. Иногда по милости надзирателя можно было получить пару спущенных мячей. Время для спортивных занятий было выделено поздно вечером, перед самым отбоем, или ранним утром. Это были мои любимые дни. До ареста я уже пять лет как занималась бегом, так что и спортивный зал я приспособила под место для пробежек, просто нарезая круги в отведенный час времени, стараясь побить свой собственный рекорд. Сперва в час удавалось уместить только 80 кругов, а потом это число выросло до 135. Однажды я успела пробежать даже 154 круга до того, как надзиратель забрал меня обратно в отделение. Я не оговорилась – идти в спортзал, как правило, желающая была только я одна, что меня совершенно устраивало. В тишине зала можно было наслаждаться свободой и погружаться в недра сознания, чему хорошо способствуют монотонные пробежки.

Но однажды в мой мир вторглась еще одна заключенная из нашего отделения. Ее называли Тина – никто не знал ее настоящего имени, впрочем, так в тюрьме бывает часто. Крупная чернокожая молодая женщина с тяжелым лицом, глазами навыкате и массивным подбородком, она бы прекрасно смотрелась в качестве вратаря мужской сборной по футболу, уже одним своим видом отпугивая мяч. Тина, как и я, была молчалива. С остальными заключенными она особо не общалась, предпочитая, открыв дверь своей камеры на первом этаже, смотреть телевизор, спать и громко храпеть. Единственное, что выманивало ее с койки, – это приемы пищи и походы в спортивный зал. Когда она в первый раз увязалась за мной, моему молчаливому негодованию не было предела. «Ничего, – думала я про себя, – надолго ее не хватит». Бродить по пустому пыльному спортзалу было невесело. Все заключенные, ранее предпринимавшие попытки сходить туда и развеяться, это занятие быстро бросали, отдавая предпочтение телевизору. «И эту ждет такая же участь», – была уверена я. Но раз за разом она продолжала приходить в зал и просто молча гуляла, отвлекая меня от моего погружения в недра сознания.

Мое возмущение возросло еще больше, когда она в один из дней увязалась бегать за мной, топая тяжелыми ногами. «Наваждение какое, – думала я, – что же ей нужно?!» Но ей было ничего не нужно, она просто каждый раз исправно пристраивалась и хвостиком бегала за мной. Обет молчания я нарушать не собиралась, Тина и не претендовала на беседу, так что мы пару месяцев пробегали в полной тишине. Сперва она сильно отставала, но со временем практически выдерживала всю 120-круговую дистанцию. Мое отношение к Тине стало тихонько меняться: я уважала людей, которые не сдаются и продолжают тренировки. Я стала немного замедлять бег, видя, что она устает, чтобы Тина могла поддерживать мой ритм.

Было еще одно кое-что, объединяющее меня с Тиной, кроме молчания и бега. Нас вместе водили в комнату для посещений. Ко мне исправно приходил Джим, а к ней – никто. Заключенная просто приходила в камеру свиданий и сидела на бетонном пенечке, через стекло уставившись в стенку. «Странная, – думала я, – может, она с ума сошла?»

Так прошло несколько недель.

Однажды в спортзале я решила ее испытать и «вжарила» в полную силу, думая, что она быстро отстанет. Тина тяжело дышала, но не сдавалась и круг за кругом из последних сил бежала за мной. Наконец мне стало ее жаль, и я чуть замедлила бег, позволяя ей немного передохнуть, но, видимо, было уже слишком поздно – она вконец устала и остановилась.

– Не сдавайся, – впервые за несколько месяцев вслух произнесла я, вздрогнув от эха собственного голоса, – еще пять кругов. Ты сможешь.

Она выпучила на меня и без того огромные коровьи глаза, но сделала шаг, потом еще шаг и тихонько побежала за мной.

– Еще четыре, – подбадривала ее я, – теперь три. Еще парочку! Давай-давай.

Я поравнялась с ней, и мы тихонько, почти пешком, домучили последние два круга.

– Спасибо, – тихо сказала она, – я бы не смогла.

– Куда б ты делась, – рассмеялась я.

В зал вошла надзиратель, показывая на наручные часы. Наше время вышло. Когда мы вернулись в отделение, и она отправилась в душ, я влетела в свою камеру и нарисовала ей маленькую открыточку со словами: «Тина! Ты супер! 120 кругов! Поздравляю!» и с яблочком, запасенным с обеда, оставила на пороге ее камеры, благо та была соседней с моей. Тина вышла из душа, наверное, нашла мой сюрприз, но ничего не сказала. Впрочем, благодарности я и не ждала, будучи просто искренне рада за девушку, которая не сдалась и сделала это!

В следующий раз мы снова встретились в комнате для посещений, но неожиданно в тюрьме что-то произошло, и всех заперли по камерам, а мы вдвоем «застряли» там. Прошло, наверное, с полчаса молчания, пока она, наконец, сказала:

– Как ты делаешь это?

– Что? – удивилась я.

– Как ты справляешься с «локдаунами», когда нас запирают в одиночках? Мне становится очень страшно. Стены будто норовят придавить, – дрожащим голосом сказала Тина. – Знаешь, я рада, что мы сейчас заперты здесь вдвоем. Это хотя бы не так страшно.

– Я не справляюсь, – со вздохом призналась я. – Я просто переживаю одну минуту, потом другую, дышу, иногда пробую читать.

– А я не могу читать, мне просто страшно, – чуть не плача прошептала она.

– Не бойся, Тина, – я в первый раз назвала ее по имени, – ты просто помни, что все проходит и это тоже пройдет. Ты кого-то ждешь? – аккуратно поинтересовалась я.

– Папу, – снова очень тихо сказала она, – но у меня нет денег позвонить ему и сказать, когда тут разрешены посещения. Я просто надеюсь, что однажды он догадается и придет.

Ее отец так и не пришел. Через 3 месяца Тину забрали с вещами на выход. А еще через месяц мне пришло от нее письмо, где по-детски было нацарапано: «Спасибо за ту открытку. Ты спасла мне жизнь».

Увидев в моих руках письмо от Тины, девочки рассказали мне ее историю. Тина когда-то была членом молодежной сборной по футболу, профессиональной спортсменкой, но увлеклась наркотиками и алкоголем. Сперва она загремела в реабилитационный центр, но это не помогло, и вскоре ее взяли за хранение наркотиков. Полицейский патруль подобрал ее прямо на улице и доставил к нам в тюрьму.

Я ответила на то письмо уже свободной женщины. Из нашей будущей переписки я узнала, что она бросила наркотики и вернулась в спорт.

Именно история Тины вдохновила меня на написание этой главы и легла в основу моего последнего слова для суда, где мне вынесли приговор. Я сказала тогда:

«Моя семья поддерживала меня телефонными разговорами каждый раз в короткие перерывы, когда мне разрешали покинуть одиночную камеру, мои друзья приходили посетить меня каждую неделю. Но я видела тех, у кого не было денег даже на 30-секундный звонок, они ждали, но к ним никто никогда не приходил. Я благодарна Господу, ваша честь, за все то, что он даровал мне».

Допросы ФБР продолжались раз-два в месяц. За мной в очередной раз пришли, чтобы отвести и передать в руки агента Кевина Хельсона для транспортирования в комнату допросов.

– Привет, Мария, – как всегда, улыбнулся он, увидев меня.

– Здравствуйте, Кевин, – ответила я. – Красивый галстук, верно, тот самый, ваш любимый? – добавила я, заметив элегантный яркий светло-зеленый галстук на шее агента.

Кевин кивнул, снова немного смутившись. По пути в комнату допросов я успела рассказать о моем одиноком быте:

– Знаете, агент Хельсон, как можно сделать из камеры концертный зал?

– И как? – он недоверчиво посмотрел на меня.

– Очень просто: берете плотный лист бумаги, обложку бумажной папки, например, сворачиваете в трубочку, закрепляете клейкой этикеткой с баночки шампуня, вставляете в отверстие трубочки одну ушную затычку от плеера-радио и, вуаля, включаете музыку. Настоящая колонка готова. В пустой бетонной камере звук будет отражаться от стен, создавая эффект концертного зала.

Кевин только улыбнулся в ответ.

В наших недолгих поездках на допросы из одного гаража в другой, иногда затягивавшихся из-за того, что с контрольного пульта невовремя реагировали на просьбы открыть ворота, агент Хельсон многое узнал о моей одинокой тюремной жизни. Я, безмолвное существо по причине контракта с тюрьмой, была очень рада найти собеседника, а он всегда проявлял живой интерес к опыту моего тюремного существования. Не знаю, было ли ему действительно интересно или это была методика «разговорить» меня. Впрочем, это было не важно – «раскалываться» мне было не в чем, а потому наше общение мне было только в радость. Мы много разговаривали о тюремной кухне, а затем и о русских традиционных блюдах. Как известно, американцы всегда рады поговорить о еде. Друзьями в тех обстоятельствах мы вряд ли могли стать, хотя, если бы ситуация была иной, такое вполне могло случиться.

– Боб, мы бы хотели, чтобы Мария прошла проверку на детекторе лжи, – обратился к моему адвокату агент Хельсон, когда все расселись по местам в комнате для допросов.

– Я бы не хотел, чтобы это случилось, Кевин, – резко ответил Боб. – У вас, как я понимаю, нет сомнений в том, что мой клиент говорит правду. Так? Вы даже выдали суду документ, где черным по белому сказано, что она, – он кивнул в мою сторону, – говорила вам правду. Тогда зачем это тестирование? Вам прекрасно известно, что полиграф не дает стопроцентного ответа, врет человек или нет. Все зависит от формулировок самих вопросов. Чего вы пытаетесь добиться?

– Боб, – мягко сказала я, когда адвокат закончил, – мне нечего скрывать, полиграф так полиграф. Больше того, на родине мне нечего бояться. Когда я вернусь, я расскажу миру правду. Все как было, от А до Я. Я об этом вам с самого начала говорила, – добавила я, оглядев присутствующих.

– Не факт, Мария, не факт. Вы ж хорошо знаете историю российских спецслужб, да? – хитро улыбнулся Кевин. – Она не даст нам соврать: они способны на страшные вещи. Мы, конечно, не думаем, что они рискнут причинить вам вред, но очень переживаем за вашу безопасность, когда вы вернетесь в Россию.

– Премного благодарю за вашу заботу, – парировала я, – но думаю, что все будет хорошо. Меня не в чем обвинить. Это ваша ошибка с арестом невинной студентки.

– И все-таки, – не сдавался Кевин, – посмотрите, что творится. Торшин, видимо, никогда не был вашим другом, раз после вашего ареста он моментально забыл о вас. Думаю, это – позиция российской власти. Вас использовали втемную, без вашего ведома. Возможно, вам будет лучше остаться здесь, в США. Знаете, это будет сложно организовать, учитывая всю публичность вашего дела, но есть варианты…

– Я уеду домой. В Россию. Это моя родина. Там моя семья и мой народ, – поставила я точку в разговоре.

Кевин тяжело вздохнул:

– Что ж, это ваш выбор, но, если вам когда-нибудь понадобится помощь, мы всегда будем рядом…

– Еще раз благодарю вас за заботу. На этом все? – спросила я.

– Да, думаю, что на сегодня это все, – Кевин встал, знаком показывая, что меня пора вернуть в тюрьму. Я встала вслед за ним и пошла в угол, где мне надевали наручники.

Отчаявшись получить от меня согласие на сотрудничество с американскими спецслужбами, участники допроса утратили ко мне интерес. Мы продолжали изредка встречаться, не чаще раза в месяц, беседуя о моем детстве, разглядывая семейные фотографии моих бабушек и дедушек, обсуждая мои поездки с друзьями в Горный Алтай. Но больше всего агентов ФБР из отдела национальной безопасности интересовали блюда русской кухни. Они продолжали приносить мне еду «под заказ». Мишель даже однажды призналась, что пыталась приготовить мне на кухне ФБР южноамериканскую версию французского пирога «киш лорен» – яичницу в тесте с мясом и овощами, но, к сожалению, лакомство подгорело. Эти секретные и сверхважные встречи подавались прессе как продолжение получения информации от страшного российского иностранного агента.

Спустя семь месяцев в заключении в Александрийской тюрьме мне удалось получить одобрение администрации на работу. Думаю, что это случилось не из-за моих заслуг, а, скорее, потому, что больше никто эту работу не хотел.

За 7 долларов в месяц работник отделения был обязан выполнять следующие обязанности: получать под счет подносы для каждого приема пищи и выдавать их женщинам, собирать грязную посуду и также под счет сдавать надзирателю, после каждого приема пищи – трижды в день – убирать остатки еды со столов и пола, подметать оба этажа отделения, чистить фонтанчик для питья и микроволновую печь, обрабатывать столы специальным дезинфицирующим раствором, собирать и выносить мусор, получать под счет и выдавать женщинам туалетную бумагу и средства гигиены. Кроме того, каждую ночь после отбоя с 23 часов до 1 часа ночи надо было подметать все отделение, мыть пол, обрабатывать столы, телефоны, мебель и микроволновку спецраствором, протирать двери и окна камер, мыть камеры для новеньких в отделении, чистить унитазы и раковины. Отдельного внимания заслуживал душ: также после отбоя душевой угол мылся двумя разными дезинфицирующими средствами, а занавеска душа стиралась прямо на полу мылом и раствором, чтоб на ней не было разводов и капель к приходу утренней смены.

Вставать было положено к завтраку и приводить в порядок отделение после «ночников» – людей, которые по 22–23 часа находились на одиночном содержании и только ночью получали право на пользование душем и телефоном. Как правило, это означало новую чистку душа и столов после ночных заключенных.

Спустя пару недель такой работы мое здоровье от дезинфекторов и хронического недосыпа дало сбой, выразившийся в ежеутреннем кровотечении из носа, которое я прятала от надзирателей, боясь, что меня снова отправят в изоляцию на первый этаж, где в отсутствие больничного крыла просто закрывали больных. Со временем я научилась спать стоя в ожидании подносов с едой, и кровотечение прекратилось.

Однако за эти «почетные» обязанности полагалась крайне важная для меня, человека, который 3,5 месяца отсидел в одиночке, возможность иногда не закрываться в одиночной камере при общих «локдаунах». В это время работник отделения оставался в общем зале на случай возникновения форс-мажора в камерах, чтобы позвать на помощь надзирателя.

Также после отбоя некоторые надзиратели оставляли мне пульт от телевизора, и, пока я мыла пол, у меня была возможность одним глазком посмотреть мои любимые познавательные передачи – документальные фильмы по географии и истории, которые начинались как раз после полуночи. В бытность моей «почетной службы» в отделении как раз шла серия документальных фильмов об Арктике. Семья из белых мишек кувыркалась в снегу, переворачиваясь со спинки на животик, и скатывалась по горкам пушистого снега. Это была моя любимая часть дня. Снежные горы напоминали мне о родной сибирской зиме, и я мечтала о том дне, когда я, наконец, снова увижу природу и почувствую запах свежего воздуха вместо вечного смрада тюремного отделения.

– Мария, у тебя есть мечта? – спросил однажды Кевин во время поездки в машине от тюрьмы до гаража для допросов.

– Шутите, Кевин? Свобода, конечно.

– Нет, ну, этого я тебе дать сейчас не могу. Ты же понимаешь…

– Понимаю, Кевин. Может, тогда… но это, наверное, невозможно. Я бы хотела почувствовать… снег…

– Остановите машину, – резко скомандовал он водителю черного внедорожника ФБР.

Кевин вышел, оставив в автомобиле недоуменно уставившегося на происходящее водителя, и открыл заднюю дверцу.

– Мария, выходи!

– Что?! Кевин, так нельзя. Это не по протоколу, я не хочу, чтобы у вас были проблемы, да и у меня тоже.

– Выходи, кому говорят, пока я не передумал.

Не веря своему счастью, я мягко соскользнула с кожаного сиденья на дорогу, лишь слегка коснувшись скованными металлическими браслетами руками протянутой мне огромной теплой руки. Ноги коснулись замерзшей земли. Я неуверенно сделала шаг и поравнялась со стоящим в неизменном черном костюме высоким Кевином. Я медленно подняла голову, и наши глаза на секунду встретились. Оба слегка смутившись от этого случайного соприкосновения душ, мы опустили глаза.

На волосы падали огромные январские снежинки. Я подняла голову и посмотрела в серое низкое небо, с которого, словно звездопад, шел снег, будто искрами обжигая бледную нежную кожу моего лица. Я закрыла глаза и просто чувствовала холодное прикосновение кристалликов снега, мгновенно таявших и превращавшихся в струйки воды вперемешку со слезами, катившиеся вниз по моей тонкой шее. Прошла целая минута безмолвия. Кевин как завороженный смотрел на меня, на снег, на внезапную радость с привкусом соленых слез от долгого заточения и пугающей неизвестности. В нашей вселенной в тот момент не осталось никого: только он, я и этот прекрасный снег – чудо моей первой встречи с природой после семимесячного заключения в одиночных камерах американских тюрем.

Наконец, будто очнувшись от внезапного оцепенения, Кевин тяжело вздохнул.

– Мария, – тихо начал он. – Такой снег там у тебя в Сибири, да?

– Да, Кевин. Но сейчас снег особенный: он – самый лучший из всех снегов в моей жизни. Спасибо. Я вам этого никогда не забуду.

– Нам пора.

– Я понимаю. Еще раз спасибо.

Стокгольмский синдром или парадоксальное проявление симпатии жертвы к своему мучителю был впервые обнаружен в 1973 году, когда сбежавший из тюрьмы вооруженный мужчина взял в заложники четырех человек в одном из банков. Все закончилось хорошо – преступники были взяты, а заложники освобождены. Но последствия происшествия оказались странными. Заложники не осуждали своих захватчиков, а сочувствовали им и даже наняли для их защиты лучшего адвоката. По мнению жертв нападения, преступники не сделали им ничего плохого и обращались с ними хорошо. Пострадавшие больше боялись действий полиции при штурме здания, ведь тогда и преступники также могли пострадать в ходе спецоперации. Этот анормальный случай привлек внимание психологов, окрестивших феномен «стокгольмским» по факту первой регистрации странного явления.

Но стокгольмский синдром, видимо, бывает и наоборот.

Кевин Хельсон, как курирующий агент ФБР, стал моей тенью. Он читал мои дневники, где я в красках описывала свою жизнь в Америке, мечты о мире и тоску по России. Из них он узнал о моих первых уроках в американском университете, когда я больше всего боялась не понять языка преподавателя. Он жил через мои рукописи со мной в маленькой квартирке, где я по вечерам смотрела американское классическое кино, чтобы понять их культуру. Он был со мной, когда я пекла традиционный американский пирог. Он был со мной, когда я скучала по родителям и одинокой бабушке, переживала за первую любовь моей сестры. Он был там со мной! И это пребывание не прошло бесследно.

– Мария, вам надо стать писателем! Ваши дневники, они такие… красочные и интересные, прямо как роман, – сказал на одном из допросов Кевин, густо покраснев и тем самым вызвав недоумение у других участников встречи. – Я перечитываю их снова и снова.

Мои адвокаты удивленно переглянулись.

Среди романтических и ностальгических историй в моих дневниках были, впрочем, и веселые зарисовки студенческой жизни в Америке. Вот, например, одна из них.

– Хай! Мария, слушай, извини, что отвлекаю, но у меня есть к тебе вопрос, – прервала мое чтение молодая американка, из тех, кого в Штатах называют «американ бьюти», – совсем юная худенькая блондинка с ярко накрашенными глазами и алыми губками.

Я оторвалась от книги и подняла глаза на внезапно ворвавшуюся в мой книжный мир девушку. Перед учебным столом стояла Мэган, моя одногруппница, будущий магистр в области международных отношений. Вопросы от сокурсников для меня были нормой, а потому это внезапное вторжение меня ничуть не удивило, хоть и слегка расстроило. Я пожалела, что концентрация на занятиях теперь потеряна. Надо было уйти на «бесшумный» этаж библиотечного зала, где запрещено разговаривать. Но что ж теперь поделаешь. Помощь жаждущему знаний – дело святое.

Сняв очки в тяжелой красной оправе и слегка придавив переносицу и внутренние уголки уставших от напряжения глаз большим и указательным пальцами, я ответила:

– Да, Мэган. Чем могу?

– Не могла бы ты, – протянула девушка, – рассказать мне про ту страну, откуда ты, ну, про Сибирию?

Едва сдержав улыбку, чтобы не оттолкнуть тянущегося к познанию ученика (этот навык мне привила педагогическая практика), я как можно приветливее сказала:

– Пойдем со мной, я тебе лучше покажу.

В центре библиотечного зала для занятий магистров и аспирантов, в который пускали только по специальным пропускам, чтобы первокурсники не отвлекали от научной работы будущих ученых, дипломатов и политиков веселой пустопорожней болтовней, стоял громадный географический глобус на деревянной ножке. Встав, я медленно двинулась к нему и жестом поманила однокурсницу за собой. Она послушно пошла следом. Оказавшись у модели земного шара, я слегка крутанула земную ось, и перед нами оказались бескрайние российские просторы с их коричнево-серым рельефом гор, синими линиями рек, зелеными равнинами и желтыми пустынями.

– Вот, Мэган, смотри сюда, – показала я пальцем, – видишь, это отсюда и досюда Сибирь.

– Вау! Какая большая, – изумилась студентка.

– Да, ты права. Большая. Только нет такой страны «Сибирия», Мэган. Это называется «Сибирь», и это не страна, а географический регион России. А вот это, – показала я на длинную серо-коричневую линию, разделяющую евразийский континент, – Уральские горы, они отделяют европейскую часть России от азиатской.

– А ты тогда откуда? – не сдавалась будущий ученый-международник Мэган.

– Вот, смотри, – наклонилась я ближе к глобусу. – Тут, в южной части Сибири, есть Алтай, тут вот Алтайские горы, видишь, а тут столица Алтайского края – Барнаул. Вот тут я и родилась.

– Вау! Ясно! Ну, ладно, спасибо. Извини, что отвлекла, – сказала Мэган и будто бабочка упорхнула к соседней парте, где сидели уже давно звавшие ее друзья.

Я еще несколько минут стояла над глобусом. Вот точки с родным названием «Барнаул» касается голубая линия реки Обь. В памяти всплыли картинки весеннего ледохода бурной полноводной реки, с которой так много связано в моей жизни…

– Хм, страна «Сибирия». Сепаратизм какой-то, – про себя улыбнулась я. И побрела обратно к столу, заставленному высоченными стопками иностранных книг.

… Через 10 дней после моего ареста несколько одногруппников дали интервью газете «Вашингтон Пост», единодушно отметив, что мое отношение к родине всегда, оказывается, выглядело как-то подозрительно.

Но все же, как говорят, мир не без добрых людей, моя университетская одногруппница Сара Шоффел, с которой мы почти безмолвно часами просиживали в библиотеке, после моего ареста встала на мою защиту, пойдя против всех друзей и родственников, в один голос твердящих, что такие контакты во вред ее будущей карьере. Это требовало большого мужества – пойти против толпы, но, наверное, на таких, как она, и держится этот мир.

«Это непросто, но я люблю свою работу. Они у меня как девочки-дочки: немного растеряшки, слегка неопрятные, непослушные, эмоциональные, но такие прекрасные и любимые», – написала я в своем дневнике.

Любить надо в кредит, а не за заслуги – этим принципом я руководствовалась ежедневно. Когда я получила работу уборщицей в отделении, у меня появилось первое в тюремной жизни прозвище – «Золушка». Признаюсь, первые дни в этой почетной должности в отделении для особо опасных преступников, большая часть из которых выросла на улице, были, мягко говоря, непростыми.

Наше отделение имело заслуженную дурную славу: у нас регулярно происходили конфликты, нередко заканчивающиеся драками, женщины громко спорили и ругались матом, а подчас случалось и воровство. Последнее в основном касалось еды с подносов, больше воровать было нечего. Иногда зазевавшаяся заключенная не обнаруживала на своем подносе положенного маленького пакетика с сахаром или котлеты, и тогда начиналось громкое выяснение отношений.

Дурной пример, как известно, заразителен, как заразителен и хороший пример. Так, однажды во время очередного конфликта за еду я просто подошла к столу, где разворачивалась драма, поставила свой поднос с едой и молча ушла. Так продолжалось с неделю. Конфликт был исчерпан. Есть мне хотелось, конечно, жутко, но эксперимент был важней. Мне нужно было сохранить веру в людей.

Далее я стала изучать вкусовые предпочтения моих сокамерниц и поняла, что едой с подносов они вполне могли бы меняться, вместо того чтобы ее воровать и прятать. Я предложила им такой вариант и, когда в отделение привозили еду, стала согласно их предпочтениям распределять порции так, чтобы счастливыми оказались все:

– Мисс Лопес, вот вам дополнительное яблочко, – улыбалась я, когда подходила очередь пожилой женщины. – Пирог вы все равно не любите, может быть, поменяетесь на яблоко с Амандой?

– А тебе, Тина, дополнительный пирог. Можно твой салат, Лилиана?

Со временем мои девочки-дочки выучились не только самостоятельно, без моей помощи, меняться едой, но и говорить друг другу «Спасибо», даже кушать стали вместе, за одним столом, а не прячась по углам. Я смотрела на это и чуть не плакала от счастья.

Как сказала нам однажды надзирательница офицер Диаз, делая обход: «Любовь растопит лед, просто нужно не сдаваться и продолжать пытаться». А еще любить нужно в кредит, а не за дела. Если ждать, когда кто-нибудь сделает тебе что-нибудь хорошее, чтобы потом полюбить, вся жизнь пройдет в одиночестве.

Бывали, правда, и сложные ситуации – 20 женщин, запертые в замкнутом помещении, примерно не больше обычного сельского домишки, неизбежно будут конфликтовать. Однажды разгорелся серьезный скандал, рискующий перерасти в драку. А если в отделении начиналось физическое насилие, вызывали отряд надзирателей, а всю тюрьму отправляли на «локдаун». Во время конфликта я как раз звонила родителям и поняла, что если сейчас дело дойдет до потасовки, то доступа к телефону не будет до вечера. Это был первый и единственный раз, когда мои дорогие дамы слышали от меня, обычно милой и почти не разговаривающей (ведь я только-только освободилась от трехмесячного безмолвия, положенного по контракту с администрацией тюрьмы), резкий комментарий:

– А ну прекратите, – строго и громко сказала я, вспомнив школьную учительскую закалку, – вы же матери, в конце концов! Что сказали бы ваши дети и внуки, увидев эту базарную склоку?

Отделение вдруг моментально затихло. Во-первых, от неожиданности, что я что-то сказала, а во-вторых – от строгости тона. У каждой женщины в глазах вдруг появилась тоска о своих детях, на месяцы, а то и годы оставшихся без материнской ласки. Когда в отделение на крики влетели надзиратели, скандал уже утих, и мои девочки разбрелись по своим камерам. Конфликт был исчерпан.

Моя не говорящая со мной на одном языке подруга Лилиана великолепно плела всем косы. И я заметила, что она, улыбаясь, косится и на мою рыжую шевелюру. Касаться друг друга заключенным в американских тюрьмах категорически запрещено, поэтому для заплетания кос приходилось прятаться за колонной, куда, как мы выяснили, не проникало всевидящее око видеокамеры. Там, в темном углу, располагался «салон красоты».

Женщины есть женщины, а красота требует жертв, и в нашем случае – риска. В салоне можно было заплести косы и даже выщипать брови. Для этого дамы приспособили нитки, вытаскиваемые из швов тюремных футболок. Многие научились красить глаза и губы обычными карандашами. Для этого их цветные стержни строгали пластиковой ложкой в маленькую емкость, а потом настаивали в горячей воде. За ночь стружки становились чернилами, а их уже можно было использовать в качестве подводки для глаз и губной помады, которая намертво въедалась в кожу. Правда, не все надзиратели ценили наше творчество, и за стремление к красоте можно было получить дисциплинарку и, как следствие, загреметь в одиночку. Но тяга к прекрасному была все равно непобедима.

Среди наших созданных непобедимой человеческой фантазией хитростей время, казалось, шло быстрее, но то утро я не забуду никогда.

Все началось как обычно: около семи утра к двери отделения, громыхая, подвезли каталку со стопками подносов с липкой кашей и бочкой темно-коричневой странной жидкости, которая пахла чаем и кофе одновременно. Послышался щелчок, и дверь тяжело отворилась. Мне, работнику отделения в белой одноразовой сетке и громадных, не по размеру, пластиковых перчатках, было положено под счет получить пластиковые подносы с едой и выдать в порядке очереди подходившим заключенным. Тяжелую бочку с жидкостью я уже приноровилась поднимать так, чтобы не срывать спину, так что, стянув ее с металлической тележки, я сперва почти проволокла ее по полу, а потом собралась с силами, резко подняла – оп – и рыжая бочка с глухим стуком была водружена на столешницу между телефонными аппаратами.

Стоило заключенным закончить поглощение каши и сдать мне подносы, также под счет, одна из заключенных сказала:

– Чувствуете, кажется, пахнет газом.

«Внимание! Всем заключенным пройти в свои камеры и закрыть за собой двери!» – прогремел стальной мужской голос в громкоговорителе.

В отделение в ту же секунду одним прыжком, как пантера, стремительно ворвалась надзирательница в черной униформе и стала с размаху захлопывать двери камер, оставляя напуганных женщин одних в моноблочных комнатах из железа и бетона. Кто-то громко плакал.

Когда она долетела до моей камеры, я в шоке замерла в дверях. Запах газа в общем зале был настолько сильным, что было трудно дышать и кружилась голова, что уж говорить про маленькие клетки-комнатушки с замурованными раз и навсегда окнами и маленькими дырочками вентиляции под самым потолком.

– Мисс Смит, ради Бога. Так же нельзя. Мы же люди в конце концов, – пыталась я препятствовать замуровыванию нас в бетонных гробах, заполненных парами газа. – Оставьте нам хоть щель, не закрывайте двери. Куда же мы денемся?! – умоляла я. – Мы же все тут задохнемся.

– Отойди от двери, Бутина! – резко рявкнула надзирательница, полностью проигнорировав мои попытки воззвать если не к закону, то хотя бы к человечности, и с силой захлопнула тяжелую железную дверь.

«Господи, что же делать, – стала усиленно соображать я в камере, наполненной сильным, ярко выраженным кисловатым запахом бытового газа, тянувшимся из дырочек вентиляции. Кружилась голова, очень хотелось пить, и почему-то сильно клонило в сон. – Так, главное, не спать, – подумала я. – Иначе есть риск никогда не проснуться.

Нужно было понять, что происходит, потому как, разумеется, никакой информации нам никто не дал. Надзирательница исчезла, и в отделении повисла гробовая тишина, лишь изредка прерываемая глухими рыданиями женщины в соседней камере. Я одним прыжком оказалась на бетонном выступе-кровати и посмотрела в длинное узкое окошко. Из тюрьмы выбегали люди, надзиратели и персонал. К воротам тюрьмы подъезжали огромные красные пожарные машины. Людей эвакуировали из-за утечки газа, а нас, не людей, а бесправную человеческую биомассу, просто заперли в бетонных камерах-одиночках. Учитывая то, что все двери открывались только с центрального пульта, а охранники одни за одним покидали отделение, было понятно, что нас просто бросили на произвол судьбы! Дело было плохо.

Источником мало-мальски свежего воздуха был общий зал, а единственной щелью в сплошной железной двери – узенький просвет у самого пола. Я легла животом на холодный бетонный пол и как могла близко подползла к спасительной щели. Это принесло хоть какое-то облегчение, или мне просто так казалось. Я стала кричать через дверь, чтобы другие женщины последовали моему примеру. Но некоторым повезло меньше, чем мне – в их камерах щелей не было, двери практически полностью прилегали к бетонному полу. Так прошел час, а может, и больше. Наконец запах стал слабее. В отделение вернулась надзирательница, мельком заглянула в узенькие окошки наших камер и снова растворилась за дверью. Время шло, а мы все сидели и ждали своей участи – напуганные и брошенные люди.

В тот день передо мной пронеслась вся моя жизнь. Это был, наверное, первый раз, когда я поняла, что такое смерть. Я успела попрощаться с родителями, бабушкой и сестрой, подумать о том, что оставлю после себя, и оценить все сделанное за эти недолгие 30 лет.

Как потом выяснилось, когда нас все-таки выпустили из камер спустя восемь часов, на тюремной кухне действительно была утечка бытового газа, которую удалось ликвидировать. Правда, ненадолго. Аналогичным образом с нами потом поступили еще три раза.

Неминуемо приближалась дата судебного заседания, где мне должны были вынести вердикт: просто засчитать отбытое наказание в качестве достаточной кары за ужасное преступление в сговоре в попытке деятельности в качестве иностранного агента без регистрации или дать еще сверху срок в федеральной тюрьме, чтобы, так сказать, закрепить эффект. В судебных документах значилось, что я вступила в сговор с неким лицом, гражданином США, – тут, очевидно, подразумевался Пол – и действовала под руководством некоего российского чиновника, в котором по контексту легко узнавался Торшин. Документы также гласили, что в сговоре, возможно, были еще участники, как минимум одно лицо, а может, и больше. Такой формулировкой прокуратура хотела сохранить себе пространство для маневра, чтобы при желании привлечь к делу еще кого-нибудь. Тем не менее обвинений больше никому не предъявили и оставили меня в сговоре одну. Этот факт был для меня главной и однозначной победой, на него и был расчет. Я надеялась, что им хватит одного человека, которого они заставят ответить за все и сразу. Так и произошло.

Первым этапом подготовки к оглашению мне приговора была встреча с сотрудником службы пробации для подготовки специального отчета о характеристиках моей личности. Служба пробации – это специальная организация, существующая преимущественно в странах англосаксонской системы права. Когда-то задача ее сотрудников сводилась лишь к наблюдению за лицами, оставленными отбывать наказание в обществе. В наши дни структура осуществляет досудебную, на стадии расследования преступления, и послесудебную функции. В ходе выполнения досудебной функции осуществляется сбор информации о правонарушителе с целью оказания помощи суду в определении наиболее эффективного для данного лица вида наказания (лишения свободы либо того или иного альтернативного наказания) на основе прогнозирования его дальнейшего поведения и возможностей ресоциализации в тюрьме или на свободе. Результатом этой работы является специальный предсудебный «социальный доклад»[21], в котором работник службы указывает наличие у обвиняемого прежних судимостей, и по результатам бесед с ним дает его «социальную характеристику», т. е. его биографию и условия жизни, способствовавшие формированию личности. В этот доклад также входят медицинское обследование подсудимого, выяснение его физического и психического состояния и, наконец, представляется информация об отношении к нему лиц, с которыми он жил и работал. В финале доклада служба пробации дает рекомендацию судье о том, какое наказание следует выбрать.

Меня однажды возили в здание суда на встречу с готовящим доклад сотрудником службы пробации. Мои адвокаты передали ему максимум информации о моей жизни и годах правозащитной работы, не искаженной до неузнаваемости американской прессой, а также обеспечили телефонные разговоры с родителями и друзьями. В итоге служба пробации сделала вывод о том, что я ранее несудимый человек, обладающей крепкой семьей и тремя высшими образованиями, ведущий научную и общественную работу на благо общества. Она рекомендовала судье назначить мне наказание в виде лишения свободы в 12 месяцев, что, с учетом вычета за примерное поведение, означало отпустить меня домой.

Второй этап заключался в подготовке писем от моих родственников и друзей на имя судьи. Мы получили десятки таких писем, в их числе были очень трогательные личные обращения родителей и моей бабушки, сестры и ее подруг, серьезные письма, перечисляющие мои научные достижения от профессоров моей альма-матер, Алтайского государственного университета, обращения российских и американских друзей, рассказывающих обо мне как о верном друге и преданном товарище, от бывших руководителей, описывающих мои рабочие, профессиональные качества, от членов организации «Право на оружие», которые вместе со мной стояли у истоков движения, и, конечно же, от людей, которые в результате моей правозащитной деятельности отстояли свое право на свободу. Сбором писем занимались мои адвокаты. Писем от Пола и Торшина в их числе не было. Думаю, что это было правильное решение, оно отводило обвинение от кого-либо, кроме меня. Пусть я лучше сговорюсь сама с собой.

Все эти материалы были собраны и переданы судье за неделю до слушаний для принятия взвешенного решения. Как она и просила. Это был 129-страничный документ, в полной мере рисовавший правдивый портрет человека, который будет сидеть на скамье подсудимых до оглашения приговора. Каждая станица этого доклада убеждала меня и моих адвокатов в решении дела в нашу пользу. Но, как я уже правильно подметила в самом начале этого тюремного квеста, доказать свою невиновность, когда доказательства не считаются, просто невозможно.

– Привет, Кевин, – улыбнулась я, увидев агента Хельсона в коридоре первого этажа, где он должен был забрать меня на очередной допрос. – Как дела? Что-то случилось? Почему ты такой грустный?

– Это наша последняя встреча, Мария, – Кевин посмотрел мне прямо в глаза.

– Отчего же последняя? Может, вы когда-нибудь приедете ко мне в гости, в Россию? Полагаю, вы никогда не были в Москве? – хитро улыбнулась я.

– Это вряд ли. Уж лучше вы к нам, – ответил агент Хельсон.

– А вот это точно вряд ли, Кевин. Мне, знаете ли, хватило. Тем более суд наверняка лишит меня права въезда навсегда. Не сказать, что я расстроюсь, конечно. Сами понимаете, – сказала я.

– Думаю, что запрет будет временным. А там как знать, Мария, – вздохнул он, когда мы подошли к машине, и открыл заднюю дверцу.

Я ловко вскарабкалась на сиденье. Наручники уже не доставляли мне особых хлопот. Такая уж человек скотина, как говорится, что ко всему привыкает.

После трехминутной поездки Кевин привел меня в комнату для допросов.

Но на привычном месте агента, по левую руку от меня уже сидел ведущий прокурор по моему делу, Том Сандерс. Кевин протиснулся в дальний угол стола и занял пустой стул. Большую часть допросов Сандерс пропустил, а потому на последней встрече перед вынесением приговора его глазам предстала ужасающая картина кардинальной перемены отношения ко мне агентов ФБР, которые при виде страшной преступницы широко улыбались и спрашивали, чем закончилась та самая история с экзаменом Аманды.

– Сдала! – улыбнулась я.

– Вы что здесь устроили? – не скрывая возмущения, заорал Сандерс. – Она же пре-ступ-ни-ца! Вы еще скажите, что вы ей симпатизируете! Совсем с ума сошли?! Я знаю, Бутина, что вы что-то скрываете. Я ЗНАЮ! – переключился он на меня.

– Мистер Сандерс, побойтесь Бога, у вас есть все мои компьютеры, телефоны, вы шпионили за мной несколько лет, мы общались с вашими агентами более пятидесяти часов, и, как я понимаю, ко мне нет претензий – ответила я.

– Я просто знаю, Бутина. Я еще ни разу не ошибался.

– Я хочу переговорить с моим клиентом, – вдруг резко прервал этот эмоциональный диалог Боб. Все присутствующие тут же послушно встали. Право клиента на тайну переговоров с адвокатом в Америке – святое.

Когда мы остались с Бобом один на один, он спокойно сказал:

– Мария, это же прием работы прокуратуры. У них просто ничего нет, вот они и пытаются вывести тебя из себя, заставить нервничать и сказать хоть что-то. Соберись и не поддавайся на провокации. Ладно?

– Я поняла, Боб, – кивнула я. – Спасибо.

Адвокат открыл дверь и предложил кучкующимся за нею обвинителям вернуться в комнату. Когда все вновь заняли свои места, Сандрес приказал своему коллеге, прокурору Эрику Кенерсону зачитать позицию, которая будет представлена стороной обвинения на оглашении мне приговора в суде.

Кенерсон тяжело вздохнул, красными глазами посмотрел сперва на меня, потом на Сандерса и начал медленно и монотонно по бумажке зачитывать решение. Оказалось, они передумали просить для меня просто зачета отбытого времени в качестве наказания, теперь им хотелось большего. Полтора года настоящей тюрьмы.

– Мария, вы можете задать нам любые вопросы, если вам что-то непонятно, – вмешался Кевин, когда Кенерсон закончил.

Я подняла голову и медленно заглянула в глаза присутствующих. Каждый, встретившись с моим взглядом, опускал глаза. Кенерсон что-то ковырял ручкой в тексте обвинения.

– У меня есть вопрос. Один. Ко всем вам. За что? Вы же знаете, что я не виновата. Вы хотели сделку, я ее подписала, вы хотели историй, я рассказала вам всю мою жизнь. Извините, но мне больше нечего сказать. Я не шпион, не агент, не вредитель. Я приехала сюда, в эту страну, с открытой душой, протянув вам руку, потому что ненавижу войну и верю в мир…

Кенерсон, вздрогнув от моего вопроса, поднял налившиеся слезами глаза и просто молчал.

Тишину нарушил мой адвокат Альфред:

– Понимаете, Мария, скажем, так: «У каждого в этой комнате есть клиент. А клиент всегда прав».

– Кевин, скажите же хоть что-нибудь, – попросила я. – Вы же были на всех допросах.

Но Кевин сидел не поднимая глаз и молчал.

– Мария, скажем так, у нас в ФБР есть разные мнения насчет вашего дела. И, к сожалению, мы, – сказала Мишель, тщетно ища взглядом поддержки у Кевина, – в меньшинстве.

В комнате повисла давящаяся тишина.

– Спасибо, Мишель, – нарушила я спустя пару минут гробовое молчание. – Знаете, теперь я спокойна. Уведите меня, пожалуйста. У меня больше нет вопросов. Все, что я хотела знать, – это что есть люди, которые знают и понимают правду.

Я встала и покорно протянула запястья для наручников. За мной встал Кевин.

– Я думаю, это лишнее, – сказал он, посмотрев на мои руки. – Я провожу вас. Сам.

В итоге прокуратура признала все мои слова правдой и за это предоставила судье обещанное письмо «5.К.1.1.», сообщавшее, что претензий ко мне нет и прокуратура и ФБР поверила в мою искренность. Но при этом обвинители, видимо, за несговорчивость и нежелание сотрудничать с ЦРУ или остаться в США, попросив политубежище, настойчиво требовали в зале суда все 18 месяцев тюрьмы.

Судья впервые за долгие годы своей карьеры полностью приняла сторону прокуратуры и вынесла вердикт об отправке меня в федеральную тюрьму. Ведущего агента по моему делу Кевина Хельсона на заседании не было, его не допустили на оглашение приговора. Не знаю, был ли это стокгольмский синдром «наоборот» или он все-таки осознал, что совершил ошибку, предоставив поручительство для возбуждения моего уголовного дела, но прокуратура решила не рисковать, побоявшись, что Кевин не выдержит этого судилища и скажет правду о моей невиновности. Что было на душе агента ФБР Кевина Хельсона, мы никогда не узнаем.

Но в тот самый день за решением суда внимательно следил еще один причастный к этому делу человек. Когда мне вынесли жестокий приговор, он схватился руками за голову и прошептал: «Господи, что же я наделал». Это был тот самый мужчина, благодаря которому я когда-то давно увидела статую Свободы с высоты птичьего полета. В отчаянном безмолвии сидел перед экраном телевизора Патрик Бирн, американский бизнесмен, верный либертарианец, преданный идеям приоритета человеческой личности и индивидуальной свободы над государством, который стал, как это принято говорить, нулевым пациентом или человеком, с которого все началось. Но тогда об этом еще не знала ни я, ни весь мир.

На судебном заседании было много интересного: так, например, прокуратура, чтобы доказать, что я заслуживаю все полтора года тюрьмы, неожиданно выставила в качестве свидетеля эксперта по шпионажу. По его мнению, получалось, что пусть я не шпион в «традиционном смысле», но наверняка могла бы стать в неопределенном будущем частью некой спецоперации по выявлению и оценке граждан США для вербовки, «потому что Россия всегда так делает». Как несложно догадаться, никаких доказательств того, что я все-таки была шпионом в каком-либо смысле, прокуратура не сочла нужным предоставить.

Судья, не мудрствуя лукаво, просто процитировала с заранее подготовленного листочка заявление «эксперта», мол, Россия пытается собирать не только секретные данные, но и любую информацию, которая поможет российским властям причинить вред США.

Однако постойте на секундочку, – думала я, едва стоя на ногах, когда мне зачитывали приговор в зале суда, – меня же обвинили в сговоре в попытке деятельности иноагентом без регистрации, причем якобы заговорщикам никаких обвинений не предъявили. Собственно, при чем тут эксперт по шпионажу? Был бы шпионаж, тогда, конечно, можно было бы привлечь по всей строгости американского закона. Но это судебное заседание рассматривало совершенно другое уголовное дело. Почему бы тогда не обвинить меня заодно во всех преступлениях, которые я могла бы совершить, останься я на свободе. Потенциально могла же?

Вся эта ситуация очень напоминает американский фантастический триллер Стивена Спилберга «Особое мнение» (англ. Minority Report). В фильме показана Америка 2054 года, где подразделение профилактики преступлений Precrime наказывает потенциальных преступников помещением в анабиозные капсулы. Три ясновидца-мутанта, или «провы», находящиеся в изоляции, видят эти еще не совершенные преступления.

Только в моем случае это была не фантастическая антиутопия будущего, а современный американский суд. «Знания Бутиной я лично, – написал в своем обращении к суду «эксперт-прова», – счел бы очень ценными и опасными. Такая информация могла бы быть очень полезной для спецслужб».

Не много ли условного наклонения, господа?

Итак, самый справедливый суд самой демократической страны мира постановил: изолировать эту потенциальную преступницу от общества, отправив ее в тюрьму, чтобы потом навсегда выслать из страны.

Когда после «судилища» маршалы передали меня обратно надзирателям тюрьмы, на их лицах читалось выражение непомерного шока. Я к тому моменту была, по армейским понятиям, дедом, старожилой, которая больше всех провела в Александрийской тюрьме, ожидая судебного разбирательства. Итого на тот момент получалось, что в Вашингтонской тюрьме на одиночном содержании я провела месяц, точнее 35 дней, и потом еще 9 месяцев в Александрийской тюрьме, два с половиной из которых прошли в одиночках. Постоянное наблюдение за мной со временем вызвало изменение отношения надзирателей ко мне – с голубых экранов им большим ковшом вливали сказки об этой ужасной русской шпионке, опасной преступнице, помещенной вдобавок ко всему в отделение для обвиняемых в тяжких и особо тяжких преступлениях.

А на практике я выглядела противоположностью нарисованным госпропагандой картинкам. Надзиратели, которые раньше боялись заходить в наше отделение, видя перемену в настроении, которая выражалась в поголовной вежливости, дружбе и взаимопомощи его населения, а также меня во главе этого процесса, стали заходить чаще положенного, иногда останавливаясь возле меня, что-то вечно пишущей, читающей или преподающей женщинам разные науки. Они вдруг стали интересоваться ходом учебного процесса, а частенько и изучением деления и умножения, которые им также были незнакомы. Я с радостью объясняла им это и никогда не упрекала их в незнании прописных истин к их 40–50 годам.

Все: пресса, надзиратели, заключенные и даже, пожалуй, сама прокуратура – не ожидали, что я вернусь в тюрьму. Обвинение, потребовав суровое наказание, лишь пыталось сохранить честь мундира, при этом полагая, как они сами признавались моим адвокатам, что судья, как принято, выберет компромиссное решение, дав мне сверху не все 18 месяцев, полностью согласившись с прокуратурой, а нечто среднее между сторонами процесса. Пару месяцев в СИЗО и депортацию на родину, максимум. Но судья выслужилась по полной.

Так я в тот день вернулась в отделение.

В дверях на меня, забыв про все запреты прикосновений, набросились мои «особо опасные» преступницы. Они стали обнимать меня, пытаясь поддержать.

– Бутина, колония – это вообще не страшно. Я слышала, что там можно красить ногти, – успокаивала меня маленькая Аманда. – Тебе там будет хорошо. Самое страшное – здесь.

Надзиратель, увидев происходящий беспредел, только тяжело вздохнул и вышел из отделения, не сказав ни слова.

Тот день был самым страшным в моей тюремной жизни, но он же был самым прекрасным благодаря поддержке моих девочек-дочек.

Приближалась православная Пасха. Католическую праздновали специальной церковной службой в грязном спортивном зале, куда каким-то магическим образом притащили рояль и пианиста, а также католического священника, который прочел проповедь и стал раздавать всем причастие. Я, как некатоличка, его, конечно, не приняла. На мою православную Пасху, которую не отмечали централизованно, девочки придумали мне сюрприз. Его готовила Родригес, самая шумная дама в отделении, которую из-за ее чрезмерной импульсивности я обходила стороной, избегая всяческих контактов. Оказалось, я была не права.

Накануне вечером, тщательно пряча от меня, в камеру Родригес притащили продукты для пасхального кулича, собранного в прямом смысле с мира по нитке – из соленого и сладкого, но самого лучшего, что было в запасах заключенных.

– Это Лава Торт, – гордо заявила мне Родригес.

– Хэппи Истер (счастливой Пасхи)! – громко прокричали девочки, когда мы собрались после обеда, стоя вокруг маленького пластикового стола. Каждой на листочке бумаги дали кусочек пасхального лава кулича.

А готовили его примерно так: сперва полагалось собрать все имеющиеся в отделении черные печеньки Орео, которые можно было купить в тюремном магазине. С них в отдельную миску бережно счищалась маслянистая начинка, а сами печенья крошились тюбиком из-под шампуня на мелкие кусочки, заливались водой и становились черным тестом. Крем с печенек перемешивался со спрятанным с завтрака молоком и маслом и разогревался в микроволновой печи с четкими временными интервалами. Потом загустевший крем разливался на пласт черного теста, раскатанный все тем же тюбиком от шампуня на листе бумаги, и пирог аккуратно заворачивался в шар. При разрезании пирога пластиковой ложкой из черного «вулкана» выливалась кремовая лава.

Это был лучший в мире пасхальный кулич, который всем миром приготовили мне совсем не опасные преступницы.

В нашем отделении регулярно шла ротация заключенных – кого-то приводили на пару недель, кого-то на пару месяцев, потом, добившись признания вины, отправляли по этапу. Подавляющее большинство признавало вину практически моментально, прекрасно понимая, что невиновность не поможет выиграть суд, а сделка позволит уменьшить срок. Я была старожилкой. Дольше не продержался никто.

Большинство новеньких определяли на общий режим, но некоторых сперва, как это называлось, «для адаптации» на месяц помещали в одиночку. В таком положении в нашем отделении оказалась едва достигшая совершеннолетия чернокожая девочка с длинными косами-дредами. Когда ее привели поздно вечером, почти перед отбоем, она громко плакала, умоляя не запирать ее в одиночную камеру, потому что она боится замкнутых пространств. Просьбы девушки никого не волновали, а потому ее просто силой запихнули в угловую камеру и захлопнули дверь.

Следующим утром, как только меня первой, как Золушку, выпустили в общий зал готовиться к приемке завтрака, я первым делом подлетела с стеклянному окошку в сплошной железной двери камеры и увидела, что девушка сидит на бетонной кровати, ритмично раскачиваясь и что-то бормоча.

Я постучала в дверь и улыбнулась в окошко, мол, привет. Она вздрогнула от этого стука и подняла на меня заплаканные глаза. Я продолжала приветливо улыбаться, но она снова опустила голову и продолжила качаться вперед-назад.

Когда принесли завтрак, мне было положено в сопровождении надзирателя отдать ей поднос, когда он на секунду откроет дверь, а потом также забрать обратно.

От звука открывающейся железной двери девочка снова вздрогнула, выпрямилась и тут же оказалась возле меня, жалобно смотря мне прямо в глаза. Я отдала ей поднос и обратилась к надзирателю, который, как я уже знала, еще имел остатки человечности в душе:

– Сэр, не запирайте ее дверь всего на несколько минут, пока она не закончит есть. В камере очень холодно. Позвольте хотя бы согреть ей воды.

Он вздохнул и, оставив дверь открытой, пошел делать обход отделения.

– Привет, – улыбнулась я, – меня Мария зовут, но все называют меня Золушка. А тебя?

– Элис, – дрожащим голосом ответила девушка.

– Элис, ты справишься с этим. Я тоже была в изоляции. Я знаю, что это тяжело. Может быть, они тебя завтра отпустят к нам, на общий режим, – соврала я, прекрасно зная, что так не бывает.

– Ты не понимаешь, – плакала она, – я не могу взаперти. Эти стены, они хотят убить, раздавить меня.

– Элис, у тебя есть детки? – пытаясь переключить девушку, спросила я. Иногда это срабатывало.

Она на секунду перестала плакать.

– Да, дочка, – она даже силилась улыбнуться.

– Вот, видишь, – улыбнулась я, – она тебя ждет. Ты очень скоро к ней вернешься. – Это была стандартная фраза, которую миллион раз повторяли совершенно не знающие своего будущего заключенные. «Скоро» дает надежду, но при этом не содержит лишних обещаний.

Вернулся надзиратель. Увидев его, Элис снова забилась в истерике, умоляя не запирать ее снова, но он захлопнул железную дверь и вышел из отделения. Я так и осталась у окошка. Сердце будто чувствовало неладное – уж слишком сильно она реагировала на запертую камеру.

Вдруг на моих глазах она упала на пол и стала биться в судорогах, но уже через минуту затихла без движения. Мне показалось, что она перестала дышать.

– Элис! – заорала я, барабаня в дверь. – Слышишь меня?! Слышишь?! Успокойся! Только, пожалуйста, дыши! Помнишь свою дочку, Элис, помнишь?! Ты не можешь сдаться, слышишь?! Дыши!

Но ни мои крики, ни грохот в дверь никакого эффекта не возымели. На громкий звук из камер высыпали другие женщины.

– Позовите на помощь! – крикнула я им, но никто не шевельнулся. – Да что ж это такое? – возмутилась я и бросилась к двери отделения, где на стене была малюсенькая красная кнопочка с надписью «Для чрезвычайных ситуаций». Это был как раз такой случай – минута промедления могла стоить Элис жизни. Возле меня в секунду оказалась Аманда:

– Стой! – заорала она. – Не смей нажимать ее! Тебя же отправят в одиночку! Я видела, они всегда так делают. Они не любят, когда их тревожат по пустякам. Ты только хуже ей сделаешь!

– Куда уж хуже, Аманда?! Она же умрет! – не послушалась я и нажала кнопку. Но ничего не произошло. Я нажала снова, и снова, и снова. Наконец, из дырочек динамика над кнопкой раздался рассерженный женский голос:

– Что случилось?

– У нас ЧП! – продолжала орать я. – Девушка в камере, она не дышит!

– Я пришлю к вам кого-нибудь, – голос затих.

Через пару секунд дверь в отделение распахнулась, и в отделение влетела целая толпа надзирателей:

– Все по камерам! Двери захлопнуть! – заорала одна из них.

Девушки моментально исчезли, подчинившись приказу. Один за одним раздались щелчки захлопывающихся железных дверей. Мы все до одного попрятались по камерам и прильнули к дверным окошкам.

Вслед за надзирателями прибежал и мужчина в белом халате. Моя камера была близко к происходящему, так что из слов надзирателей я разобрала, что Элис делали искусственное дыхание. Минут через пятнадцать ее, едва передвигающуюся, вывели из отделения. Вечером мне приказали убрать ее камеру – это означало, что она больше не вернется.

– Может, ее перевели под домашний арест, Аманда, – с надеждой сказала я, оторвавшись от занятий с ученицей, – или хотя бы в больницу.

– Ага, конечно, – хмыкнула Аманда, – на первый этаж ее отправили, в одиночку. Они всегда так с буйными делают.

– Она не буйная, а просто больная! – возмутилась я.

– А им без разницы: буйная, больная, главное – от нее проблемы. Я тебе говорила, ты ей хуже сделаешь.

Мое сердце сжалось от страха, что я навредила бедной девушке, но, с другой стороны, что мне оставалось делать? Не смотреть же, как она умирает?!

Через пару дней, когда меня в очередной раз повели на встречу с отцом Виктором, я боязливо поглядывала в окошки камер первого этажа. В одной из них лежала Элис. Тихо, просто уставившись в потолок.

Однажды в пятницу вечером в отделении наблюдалось странное шевеление. Заключенные чего-то ждали, готовили еду в микроволновке и сдвигали синие пластиковые кресла к телевизору. Такого единения в просмотре телепередач не наблюдалось никогда. Обычно передачи смотрелись малыми группами в зависимости от предпочтений и знания иностранных языков. Иногда испаноговорящие брали верх и заполучали пульт, тогда вокруг телевизора собирались латинос, и отделение заполнялось громкими эмоциями Мари, которая, как известно, полюбила Хуана. В другие дни побеждали афроамериканки – тогда мы слушали рэп и R&B, а также интимные подробности из жизни голливудских звезд. Когда пульт доставался мне, я смотрела географические или исторические документальные фильмы, сперва в одиночестве, но потом ко мне стали подтягиваться с подчеркнуто умным видом те, кто хотел принадлежать к интеллектуальной элите отделения, как правило, конечно, мои ученицы и женщины постарше.

Но тот вечер был особенным – что-то смотреть собирались все.

– Бутина, – обратилась ко мне Аманда, – ты лучше иди к себе, а то мне неудобно перед своей учительницей. Мы тут реалити-шоу будем смотреть. Оно неприличное, и там много ругаются матом.

– Это чего это?! – картинно возмутилась я, – я тоже хочу смотреть это телешоу. Вот и буду. Увидишь!

– Ну как хочешь, – хихикнула Аманда. – Девки, Бутина будет смотреть «Жизнь после тюряги»! – громко оповестила она отделение.

– Да ну, на фиг, – рассмеялись женщины. – А ну дайте ей кресло по центру. Это будет само по себе шоу – смотреть, как наша Золушка-учительница будет смотреть «Жизнь после тюряги».

И меня тут же посадили в центре, в самом престижном месте у телевизора. В полдесятого началось то самое страшное телешоу, от которого, по заверениям дам, у меня должен был случиться «сердечный приступ».

«Шокирующие истории о влюбленных парах, которые нашли друг друга по тюремной переписке и впервые увидели друг друга сквозь решетки. Как только они исчезнут, выживет ли их любовь? Удастся ли бывшим заключенным сохранить любовь, когда они столкнутся с проблемами быта и семейной драмой! Это настоящая любовь или просто мошенничество?

В этом сезоне "Love After Lockup" пять пар, которые впервые встречаются на свободе после нескольких лет свиданий под присмотром надзирателей тюрьмы, – так начиналось любимое телешоу всех заключенных Америки. Как рассказали мне женщины, в этот час у телевизоров замирала и сильная половина тюремного мира.

С первых же минут шоу главные герои ругались нецензурной бранью в нескончаемом множестве интимных сцен. Дальше – слезы, любовь, измены, предательство и конфликты. Каждая из наших зрительниц выбрала себе пару, за которую она болела, чтобы посттюремная любовь прошла все испытания до конца. Я тоже выбрала любимую пару, совершенно не показав виду, что реалити-шоу меня как-то смущает, хотя, конечно же, это было именно так. Но давать слабину я не собиралась и каждую пятницу занимала почетное кресло по центру, чтобы смотреть в коллективе «Любовь после тюряги». Сколько мне оставалось пятниц до того, как меня этапируют в колонию, я не знала. В Америке это, впрочем, не важно, таких правил, как, например, в России, где пребывание в изоляторе, в тяжелых условиях замкнутого пространства, засчитывается как 1,5 дня за каждый день срока, там нет. Меня могли забрать на следующий день после оглашения приговора, могли – через неделю или пару месяцев, а могли и вовсе оставить в Александрийской тюрьме. Этого ни я, ни мои адвокаты не знали, такая информация держится в строжайшем секрете, чтобы никто не смог вмешаться и перехватить преступника на этапе перевода между учреждениями.

Надзиратели с изумлением наблюдали картину «семейного» просмотра телешоу и моего присутствия на этих сеансах. Кто бы что ни говорил, а тогда мы и вправду были семьей. Как они учились говорить на моем языке и праздновали со мной мою Пасху, так и я никогда не считала зазорным понять и познать их культуру, в которой были ничем не отличающиеся от моих эмоциональные переживания, пусть и в немного гипертрофированной форме.

Для кого-то окружающие меня заключенные были монстрами, грубыми, жестокими, невоспитанными и неопрятными, а для меня эти же самые женщины были самыми красивыми и светлыми людьми на земле. Все дело в нашем восприятии действительности – я просто сделала выбор видеть в них хорошее. Ведь счастье есть даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету.

Прошел месяц с момента вынесения мне приговора. Показ «Любви после тюряги» закончился. Моя пара проиграла, поругалась и разошлась, а я так и оставалась в Александрийской тюрьме.

Желая стать ближе к моей не говорящей со мной на одном языке подруге, я взялась за испанский. Учебников у меня, конечно, не было, зато был маленький потрепанный англо-испанский словарик из тюремной библиотеки. Его-то, как когда-то научила меня Хелен, я и приспособила для изучения нового иностранного языка. Так у меня появились листы с двумя колонками необходимых для общения с Лилианой испанских слов и фраз, большая часть из которых, конечно, касалась еды и тюремного быта. Не забыла я и о некотором количестве прилагательных, описывающих женскую красоту, которую Лилиана очень ценила. Вечерами я подсаживалась к ней, произносила слово, а она, весело смеясь надо моим неумелым говором, подсказывала правильное произношение на испанском. Вот, например, несколько самых популярных фраз, которыми мы с Лилианой объяснялись в Александрийской тюрьме:

Делисиосо авена – вкусная овсянка

Буэно чика – хорошая девушка

Ми амиго – мой друг

Мас ведурас, пор фавор, – больше овощей, пожалуйста

И, конечно, то, с чего все началось: «Мас калиенте – очень горячо».

Лилиана стала моим самым близким тюремным другом, и при этом совершенно «безопасным другом», потому что, помня болезненный опыт моего общения с Хелен, который стоил мне месяца одиночки, разговаривать с людьми я откровенно боялась. От не говорящей на одном со мной языке подруги не могло быть опасности, что она что-то подслушает или выведает, но, впрочем, слова нам с Лилианой были и не нужны. Она полюбила меня как дочь и заботилась обо мне насколько могла, а я любила ее как маму, по которой так сильно тосковала.

Через месяц после суда настал день прощания с Александрийской тюрьмой. Ранним утром мою дверь щелчком открыли с центрального пульта. В этом не было ничего необычного – Золушке полагалось подготовить общий зал к завтраку. Я уже, как всегда, была «при параде», готовой на скорость за пару минут навести порядок в отделении после пары девушек, которые были на сегрегации и свободное время получали только по ночам. За три месяца работы в отделении я приноровилась это делать за несколько минут к приходу надзирателя: протерла стол, фонтанчик, душ, убрала из микроволновки остатки разлившейся каши: «Эх, – тяжело вздохнула про себя я. – Когда же я приучу вас убирать за собой?!» Я надела поварскую шапочку-сеточку и достала из заначки за телевизором «Комсомолку» трехмесячной давности, которую принесли консулы – иногда я все-таки получала газеты, после тщательной проверки на наличие секретных кодов. Я углубилась в чтение, одновременно прислушиваясь к звукам за дверью в отделение – вот-вот должны были подвести гремящую железную тележку с подносами для завтрака.

Вдруг послышался щелчок еще одной двери в отделении: «Странно, – подумала я. – Завтрак еще не подали, а до него выпускают только меня, чтобы подготовиться к приемке подносов для заключенных». Тут в отделение вошел надзиратель и громко крикнул:

– Заключенная Гонсалес! С вещами – на выход!

– Лилиана?! Куда? – подумала я. – Неужели все, домой?! Господи, спасибо тебе, наконец-то!

Лилиана не говорила на английском, а потому ни она сама, ни уже тем более мы не знали, какое наказание назначила судья по ее делу. Так что вариантов было два: ее или забирают домой, или этапируют в федеральную тюрьму на некий неизвестный срок. Но всем хотелось верить в лучшее.

Я пулей метнулась к камере Лилианы. Она уже снимала простыню с матраса и быстро скидывала тюремные вещи в пластиковую корзину. Услышав, как я, стоя на пороге камеры, произнесла ее имя, она обернулась, уставилась на меня глазами полными слез и что-то затараторила на родном испанском. За месяцы нашей дружбы я научилась понимать ее, как будто мы, совершенно не говорящие на языках друг друга, изобрели свой отдельный язык, собранный из жестов, взглядов, звуков, понятных только нам двоим.

– Ты, – показала я пальцем на нее и помахала рукой. – Гуд-бай, адьос, пока-пока.

Лилиана бросилась мне на шею, нарушив все правила тюрьмы о категорическом запрете заключенным касаться друг друга, и расплакалась:

– Грасиас-о-Диас! Каса, каса, – шептала она. – Слава Богу! Домой, домой.

– Си, си! – смеялась сквозь слезы я. – Собирайся скорей, – и я круговыми жестами кистей рук показала ей, что нужно поторапливаться.

Надзиратель уже стоял в дверях, наблюдая эту трогательную сцену прощания, и делал вид, что не заметил объятий двух старых подруг, которые, не понимая ни слова на языке друг друга, стали ближе, чем полвека живущие под одной крышей супруги.

Лилиана выбежала из камеры с пластиковой корзиной, но тут же с грохотом поставила ее на пол и еще раз крепко-крепко обняла меня:

– Адьос, Мария, адьос, миа амор русо. Ен Мексико!

– Си, ми амор! Ен Мексико, – заливаясь слезами то ли от радости, что Лилиану наконец-то забирают домой, то ли от горя, что я вот-вот потеряю дорогого друга.

– На выход, Гонсалес! Кон рапидес! Быстро! – крикнул надзиратель, терпение которого заканчивалось.

Лилиана схватила корзину и пулей вылетела из отделения. А я так и осталась стоять у ее камеры, глядя полными слез глазами на пустую бетонную кровать с серым одиноким матрасом.

Дверь в отделение отворилась – привезли завтрак, пора было возвращаться к обязанностям Золушки. Я быстрыми шагами подошла к столешнице, натянула пластиковые перчатки и выбежала в коридор, чтобы поднять громадную тяжелую стопку пластиковых подносов с овсяной кашей. Водрузив пирамиду на столешницу и вслед за ней дотащив бочку с утренним кофе-чаем, я встала, как солдатик, ждать, когда надзиратель откроет двери камер заключенных и они длинной зеленой змеей выстроятся в очередь на получение еды. Когда с завтраком было покончено и уборка в отделении завершена, я молча удалилась в свою камеру, встала на колени и прочла молитву:

– Господи, – просила я, – пусть Лилиана вернется домой, к деткам. Храни ее в пути, Господи, успокой ее волнения души. Больше я ни о чем не прошу. Пусть она только вернется домой.

По пятницам с утра я всегда звонила родителям. Набрав заветный номер, я услышала в трубке вместо длинных гудков: «Ошибка. Ваш пин-код недействителен». Я набрала еще раз, а потом еще – безуспешно. «Господи, впереди же выходные. Никого нет, а значит, проблему не решат как минимум до понедельника. Бедные родители, они же с ума сойдут от переживаний из-за очередного исчезновения дочери!» – тяжело вздохнула я. Но делать было нечего.

Но ждать связи с родителями мне пришлось намного дольше, чем до понедельника.

– Заключенная Бутина! С вещами – на выход! – после обеда в отделение снова вошел надзиратель.

– Этого не может быть, – думала про себя я, скидывая вещи в корзину. – Заключенных никогда не забирают после обеда, а уже тем более после обеда в пятницу, когда впереди выходные.

Вокруг собрались женщины, все плакали и наперебой обнимали меня:

– Слышь, Бутина, не бойся, – наперебой успокаивали меня они. – Там, в колонии, не страшно. Помнишь, там маникюр делают?

– Ага, – улыбнулась я. – На, держи, – и перед выходом я сунула Родригес заранее подготовленное письмо, которое я бережно хранила под матрасом с того самого дня, как мне вынесли приговор. И вот что в нем было:

«Мои дорогие друзья! Я никогда не говорила вам, кто я. Я вообще особо не говорила, это мне было строго запрещено. Да, это меня показывали по телевизору, я не просто похожа на ту самую девушку. Не сердитесь на меня за то, что я не могла рассказать вам правду. Я и сама хотела быть обычной заключенной, я хотела заслужить вашу любовь и уважение. Я не хотела, чтобы вы судили меня по сводкам новостей американского телевидения, хотя я, к своему позору, судила вас. Когда меня перевели в ваше отделение, я поверила в то, что вы – «особо опасные» преступники. Я была не права. Вы преподали мне самый главный урок в моей жизни – не суди ближнего своего. Вы самые замечательные на свете девушки, моя настоящая семья. Вы заботились обо мне, а я о вас.

Ты, Родригес, продолжай готовить. Я оставляю тебе все мои тюремные продуктовые запасы. И, пожалуйста, все-таки открой однажды свой ресторан на колесах.

Вы, мисс Санчес, продолжайте рисовать. У вас отлично получается. Я оставляю вам мои карандаши и эскизы рисунков. Обязательно пошлите их домой, вашим внукам. Они вас любят и ждут, что бы вы там ни думали.

И дальше шел длинный список завещаний моих тюремных вещей каждой женщине в соответствии с ее любимыми занятиями и предпочтениями, которые я, как Золушка, успела досконально изучить.

«Я буду по вам скучать. Я люблю вас», – заканчивалось письмо.

Надзиратель нервно прикрикнул на меня, что, мол, пора идти. Я схватила пластиковую корзину и выбежала из отделения.

Это было очень странное, даже, можно сказать, противоречивое ощущение, когда я снова стояла у приемного окошка на первом этаже Александрийской тюрьмы, где с меня сняли пластиковый браслет с тюремным номером и дали подписать парочку бумаг, сообщавших, что я покидаю это место, которое за долгие 10 месяцев стало для меня, как это ни глупо, таким родным. В нем было много ужасного, но много и прекрасных моментов, полных света и добра. Даже многие надзиратели смотрели на меня с грустью. Мы с некоторыми из них как-то успели друг к другу притереться и даже, не побоюсь этого слова, сдружились. Люди есть люди, этого не отнять, тем более, когда вы видитесь каждый день. Тюрьма – что-то наподобие армии, где в замкнутом пространстве истинная сущность человека раскрывается очень быстро и становится ясно, как поется в известной песне ДДТ «Капитан Колесников», «кто герой, кто чмо».

Процесса выписки из тюрьмы уже ожидали двое мужчин в темно-коричневой униформе, на плечах которых красовались яркие нашивки с латинскими буквами NNRJ, ничего мне, по сути, не говорившие. Меня заковали по рукам и ногам и вывели в гараж, где уже ждал привычный минивэн-автозак с небольшой деревянной лесенкой, чтобы я могла подняться в салон. На заднем сиденье, отделенные от меня пластиковой перегородкой, сидели шестеро мужчин – пятеро чернокожих и один азиат. Они с любопытством уставились на новенькую в салоне. Наличие других людей в салоне было хорошим знаком, а вот то, что я была единственной женщиной, – плохим. Но больше всего на свете я боялась новых спецусловий содержания, а именно карцера, в связи с публичностью моего дела и, разумеется, «для моей собственной безопасности». А таких заключенных как раз транспортировали в одиночестве. Дверь с лязгом заперлась, автомобиль выполз из гаража и покинул территорию Александрийской тюрьмы.

О том, что меня забрали, никто не знал, как не знал и места назначения этого автозака. Таковы уж правила транспортирования заключенных, чтобы их знакомые на воле не могли, например, организовать нападение и выкрасть своего. В моем случае всех пугали тем, что российские спецслужбы меня обязательно похитят и убьют или отравят, а потом я умру как будто бы сама.

Сквозь решетчатые затемненные окна автомобиля было видно, что солнце медленно клонится к закату. Первый час мы ехали молча, но потом, желая получить хоть какую-то информацию о том, куда мы направляемся, я набралась смелости и вполоборота повернулась к мужчинам-заключенным на креслах позади меня. Разговаривать через сплошную перегородку было практически невозможно, но я решила попытать счастья:

– Привет! – громко сказала я, внимательно глядя, нет ли реакции у надзирателей на переднем сиденье, которые тоже были отделены от меня пластиковой стенкой с железной решеткой. Но они только весело болтали о чем-то друг с другом. – Извините, молодые люди, а вы не в курсе, куда нас везут?

– Нозерн Нэк, детка, – улыбнулся один из пассажиров, огромный бородатый чернокожий мужчина в рыжей робе, – это примерно в четырех часах езды от Вашингтона.

– Спасибо, – прокричала я, развернувшись обратно и своим видом показывая, что разговор окончен.

– Эй, – обратился ко мне тот же мужчина, – я тебя знаю. Тебя по телевизору показывали.

Я кивнула.

– Есть хочешь? – продолжил он.

– Что? – я не расслышала. – Нет, я в порядке, – отказалась я, хоть и понимая, что совершаю ошибку, потому как я не ела с самого утра, а день клонился к вечеру.

– Ладно тебе. Будешь мой сэндвич? Нам в тюрьме с собой дали, – снова предложил он.

По оранжевой униформе мужчин я догадалась, что их везут из вашингтонской тюрьмы. Там и у меня была такая роба. Это понимание почему-то расположило меня к пассажирам, тем более что это вполне могли оказаться последние люди, с которыми мне удастся пообщаться в ближайшие несколько месяцев.

– А как же вы? – прокричала заключенному я.

– Меня все равно уже от них тошнит, – очевидно соврал он, сглотнув. – Бери, бери, мне правда не хочется.

Остальные мужчины-заключенные, жуя свой паек, с недоумением посмотрели на странного товарища.

– Ну, если вы не хотите, я, честно сказать, давно не ела. Только как? – ответила я, понимая, что через сплошную пластиковую перегородку сэндвич телепортировать никак не получится.

Заключенный, гремя цепями, привстал, и только тогда я увидела, что между пластиковой перегородкой и крышей автомобиля есть небольшая щель. В это отверстие он просунул сплющенный сэндвич, а за ним и прозрачный пластиковый пакетик сока.

– Спасибо большое, – прокричала я, принимая живительную пищу.

Он в ответ только улыбнулся и кивнул. Его большое лицо уже не казалось мне таким страшным.

Помня о главном правиле тюрьмы, выработанном горьким опытом, что есть в неизвестном месте надо быстро, кто его знает, будет ли следующий прием пищи и когда, я моментально проглотила сэндвич и высосала сок из пакетика.

Мужчина не соврал, через какое-то время мы приехали к зданию, на стене которого громадными буквами, подсвеченными яркими лампочками, было написано "Northern Neck Regional Jail". Дверь медленно поползла наверх, и автозак погрузился в темноту тюремного гаража. Там сперва выгрузили других пассажиров, а потом через несколько минут и меня. Гремя цепями по полу, я шла перед надзирателем, опасливо оглядываясь по сторонам, сквозь строй огромных бородатых чернокожих мужиков-заключенных, которых еще недавно отделяла от меня пластиковая стена. Они смотрели на меня молча и злобно ухмылялись. Только один, мой новый знакомый, который дал мне еду, самый огромный из них, едва заметно кивнул и сжал большую кисть в кулак, показывая, мол, держись, подруга.

Стоило мне войти в маленький зал для приемки заключенных, я чуть не задохнулась от уже знакомого со времен обезьянника гнилостного смрада – запаха месяцами не мытых человеческих тел, перемешанного с блевотиной и экскрементами. В помещении была длинная бетонная стойка, за которой копалась в каких-то бумагах полная женщина в коричневой униформе с такими же нашивками, как и у водителей, доставивших меня в тюрьму. А напротив стойки было шесть камер с дверями из толстых ржавых решеток с остатками намалеванной кое-где зеленой краски. У стойки находились несколько женщин-заключенных. Каково же было мое удивление, когда в одной из них я узнала мою Лилиану. Я вскрикнула от радости, увидев знакомое лицо подруги, она глянула на меня и дернулась что-то сказать, но надзиратель за стойкой рявкнула стоящим позади меня надзирателям:

– В отдельную камеру ее. Быстро!

Я почувствовала, как кто-то сильной рукой сжал мое плечо, и уже через долю секунды меня впихнули в одну из камер по центру и захлопнули дверь. Я бросилась к решеткам, желая еще хоть разок встретиться взглядом с Лилианой, но она стояла ко мне спиной, и мы обе в тот момент понимали, что так будет лучше. Через пару минут и ее вместе с другими женщинами-заключенными запихнули в одну из камер – в какую, я уже видеть не могла. Мое сердце забилось, подозревая неладное: меня изолировали от остальных, хотя камеры были переполнены – по 5–7 человек в каждой. Это был очень плохой знак – спецусловия, а значит, после распределения меня снова ждет одиночный карцер.

Оглядевшись вокруг, я к своему ужасу увидела, что мое новое жилище до боли напоминает столичный обезьянник: камера была не больше метра в ширину и пару – в длину. В ней имелись приваренные к стене двухъярусные железные нары, а в углу – железный унитаз, совмещенный с такой же раковиной. Я подошла к ней и надавила на металлическую кнопку, из крана поползла тоненькая струйка ржавой воды. Пить хотелось невероятно, и я прекрасно понимала, что другой воды у меня не будет, так что я с жадностью, капля за каплей, втянула в себя опалово-мутную жидкость. Десять месяцев в тюрьме уже научили меня довольствоваться тем, что есть, и, признаюсь, ничего, кроме радости от глотка воды, я не почувствовала. Если не вдыхать ее гнилой запах, она кажется не такой уж и плохой.

К стойке привели мужчин-заключенных из автозака и, оформив, тоже распихали по камерам. Они тут же громко стали требовать права на звонок по телефону. Надзирательница, громко ругаясь, вытащила откуда-то из-за стойки телефонный аппарат, приваренный к длинной железной палке на колесиках, и подкатила к одной из камер. Когда она проходила мимо моей клетки, я обратилась к ней:

– Извините, а можно я – следующая? Мне нужно позвонить.

Надзирательница на секунду остановилась:

– А мне знаешь, что нужно? В отпуск мне нужно!

И она снова скрылась за стойкой копаться в бумагах.

«Но ведь у меня есть право на звонок, – думала я, – продолжу требовать, может быть, получится позже». Я прекрасно понимала, но не хотела признаваться себе, что ни позже, ни потом это не получится. Когда тебя запирают одну в камере, упаковывая остальных группами, это означает только одно – особое отношение, и оно меня ждет теперь во всем.

В помещение ввезли железную тележку с подносами с едой. Было уже, наверное, около девяти вечера, как я подсчитала, исходя из проведенного времени в машине плюс оформление. В железной решетчатой двери была дырка – окошко для еды, в которое мне просунули облитый со всех сторон каким-то липким жиром пластиковый поднос, в одном углублении которого была грязно-мутная жидкость, видимо суп, во втором – два куска белого хлеба, а в третьем еще один, видимо, кусок сладкого пирога. Стола в камере не было, впрочем, я уже привыкла, так что я быстро поставила поднос на грязный пол и пластиковой ложкой стала есть суп, в котором плавали ошметки пластика от облезавшего от старости подноса. В супе обнаружилась одна картофелина, немного лука и что-то вроде куска соевого мяса. Надзиратель вернулся минут через 10, чтобы забрать подносы. На полу появился еще один липкий след от жира, который, впрочем, как я заметила, был не единственный: видимо, есть на полу умела не только я.

Так, в одиночестве, прислушиваясь к каждому слову надзирателей и пытаясь угадать, что меня ждет дальше, я провела еще несколько часов. Заключенных из соседних камер по очереди выводили к стойке, надевали на них тюремные пластиковые браслеты с номерами, переодевали в темно-синюю униформу и уводили куда-то в глубь тюрьмы. Всех, но не меня. Я радовалась хоть какой-то активности в коридоре, понимая, что уже очень скоро я снова лишусь и этого человеческого присутствия.

Рассматривая женщину за стойкой, я вдруг увидела, что позади нее есть белая железная доска, на которой черным маркером по столбикам с номерами были расписаны фамилии людей, видимо, заключенных. Каждый из столбиков был под завязку заполнен именами. Каждый, кроме одного. Там была только одна фамилия, точно я разглядеть не могла или просто не хотела, но уже прекрасно знала, что это буду я.

Наконец после полуночи, когда в отделении уже никого из заключенных не осталось, мою дверь открыли и подвели к стойке.

– Тебе выдадут униформу, – грубо сказала женщина. – Вещи уберешь в мешок и сдашь надзирателю!

Я послушно проследовала за охранницей, которая уже ждала меня в стороне, в маленькую камеру-душ. Там меня привычно полностью раздели, проверили рот, ушные раковины и приказали, сев на корточки, громко кашлять.

– Вот, – протянула мне надзирательница стопку из тюремных штанов, распашонки темно-синего цвета и пары носков. И ушла.

Униформа была, наверное, на пять размеров больше, чем мне было нужно. В стопке также не обнаружилось нижнего белья. Думая, что они просто забыли положить эти вещи, я, когда надзирательница вернулась, придерживая норовящие упасть штаны, аккуратно спросила:

– Извините, мэм. Но эта форма слишком большая, а еще мне забыли выдать нижнее белье.

– Другой нет, – хмыкнула она. – Белье купишь в тюремном магазине. Пошли давай, поздно уже.

Так, придерживая брюки, я пошла в направлении, указанном надзирательницей, по длинным серым бетонным коридорам тюрьмы. По пути мне выдали матрас и мешок с постельным бельем, поэтому вторую, свободную от придерживания штанов руку я задействовала, чтобы волочить матрас и мешок. Тело покрылось гусиной кожей от страшного холода.

Меня привели в небольшое железобетонное помещение, где на двух ярусах располагалось шесть камер и не было ни души.

«Господи, только не это, – подумала я, – опять одиночный карцер».

Во всю стену, с пола до потолка, было огромное одностороннее стекло, за которым, если присмотреться, находился контрольный пункт надзирателей, где они, верно, уже жевали попкорн, готовясь наблюдать за реалити-шоу «Угроза американской демократии в тюрьме».

Меня завели в одну из камер и наглухо захлопнули железную дверь. Повисла гробовая тишина.

Я добрела до железных нар, кинула на них свой матрас, свернулась в клубочек, дрожа от холода, накрылась одеялом и отключилась.

Ночью маленькое окошко в железной двери открылось, в камеру сквозь него пробился яркий свет фонарика, скользнувший по стенам и замерший на одеяле: охранник, видимо, проверял, дышу я или нет. Еще миг, и камера снова погрузилась в печальный полумрак.

Утром дверь открылась щелчком с центрального пункта. Я открыла глаза и оглядела свои новые владения: камера была еще меньше, чем та, где я провела последние 10 месяцев в Александрийской тюрьме. Снова железные нары, унитаз и раковина в углу, маленький железный столик с приваренной к нему табуреткой и окошко под потолком, в котором виделся маленький клочок неба и ярко-зеленая сочная трава. Земля была на уровне окна, так что я поняла, что это подвальный этаж. В камере было невероятно грязно – всюду валялись клочки черных кудрявых волос, перемешанных с пылью.

Я тихонько толкнула дверь и вышла в коридор, уставившись на стену-окно. Оттуда, наверное, на меня тоже смотрел кто-то, сокрытый от моего взгляда отражением в стекле. По центру отделения был круглый железный стол и пять приваренных к нему табуреток. Слева от камеры был душевой закуток, отделенный лишь створкой не больше метра высотой, наподобие тех, через которые бравые ковбои врывались в бары Дикого Запада. Только створка была серо-голубой и очень хлипкой. Душевая представляла из себя помещение не больше моей камеры, в потолок была встроена душевая лейка, а вместо смесителя из стены торчала ржавая железная кнопка. Пока я осматривала душ, в отделении появился надзиратель. Оставив на железном столе поднос с овсянкой и куском хлеба, а также стакан с какой-то сладковатой жидкостью белого цвета, видимо, растворимым сухим молоком, он безмолвно исчез.

Выйдя из душевого помещения, я увидела, что на стене есть телефон. «Ура! – подумала я, – это уже отличный знак!» Я моментально бросилась к автомату, но трубка была отключена. Этого я, к сожалению, ожидала. Я села на маленький железный табурет и стала ждать, что же будет дальше. Через час надзиратель появился снова, не сказав не слова и не глядя на меня, он прошелся по отделению, забрал поднос и исчез за дверью. Все снова погрузилось в тишину. Чтобы как-то занять себя, я решила обустроить свое грязное жилище. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что мне выдали рулон туалетной бумаги. Намочив обрывок, я протерла пол и сантехнику.

Так прошло несколько часов. Надзиратель вернулся снова.

– Извините, – аккуратно окликнула его я, – тут телефон не работает.

Он, притворившись, что не услышал мой вопрос, исчез. Я снова осталась одна. Еще через час дверь отворилась, и уже другой мужчина в форме охранника сообщил мне, что приехал мой адвокат. Не знаю, как Боб нашел меня, но я была невероятно рада возможности выйти из этого страшного места хоть на чуть-чуть. Меня повели по бесконечным коридорам через железные раздвижные двери.

– Мария! – радостно сказал Боб, поднимаясь со стула в маленькой, не больше пары квадратных метров, пустой комнате с деревянным столом и двумя железными стульями, – слава Богу! Мы тебя потеряли. Я приехал, как только смог. Я догадался, что ты здесь, потому что сюда часто привозят заключенных перед отправкой в транзитный центр. Почему ты так выглядишь? – удивился он, заметив мои попытки придерживать штаны рукой.

– Боб, я так рада! Пожалуйста, сообщите родителям, что у меня все хорошо. И извините, ради Бога, что я так выгляжу. Мне очень неудобно перед вами, – смутилась я. – Другого размера у них не было, а еще у меня нет белья, – и я рассказала Бобу про новые условия моего содержания.

Он нахмурился, а потом добавил:

– Странно, что тебя снова изолировали. Ты же не доставляла проблем в прежней тюрьме, даже была работником в отделении, а это уже высокая степень доверия. Почему же тебя держат как террористов 11 сентября?

– Не знаю, Боб. Только, пожалуйста, скажите, сколько мне еще придется здесь пробыть?

Боб только пожал плечами. Ни заключенным, ни их адвокатам не сообщали никаких подробностей про процесс этапирования.

– Надеюсь, что недолго, а пока я постараюсь что-нибудь сделать с этими нечеловеческими условиями, – добавил он.

– Можно мне получить хотя бы ручку и, – я обратила внимание, что в руках у Боба есть папка с документами по моему делу, – оставьте мне эти бумаги. Я буду писать на оборотной стороне.

Боб протянул мне несколько листов и пообещал решить вопрос с ручкой.

Через полчаса я снова оказалась в пустом отделении. В руках у меня был маленький, не больше мизинчика, стерженек ручки. Это было мое спасение.

Поздно вечером новый надзиратель – пухлый белокожий мужчина в очках – открыл дверь моего отделения и снова, стараясь не смотреть на меня, пошел обходить пустое отделение.

– Извините, сэр, – опять осмелилась я заговорить с единственной здесь живой душой, когда он уже почти оказался в дверях, – пожалуйста, не уходите. Можно мне Библию?

Он на мгновение замер спиной ко мне и ушел, хлопнув железной дверью.

Еще через полчаса он вернулся. Я так и продолжала сидеть за железным столом, ведя свои дневниковые записи на оборотной стороне бумаг, которыми со мной щедро поделился Боб.

В руках надзирателя была книга. Он аккуратно положил ее на стол.

– Сэр, скажите, – спросила я, видя, что, кажется, он немного расположен ко мне, – сколько я здесь пробуду? Я хотела бы позвонить родителям. Они очень переживают. Прошу вас.

Он замер и испуганно посмотрел мне в глаза, развернулся и хотел выйти из отделения.

– Сэр, у вас же есть дети, – тихо сказала я.

Стоя у железной двери спиной ко мне, он неожиданно ответил:

– Мне запрещено с вами разговаривать. Я знаю, кто вы. Я по телевизору видел. Вы – русская секс-шпионка.

И он вышел из отделения. Видимо, любопытство взяло верх над запретом начальства, и он и дальше перед выходом из отделения продолжал обмениваться со мной парой фраз. Так я узнала, что в изоляторе для особо опасных заключенных, шпионов, террористов и массовых убийц, мне придется пробыть быть всего пару дней. Он даже наладил мне телевизор, где показывали бесконечный марафон «Голодных игр», а также выдал ведро и швабру для уборки отделения, а однажды утром после его смены я обнаружила «подарок» – несколько листов бумаги и пустой конверт.

Спустя три дня среди ночи за мной действительно пришел надзиратель и приказал мне собирать вещи. Паковать мне было нечего, я только бережно убрала все написанные страницы дневника в конверт на имя адвоката.

Меня вернули в камеру с решетчатой дверью на первом этаже, где на грязном полу по-прежнему виднелся жирный след от моего подноса с ужином.

Судя по тому, что говорили между собой надзиратели, всех заключенных собирали в спортзале. Я к ним, конечно, не относилась и оставалась запертой в одиночестве. Наконец вывели и меня, заковав по рукам и ногам в железные цепи. В гараже уже ждал автозак. Каким же было мое удивление и непомерная радость, когда на сидении уже ждала Лилиана. «Господи, я буду не одна!» – обрадовалась я. Когда машина тронулась, Лилиана что-то затараторила на испанском. Я уже научилась понимать ее, не зная языка, так что стало ясно, что везут нас на самолет для отправки в следующий транзитный пункт. Часов шесть нас везли без воды и еды в неизвестном направлении. Не кормили по очень простой причине – в туалет нас водить никто не собирался, так что терпите, как хотите.

Машина подкатила к стоянке грузового терминала аэропорта города Харрисбург, штат Пенсильвания. На асфальтированной площадке, сплошь залитой дождевой водой, стояло несколько больших автобусов, а вдалеке виднелся огромный белый самолет, из которого выводили заключенных в рыжих робах. Измученных мужчин и женщин оставляли мокнуть под холодным дождем, пока маршалы в длинных черных плащах с капюшонами, защищавшими от непрекращающегося ливня, по одному проводили их досмотр и отправляли по автобусам.

Нам в автозаке выдали коричневые бумажные пакеты с чипсами и пакетиками сока, и мы около часа просто наблюдали эту печальную картину, от которой плакала, казалось, сама природа. Наконец на смену выгруженным заключенным на досмотр стали выводить зэков из нашего автомобиля. Подошла моя очередь. Нас с Лилианой, единственных женщин среди, наверное, сотни мужчин-заключенных, оставили у самой турбины самолета. Проливной дождь в одно мгновение намочил мои волосы, лицо, тюремную робу. Я стояла, закрыв глаза и подставив лицо под холодные капли дождя, которые смешивались со слезами безмерного счастья от возможности наконец хоть на мгновение встретиться с природой после 10-месячной затхлости тюремных подвалов. «Пускай через несколько минут нас снова ждет долгая разлука, – думала я, – но маленький момент счастья будет только моим, и никто не сможет забрать этой радости». Грубый маршал выкрикнул мое имя – пришло время подниматься по железному скользкому трапу на борт воздушного судна.

Внутри все выглядело как обычный салон эконом-класса – два ряда синих кресел, если не считать, что вместо стюардесс были вооруженные люди в военной форме. Очень сложно объяснить уровень панического страха, когда ты находишься на борту самолета, слышится рев турбин, и судно медленно набирает скорость, скользя по взлетной полосе, а ты сидишь, скованный по рукам и ногам железными цепями. Случись авария, у тебя гарантированно нет шансов выжить. Заключенные возле меня тихо перешептывались – так мне удалось узнать, что наш борт направляется в Оклахому, в транзитный центр, откуда заключенных распределяют по федеральным тюрьмам для отбытия наказания. Через проход от меня посадили Лилиану – она жалобно посмотрела на меня, вздохнула и закрыла глаза. Я знала, что она боится летать.

Полет занял около двух часов. Где-то на полпути высокий широкоплечий маршал в армейских ботинках стал протискиваться через узкий проход между креслами и спрашивать, хочет ли кто-нибудь в туалет. Это была первая и, может быть, последняя возможность сделать это за последние 16 часов. Как я выяснила опытным путем, кандалы и наручники для этого с нас снимать никто не собирался, равно как и закрывать дверь в туалетную комнату. Мне, правда, предложили помощь в стягивании тюремных штанов, но это было бы уже слишком, потому я решила как-нибудь справиться сама. На это, признаюсь, потребовалось немало сноровки, но все закончилось успешно.

Когда самолет приземлился, заключенных стали по одному вызывать к выходу. Требовалось сообщить свой тюремный номер, фамилию, дату рождения и статью, по которой привлечен к ответственности. Сперва пошла Лилиана. Уже в проходе она тепло улыбнулась мне и, кажется, едва видимо прошептала: «Адьос. Ен Мексико». Это был последний раз, когда мы видели друг друга. Затем пришел и мой черед. Поравнявшись с маршалом, в руках которого была толстая пачка бумаг, я отрапортовала необходимые данные. Охранник грозно посмотрел на меня: «Неверно! Еще раз!» Я повторила. Он долго рылся в бумагах, потом еще раз внимательно посмотрел на меня и кивнул в сторону выхода. Что-то было не так.

На выходе из самолета стоял маленький белый автозак, в котором разместили меня и еще пару женщин. Мужчины-заключенные, как всегда, были в задней части салона, в отдельной клетке, отделенной от нас решетчатой дверью с висящим замком. На этот раз никто не знал, куда мы направляемся. Поездка длилась с полчаса. По обеим сторонам дороги мелькали пустынные прерии и нефтяные вышки Оклахомы, пятого штата США по добыче черного золота.

Автомобиль въехал в гараж, где нас по очереди выгрузили и рассадили по железным лавкам ждать своей очереди на тюремный фотоснимок. Когда с оформлением было покончено, меня в компании еще трех заключенных заперли в камере на первом этаже. Стоило мне ступить на порог, в нос ударил страшный запах немытых человеческих тел, а глаза заслезились от едкой вони мочи. По сравнению с моей «одиночкой» камера была огромная, раза в три больше моего предыдущего жилища, где-то 18 квадратных метров. По периметру тянулись бетонные выступы-скамейки, а прямо на полу лежали на тоненьких матрасах пять женщин. Услышав нас, одна из них немного подняла голову, а остальные только перевернулись на другой бок.

– Привет, – едва слышно сказала женщина, – велком в «Шейди Грейди». Она снова беспомощно опустила голову на матрас и прикрыла глаза.

– Привет, – сказала я, аккуратно присев на лавку напротив нее.

Услышав мой ответ, она, уже не поднимая головы, чуть-чуть растянула губы в улыбке.

– Давайте знакомиться? – улыбнулась я ей в ответ. – Меня Мария зовут. А вас?

– Анжелика, – тихо простонала она. – Извини, но я иногда отключаюсь, так что без обид, если засну.

Анжелика была коренной американкой: смуглая, лет тридцати пяти, с раскосыми карими глазами и впалыми щеками. Она лежала на боку на бетонном полу на тоненьком резиновом матрасе, укрывшись двумя шерстяными серыми тюремными одеялами, и постоянно дрожала. Иногда она действительно внезапно закрывала глаза и, казалось, теряла сознание.

– Анжелика, тебе плохо? – обеспокоившись слабым голосом девушки, спросила я.

– Я диабетик, Мария, мне нужен инсулин, а еще я на шестом месяце, – сказала она и закрыла глаза.

– Анжелика? – тихо окликнула ее я. От звука моего голоса она снова пришла в себя. – Долго ты здесь?

– Пятый день, – едва прошептала она. – Мне нужен инсулин. Я-то ладно, но я очень боюсь потерять малыша.

Я спустилась с лавки и села перед девушкой на колени на холодный пол. От нее ужасно пахло, душа в камере не было, а заключенным разрешали мыться не чаще раза в неделю. Это была камера ожидания, куда помещали, пока в основном отделении не появятся свободные нары.

– Вот возьми, – протянула я ей свой сэндвич из белого хлеба, замотанный в пластиковую упаковку.

– А ты? – тихо сказала она.

– Я не могу больше жрать эти сэндвичи, – соврала я. Есть хотелось невероятно, но любой на моем месте поступил бы так же.

– А, ну только если ты не хочешь, – она высунула худую длинную руку из-под одеяла и взяла бутерброд. – Распечатаешь мне, пожалуйста? – жалобно посмотрела она на меня.

– Ой, извини, конечно! – я быстро развернула упаковку и аккуратно протянула ей.

Девушка вытащила две сладкие печеньки и стала медленно жевать.

– Это помогает ненадолго, но так я хотя бы не отключаюсь сразу, – сказала она, казалось, и вправду немного окрепнув. – Да ты не переживай. Я справлюсь, не впервой, – улыбнулась она мне, видя мое волнение.

От Анжелики я узнала, что мы находимся в местной тюрьме городка Чикаша, округ Грейди штата Оклахома. Своим названием город обязан индейскому племени Чикасо. До прихода американских колонистов там жили коренные народы этого племени, а теперь находится индейская резервация. Городская тюрьма Грейди Каунти Джейл (Grandy County Jail) пользуется в округе дурной славой из-за тяжелых условий содержания заключенных по причине нехватки денег в местном бюджете. Узники часто лишаются даже самых необходимых вещей, таких как жизненно важные медикаменты, нижнее белье или возможность принять душ, а за проступки там заматывают в смирительную рубашку и привязывают к стулу с дыркой под горшок, пока негодник не исправится. Заключенные между собой называют это место Shady Grady (Мрачная тюрьма), сквозь толстые бетонные стены которой не проникают жалобы и мольбы о помощи.

В городе также имеется Федеральный транзитный центр для заключенных, где условия получше, но мест там вечно не хватает. Мало кто знает, но в самой демократической и свободной стране мира самое большое число заключенных в мире. Так, население США, по отношению ко всем жителям в мире, оценивается в 5 %, а вот доля от всех осужденных к мировым показателям составляет 25 %, то есть каждый пятый осужденный на нашей планете сидит в тюрьме США. Согласно данным за 2017 год, число заключенных в Америке за последние 40 лет выросло на 500 %[24].

Вслед за почетным первенством США по числу сидельцев идут Сальвадор и Руанда. Так что оплот демократии просто не успевает строить тюрьмы для размещения всех осужденных.

Из объяснений Анжелики стало понятно, что, скорее всего, меня переведут в отделение первой, так как за федеральных заключенных щедро платит тюрьме служба маршалов, а значит, их обязаны расселить. Ей же, как и остальным лежащим на полу девушкам в камере, это светит нескоро, так как их взяли здесь, в Оклахоме, а значит, их размещение оплачивается из местного бюджета, более скромного, чем федеральный.

Девушка была права. Примерно через час меня и еще трех женщин, которые ехали со мной в автозаке, забрали в общее отделение, чему я была безмерно рада, поскольку я оказалась не в одиночестве. Новый карцер – единственное, чего я боялась на своем пути.

Сперва нас в маленькой кладовой с полками, заполненными тюремной одеждой, каждая из которых была подписана буквами размеров, переодели в новую униформу, тоже зеленого цвета, а прежнюю робу запаковали в пластиковый пакет и куда-то забрали, пообещав выдать обратно, когда придет время отправляться в новое место дислокации. Уже возле самой железной двери отделения я услышала гул большого улья тюремного барака. Этот звук был наслаждением для моего уха – я буду не одна, радовалась я.

Отделение представляло из себя большой бетонный ангар с несколькими окнами на потолке и рядами двух – и трехъярусных железных нар. Туда-сюда шныряли женщины всех цветов и национальностей в тюремных робах. В бараке громко орал телевизор – он был почти под самым потолком на стене справа. Под ним виднелось огромное закрытое пластиковыми жалюзи окно – для выдачи еды, как я сразу догадалась. Также справа находилась туалетная комната без двери, где просто в ряд, без перегородок, стояли белые фаянсовые унитазы, так что сидеть на них заключенным приходилось на расстоянии меньше вытянутой руки друг от друга. В туалетном закутке был также общий душ с пятью душевыми лейками, торчавшими из стен по периметру, так что всем заключенным приходилось мыться одновременно, бок о бок. Душ от туалетов и ряда раковин отделяла потрепанная пластиковая занавеска, слева от которой торчал приваренный к стене железный табурет, куда полагалось складывать одежду.

Меня проводили к койке номер 11, там уже был резиновый тюремный матрас и серое шерстяное одеяло, а в моем вещмешке, выданном при переодевании, я обнаружила две коричневые простыни, маленькое выцветшее серое полотенце, оранжевые трусы, рулон туалетной бумаги и маленький пакетик с мылом, шампунем и тюбиком зубной пастой размером не больше мизинца. Мне очень повезло, так как моя верхняя полка была последней в ряду и голова, таким образом, оказалась у стены. Это давало хоть какое-то ощущение защищенности. От соседки слева меня отделяла тоненькая железная стенка-сетка, так что у меня было полное ощущение присутствия в социуме, которого я так желала. В отделении объявили отбой, телевизор погас, приглушили свет, пора было спать. Я закуталась в одеяло и моментально уснула.

– Подъем! Готовься к счету! – прогремел страшным эхом громкоговоритель в тюремном бараке для человеческого скота.

Женщины стали одна за одной быстро спрыгивать с коек и строиться у своих нар, чтобы двое надзирателей, идя между рядами, смогли посчитать нас по головам. Когда счет был закончен, соседки подсказали мне, что пора выстраиваться в очередь за подносами с завтраком. Мы втянулись в длинную вереницу женщин, которая выстроилась между рядов нар.

– Видишь, – показала мне стоящая позади женщина на голову змеи-очереди, – туда никогда не лезь, а то нарвешься на проблемы. В начале очереди всегда стоят старухи. Это дань уважения. Усвоила?

Я кивнула.

Напротив окошка с едой по центру зала стояли длинные пластиковые столы с приваренными к ним железными табуретами. Мест для всех, разумеется, не хватало, так что кто не успел, тот опоздал – с подносом нужно было исчезнуть в своем закутке, где к стенке был приварен столик с двумя табуретами. Правда, на практике там поесть было невозможно, потому что столики занимались теми заключенными, которые уже пробыли в тюрьме длительное время. Оставалось только кушать, сгорбившись на верхней полке. Тут имелся серьезный риск заляпать липкой овсянкой постельное белье, стирать которое будет негде, а новое можно получить только раз в месяц. Учитывая то, насколько грязными были пластиковые подносы с едой, эта угроза была вполне реальной. Место я занять, конечно, не успела, а потому на свой страх и риск примостилась на койке в позе лотоса с подносом на коленях.

– Хай, – раздалось откуда-то снизу.

Я вытянула шею, заглядывая туда, откуда доносился голос. Там на меня смотрела и улыбалась наполовину беззубым ртом белокожая, сплошь татуированная невысокая пятидесятилетняя женщина в очках с толстыми стеклами в тяжелой черной оправе, отчего она была похожа на пучеглазого филина.

– Привет, – улыбнулась ей в ответ я.

– Меня зовут Фэнтези, – низким голосом сообщила женщина-сова, – ты откуда?

– Вирджиния, – сказала я. – А ты?

– Я – местная, тут уже полгода, – произнесла Фэнтези, – как тебя звать-то?

– Мария, – улыбнулась я. – Очень приятно познакомиться.

Фэнтези была старожилкой отделения. Она знала всех и все держала под контролем. Приветствие новеньких было ее нормальной практикой, чтобы ввести нас в местные порядки. Она быстро опросила меня на предмет моих знаний и умений и тут же заключила, что я – очень полезное приобретение.

– Математику знаешь? Это хорошо, – закивала она, – тут паре девок требуется помощь. Ну, только ты сама с ними договаривайся по оплате за труд.

– Мне не нужно оплаты, для меня это в радость, – ответила я Фэнтези.

– Ну как знаешь.

Так моя новая подруга представила меня двум белым девушкам, которые готовились к сдаче экзамена. У них была всего одна книжка на отделение, но мы распределили время так, чтобы они могли заниматься сперва со мной, а потом и самостоятельно. Мои ученицы, как и Анжелика, которую так и не перевели сюда, оставив медленно существовать на полу между жизнью и смертью, были местными заключенными. Для них «Шейди Грейди» была не транзитным пунктом, а постоянным местом жительства, где они отбывали наказание. Сорокалетние ученицы очень старательно подходили к занятиям. Школу они бросили, не закончив, на частных учителей у них никогда не было денег, а тут подвернулась я. Они усиленно предлагали мне плату за труд, обещая принести получше униформу из прачки, где работали, или новые носки и трусы, и, признаюсь, пару раз я не стала отказываться. Нижнее белье было на вес золота – заключенным выдавали двое оранжевых одноразовых трусов из полиэстра, наподобие тех, что надевают для массажа в салонах красоты. Только носить их полагалось месяц, так что, если у кого-то была возможность достать белье, это считалось невероятной удачей.

Уже в первый день пребывания в «Шейди Грейди» я решила возобновить свои тренировки, так что, найдя свободное от людей место недалеко от телевизора, я принялась отжиматься и делать приседания. Ко мне в момент подтянулись трое совсем юных индейских женщин, которые, узнав, что я раньше в тюрьме вела тренировки для заключенных, стали упрашивать меня принять их в «фитнес-клуб». Я составила нам программу тренировок, максимально щадящую для находившихся уже больше полугода взаперти в тюремном бараке женщин, и мы начали заниматься каждый день в час дня – раньше они проснуться все равно не могли. Я же утром, пока все спали после завтрака, просто бегала по бетонному полу кругами между рядов тюремных нар, в одних носках, чтобы не тревожить дремлющих дам.

Фэнтези стала моей самой близкой подругой. Мы вместе ели на ее нижней полке, так что у меня отпала необходимость бороться за место за столом. Она много рассказывала про своих многочисленных детей и любовные похождения, от нее я черпала знания про тюрьму, в которой она провела большую часть своей жизни, и научилась ладить с некоторыми надзирателями, которых Фэнтези охарактеризовала как «хороших людей, выполняющих плохую работу». Хорошие надзирательницы были иммигрировавшими в США белокурыми немками среднего возраста, которые в надежде на лучшую жизнь и бравую военную карьеру переселились в Оклахому. Славной службы не получилось, и женщины пошли работать в тюрьму. Немкам я очень понравилась, потому что, по их словам, они очень уважали русских за их стойкость, храбрость и образованность. Вдобавок ко всему я со школьных лет изучала немецкий язык, и это моментально «купило» мне расположение надзирательниц. От них Фэнтези узнавала, когда заберут и привезут следующую партию заключенных, она могла договориться, чтобы кому-то сменили койку, а также подстрогать с их помощью купленный в тюремном магазине огрызок карандаша для письма. Последнее для меня было особо ценно с учетом моих учебных занятий.

От них же я узнала, с чем было связано то смятение маршала, проверявшего документы заключенных, когда меня выводили из самолета. Оказалось, в моих документах на этапирование было «случайно» совершено несколько «маленьких» ошибочек. Так, например, моя фамилия имела лишнюю букву, дата рождения сделала меня на два месяца и один день старше, а статья, по которой меня приговорили к отбытию тюремного срока, из сговора превратилась по пути из Александрийской тюрьмы в шпионаж. Эта случайная ошибка и стала причиной помещения меня в специзолятор в тюрьме Северной Вирджинии и отказа мне в праве на связь с родителями. Благодаря этой маленькой оплошности российское консульство почти три недели не могло со мной связаться – они-то подавали запросы на общение со мной, а в тюрьме был человек с совершенно другим именем.

Когда я узнала об этой в прямом смысле диверсии службы маршалов, мои ладони покрылись мокрым липким потом. То, что я уже три недели находилась на общем режиме, а не в подвале карцера, было невероятным чудом, которое, впрочем, могло очень скоро закончиться. Видимо, из-за большого числа заключенных администрация тюрьмы не особо вчиталась в мои документы, но в любой момент ситуация могла измениться в худшую сторону.

И я была права.

Заключенным было разрешено общение по видеосвязи через терминал – обычный небольшой монитор в центре зала. Эта милость тюрьмы была связана с тем, что личные свидания, даже через стекло, в «Шейди Грейди» не проводились, равно как и встречи с адвокатами – из-за отсутствия помещения, пригодного для этих целей. Записавшись в очередь и оплатив с тюремного счета, который пополняли с воли, около 7 долларов за 15-минутное общение, можно было увидеть родные лица. Кроме того, устройство позволяло записывать видеосообщения, за отправку которых тоже была определенная такса. Так я решила записать видеообращение к своей семье и всему российскому народу сразу. Мои адвокаты подали апелляцию по делу, стараясь убедить суд том, что мой приговор несправедлив, а статья о деятельности иностранным агентом без регистрации – неконституционна по своей сути, а на это были нужны деньги. Моим родителям было очень тяжело, потому я собрала всю свою волю в кулак, чтобы выглядеть максимально хорошо. «Русские не сдаются», – сказала я в завершении своего обращения, может, себе, а может, всему миру, держа в голове все то, что уже выпало на мою долю, а также то, что еще ждет впереди. «Не дождетесь, – думала я. – Фигу вам».

Это видео увидело свет и стало, как мне сказал папа, очень популярным. Я не знала, насколько, но одно я точно чувствовала нутром: американские власти мне этого никогда не простят. Империя зла должна была нанести ответный удар.

Тем утром наши маленькие окошки в потолке тюремного барака заливал сильный дождь, отчего, несмотря на лампы дневного света, в помещении царил серый полумрак иногда со вспышками молнии, обретая зловещий стальной оттенок. Стены, казалось, сотряслись от глухих раскатов грома.

В штате Оклахома было объявлено штормовое предупреждение из-за длившихся уже несколько дней проливных дождей. Телевизор на стене показывал потоки дождевой воды, стремительно несущиеся по улицам маленького городка Чикаша, смывая все на своем пути. Сильный ветер наклонял деревья к земле.

Заключенные стали медленно сползать с железных нар и стягиваться в очередь – зеленую змею для получения подносов с завтраком – овсяной кашей и булочками с липким серым соленым соусом грейви из подливки, которая готовится на мясном соке, оставшемся на сковороде после жарки мяса.

До моей очереди оставалось всего несколько человек, как вдруг по громкой связи объявили мою фамилию. Нужно было подойти к огромной стеклянной стене, одностороннему зеркалу, через которое нас было видно, а наблюдавшие оставались скрытыми от глаз заключенных, и, лишь приблизившись почти вплотную, можно было разглядеть находившихся внутри надзирателей. В стене где-то на уровне метра над полом было окошко, через которое полагалось вести диалог с охранниками, получать по мере необходимости туалетную бумагу и передавать документы.

Сердце почуяло неладное, но делать было нечего, и я направилась к окошку. Надзирательница приказала мне подойти к двери слева от стены-зеркала и ожидать, когда меня заберут.

«Куда?» – ломала голову я, пытаясь убедить себя, что меня не постигнет участь исчезнувшей вчера за этой дверью моей фитнес-подопечной Фейт, которая так и не вернулась на свои нары.

Послышался щелчок, после которого полагалось потянуть дверь на себя. Так я оказалась в уже знакомом помещении-предбаннике, отделявшем тюремный барак от улицы. Внутри меня ожидали трое – два мужчины и одна женщина в черной униформе.

– Вещи собрать и с ними на выход, – грубо сказала надзирательница.

– Что? Зачем? Куда опять? – пыталась узнать я хоть что-то о своей судьбе, впрочем, не особо рассчитывая на ответ. Так уж положено, чтобы заключенный находился в постоянном нервном напряжении, гадая, что ему предстоит.

– Как придем, узнаешь, – рассмеялась в ответ женщина в черном.

Я покорно вернулась к своей верхней железной полке с номером 11 и стала собирать вещи в большую пластмассовую корзину с крышкой. Вещей было немного: пара комплектов зеленой униформы, коричневые шорты и грязно-зеленые футболки. Вокруг меня столпились мои подопечные в учебе и спортивных занятиях.

– Бутина, ты куда? – стали допытываться они.

Наконец подошла и Фэнтези:

– А ну разбежались, – шикнула она на женщин, и они, зная, что с Фэнтези шутки плохи, мгновенно расползлись по углам.

– Малыш, ты что натворила? – спросила она, когда мы остались одни. – А, впрочем, ясно: ты и нарушение тюремных правил – вещи несовместимые. Повод им все равно не нужен. Так слушай, я там была много раз. Это карцер на третьем этаже основного корпуса тюрьмы. Там уже пару лет сидит Джей, когда будешь на перерыве в общем холле, поговори с ней через дверь. Скажи, что от меня. Она хорошая девчонка, совсем ребенок, правда. Господи, надеюсь, это ненадолго. Ну ты, короче, держись там, ладно?

Голос из громкоговорителя снова прокричал мое имя. Пора было идти.

– Фэнтези, спасибо тебе за все. Я никогда тебя не забуду, – сказала я и, схватив пластиковую корзину, быстро пошла к выходу.

За дверью охранники надели на меня кандалы, наручники и цепь, придерживая за плечо, вывели на улицу, и через несколько секунд я оказалась в автозаке.

На заднем сиденье грязного автозака, окна которого заливали потоки дождя, я, едва шевеля губами, читала «Отче наш», прося Господа лишь о том, чтобы он дал мне сил пережить новое испытание и не оставлял меня одну.

Через пару минут машина въехала в гараж, дверь со скрипом поползла вниз и, наконец, глухо ударилась о бетонный пол. Меня выгрузили из кузова и отвели в коридор приемного отделения основного здания тюрьмы, туда, где оформляли при поступлении. Там я сидела на лавке, сжавшись в маленький комочек и трясясь от страха, понимая, что меня ждут дни, а может, даже месяцы одиночки.

Крупная женщина в форме подошла ко мне, и я, наконец, узнала, за что мне «прописали» воспитательный карцер – за то записанное накануне вечером видеообращение к россиянам. Я пыталась что-то возразить, говоря об американской конституции и первой поправке, закрепляющей свободу слова, в ответ на что надзирательница только громко рассмеялась и приказала мне «поднять задницу» и идти вперед в комнату для переодевания. Там мою зеленую униформу заменили на оранжевую, которая полагалась обитателям карцера. Лифт поднялся на третий этаж, где, как я уже знала, за бесконечными коридорами с железными дверями меня ждал страшный карцер с камерами без окон.

Моему взгляду открылся небольшой, примерно пять на пять шагов, бетонный зал грязно-бежевого цвета с двумя железными столами и приваренными к ним по кругу табуретками. Вокруг располагались металлические двери с маленькими окошками и закрытыми на ключ отверстиями для подачи еды. Надзиратель открыла большим ключом дверь третьей камеры, и я вошла внутрь. Каковы же были мое удивление и огромная радость, когда я увидела, что в углу нижних нар сидит, съежившись и уставившись в стену, Фейт. Увидев меня, она подпрыгнула на своих тоненьких ножках с острыми коленками и бросилась мне на шею:

– Бутина, тебя мне Господь послал. Боже, какая радость, я буду не одна!!! – кричала она, обнимая меня так, что было трудно дышать.

– Фейт, этого не может быть. Меня всегда держали одну, а тут ты. Боюсь, что это ошибка, которую они скоро осознают и исправят, – сказала я, когда Фейт освободила меня из своих объятий.

Но все же мои молитвы были услышаны. Я была не одна. Розововолосая молодая девчонка двадцати с хвостиком лет с говорящим именем Faith, что в переводе на русский означало Вера, стала моим спасением. Правда, иногда мне казалось, что этой веселой хохотушки, похожей на Алису из Страны чудес своей экстравагантностью, непомерной наивностью и искренностью, вовсе нет, что она – лишь плод моего воображения, созданного от невозможности дальнейшего одиночества. Но этот «плод» был реальным, невероятно любознательным и говорливым.

Наша с Фейт камера в два на пять шагов максимум представляла из себя полностью железный бункер с двухъярусными нарами, на расстоянии протянутой руки от которых была металлическая раковина, совмещенная с туалетом, и маленький железный столик с приваренными табуретами. Окон в камере не было, свет излучала только одна длинная лампа дневного света на стене под потолком.

По правилам карцера 23 часа в сутках мы должны были сидеть в нашей камере взаперти, и лишь на час в день нас выпускали в общий зал с телефоном, телевизором, микроволновой печью и грязным душем, прямо на который был направлен красный глазок камеры. Кроме нас с Фейт, в отделении карцера были и другие заключенные, но мы никогда не встречались, так как положенный час мы получали по очереди. Разговаривать с остальными заключенными можно было только через дверь.

Когда следующим утром нас с Фейт выпустили на положенный час в общий зал, я, вспомнив завет Фэнтези, аккуратно заглянула в окошки соседних камер. В одной из них сидела в углу верхней полки маленькая кудрявая девушка-латиноамериканка, совсем подросток. Это, как я полагала, и была Джей.

– Привет, – постучала я в дверь, и девушка, вздрогнув, подняла голову. Я жестом попросила ее подойти. Она послушалась, аккуратно спустилась с верхней полки, использовав в качестве отсутствующей как факт в камере лестницы раковину и унитаз, подошла ко мне и внимательно, прямо в глаза уставилась на меня.

– Ты – Джей? – спросила я. – Меня зовут Мария Бутина. Твоя подруга Фэнтези просила передать тебе привет.

– А, Фэнтези, – улыбнулась девушка. – Ей тоже привет.

Джей уже пару лет сидела в одиночной камере карцера. Ее взяли в составе какой-то преступной группы. Для общего барака она не проходила по возрасту – была несовершеннолетней, потому ее решили запереть в одиночку, наверное, пока не повзрослеет. Джей очень любила читать, и я попросила моих друзей на воле отправить на ее имя парочку толстенных романов. Джей никто не писал, она никому не звонила, к ней никто не приходил. Она просто жила один день, потом второй, перечитывала по миллиону раз одни и те же книги и играла в карты сама с собой.

Собирая вещи, я успела утащить из общего барака книжку про космос, которую за день до того мне почтой прислал Джим. Узнав это, Фейт стала весело скакать по камере:

– Я же всегда говорила, что я мечтаю изучать космос! Помнишь, я тебе говорила, что меня манят звезды. Я всегда завидовала девчонкам, которых ты учила математике, до меня так и не дошла очередь. А теперь ты будешь моей учительницей. Только моей!

– Что ж, Фейт, давай читать вслух по очереди, раз книжка у нас одна, – предложила я.

– Давай, давай, давай. Начнем прямо сейчас! – уверенно заявила Фейт и выхватила у меня книгу.

Когда она начала читать, я поняла, что такими темпами мы и первую страницу не прочтем. Фейт в свои двадцать читала медленно, как первоклассница, по слогам, но очень старалась.

Немного послушав эти потуги, чтобы не обидеть девушку, я предложила продолжить сама, в порядке очереди, как мы договорились, и, взяв книжку, начала читать, медленно и с интонацией, как когда-то читала мне бабушка.

– Так, стоп, – вдруг прервала меня Фейт. – А что такое Солнечная система?

Я удивленно посмотрела на нее и поняла, что космос мы будем изучать с самых азов.

– Давай я тебе лучше покажу, – улыбнулась я и, взяв в руки маленький огрызок карандаша, стала рисовать прямо на стене солнце и восемь планет нашей Солнечной системы.

Фейт завороженно смотрела, как на маленьком, не занятом безумными монстрами и мольбами о помощи пространстве железной стены появляются планеты, а вот и огромное солнце. Я рассказала ей про знаменитых астрономов, а потом и про первого человека в космосе – Юрия Гагарина, гражданина СССР.

– Так, стоп, – снова остановила меня Фейт, – а что такое СССР?

– Это моя родина, Фейт, но этой страны больше нет, к сожалению, – вздохнула я. – А теперь – спать. Завтра продолжим.

Но Фейт так и не узнала, что это за страна. Ранним утром ее перевели в другую камеру, оставив меня в одиночном карцере. А после обеда меня, заковав в кандалы, повели к начальнику тюрьмы.

– Здравствуйте, заключенная Бутина, – встал из-за стола пожилой крепкий мордатый мужик, одетый в грубую фланелевую рубаху и потертые джинсы в сочетании с тяжелыми армейскими ботинками и бейсболкой, которая, правда, лежала в стороне, а не покоилась на его растрепанной седой шевелюре.

Людей такого склада я повстречала немало, в основном на аграрных просторах Среднего Запада США: в Южной и Северной Дакоте, Небраске, Висконсине и Миннесоте, а в самой концентрированной массе, конечно же, на съездах Национальной стрелковой ассоциации США. Их называют «реднеки» или, в переводе на русский, «красношеие» – это насмешливое прозвище жителей американской глубинки. Происходит это прозвище от того, что много работающие под открытым небом люди получают характерный загар шеи и плеч. Они любят пить пиво и не любят геев, они пахнут машинным маслом, а под кроватью у них собран целый арсенал различного вооружения, начиная от небольших пистолетов и ножей и заканчивая противотанковыми гранатами. Каждый реднек очень ждет того несчастного домушника, который отважится забраться к нему в дом.

Рабочий кабинет начальника тюрьмы был завален всякой всячиной: на полках, столе и этажерках громоздились какие-то книги, картины, разные шкатулочки, пустые коробки, деревянные статуэтки, кошачьи миски, дротики для дартса и еще куча хлама. Позади мужчины во всю стену растянулся огромный тряпичный желтый флаг с изображением гремучей змеи, свернутой в клубок и готовой нанести удар. Под изображением змеи имелась надпись: «Не наступай на меня». Я знала, что это гадсденовский флаг – исторический флаг США и один из символов либертарианства. Он стал символом американского патриотизма, несогласия с правительством и поддержки гражданских свобод.

– Меня зовут мистер Купер. Я директор этой тюрьмы, – представился мужчина.

– Здравствуйте, – испуганным голосом ответила я, – меня зовут Мария Бутина. Извините, руку я вам пожать не могу.

– Мне известно, кто вы, – ответил мистер Купер, – присаживайтесь, пожалуйста.

«Я так и знала, они подняли мои документы и обнаружили, что меня никогда не должно было быть в общем отделении. Шпионы, пусть и только на бумаге, заслуживают карцера. Но «пожалуйста?! присаживайтесь?!», – подумала про себя я, – что-то новенькое».

Я тихонько прошла между грудами вещей и присела на краешек мягкого кожаного кресла в углу кабинета. Это было очень необычное ощущение после бетонных и железных кроватей. Я молча внимательно смотрела на директора тюрьмы, ожидая, что же будет дальше.

– Шоколадку будете?

– Что, простите?

– Шоколадку будете? Вы же без завтрака, – он со скрипом выдвинул нижний ящик стола и протянул мне маленькую плитку шоколада в обертке с изображением американской стодолларовой банкноты. – Ешьте, ешьте, – добавил он. – Только пусть это останется между нами. Мне не положено давать шоколад заключенным.

– Спасибо, – я протянула закованные руки и взяла маленькую плитку. Не зная, что означает эта странная доброта, я предпочла просто держать ее в руках, пока ситуация не прояснится, хоть есть и хотелось невероятно.

– Мария, – неожиданно он назвал меня по имени. – Ваши адвокаты обратились ко мне с прошением перевода вас из изолятора в общий режим. Я хотел бы поговорить с вами об этом лично. Я сам не вижу препятствий вашему нахождению с другими заключенными и понимаю, как это страшно быть запертой в отделении административной сегрегации в одиночной камере, но я не могу этого сделать. Вы на днях записали видеообращение, которое теперь крутят по телеканалам всего мира. Посмотрели его также и в службе маршалов. Так они узнали, что мы определили вас на общий режим, где вас, учитывая вашу статью обвинения, быть не должно. В моей тюрьме вы по запросу службы маршалов, они платят за пребывание здесь, они же определяют условия, в которых заключенные должны находиться. Я не могу вернуть вас обратно, на общий режим. Маршалы полагают, что для вашей безопасности вы должны быть изолированы. У них есть основания полагать, что КГБ, ну, знаете, российская спецслужба, попытается вас убить.

– Извините, – тихо сказала я, собравшись с силами, – но КГБ больше нет.

Не заметив моего комментария, мистер Купер продолжил:

– Если честно, я считаю, что вы ни в чем не виноваты. Это все эти игрища вашингтонских политиков. Они просто сделали из вас козла отпущения за собственные просчеты во внутренней политике. Они думают: мы, реднеки, тупые фермеры и ничего не видим, но это далеко не так.

– Спасибо, – прошептала я.

– Так вот, я почитал про вас, вы молодец с вашей оружейной организацией, смелая вы девушка, что сказать. Знаете, я тоже член НСА, и на всех съездах был. Но, Мария, не в моих полномочиях перевести вас в общий барак к другим заключенным. Вы должны быть в сегрегации.

Я смотрела на него безучастным, лишенным надежды взглядом. «Понятно, – думала я. – Но сколько же еще издевательств мне предстоит вынести?»

– Но вы мне нравитесь. Я думаю, что все это нечестно, Мария, – продолжил он. – Давайте так, я вам намекну: скажем, если бы этот разговор состоялся через неделю, вас бы тут уже и не было, – улыбнулся он.

– Меня заберут во вторник? – догадалась я. Директор, как я поняла, намекал на перевод в колонию, место, где мне предстояло пробыть все оставшееся время до выдворения из США.

– Я вам этого не говорил, но повторюсь, через неделю вас тут бы уже не было, – снова приветливо улыбнулся мистер Купер.

– Скажите мне одно: супермакс?[25] – я смотрела ему прямо в глаза.

– Нет, побойтесь Бога, Мария, зачем вас в супермакс? – удивился он.

– Мистер Купер, они же держали меня как террориста почти четыре месяца в одиночной камере, – тихо ответила я.

– Нет, нет, вас не отправят в супермакс. Это другая тюрьма, практически минимальный уровень безопасности. Больше я ничего не могу вам сказать, простите, – грустно закончил он.

– Понятно, мистер Купер. Пожалуйста, только не оставляйте меня одну. Верните мне хоть соседку. Я не смогу больше одна. Я сойду с ума, – просила я директора тюрьмы.

– Я не могу, Мария. Я правда не могу. Вам положено быть в изоляции. Пожалуйста, не смотрите так на меня, я не могу. Это не мое решение, – оправдывался он.

– Понятно, мистер Купер, – безучастно сказала я.

– Тьфу ты, – тяжело выдохнул он и пожал плечами. – Бутина, что же мне с тобой делать-то?! Бедная девушка. Вот сволочи. Давай так. Мне все равно на пенсию скоро, так что я сделаю для тебя то, что я никогда не делал в своей жизни. Я разрешу тебе соседку, но при одном условии: только если кто-нибудь из женщин на общем режиме добровольно согласится разделить с тобой эту печальную участь, не задавая вопросов и потом не болтая о том, что произошло. Тогда я поселю вас вместе. Есть у тебя такой человек на примете?

– Фэнтези, – моментально выпалила я, сама удивившись своей реакции.

– Кто?

– Простите, это ее прозвище, имени я не знаю, – и я описала мою тюремную подругу.

– Судя по описанию, это заключенная Блэк, – нахмурился он, – но этого просто не может быть. У вас не может быть ничего общего. Вы точно уверены, что это она? Вот посмотрите, – он развернул ко мне монитор. На экране была фотография злобно скалившейся Фэнтези на фоне полосок тюремной линейки, которой замеряют рост заключенного.

– Да, это именно она, мистер Купер, – кивнула я. – Попросите Фэнтези, то есть мисс Блэк, – поправилась я, – ближе ее у меня никого нет.

– Чертовщина какая! Она же прожженная наркоманка, 22 года в тюрьме, тут сплошные статьи за распространение метамфетамина в том числе контрабандой в самой тюрьме, а еще драки! Боже мой, она же монстр!

– Она мой друг, – твердо сказала я. – Она не монстр.

– Хорошо, Мария, как скажете. Но учтите, она не будет знать, почему и насколько она останется с вами в изоляторе. Не думаю, впрочем, что она согласится. Кто в здравом уме пойдет на такое? – он поднял трубку телефона и приказал кому-то связаться с общим отделением.

Через пару минут ему перезвонили.

– Она уже собирает вещи, – недоуменно сказал он, повесив трубку. – И даже ничего не спросила. Услышав, что это вы, сразу пошла собирать манатки. Удивительно: от нее я этого ожидал меньше всего на свете. Ну что ж… Ешьте шоколадку скорей, я не могу разрешить вам взять ее с собой. Можно вопрос? – добавил мистер Купер, пока я быстро поглощала шоколадку. – А вы ненавидите Америку, да? Ну, после всего, что с вами произошло?

Я внимательно посмотрела на директора тюрьмы:

– Нет, мистер Купер. Пока есть такие люди, как Фэнтези, как я могу ненавидеть вашу страну? Мне вас искренне жаль. Видите ли, в чем дело, я, пускай, потеряла свободу, а вы, увы, потеряли страну. Американский народ должен срочно вернуть себе власть, пока не стало слишком поздно, иначе завтра на моем месте окажетесь вы.

Через пару минут меня забрали обратно в карцер, предварительно снабдив тремя любимыми книгами-вестернами из директорской библиотеки о героических подвигах ковбоев Дикого Запада, где главными героями становятся брутальные мужчины, вооруженные пистолетами марки Colt или Smith & Wesson, с помощью которых они сами вершат правосудие, наказывая плохих парней, или спасают мирных жителей и прелестных женщин, попавших в руки негодяев, параллельно пытаясь заработать пару лишних долларов.

К моменту моего возвращения в одиночку Фейт уже перевели в соседнюю камеру. Железная дверь захлопнулась, и я снова осталась одна, без окон, без часов, без настоящего и без будущего. Несмотря на приветливое общение с директором тюрьмы, гарантий того, что он сдержит свое слово и мне на подселение пришлют Фэнтези, не было.

Пребывание в карцере чем-то похоже на залипание в бесконечности – ты вроде жив для себя и вроде одновременно мертв для всего мира, от которого ты отрезан множеством железных и бетонных стен. В Александрийской тюрьме, тоже в одиночной камере, в мои руки попала интересная книжка, основные положения которой навсегда врезались в мою память и множество раз помогали справиться с ощущением потерянности и давящего одиночества. Пытаясь взять себя в руки и хоть чуть-чуть согреться от леденящего то ли ужаса, то ли просто холода камеры, я свернулась в клубочек в углу нижней койки железных нар и снова обратилась к когда-то прочитанным мыслям.

Идея единства или взаимозависимости мира означает, что все во вселенной тесно сплетено воедино. Наше представление, будто мы независимы от других людей и от окружающего нас мира, – иллюзия. Мы – часть природы, а потому, как бы ни казалось, что в каком-то месте или в какой-то момент времени мы отделены от нее, на самом деле мы суть часть вечно текущей субстанции – океана энергии, соединяющего все живое и неживое в единую сеть. Поле, из которого появляются атомы, распространено по всему пространству и времени, подобно паутине. Квантовое поле – это паутина, соединяющая жизнь, энергию, вещество и существование в единую систему. Все, что мы ощущаем, имеет единый взаимосвязанный источник. Таким образом, думала я, они не могут оторвать меня от семьи, от моих друзей, от моего народа и страны. Я всегда буду его частью. Мы связаны невидимыми глазу крепкими нитями, которые никогда не разорвать ни бетонным стенам, ни железным дверям, ибо что могут сделать люди против замысла Творца?! И вообще все это не зря. В этих страданиях должен быть какой-то смысл, план Всевышнего, просто пока сокрытый для ограниченного измерением времени человеческого сознания…

Дверь в камеру отворил надзиратель:

– Твое свободное время, – заявил он, – у тебя есть час.

Я смогу позвонить домой! – обрадовалась я и, как только надзиратель исчез, вылетела в приоткрытую дверь, бросилась к телефону на стене и набрала заветный папин номер.

Автоответчик, предваряющий гудки вызова, проговорил уже знакомые слова, что все мои разговоры будут записаны и отслежены тюремным начальством.

– Алло, пап? Привет, – дрожащим голосом начала я.

– Маша, господи! Что случилось?! Мы тебя потеряли! От тебя несколько дней не было вестей. Адвокаты сказали, что тебя куда-то перевели, – тревожно заговорил папа.

– Пап, у меня все хорошо. Тут просто вышла одна маленькая неприятность, но это временно. Скоро они все решат, – соврала я. Иногда ложь бывает во благо. Конечно же, я понятия не имела, сколько мне еще предстоит пробыть в изоляции и уж точно часть моей фразы про «все хорошо» была откровенным враньем.

– Маш, тут твое видеообращение показывают по всем каналам. Ты знаешь, это вызвало огромный резонанс. Ты молодец, держишься! Знаешь, на меня вышла одна организация. Они пообещали помочь оплатить услуги твоих адвокатов по подаче апелляции по делу.

Я выдохнула: значит, я была права, все действительно не зря. Радость папы, казалось, передавалась и мне.

– Пап, а что за организация? Они меня знают? Зачем им помогать нам?

– Нет, Маша, ее руководитель, Александр Малькевич, говорит, что никогда не был с тобой знаком. Но они все равно решили поддержать тебя, потому что ты наша, россиянка. Он и сам был в подобной ситуации в прошлом году, – ответил папа. – Просто позвонил и сказал, что подключится к сбору средств, чтобы ты смогла продолжить борьбу за свою невиновность.

– Он тоже сидел в Штатах? – удивилась я.

Александр Малькевич, глава Фонда защиты национальных ценностей, российский журналист и член Общественной палаты России, действительно на себе проверил знаменитую открытость и демократизм американского общества. В начале ноября 2018 года он прилетел в США, штат Мэриленд, для наблюдения за проведением промежуточных выборов в конгресс. Через несколько дней, когда Малькевич стоял в очереди на регистрацию на обратный рейс в Москву, к нему подошли люди в черном – несколько агентов Федерального бюро расследований – и сделали ему предложение, от которого, как говорил Майкл Корлеоне в фильме «Крестный отец», он не сможет отказаться – пройти с агентами в комнату для допроса. Там ему сообщили, что его деятельность в качестве наблюдателя на выборах, оказывается, направлена против США. У них был ордер, подписанный судьей штата Виргиния, который предусматривал задержание на предмет тщательного анализа всех электронных устройств российского гражданина.

Малькевич пытался возражать, поясняя, что он участвовал всего лишь «в нескольких мероприятиях научно-политического профиля» на территории США, а «выборы освещал как журналист», причем стал свидетелем «массы нарушений». В подтверждение своих слов он привел факты, что машины для голосования часто выходили из строя, а избирательная система не справлялась с большим потоком людей на участках. Малькевич также упомянул и о «моральном банкротстве» мейнстримовых американских СМИ, которым «в общем-то, уже никто и не верит», а делать собственные фоторепортажи с мест голосования людям запрещено. Такое заявление разозлило агентов еще больше. Они принялись яро защищать систему выборов самой демократической страны в истории человечества, а лучшая защита, как известно, нападение: «А почему вас так интересует наша американская жизнь, а что, мало у вас в России происходит?» – быстро перевели стрелки агенты.

Но по факту никаких обвинений Малькевичу так и не предъявили – связываться с новым международным скандалом, когда повсюду уже гремели российские СМИ о неправомерности моего ареста, а затем и приговора, им не хотелось. А потому они ограничились вручением ему уведомления о необходимости регистрации иностранным агентом (оказывается, так тоже можно по американскому закону, хотя мне даже и уведомления не дали, просто заперли в карцер на долгие месяцы) и проводили до самолета, чтобы убедиться, что страшный субъект покинет страну. Заверив, правда, что визу ему закрывать не собираются и он всегда «велком ту зе Юнайтед Стейтс», желанный гость, как говорится.

Организация, которую представлял Александр Малькевич, Фонд защиты национальных ценностей, стоит надежным форпостом на защите России от иностранного влияния, развенчивает дезинформацию, которую Запад льет как из рога изобилия в неокрепшие мозги нашей молодежи (я много лет была среди таких потребителей этой информации), а также помогает соотечественникам, оказавшимся в беде за рубежом. Причем помогают они не словом, а конкретными делами – кроме моего случая они вели, например, тяжелейшее дело российских социологов, уже больше двух лет находящихся в заключении в тюрьмах Ливии.

– Передай ему спасибо, пап. Я не знаю этого человека, но очень надеюсь, что однажды я смогу пожать ему руку… – прошептала я в телефонную трубку.

Дверь в отделение открылась. Охранник приказал мне вернуться в одиночный карцер – мое время истекло. Я покорно поплелась в бетонный мешок и села в углу железных нар, уткнувшись носом в коленки.

– Халоу, Барби, – в дверях камеры стояла и улыбалась своим почти полностью беззубым ртом моя Фэнтези. – Вот мы и снова встретились. Ну, как ты тут?

– А ты? Ага. А они? – допытывалась у меня Фэнтези о реакции начальника тюрьмы на ее согласие разделить со мной участь пребывания в карцере. – Прикольно. Знаешь, это ж он меня сюда в первый раз-то и запер, только одну. Я тогда поговорила с одной бабой в душе.

«Разговор в душе» означал тюремную драку, поскольку общая ванная с рядом унитазов и раковин, а также душевым закутком с пластиковой занавеской была единственным местом, скрытым от всевидящего ока видеокамер, так что «по душам» говорили именно там. Участников потасовки кто-то сдал надзирателям, а потому Фэнтези загремела в карцер на пару месяцев за попытку убийства заключенной.

– Прокладки есть? – внезапно прервала она наш разговор.

– Что, прости? – удивилась я неожиданной перемене темы.

Фэнтези только приложила палец к губам, призывая меня замолкнуть, а сама полезла в пластиковую корзину, вытащила оттуда прокладку и залепила ей дырочки переговорного устройства на стене.

– Там они нас не услышат, – заговорщически улыбнулась она.

От Фэнтези я узнала много, как сейчас принято говорить, «лайфхаков» или хитростей выживания в тюрьме. Так, например, дырки вентиляции, из которой дул сильный ледяной воздух, можно было заклеить туалетной бумагой. Ее надо предварительно намочить в воде, а потом мокрые куски бумаги налепить на вентиляцию, закрепив огрызками карандашей, идеально подходивших по размеру отверстий. Еще Фэнтези умудрилась наладить контакт с мужским карцером: если громко орать в вентиляцию, когда потоки воздуха иногда прекращаются, можно получить ответ от мужчин-заключенных, тоже, очевидно, прознавших про этот трюк.

– Барби, тебя в тюрьме так убьют. Тебе надо прекращать быть такой добренькой. Мир жесток, детка, – однажды сказала она. – Я буду учить тебя постоять за себя. Первое – это поза. Смотри, – и она распрямила грудную клетку, уткнула согнутые в локтях руки в бока и грозно посмотрела на меня исподлобья. – И выучи вот эту фразу, только говорить ее надо резко, поняла? Повторяй за мной: "Shut the fuck up, for reals!?" В русском переводе что-то вроде: "Да ну ты гонишь?!"

Я попыталась повторить позу и фразу, но вышло так себе. Это очень развеселило Фэнтези, но я не обиделась, и мы продолжили обучение.

– Еще вот это, Барби: «Are you swallowing what I’m spitting?»

Дословно на русском это будет звучать так: «Ты проглатываешь то, что я плюю?», а по смыслу – «Ты втыкаешь?».

Я старательно повторяла за своей тюремной учительницей, не забывая стенографировать тюремный сленг в своем дневнике. «Ты – неисправимый очкарик, Барби», – смеялась Фэнтези.

Вскоре через маленькое окошко в двери мы увидели, что в отделении появились новенькие. С общего режима в одиночную камеру перевели девушку, которая страдала эпилептическими припадками. Это был очень интересный метод лечения человека, который, не окажись рядом вовремя врача, мог с легкостью умереть, но девушка доставляла душевные беспокойства надзирателям барака и отвлекала от общего контроля ситуации в отделении, а потому ее решили просто запереть в изоляторе.

– Фэнтези, господи, что же они творят?! – я обернулась к соседке. – Так же нельзя.

Она нахмурилась.

– Нельзя, да можно. Ладно, сейчас попробуем что-нибудь сделать для этой несчастной, – ответила она и полезла под железные нары. Я изумленно смотрела на происходящее.

Оказавшись под койками, Фэнтези громко постучала по железной стене, смежной с той камерой, куда поместили больную заключенную, и прокричала:

– Вивиан, ты слышишь?

В ответ раздалось несколько ударов.

– Вот, – обратилась Фэнтези ко мне, – когда ей будет плохо, она с нами свяжется.

– Фэнтези, если у нее будет эпилептический припадок, она не сможет с нами связаться, – ответила я.

– Да, что-то я об этом не подумала. Тогда мы просто не будем шуметь и станем спать на полу. Слышимость в пустых железных камерах будь здоров, так что мы услышим, что ей плохо, и позовем на помощь.

Так мы с Фэнтези стали вместе спать на полу. Правда, после первой же ночи выяснилась главная проблема – ливневые дожди продолжали с невероятной силой заливать Оклахому, и по железным стенам нашей камеры текли потоки воды, скапливаясь в большие лужи на полу. Это доставляло массу неудобств, потому что просушить шерстяное одеяло в условиях холодной железной камеры практически невозможно. Запах мокрой шерсти нельзя забыть, но и бросить девушку на произвол судьбы мы тоже не могли. Мы приноровились строить из полотенец баррикады от дождевой воды. Их было проще сушить, но протечки все равно случались.

– Барби, – обратилась ко мне Фэнтези спустя пару дней нашего совместного плена, – я хочу спросить тебя об одной вещи, только без обид, ладно?

– Давай, – кивнула я, оторвавшись от чтения вестерна, щедро дарованного начальником тюрьмы.

– Я была замужем, – начала Фэнтези.

– Тааак, – улыбнулась я, отложив книгу в сторону, – и что?

– За женщиной.

– Долго? – несколько смутившись, спросила я.

– Угу, – кивнула она, – 9 лет, так-то.

– И что ты хочешь этим сказать? – аккуратно продолжила я.

– Короче, ты мне нравишься, Барби. Ну, в этом смысле, больше, чем друг. Ты очень красивая. Я хотела тебя спросить, могли бы мы, ну, встречаться? Нет, ну, если нет, то все останется как есть, будем просто друзьями.

– Фэнтези, – осторожно начала я, – ты очень дорогой друг для меня. Я ценю твой воистину подвиг добровольно отправиться со мной на изоляцию. Я не сужу тебя за твои, скажем, предпочтения, но их не разделяю, так что предлагаю оставить все как есть. Окей?

Фэнтези согласилась, и больше к этой теме мы не возвращались. Она порой просила расчесать мои волосы и иногда немного крепче дружеского обнимала меня. Признаюсь, когда я услышала про ее девятилетний опыт сожительства с человеком одного пола и оценила обстановку, что я взаперти 23 часа в сутки с уголовницей, которая полжизни провела в тюрьме за наркоторговлю и попытку убийства, мне стало не по себе. В голове всплыли картинки возможного печального исхода этой изоляции. Однако позже мне было очень стыдно за эти мысли. Фэнтези была и есть мой дорогой друг. Мы до сих пор периодически разговариваем по телефону. Она все еще отбывает срок, но клянется приехать в Россию, когда освободится. Мои родители написали ей письмо с благодарностью за поддержку, и мы ждем ее в гости после отбытия срока.

Посреди ночи из маленького динамика возле железной двери камеры раздался мужской голос:

– Заключенная Бутина?

– Да, – сквозь сон ответила я. И тут же, вздрогнув, проснулась: это ведь за мной, значит, директор тюрьмы не обманул! Я так боялась, что он соврал или они все переиграли, ведь в штате Оклахома было объявлен «красный уровень опасности», в мае в штате уже было зарегистрировано больше 60 торнадо, и погода не собиралась налаживаться, идя на рекордные разрушения за последние пару лет. Нашу с Фэнтези камеру постоянно подтапливало, и к утру на бетонном полу извивались целые реки дождевой воды. Этапирование заключенных обычно проводилось спецбортом авиации службы маршалов, а в такую погоду самолет вряд ли рискнут поднять в небо.

– Собирайся. Скоро за тобой придут, – настойчиво продолжил голос.

– Сколько сейчас времени, сэр? – этот вопрос я уже задала, спрыгнув с кровати и подлетев к динамику.

– Около полуночи, – голос сделал небольшую паузу. – Они придут за тобой через час.

– Я буду готова, сэр! Спасибо вам! – радостно ответила я.

Час на сборы мне, конечно, не требовался. Я ждала этого дня каждую минуту – сперва месяц в общем бараке тюрьмы, а потом еще неделю в железной без окон камере для особо опасных преступников. Каждый вечер я аккуратно складывала униформу на тюремные тапочки, а поверх них – один-единственный открытый конверт с листочками дневника, надписанный для моего адвоката Боба. Когда меня заберут, я собиралась напоследок лизнуть клейкий край, запечатать конверт и передать надзирателю для отправки. Его обязаны были послать почтой указанному адресату.

Так что сборы заняли у меня не больше минуты. Уже в униформе я залезла обратно на свою верхнюю железную полку и уставилась в потолок, терпеливо ожидая, когда пройдут 59 минут. Сердце, казалось, хотело выпрыгнуть из груди: «Что меня ждет дальше? Какие новые испытания мне готовят американские власти? Снова одиночка или общий режим? Какая она, федеральная тюрьма? Какие там заключенные – такие же, как моя Фэнтези и те милые девушки, которых я встречала на своем пути? А может, они совсем другие – заядлые преступницы, которых на годы отправили за решетку, чтобы они заплатили на свои страшные деяния?» Я на секунду пожалела, что покину наш с Фэнтези маленький, 3,5 × 2 метра, железный бункер, где мы так много играли в карты, я читала ей вслух, а она учила меня делать тюремный лимонад, растворяя мятную карамельку в стакане с водой.

«Что ж, не стоит грустить, – подумала я, – хоть это и страшно, но зато на шаг ближе к возвращению домой». Чтобы отвлечься от мыслей о пугающей неизбежности, я села на бетонной койке, подогнув под себя согнутые в коленках ноги, и тихонько, стараясь не разбудить соседку, которая уже, наверное, видела третий сон и громко сопела, тихонько запела нашу походную песню, которую когда-то в далеком детстве мы, уставшие после исследования гор Алтая подростки, пели хором у ночного костра: «Там птицы не поют, деревья не растут, и только мы плечом к плечу врастаем в землю тут…». Я закрыла глаза, и вот уже и нет вокруг железных стен, а только мерно потрескивают угли костра, а надо мною бесконечное звездное небо.

– Барби? – послышался с нижней полки тюремных нар сонный голос Фэнтези. – Они скоро придут за тобой, да? – ее личико в больших очках с черной толстой оправой смотрело на меня снизу вверх.

– Да, Фэнтези. Надзиратель только что сказал. Я не хотела тебя будить.

Я, конечно, врала. Я очень хотела, чтобы она проснулась, чтобы сказать ей напоследок в очередной миллионный раз, что она спасла меня от страшного одиночества. Я бы обязательно сделала это, но только в последние несколько минут, прежде чем покину камеру. Долгое прощание было бы слишком тяжело для нас обеих.

Даже в полумраке комнаты я видела, что ее совиные глаза наполнились слезами.

– Фэнтези, – шепотом сказала я, – я буду скучать по тебе. Ты спасла меня, спасибо.

– Хватит уже, – она подняла руку и погладила меня по коленке. – Я люблю тебя, Барби. Я тоже буду скучать. Ты не забывай меня, ладно? Я приеду к тебе в Россию и познакомлюсь с твоими родителями и котом, Мейсоном, кажется, – натужно улыбнулась Фэнтези.

– Не забуду. Никогда. Обещаю.

Динамик вновь ожил:

– Собирайся. Охрана будет через пару минут.

– Я готова, сэр! – громко сказала я и быстро спрыгнула с верхней полки.

Фэнтези бросилась мне на шею, и мы обе тихо, почти неслышно заплакали. Дверь щелкнула.

– Мне пора, – аккуратно отстранила я от себя Фэнтези. – Я найду тебя, как только смогу. Слышишь? Я обещаю.

И я вышла из камеры в маленький железный холл. Там меня уже ждала надзирательница. Протянув мешок с униформой Александрийской тюрьмы, она приказала мне переодеться в душевом закутке. Покосившись на красный глазок камеры в углу, я переоделась и отдала женщине тюремную униформу "Шейди Каунти". Забрав вещмешок, она исчезла, оставив меня одну в холле. Все двери камер были заперты, так что мне оставалось только сесть на приваренный к столу железный табурет и ждать неизвестности. Через пару часов мне принесли сэндвич, а потом снова оставили в одиночестве. Наконец, через примерно час, а может, два, точно я не знала – часов у меня не было, а окон в отделении тем более – железная дверь, медленно скрипя, поползла в сторону. Голос из ниоткуда приказал идти вперед по коридору, что я и сделала. Передо мной по очереди отползали в сторону сначала одна, потом вторая, потом третья дверь, вокруг не было ни души, я все шла по длинному лабиринту бетонных коридоров с серыми стенами к ожидающей меня неизвестности.

Наконец в одном из помещений я встретила полную чернокожую женщину-надзирательницу, которая изъяла у меня резинку для волос, отчего те рассыпались по плечам, причиняя массу неудобств грубо щупающей меня по рукам и ногам охраннице в липких черных перчатках. Убедившись, что у меня ничего запрещенного нет, на меня надели кандалы, наручники и соединили руки и ноги длинной цепью, закрепленной на поясе.

Далее меня завели в железный лифт, который со скрипом пополз куда-то вниз. Когда мы оказались на первом этаже, надзирательница приказала мне войти в малюсенькую камеру, где была только железная табуретка, приваренная к полу, а из потолка торчала ржавая душевая лейка, и захлопнула за мной дверь. В камере было холодно и влажно, поэтому я быстро промерзла до самых внутренностей. Но хуже было другое – очень скоро, спустя, наверное, минут 15, стало сложно дышать – вентиляции в этой душевой не было, а помещение было настолько маленьким, что, сидя на железном табурете, до противоположной стены можно было бы дотянуться руками, если бы они не были закованы в наручники. Не знаю, сколько прошло времени, но ситуация стала усугубляться, и я осознала, что нужно что-то делать, пока я не умерла тут от удушья. Возле двери на стене виднелись серая металлическая кнопка и дырочки переговорного устройства, такого же, как и в нашей с Фэнтези камере. Я все смотрела на эту маленькую кнопочку, боясь, нажав ее, вызвать на себя очередной гнев надзирателей. Наконец все стало настолько плохо, что втягивать воздух приходилось с силой, чтобы выжать хоть чуть-чуть кислорода из душной камеры. Я встала с табуретки и дрожащими руками надавила на кнопку. Ничего не произошло. Я нажала еще раз. В камере раздался мужской голос:

– Чего тебе?

– Извините, сэр, но тут нечем дышать, – вздрогнула я от звука собственного голоса.

Динамик не отвечал. Я, осмелев от полученного ответа, – значит, там где-то есть жизнь! – надавила на кнопочку.

– За тобой придут, – рявкнул голос, и снова повисла тишина.

Спустя несколько минут дверь отворилась, и та же надзиратель, которая привела меня сюда задыхаться, кивком головы показала, что, мол, на выход. Я, гремя цепями, вышла из камеры, жадно вдыхая тюремный воздух, который казался мне тогда самым свежим и приятным в моей жизни.

Меня повели в гараж, где уже стоял новенький блестящий белый автобус. Я еле вскарабкалась по ступенькам, стараясь сохранить равновесие в железных цепях, сковывающих движения. Мне указали на место в углу первого ряда. Внутри автобус, в котором транспортировали заключенных, был разделен на две секции, между которыми была металлическая решетка-сетка с дверью. В одной была только я, а из второй секции, в задней части автозака, на меня таращились человек 20 огромных чернокожих мужиков: кто-то в робах, а кто-то в уличной одежде, все закованные в цепи, так же как и я. Неожиданно увидев толпу людей, а тем более противоположного пола, после изолятора, где я была один на один с подругой, я не на шутку испугалась. Заключенные стали что-то громко орать при виде меня, топать ногами и греметь цепями. Но страх быстро сменился радостью – вокруг меня были живые люди! Они шумели и нецензурно ругались, но разве это важно? Это были настоящие люди, а не молчаливые холодные бетонные стены карцера.

– Заткнулись все! – громко заорал надзиратель на разбушевавшуюся человекомассу. Мгновенно повисла тишина. – Ты! – обратился он ко мне. – С мужиками не общаться. Я тебя предупредил.

Я, собственно, и не собиралась ни с кем общаться, но была безмерно рада компании – меня транспортировали не одну, а значит, был шанс, что меня и в тюрьме будут держать в общем режиме, а не в одиночном карцере. Я зажалась в уголок первой скамейки и уставилась в стену. Окна в автобусе были расположены под самым потолком, так что единственное, на что я могла любоваться, это белая железная стена или, когда автобус, наконец, тронется, можно будет увидеть впереди полускрытую водителем дорогу – это была невероятная роскошь и привилегия первого ряда железных скамеек автозака.

Машина медленно выехала из тюремного гаража в ночной тихий город. На каждой кочке цепи гремели, и приходилось напрягать каждую мышцу своего тела, чтобы не слететь со скользкой железной скамьи. Закованной в кандалы и наручники женщине это и вправду непросто. Не прошло и 10 минут, как машина снова остановилась, открылась дверь в передней части, через которую заводили и меня, и я увидела – о, чудо! – что в салон поднимаются по одной еще три девушки из общего режима. Они, увидев меня, разулыбались, но понимая, что за болтовню можно схлопотать наказание, сели по лавкам и затихли.

Когда автозак снова поехал, женщина около меня тихонько прошептала:

– Бутина! Мы уж думали, что больше тебя не увидим. От девчонок тебе – привет. Они так и занимаются зарядкой каждый день после обеда. Вот чудачки, – хихикнула она. Эту женщину звали Кэрон, она не входила в число ни моих учениц, ни подопечных моей фитнес-группы. Маленькая, похожая на лисичку, остроносая блондинка лет 40 с ярко-голубыми глазами, она мотала уже второй срок. За что конкретно, я не знала, мы не были близки.

– Я тоже рада тебя видеть, Кэрон. И очень рада, что девчонки продолжают заниматься, – ответила я, но ее эта информация не особо тревожила. Она уже сидела вполоборота и вовсю строила глазки мужикам за железной сеткой, отчего они, казалось, еще больше зверели, судя по грому цепей за моей спиной в задней части салона.

В следующие 45 минут я видела самый красивый в своей жизни рассвет – автобус ехал на восток: сперва небо впереди было иссиня-черным, и только свет желтых фар указывал нам путь, потом оно стало постепенно светлеть, и где-то вдалеке забрезжил рассвет. Занимался новый день, первый и, как потом оказалось, единственный погожий день этого штормового сезона. Не было ни дождя, ни торнадо, и мы благополучно добрались до аэропорта. Заключенных, как и всегда, в кандалах и наручниках завели в самолет и рассадили по местам. Раздался гул турбин, и он мягко оторвался от земли. Куда мы летели, я не знала, сколько займет перелет – тоже. Мне чертовски повезло, потому что я оказалась у окна иллюминатора и, глядя вниз, пыталась угадать, куда же мы можем направляться? Под нами растянулся ранее не виданный мною ландшафт: темно-зеленый лесной массив с черными реками, извивающимися, будто длинные змеи с блестящей на солнце чешуей. «Ага! Это же джунгли!» – подумала я.

Я оказалась права. Под нами были джунгли огромного национального заповедника Окала. Один из самых больших сосновых массивов в мире растянулся на полторы тысячи километров в северной части самого южного штата в материковой части США – Флориды. Именно туда, на окраину национального парка, на частный закрытый аэродром близ городка Гринфилд, направлялся наш самолет. Аэродром использовался в двух случаях: для доставки самолетов с зэками, как мы, или для обслуживания дорогих частных суперджетов состоятельных господ, которые прилетели во Флориду позагорать на солнечных песчаных пляжах и развлечь себя серфингом на голубых волнах Мексиканского залива.

Самолет, приземлившись, подкатил к огромному ангару, и из него тут же высыпало с десяток вооруженных автоматами людей в военной форме. В иллюминатор были видны стоящие неподалеку несколько автобусов с тонированными стеклами. «Это за нами», – сразу догадалась я. Стекла затемняли, чтобы наши измученные лица и тюремные робы не смущали приехавших в солнечную Флориду туристов, потягивающих кола-колу из больших ярких стаканов, дабы охладить себя от испепеляющей жары летнего дня.

В салон самолета вошли две полные женщины с большими пачками листов – списков заключенных и стали по одному вызывать узников к выходу. Сперва по узкому коридору между пассажирских сидений пошли один за другим, шаркая ногами в кандалах, чернокожие мужчины с бородами и густой черной кудрявой шевелюрой. А за ними вызвали и меня, первую из женщин в самолете. Сердце снова ушло в пятки: «Господи, только не спецусловия, иначе снова в карцер? На дворе май, при наилучшем раскладе, с учетом вычета за примерное поведение, меня ждет пять месяцев до депортации. Еще 150 дней к 117, проведенным в одиночке, я не выдержу». Но делать было нечего, я кое-как вылезла из своего сиденья и, гремя цепями, поплелась к выходу, будто на казнь.

– Номер? – резко спросила меня женщина с листами.

– 364794, – ответила я.

– Статья?

– 371, заговор против Соединенных Штатов Америки, – оттараторила я.

– Все верно, – ответила женщина и улыбнулась.

Неужели, подумала я, на этот раз мою статью в документах указали правильно? Ведь до этого служба маршалов намеренно ошиблась в моих документах, указав в качестве статьи обвинения «шпионаж», и эта «ошибка» стоила мне пары недель особых условий – тюремного карцера. Впрочем, ошиблись они «случайно» и в дате моего рождения, а также в моей фамилии. Из-за этого недоразумения российские консулы никак не могли обнаружить моих перемещений по стране.

Я аккуратно, по-пингвиньи, спустилась по железному трапу во влажную флоридскую жару, прямиком в руки сотрудников Федерального бюро тюрем. Улыбчивые лица этих людей ярко контрастировали с суровыми гримасами маршалов, которые окружали меня в течение всего процесса этапирования. Меня снова обыскали, но уже не так грубо, как я привыкла, и проводили в автобус. Там, о чудо, уже сидели несколько женщин. На входе в автобус мне в руки сунули коричневую коробочку с сэндвичем. Это была первая еда за последние, наверное, 12 часов. Есть мне хотелось, но не так сильно, как пить, однако попросить я не решилась. Вдруг я заговорю, и они, услышав мой русский акцент, осознают свою ошибку и определят меня снова в отдельную камеру, изолировав от общества.

– Спасибо, – тихо сказала я, стараясь не выдать своего иностранного произношения, и заняла место у окна на железной лавке в середине салона. Оказалось, я была последней из моего самолета, кого здесь ждали. Остальных заключенных отправили дальше.

Автобус тронулся, и из окна я увидела шикарный вход в частный аэропорт, окруженный аккуратно постриженными кустиками и ярко-зеленой лужайкой. Через блестящие на солнце стеклянные двери туда-сюда шныряли носильщики багажа в белых футболках поло, помогая только что приземлившимся на частном самолете усталым богатеям с кожаными чемоданчиками на колесиках погружать поклажу в блестящие черные «мерседесы» класса люкс.

Мы отъехали от аэропорта, и следующие четыре часа я любовалась красотами вечнозеленых деревьев заповедника северной Флориды. Из окошка можно было, оставаясь невидимой для пассажиров проезжающих мимо автомобилей, разглядывать простых людей, весело болтающих в салонах маленьких ярких машинок. «Интересно, о чем говорят эти люди?» – думала я. Эти мысли хоть как-то помогали отвлечься от главного тревожащего меня в тот момент вопроса: что меня ждет в федеральной тюрьме и будет ли это новый подвальный карцер без окон. Честно сказать, я не хотела, чтобы мы поскорее приехали, лучше пусть дорога продлится подольше. Возможно, это был последний глоток относительной свободы и социума, который мне предстояло испить до погружения в беспросветный мрак карцера.

Заключенные в салоне разговорились и рассказывали друг другу про свой опыт пребывания в федеральных тюрьмах.

– Извините, – сказала я, немного осмелев, – а в этой тюрьме, куда мы направляемся, есть карцер?

Одна из заключенных, похожая скорей на пухлого мексиканского подростка с короткой стрижкой, чем на женщину, но самая опытная из всех, судя по уверенности речи и детальности рассказов, ответила на мой вопрос:

– Карцер? Не, это не карцер. Это называется ШУ (Special Housing Unit, SHU). Но тебе-то зачем? Ты вроде не буйная? Туда ж за драки отправляют, секс, наркоту и все такое. А с виду по тебе не скажешь… – недоверчиво смерила меня взглядом она.

– Нет, я просто так спрашиваю, – начала оправдываться я. Кажется, девушки не узнали меня, всемирно известную «русскую шпионку-соблазнительницу», и это незнание я хотела сохранить в неизменном виде.

– ШУ – это яма, детка, – продолжила она. Там подвал, короче, и ты туда не хочешь, так что лучше будь паинькой, не доставляй беспокойства надзирателям.

Беспокойства я никогда не доставляла, представить меня участницей потасовки или торгующей в тюрьме наркотой можно было тоже вряд ли. Но мой печальный опыт столкновения с самой справедливой в мире американской системой правосудия уже доказал мне, что для того, чтобы загреметь в тюрьму, а там – в спец-изолятор, нарушать закон не нужно.

– Русская, что ль? – послышалось с заднего сиденья автобуса.

Я вздрогнула и обернулась.

Там сидела белокожая молодая девушка, татуированная по самую шею, с копной спутавшихся блондинистых волос.

– Да, – тихо ответила я. – А что?

– Да не, ничего. У меня просто муженек был русский. Он-то меня сюда и засадил, – прогремела цепями она. – Да ты не ссы, все нормально. Я русских люблю. Просто один козел попался. Русские мальчики, они такие, – улыбнулась она и закатила глаза. – Не то что америкосы, как дохлые рыбы. Фу. За такое я б еще раз села!

Женщины вокруг громко засмеялись, и разговор переключился на обсуждение опыта интимных отношений с представителями мужского пола разных рас и национальностей. Я снова уставилась в окно.

Автобус въехал в столицу штата город Таллахасси – из окна я заметила дорожный знак, приветствующий гостей и жителей столицы, и тут же свернул на небольшую асфальтированную дорогу, на которой не смогли бы разъехаться даже пара машин.

«Внимание! Территория Федерального бюро тюрем США Въезд только для персонала!» – грозно сообщала табличка.

Вдоль окна потянулись три ряда тюремной колючей проволоки, казавшейся серебряной на ярком солнце.

Машина, наконец, остановилась.

– Твою ж мать, – заорала мексиканка-подросток, – это же ШУ. Точняк кого-нибудь туда определят, – продолжила она, внимательно оглядывая пассажирок салона.

Я в ужасе смотрела в окно. Я знала, кто этот «кто-нибудь».

Снова стали называть фамилии заключенных, и женщины одна за другой потянулись к выходу из автобуса. Я же в тот момент четко осознала, что сейчас совершится мой первый акт неповиновения в тюрьме. Это то чувство, когда животный страх берет верх над здравым рассудком. Умом я понимала, что сопротивление не только бесполезно, но и совершенно точно ухудшит мое и без того плачевное положение, но в карцер я больше не могла. Ни за что. Поэтому я тихо встала и пересела на самое дальнее сиденье в автобусе, словно сигнализируя, что вытаскивать им меня придется силой. Так прошло, наверное, пара минут, пока я не осталась в автобусе одна.

– Бутина! – крикнул надзиратель. Я собрала остатки храбрости, медленно поднялась и побрела к выходу из автозака.

Аккуратно спустившись по металлическим ступенькам автобуса на гравий из мелкого серого камня, я тут же оказалась за блестящим забором. Женщин выстроили по периметру загона из железной сетки и по одной освобождали от кандалов и наручников. Надзиратель поставила на землю канцелярский картонный короб, из которого торчали листы бумаги с нашими фамилиями и колонками, видимо, указывающими, куда нас распределят. Я косилась на эти бумажки, стараясь увидеть, что написано напротив моей фамилии – если ШУ, значит, опять карцер, а если что-то еще, то, может быть, и нет. Мне удалось рассмотреть ничего не говорящую мне надпись «В1». Что это значило, я не имела ни малейшего понятия, но успокаивало то, что напротив фамилий пары других женщин тоже были такие же надписи. Это был хороший знак.

Когда с меня последней сняли железо, всю группу повели в краснокирпичное невысокое здание, по лестнице на второй этаж, и заперли в одной камере за решетчатой дверью. Помещение было удивительно чистым по сравнению со всеми предыдущими местами лишения свободы, где мне довелось побывать. Я забилась в угол, стараясь никак не привлекать внимания – может быть, в этот раз я обойдусь без спецусловий за шпионаж, которым я никогда не занималась и в котором меня даже не обвиняли. В камеру вошел надзиратель и выдал каждой из нас правила тюрьмы и лист бумаги, расписываясь в котором мы давали согласие на то, что все полученные нами письма подлежат прочтению администрацией учреждения. После каждую по очереди переодели в новую униформу, на этот раз светло-коричневого цвета, и снова сняли отпечатки пальцев. Потом требовалось по одной пройти через собеседование с начальником отделения, или главным консулом, как его называли.

Я робко вошла в кабинет. За столом сидел пухлый чернокожий молодой мужчина и раскачивался на кожаном стуле.

– Хэллоу… – главный консул стал искать мой файл на заваленном всякой всячиной столе. – Ага! – радостно вскрикнул он, вытягивая пару листов, скрепленных степлером, – кто у нас тут? Мисс Бутина! Отлично. Присаживайтесь.

Я аккуратно села на краешек стула и уставилась на веселого мужчину.

Он задал мне несколько стандартных вопросов про то, кто я, когда родилась, по какой статье, сколько мне назначено, где я училась и так далее.

– Извините, сэр, – сказала я, когда он заглянул в последнюю графу в моем файле, – а в каком я отделении?

– Э, нет, мы до этого еще не дошли, – помотал головой он.

– Вы когда-нибудь пытались причинить себе вред? – услышала я стандартный вопрос, на который у меня уже был готов правдивый и верный ответ.

– Нет, сэр.

– Мистер Хьюз.

– Нет, мистер Хьюз.

– Вы быстро схватываете, мисс Бутина, – довольно улыбнулся он. – А другим?

– Нет, мистер Хьюз.

– Как вы считаете, есть ли какие-либо причины поместить вас в особые условия содержания? – он внимательно посмотрел на меня.

– Нет, мистер Хьюз.

– Вы любите рэп?

– Что, простите? – удивилась я неожиданному вопросу.

– Рэп, ну, музыка такая? – засмеялся мистер Хьюз моему смущению. – Мне нравится рэп. А вам?

– Ну, не знаю. Я не знаток, честно говоря, – ответила я, не желая обидеть человека, от которого сейчас зависела моя дальнейшая жизнь.

– А вы попробуйте, вдруг понравится, – мистер Хьюз снова стал раскачиваться на стуле. – Можете идти.

– Сэр, то есть мистер Хьюз, так в какое отделение вы меня определили?

– В В1. Идите уже. Скоро увидимся, – закончил собеседование он.

Итак, меня, видимо, определили в общий режим. Мистер Хьюз не смотрел на меня с подозрением или удивлением. Кажется, даже не признал во мне знаменитую русскую ведьму. Это было очень хорошо.

Вскоре нас повели в отделение. Когда мы вышли из здания, моему взору открылся огромный, нет, даже бесконечно огромный двор. По центру раскинулась ярко-зеленая лужайка, на ней росло несколько высоких мощных деревьев, по периметру сада шли бетонные дорожки с выходящими на них ступеньками из длинных одноэтажных кирпичных бараков. В самом центре двора возвышался флагшток с желтым тканевым треугольником. Всюду шныряли группы женщин в такой же форме, как и моя, казавшиеся мне, человеку, который почти четыре месяца провел в полной изоляции от людей, целыми ордами. По пути мы оставили нескольких прибывших со мной заключенных в здании с надписью: «С», а моим новым домом оказался барак с латинской буквой «В» с противоположной стороны. В помещении было очень холодно, хотя на улице было, наверное, под 40 градусов влажной тропической жары. В маленьком узком коридорчике по центру была комната с дверью и большим стеклом, откуда нам навстречу вышел надзиратель. Мне он приказал идти направо, а остальным налево. Я потянула на себя ручку деревянной синей двери и вошла в корпус отделения В, вернее его северного крыла. Как я потом узнала, все отделения делились на два крыла. Заходить в чужие отделения строго запрещалось.

Внутри было четыре длинных ряда железных нар, составленных по четыре в каждом закутке, отделенном невысокой, не больше полутора метров, бетонной стеной. Моя койка за номером 092 располагалась посередине отделения, в четвертом закутке или «кубе», как их называли. Отделение громко жужжало. Там было, наверное, около 150 женщин, а в узеньких проходах между койками два человека могли разойтись с трудом, потому останавливаться было нельзя. Я быстро дошла до своего куба. Там кроме меня была только еще одна женщина, на полке под моей.

– Привет, – улыбнулась я, – кажется, я теперь твоя соседка сверху.

– Ну, привет, – нахмурилась она, – странно, ты уверена? Мне никогда не давали соседок. Я не очень схожусь с людьми. Кстати, для информации – соседка тут называется «банки».

– Спасибо, – продолжала улыбаться я, стараясь растопить лед несколько прохладного приема. Надо было предпринять все усилия, чтобы подружиться с банки. В таком замкнутом перенаселенном пространстве конфликт был бы фатален. Вдобавок я наслушалась историй от Фэнтези про тюремные порядки, так что, хоть я и была проинструктирована, как постоять за себя, на практике я бы вряд ли решилась это применить. – Кажется, это действительно моя койка. Но ты не переживай, я очень тихая, обычно читаю, так что я тебя ни чуточки не побеспокою.

– Тогда все будет хорошо. Мы поладим, – на этот раз искренне улыбнулась она. – Лиза, – женщина протянула мне руку.

Моя первая соседка, вернее банки, была пятидесятилетней белокожей американкой с классической мужской фигурой: широкие плечи, узкий таз и небольшой «пивной» животик под внушительного размера грудью. На ее голове были собраны в хвост наполовину седые русые волосы, на бледном морщинистом почти квадратном лице с тяжелым подбородком и узкими губами красовались прямоугольные очки в тонкой серой оправе.

– Мария, – ответила на рукопожатие я. – Уверена, Лиза, мы поладим. Со мной легко.

Ни Лиза, ни кто-либо еще в отделении не проявил никакого интереса к моей персоне. Это было очень хорошо.

Моя банки быстро ввела меня в курс дела. Как оказалось, все заключенные были обязаны работать – сперва три месяца на кухне, а потом – как устроишься. Варианты были разные – от репетиторства на курсах по подготовке заключенных к экзаменам до электромонтеров и садовников, в зависимости от наличия свободных мест и необходимой квалификации. Новички получали две свободные недели до распределения. Лиза работала мясником на кухне и очень гордилась своей должностью. «Миленько, – про себя подумала я. – Соседка-мясник – это то, что нужно». Но, как потом оказалось, втайне Лиза всегда мечтала быть парикмахером. В тюрьме был вариант выучиться на эту профессию, если у тебя оставалось чуть больше года до освобождения. Лиза мотала пятнадцатилетний срок за распространение детской порнографии, и до выхода на свободу ей как раз оставалось пару лет, так что она вовсю готовилась сдать экзамены на поступление в школу парикмахеров на территории учреждения.

– Я, наверное, в репетиторы пойду, – рассказала я Лизе, – я уже с опытом, так скажем.

Фэнтези строго-настрого запретила мне говорить о том, за что меня осудили и сколько мне осталось. Это, по ее словам, считалось признаком дурного тона. Впрочем, Лиза и не спрашивала, так что это упрощало задачу. Если кто-нибудь все-таки приставал с таким вопросом, ответ, заученный во время общения с Фэнтези, был всегда один: «Не так уж и долго».

– Ты больная? – вдруг спросила банки.

– Нет вроде, а что? – удивилась я.

– Ты слишком худая какая-то.

– Да нет вроде, – замялась я, понимая, что уже почти год не видела себя в зеркале, так что все могло быть. Есть от нервного напряжения не очень получалось, но я старалась не забывать приемы пищи. Но результата этих попыток я не видела.

– А где здесь туалет? – аккуратно осведомилась я у Лизы.

– Там же, где и душ, – в конце коридора. Сразу видно, первоход, – хихикнула она.

Я отправилась в тюремную ванную комнату. Увидев невысокие туалетные кабинки, дверцы которых закрывались на шпингалет, я чуть не расплакалась. Такого удовольствия я была лишена целых 11 месяцев. На сто пятьдесят душ в отделении было шесть душей, восемь туалетных кабинок и 12 раковин вдоль стены напротив. А над ними, о чудо, были настоящие прямоугольные зеркала.

То, что я увидела, повергло меня в шок: на меня смотрело худющее лицо с впалыми щеками и взъерошенными волосами, которые спускались по плечам до самого пояса. «Если мама увидит меня в таком виде, – подумала я, – она же не переживет». Дело и вправду было очень плохо. Я потеряла, наверное, килограммов 20–25 и вдобавок ко всему постарела лет на 10. Я была согнута как вопросительный знак, из-за чего подбородок на длинной шее, как у цыпленка, уехал куда-то далеко вперед, а по бокам болтались тощие руки, скорее похожие на обтянутые кожей кости с синими венами. Я уже давно подметила, что и память стала меня подводить – я забыла домашний адрес, а вопрос о том, где я проживала в США, и вовсе загонял меня в тупик.

Тяжело вздохнув, я побрела обратно к Лизе. Захватив полотенце, выданное при приемке, я решила посетить душ. Душевые кабины располагались прямо напротив туалетных. Они были отдельными! Каждая была выложена мелкой желтой плиткой. Имелась и сплошная занавеска. Вещи складывать было некуда, потому заключенные приносили с собой пластиковые стулья, которых на каждый куб полагалось два. Я сходила за стулом и выбрала самую дальнюю кабинку в углу. Все душевое отделение было заполнено влажными клубами пара. Я зашла в кабинку, разделась и выложила вещи на приставленный к шторке стул. В кабинке имелись краны! Не просто железные кнопки, а настоящие краны, которыми можно регулировать температуру воды. Тщательно вымывшись кусочком полученного хозяйственного мыла, я вытерлась, натянула обратно униформу, подняла свой стул и уже двинулась к выходу, как вдруг из соседнего душа высунулась голова пожилой женщины с копной густых седых волос:

– Пс… – шепнула она мне.

Я повернулась и замерла.

– Русская? – тихо сказала женщина.

Я кивнула.

– А вы тоже? – по-русски спросила я, думая, что женщина, возможно, тоже говорит на моем родном языке, но она ответила на английском с каким-то неведомым мне акцентом:

– Нарцисса. Найди меня перед отбоем. 065, – и задернула занавеску, показывая, что разговор окончен.

Я, в шоке от произошедшей беседы, побрела к своей койке. Отбой был в одиннадцать, как сообщила мне Лиза. Настенные часы показывали 22:30, так что можно было отправляться в соседний ряд на назначенную мне женщиной с загадочным именем «Нарцисса» встречу.

Разумеется, я заблудилась, поэтому спросила у кого-то из женщин по пути, где мне найти «Нарциссу».

– А, мисс Новак. Это туда, – указала мне полная афроамериканка. – Ты новенькая, да? Сразу видно. Будь осторожнее с ней, детка.

Нарцисса, пожилая аккуратная старушка, сидела на нижней койке в длинной, до самых пят, серой ночной сорочке. На носу у нее были очки, а в руках толстенная книга, вся в закладках и заметках. На обложке был закреплен маленький фонарик для чтения на длинной гнущейся ножке. Одна половина текста раскрытой книги была на испанском, а вторая – на иврите. Так я догадалась, что женщина, видимо, еврейка.

– Здравствуйте, – осторожно начала я, чувствуя себя не в своей тарелке, что отвлекаю женщину от чтения, – но вы просили зайти.

Она жестом показала мне наклониться ближе.

– Я знаю, кто ты, – шепнула мисс Новак, – не волнуйся, я никому не скажу. Как он?

– Извините, я не понимаю, кто он?

– Твой любовник?

– Что, простите?

– Ну, Манафорт.

Пол Манафорт не был моим любовником, мы вообще никогда не встречались, но в каком-то смысле были очень близкими людьми, так как долгое время отбывали срок под одной крышей – в здании Александрийской тюрьмы, где он, как и я, находился под следствием и провел больше года в одиночной камере, после чего, как и я, превратился в безмолвную тень. С апреля по август 2016 года политтехнолог Манафорт работал руководителем предвыборного штаба Трампа. Он с самого начала был ключевым фигурантом расследования об «иностранном вмешательстве» в президентские выборы 2016 года. Однако ФБР не предъявляло ему обвинений, связанных с Россией, – консультанта отправили под суд за отмывание денег, дачу ложных показаний, незаконное лоббирование интересов Украины и работу в качестве незарегистрированного иностранного агента.

– Извините, но вы меня, верно, с кем-то путаете, – смутилась я.

– Нет, нет, я разбираюсь в политике, не то что эти, – кивнула она головой в сторону группы чернокожих заключенных, громко смеявшихся в кубе напротив, – животные. Завтра утром приходи ко мне в семь утра, пойдем вместе на завтрак. Я познакомлю тебя с нужными людьми. А теперь – пока-пока, – помахала она мне рукой, показывая, что на сегодня это все.

– Хорошо, мэм, – кивнула я, – буду точно в семь.

– Мисс Новак, – поправила меня она.

Когда я вернулась в свой куб и устроилась на нарах, я еще долго не могла заснуть, обдумывая только что произошедшую странную встречу, в которой мою истинную личину опять раскрыли неправильно.

– Первое, что ты должна зарубить себе на носу, – наставляла меня Нарцисса, когда мы шли по бетонной дорожке через двор в сторону большого двухэтажного здания из красного кирпича с вековым дубом справа от входа, – это то, что у тебя здесь нет друзей. Ты – известная личность, и это плохо. Я тебя понимаю, потому что я сама такая, – загадочно улыбнулась мисс Новак. – Ты должна придумать себе новое имя и жизненную историю, чтобы пресечь все вопросы. Нужно что-нибудь неприметное, скучное и обычное, за что тут сидит половина тюрьмы. Скажем, ты сидишь за сговор по отмыванию денег. И зовут тебя, положим, Раша. В Америке ты давно, даже школу тут окончила, но родители – иммигранты, а оттуда акцент. Поняла?

Я покорно кивнула. Идея мне понравилась. Чем меньше я привлекаю к себе внимания, тем вероятнее, что меня не отправят «для моей собственной безопасности» в изолятор.

– Тут мало правильных людей, но я представлю тебя членам нашей еврейской общины. Там качество получше, да и молчать мы все умеем, – продолжила она инструктаж, когда мы уже поднимались по ступенькам столовой.

На входе вытянулась длинная очередь. Когда мы, наконец, попали внутрь, моему взгляду открылись две высокие, на уровне моего подбородка, сервировочные стойки друг напротив друга, из-за которых на нас смотрели сонными глазами заключенные в кулинарных шапочках-сеточках и пластиковых перчатках, ровно таких же, какие носила я, когда была еще Золушкой, а не Рашей.

Следуя примеру мисс Новак, я взяла с высокой стопки пластиковый поднос и поставила на стойку. В него мне тут же большой поварешкой ляпнули овсяную кашу, следующая женщина положила мне два куска хлеба и маленькую пластиковую упаковку джема, а затем на подносе оказалось и красное яблоко. Получив еду, мы прошли в основной зал, где стояли бесконечные ряды пластиковых столов. Устроившись друг напротив друга за средним столом, мы продолжили беседу, вернее, мисс Новак продолжила свой монолог:

– Так, дальше тебе нужно бегом идти к мистеру Торнтону. Он – начальник учебной части. Я попрошу, чтобы он принял тебя на работу. На кухне потеть – последнее дело. Будешь там у них репетитором. Сегодня после обеда на 10-минутной перебежке…

– Мисс Новак, извините, – перебила ее я, – а что такое «десятиминутная перебежка»?

– Ох, – тяжело вздохнула она, – тебя что, ничему не научили? Удивительно, как ты еще не вляпалась. Десятиминутки в начале каждого часа – это единственное время, когда тебе разрешено находиться на главном дворе, перемещаясь между зданиями. Стоять нельзя, только быстро идти из пункта А в пункт Б. Поняла?

Я кивнула, хотя, если честно, было совсем непонятно, но дальше спрашивать, показывая собственную глупость, не хотелось, так что я решила разобраться, как говорится, по ходу пьесы.

– Так вот, после обеда зайдешь за мной, я познакомлю тебя с Финни. Она руководитель нашей еврейской общины. Хорошая и умная женщина. Прикидывается, правда, что она вся такая, – мисс Новак развела руки в стороны и изобразила кривлявшуюся модницу. – Но если отбросить это, она очень даже ничего. Вы поладите, – сказала она, поднимаясь с подносом в руках, который, оказывается, нужно было сдать в окошко посудомойки, откуда валил белый пар и виднелись раскрасневшиеся от жары уставшие лица заключенных.

Узники, как я потом узнала, делали в тюрьме абсолютно все – от приготовления еды и уборки до электричества и ремонта зданий. Получали они за этот труд сущие копейки – хорошей зарплатой считалось 27 долларов в месяц, за подметание дворовых дорожек платили всего 10–12 баксов в месяц, а отпуск полагался только раз в год на одну неделю. Некоторые работали полный день, а те, кто совмещал работу с обязательной учебой, – полдня. На кухне, к примеру, утренняя смена поваров заступала в 04:30 и оставалась до полудня, а вечерняя помогала им готовить обед и уходила после 17:30, когда подавали ужин. Кстати, мы действительно поладили с моей банки Лизой – она уходила к 04:30, а вернувшись в 11, ложилась спать до самого ужина.

Отказаться работать в тюрьме нельзя. За попытку прописывался воспитательный карцер. Самое интересное в том, что это было вовсе не самоуправство тюремной администрации, а закрепленная основным законом Америки обязанность рабского труда. Тринадцатая поправка к Конституции США, запрещающая рабство в стране, была принята в 1865 году. Раздел первый гласит: «В Соединенных Штатах или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должно существовать ни рабство, ни подневольное услужение, кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление, за которое лицо было надлежащим образом осуждено». А это означает, что для полутора миллионов заключенных в тюрьмах США рабский труд – прописанная в законе норма. Большая часть заключенных работает в качестве обслуги заключенных и надзирателей в самой тюрьме, но некоторые могут заслужить особую привилегию и заработать немного больше, подписав обязательство молчать об увиденном и услышанном.

Американское правительство внимательно читало книжки про ГУЛАГ и решило перенять некоторые полезные для свободы и демократии элементы. Так, например, в федеральных тюрьмах еще во времена Великой депрессии в 1934 году появилась специальная, принадлежащая американскому правительству организация под названием "Federal Prison Industries" (Федеральная тюремная индустрия), торговая марка UNICOR. В ее задачи с целью «прививания полезных для жизни на свободе знаний и навыков» входили сбор хлопка, работы в шахтах, возделывание почвы и строительство путей сообщения между городами – железных и автомобильных дорог.

Американским властям бесплатная и бесправная рабочая сила пришлась по вкусу – эффективная бизнес-модель прижилась, и заключенных решили использовать и для армии. Так, узники периодически «бросаются» на производство солдатских шлемов, униформы, обуви и бронежилетов, а кроме того, изготавливают и мишени для тренировок военных США. Пригождаются заключенные и в производстве ракет, в частности, например, зенитного ракетного комплекса Patriot PAC-3 (Patriot Advanced Capability (PAC-3) missile)[26], военного истребителя, находящегося на вооружении ВВС США Макдоннел-Дуглас F-15 «Игл» (McDonnell Douglas F-15 Eagle/Boeing F-15), американского многофункционального легкого истребителя четвертого поколения General Dynamics / Lockheed Martin F-16, который стоит на вооружении ВВС США и поставляется военно-воздушным силам Израиля, Турции и Южной Кореи, военного вертолета Bell / Textron Cobra, «Кобра» (общевойсковой индекс AH-1). Разработанный фирмой «Белл Геликоптер Текстрон» в начале 1960-х годов, он считается первым в мире специально спроектированным серийным боевым вертолетом, с большим успехом применялся во Вьетнамской войне и других вооруженных конфликтах. В начале XXI века вертолеты AH-1 продолжают находиться на вооружении вооруженных сил ряда государств, в том числе и США. Нашлось применение заключенным и в производстве электрооптического оборудования для лазерного дальномера BAE Systems Bradley Fighting Vehicle бронемашины M2 Bradley, которые являются одной из критически важных машин в армии, позволяющей перевозить солдат, обеспечивать огневую поддержку и поражать технику и пехоту врага. «В свете увеличения числа заключенных и увеличения числа осужденных за насильственные преступления, отмечают в компании, программы занятости помогают снизить напряженность в местах лишения свободы. Тюрьмы без полезной занятости для заключенных – опасные тюрьмы, а опасные тюрьмы дорого стоят»[27].

Конечно, заключенные работают не только на армию. В списке полезных для американского общества товаров есть и офисная мебель, аккумуляторы, удлинители, сетевые фильтры, солнечные панели, защитные очки, номерные знаки, простыни и одеяла.

Но и это еще не все. Дальше – больше. Оказывается, лишенные права голоса заключенные все-таки участвуют в политике. Например, в 1994 году узники штата Вашингтон занимались обзвоном избирателей в пользу Джека Меткафа, кандидата на пост конгрессмена США от Республиканской партии, особо подчеркивая в беседах с гражданами, что кандидат – сторонник распространения практики смертной казни в их штате. А уже в наши дни Майкл Блумберг заявил, что «не имел ни малейшего понятия» о том, что в предвыборной президентской кампании тоже работают заключенные[28].

Согласно отчету Службы исследований конгресса, основным покупателем товаров компании ЮНИКОР является американское правительство. Как гордо рассказывает рекламный сайт компании, половина произведенной руками бесправных заключенных продукции уходит прямиком в Министерство обороны США, а остальные пятьдесят процентов распределяются между министерствами юстиции, внутренней безопасности, транспорта, сельского хозяйства и шестью другими. Не брезгует плодами труда узников и Центральное разведывательное управление[29].

Приобретать дешевую продукцию ЮНИКОР можно и коммерческим компаниям. Это несет фантастические конкурентные преимущества на американском и международном рынках, ведь затраты на рабочую силу для производства товаров граничат с нулем. «Заключенные зарабатывают от 0,23 долл. США в час до максимум 1,15 долл. США в час, в зависимости, в частности, от их квалификации и уровня образования», – отмечается в сообщении ЮНИКОР. В некоторых штатах заключенные работают и вовсе бесплатно. Получается, что в месяц можно заработать от 36,6 доллара (40 часов в неделю) до 184. Для сравнения средний заработок американца в час – 27,16, значит, в месяц – 4 353,6. Разница между работой свободного работника и заключенного варьируется от 24 до 119 раз. И важное дополнение – заработок заключенных также облагается всеми налогами, а половина суммы уйдет на оплату штрафов по постановлению суда[30].

Раз заключенные бесправны, а согласно правилам тюрьмы забастовки запрещены, то и отношение к ним – соответствующее, как к расходному материалу, поэтому затраты на обеспечение безопасности тоже стремятся к нулю. Например, никого особо не заботит, что узники, работающие в программе переработки вторсырья, регулярно подвергаются воздействию токсичных веществ[31].

Многие участки предприятий ЮНИКОР работают 24 часа в сутки, и даже пандемия коронавируса им не помеха. Когда один из заключенных в федеральной тюрьме Луизианы потерял сознание, пришивая пуговички к униформе по госзаказу, а спустя пару дней умер от COVID-19, это не остановило работу предприятий компании. Терпение и труд, как говорится, все перетрут[32]. Даже людей.

Стойкость ЮНИКОР приносит свои щедрые плоды только хозяевам рабов. Согласно отчету, в первой половине 2018 финансового года Unicor зафиксировал общий объем продаж в государственном и частном секторах на уровне около 300 миллионов долларов. Создатели этой гениальной идеи гордо отмечают, что только 4 % доходов с продаж товаров идут на оплату труда заключенных, эти деньги за минусом налогов и штрафов в госказну превращаются в ничто. ЮНИКОР также с удовольствием рапортует, что за последние 2 года число заключенных, задействованных примерно на сотне фабрик, увеличилось почти[33] вдвое, а в 2020 году они намерены принять еще на 10 % больше рабов, то есть «работников», конечно[34].

«ЮНИКОР вернулся, и мы здесь, чтобы остаться!» – завершает свой радужный отчет по итогам 2016 года руководитель компании[35]

Как я ни пыталась разговорить заключенных про работу в ЮНИКОРе, они молчали как рыбы. Они уходили туда рано утром и возвращались поздно вечером. Но я не теряла надежды своими глазами увидеть, как работает американский ГУЛАГ.

После обеда я снова направилась в куб мисс Новак, которая обещала познакомить меня с главой тюремной еврейской общины.

Мы дождались десятиминутной перебежки и быстрым шагом пересекли двор. Когда мы прошли через калитку в железном заборе-сетке, моему взору открылось бесконечное пространство свободы. Это был, как его называли, уличный спортзал под открытым ярко-голубым небом, на котором блуждали кучевые облака. По сути, это был громадный школьный стадион, с асфальтированной беговой дорожкой на пригорке. В центре его был футбольный стадион, по левую сторону – небольшая площадка с ржавыми тренажерами под деревянным навесом, доживавшими свой век со времен, когда в этом учреждении была мужская тюрьма, а справа – асфальтированная площадка с одним баскетбольным кольцом и расположенным рядом с ним навесом над рядом толстых резиновых матов. А прямо по центру, за небольшой деревянной будкой-туалетом, располагалось огороженное железной сеткой песчаное поле для игры в бейсбол.

Какой контраст с замкнутым пространством всех тюрем, где я была раньше, – с полным отсутствием возможности прогулок на свежем воздухе, за исключением маленькой бетонной коробки с узенькими окнами-щелками. Да и туда пускали, только когда погода была идеальной – температура должна была быть в промежутке от 20–25 °C, чтобы не выдавать заключенным теплые куртки; за пару дней до прогулки не должно было быть ни капли дождя, чтобы на полу не скапливались лужи, на которых заключенные могли бы поскользнуться (или утопиться?!), а также требовалось отсутствие сильного ветра, чтобы нас не продуло, потому что лечить – дорого. А еще в коробке для прогулок должен был постоянно присутствовать надзиратель, чтобы мы не прошли сквозь стены, а персонала в тюрьме был постоянный дефицит. Проще говоря, получалось, как в известном анекдоте советских времен: «Я имею право? – Имеете. – Значит, я могу? – Нет, не можете».

Поэтому федеральная женская тюрьма в столице штата Флорида действительно показалась мне раем. Может, и правдивы все эти рассказы про знаменитые американские тюрьмы, которые любят показывать посещающим их на западные гранты общественным деятелям, в том числе из России. Кормят неплохо, есть даже площадка для бейсбола и беговая дорожка. Все так прилично, чинно и благородно. Но все это напоминало знаменитую американскую игрушку-розыгрыш, так называемую Jack-in-the-box («Джек в коробочке», также по-русски «попрыгунчик»), которая внешне выглядит как коробка с ручкой, если покрутить которую, проигрывается мелодия. Но в какой-то момент у коробки неожиданно открывается крышка, и из нее выскакивает фигурка, обычно клоун или шут, пугая бедное дитя, которое тут же заливается слезами.

Как только мы оказались внутри, считалось, что мы завершили перебежку из пункта А в пункт Б, так что дальше можно было спокойно идти к месту, где ожидалась встреча с Финни.

Так, не торопясь, мы дошли до баскетбольного корта. Только тогда я заметила, что за ним есть еще один тюремный барак, но новее и лучше наших, и из двух этажей. Туда, как пояснила мисс Новак, селили тех, кто отличился самым примерным поведением. Они жили в камерах на два человека и могли выключать на ночь свет.

Из здания вышла элегантная женщина – ее можно было бы принять за совсем юную барышню с идеальной фигуркой, если бы не морщины на лице и седина роскошных волос, которые изящно спадали на плечи. У женщины был тоненький точеный носик и красивые большие серые глаза с бесконечно длинными густыми ресницами. Но главное, что делало ее особенной, была лучезарная улыбка. Такой красоты я не видела никогда, казалось, что с ее появлением тюремный мир вокруг наполнился теплом и нежностью.

– Привет, – звонко обратилась она к мисс Новак. Я стояла чуть позади, и наши глаза встретились. – А кто это у нас здесь? Бедная девочка, – Финни сразу заметила мой жалкий вид. – Кто же это с тобой сделал? Вот изверги.

– Меня зовут Мария, – моментально забыла я свою легенду, сразу отчего-то доверившись этой женщине, будто мы знали друг друга сто лет или даже задолго до того и после тоже. – Здравствуйте, мисс Финни.

Так в моей жизни появилась вторая мама.

– Так, киддо, – уверенно начала мисс Финни следующим утром, когда она, наполнив теплом и радостью своей лучезарной улыбки тюремную столовую, присела на табурет рядом со мной, – у тебя есть одежда или только это? – смерила она взглядом меня, скрючившийся костлявый комочек на пластиковом табурете.

– Мне всего достаточно, мисс Финни, – ответила я на ее красивую улыбку.

– Нет, нет, так не пойдет. Я решу этот вопрос. Надо только найти твой размер. Хм, – задумалась она. – У меня есть кое-что лишнее, тебе будет большевато, но на первых порах сойдет. И вообще, а ну-ка ешь! – потрепала она меня за ушко и всучила в руки оранжевую пластиковую ложку. – Я никуда не уйду, пока ты не начнешь кушать.

– Я не хочу, – завредничала я.

– Хочу, не хочу, а надо, – строго сказала мисс Финни, – ты так долго не протянешь. С памятью проблемы уже, поди, – хитро посмотрела она на меня. – Ешь.

Я послушно положила в рот кашу и стала медленно жевать, а довольная своим даром убеждения мисс Финни продолжила:

– Называй меня просто Финни, ладно?

– Угу, – с набитым овсянкой ртом промычала я.

Финни взяла в свои руки мое возвращение к жизни. Она всегда мечтала о дочери в дополнение к трем своим мальчишкам. А я смертельно скучала по маме и нуждалась в верном друге, хотя с учетом печального опыта ко всем людям относилась настороженно.

В качестве цели номер один Финни решила снова научить меня есть, чтобы мои кости обросли хоть какой-нибудь мышечной массой и ко мне вернулась способность соображать.

В тюрьме кормили на убой, но качество этой еды, как и ее пищевая ценность, оставляли желать лучшего. В меню была масса белого хлеба, толченой картошки, приготовленной путем добавления кипятка в сухую смесь, бобовых, кукурузы, чипсов, риса, и во все добавлялось пальмовое масло и майонез. На сервировочной линии практически все ингредиенты для приготовления блюд были консервированными, их смешивали в нужных пропорциях и разогревали.

Надо отдать должное нашему начальнику кухни, который относился к заключенным как к людям, потому что один из его близких родственников отбывал наказание в тюрьме. В его ведении находился бюджет учреждения, вернее часть, выделяемая на питание. В США федеральные тюрьмы имеют единое меню, закрепленное нормативами, но у начальников столовых все же оставалось немного свободы для маневра. Поэтому он умудрился распределить бюджет так, чтобы у нас был выбор между жирной и вредной пищей и полезными вариантами – пробил возможность пять дней в неделю питаться салатами и ежедневно получать фрукты. Желающие сохранить здоровье отдавали предпочтение этим немногим здоровым продуктам. Так делали и мы с Финни.

Но на кухне был еще один неудобный секрет – сам процесс приготовления пищи, ее обработки и хранения ингредиентов. Так, листья салата из-за нарушения процесса хранения часто были с желтовато-коричневыми ободками, а это прямой путь к желудочно-кишечной инфекции, которой страдало большинство заключенных. Еду, оставшуюся с вечера, часто давали и на следующий день, в этом случае она имела очень неприятный вкус и запах. Такое питание было небезопасным, потому многие заключенные готовили сами из того, что покупали в тюремном ларьке, или утаскивали что-нибудь относительно свежее и необработанное с кухни.

Первое, правда, было делом очень дорогим, да и в ларьке были только консервированные продукты и еда быстрого приготовления, а второе – рискованным. Забирать продукты из столовой запрещалось, чтобы не разводить антисанитарию в отделениях. На выходе с кухни регулярно дежурили надзирательницы, досматривающие и ощупывающие всех вызывавших подозрение дам. Тучным женщинам было проще – если надзиратель в столовой зазевался, они одним махом прятали под массивными грудями упакованные в пластиковые перчатки, поставляемые подельниками – работниками кухни – любые субстанции, от толченого картофеля и консервированной кукурузы до целых фруктов и овощей. А потом гордо, грудью вперед, выплывали из столовой, всем своим видом показывая, что с ними лучше не связываться.

Женщины потоньше были вынуждены запихивать еду в носки и подмышки, распределяя ее так, чтобы ничего не выдавало лишних предметов под одеждой. Финни с ее миниатюрной фигурой относилась ко второму типу. Прятать еду в ботинки она считала слишком серьезным неуважением к продуктам, потому оставалось пространство подмышками, скрываемое свободного кроя тюремными рубашками и футболками, которые она специально для этой цели добыла у работников прачечной. Она умудрялась выносить практически любые продукты, а потом смешивать их с купленными в тюремном магазине приправами и консервированными ингредиентами. Это у нее получалось шедеврально.

Моя еврейская мама кормила меня самыми изысканными деликатесами, которые только можно было создать из подручных средств. У нас было и севиче – традиционное блюдо перуанской кухни из консервированной рыбы, приобретаемой в тюремном ларьке, маринованной в концентрате лимонного сока того же происхождения. Но для этого лакомства требовался репчатый лук, который нужно было стащить с кухни, и Финни это прекрасно удавалось. Мы внимательно следили за тем, что предлагалось в тюремном меню – распечатке, вывешиваемой еженедельно в коридоре отделения, и благодаря этому знали, что можно сообразить на наш с ней ужин вместо тяжелой, жирной и частенько опасной тюремной еды. Особым деликатесом считались сваренные вкрутую яйца – самое полезное из тюремного меню, но их давали только раз в месяц по 2 штуки на человека. Смешав яйца с рыбой и горчицей, мы получали прекрасный легкий и полезный салат на ужин перед сном.

– Финни, – сказала однажды я, – можно мне тоже попробовать утащить что-нибудь?

– Мария, да ты посмотри на себя, – улыбнулась она, – у тебя же все видно будет, а потом по твоему лицу сразу станет понятно, что ты несешь контрабанду. Это прямой путь к обыску, а потом – к дисциплинарному взысканию.

Я все-таки решила попробовать и несколько недель внимательно наблюдала за тем, как ухищряются остальные. Видя, что я не намерена сдаваться, Финни решила мне помочь. Сперва она достала для меня просторную футболку, размера на 3 больше моей. Облачившись в нее, я направилась на завтрак в тот самый яичный день. Как назло, именно в этот день на смене был один из самых строгих надзирателей, который внимательно наблюдал за жующими завтрак заключенными. Финни отправилась что-то спросить у него, а я в это время сунула по яйцу в каждую подмышку, быстро встала и, впервые за долгие месяцы тюремного заключения расправив плечи, направилась к выходу, прямо мимо надзирателя, ощущая себя настоящей женщиной с размером груди вдвое больше собственного. Я свысока зыркнула на мужчину и как таран проследовала мимо него к двери. Никто ничего не заметил, но этот день навсегда запомнила я сама. Дело в том, что в мои расчеты закралась страшная ошибка. Я не учла, что яйца дадут горячими, так что мой горделивый взгляд был одновременно полон слез жгучей боли от раскаленных яиц под мышками. Виду я не подала, операция прошла успешно, и я с честью прошла боевое крещение настоящей тюремной преступницы, несущей контрабанду. Позже я освоила этот навык не хуже Финни, но первый опыт запомнился мне на всю жизнь.

Я стала подмечать удивительную странность в общении с Финни. Каждую пятницу после обеда она куда-то исчезала, а когда мы встречались после ужина, она была как-то по-особенному, насколько это возможно в условиях тюрьмы, красиво одета. Она надевала «парадную», тщательно отглаженную униформу, ее волосы были уложены в пучок, а глаза аккуратно подведены маленьким огрызочком карандаша, который можно было наряду с небольшим выбором косметики купить в тюремном магазине. В субботу утром она тоже куда-то пропадала, а после обеда я всегда видела ее с толстой книгой под большой раскидистой осиной на холме уличного стадиона.

– Финни, – спросила я однажды, – а что ты делаешь?

Она загадочно улыбнулась мне и потрепала меня за ушко.

– Шаббат, шалом, доченька, – ответила она.

Что такое шаббат, я знала, даже бывала на нескольких ужинах в его честь, но глубоких знаний ни о евреях, ни о иудаизме у меня на тот момент не было. Финни никогда не принуждала меня разговаривать на эту тему, но, если я спрашивала, она рассказывала про многовековую историю своей семьи – сефардов, евреев-беженцев из Испании. О массовом геноциде евреев в фашисткой Германии знают все. Однако этот многострадальный народ подвергался ужасным гонениям на протяжении всей истории своего существования. Одним из государств, правители которого попытались полностью избавиться от иудеев, является средневековая Испания. В 1492 году король Фердинанд II и его супруга Изабелла приняли Альгамбрский декрет, который предписывал всем евреям покинуть страну в течение трех месяцев. Королевская чета поставила перед собой цель: освободить Испанию от иноверцев. После победы над маврами и изгнания их из Гранады закончилось восьмивековое присутствие мусульман на Пиренейском полуострове. Затем наступила очередь евреев.

Изгнанных иудеев стали называть сефардами (сфардами), поскольку Сфарад – еврейское название Испании. Сами они приняли решение больше никогда не возвращаться в эту страну, которую долгое время считали своей родиной. Многие евреи отправились в Турцию, Италию или Северную Африку. Более 10 тысяч человек переселились в Португалию, как и потомки Финни.

Моя еврейская «мама» была американкой, как это принято называть, во втором поколении, это означало, что ее родители были первыми в их роду иммигрантами, перебравшимися в США. Несмотря на тяжелую жизнь – супруга, перенесшего рак, и трех ребятишек, рано лишившихся матери, когда она была приговорена сначала к 6, а потом еще к 9 годам лишения свободы, Финни искренне любила Америку. Правда, она говорила, что это теперь была уже совсем не та страна, в которой она выросла. США, по ее словам, погрязли в коррупции и бесправии, а человеческая жизнь утратила свою ценность. Во всех вменяемых ей преступлениях Финни, разумеется, признала себя виновной, как и 90 % людей, попавших в поле зрения американских прокуроров.

Финни руководила еврейской общиной в нашей тюрьме. На ее плечах держалась вся организационная работа группы из пяти еврейских заключенных, а ее было немало. Несмотря на предоставленное право вероисповедания нескольких религий, которые признаются Федеральным бюро тюрем, де-факто за положенные права приходилось бороться.

В тюрьмах США признаны только 14 религий из около 10 000 существующих в мире. В этом списке буддизм, католицизм, индуизм, ислам, иудаизм, мавританский научный храм Америки, нация ислама, религии коренных американцев Северной Америки, асатру, протестантское христианство, растфари, римско-католическое христианство, сикх-дхарма и викка[36]. Православия в этом списке нет. Для участия в религиозной жизни любой из общин заключенный должен пройти процедуру регистрации.

Особо процедура внесения людей в списки по религиозному признаку «восхищала», по понятным причинам, евреев. Обещанная конфиденциальность игнорировалась, потому информация о том, кто какую религию исповедует, быстро распространялась среди тюремного населения и подчас вызывала целые религиозные войны. Так, например, к иудеям многие заключенные относились, мягко говоря, без восторга. То, что последние не верили в Иисуса Христа в качестве мессии и спасителя, приводило к неприятным комментариям, а иногда и оскорблениям. Финни, как и остальные члены духовной еврейской общины, вели себя очень спокойно и держались узким кружком, не поддаваясь на провокации. Должна признать, что это было довольно тяжелое зрелище для меня. Я с большим уважением относилась к иудаизму, как и к любой другой вере, а преследование человека по национальному признаку мне было уже очень хорошо знакомо на своем собственном примере, поэтому я защищала мою еврейскую «матушку» как могла. Финни же в свою очередь никому не позволяла сказать в мой адрес ни единого плохого слова, что, к сожалению, тоже случалось. Она всегда защищала меня и всем говорила, что я – несчастная невиновная жертва политических игр, а никакая не русская ведьма. От любой благодарности в свой адрес Финни отказывалась, говоря, что это обязанность любого еврея, мицва, одно из основных предписаний иудаизма – проявление сочувствия ближнему в виде материальной и моральной поддержки.

Благодаря Финни мои знания об истории христианства, иконописи и живописи, древнеславянском языке, архитектуре православных храмов и Священном Писании пополнились несметными сокровищами знаний об иудаизме, истории, культуре и философии еврейского народа, его обычаях и традициях. Я даже успела почерпнуть основы иврита. Так общение с Финни спасло меня не только физически, но и интеллектуально.

Спустя неделю мисс Новак возникла у моей тюремной койки, пока мои соседки-банки были на работе.

– Раша, – подчеркнуто громко сказала она, стараясь помочь мне поддерживать легенду моей тюремной личности, и тише, уже полушепотом, добавила – мистер Торнтон вышел из отпуска. Я поговорила о тебе, так что сегодня после обеда пойдем в учебный корпус. Пообщаешься с ним по поводу работы.

– Спасибо, мисс Новак, – улыбнулась я. – Я вас не подведу.

После обеда мы быстрым шагом пересекли тюремный двор. За железной калиткой справа от столовой располагались несколько зданий, в том числе прачечная, департамент психологии и два учебных корпуса. В одном из них были учебные классы и библиотека, а в другом – большой зал наподобие гаража, где проводились курсы для будущих механиков и электриков.

Нашей целью был кабинет замначальника учебной части, мистера Торнтона, который отвечал за подготовку заключенных к тесту GED. Пройдя по длинным коридорам, покрашенные бежевой краской стены которых были увешаны яркими мотивационными плакатами о важности образования в жизни заключенных, фотографиями администраторов учебной части и расписаниями занятий, мы оказались в просторном пустом компьютерном классе со множеством учебных станций, очевидно, приспособленным для сдачи общеобразовательного теста. В глубине помещения находилась стеклянная комната-рубка – кабинет мистера Торнтона, как пояснила мне мисс Новак. Стены рубки имели специальное отражающее покрытие, чтобы начальник мог видеть заключенных, сам оставаясь при этом сокрытым от их глаз.

– Иди, – подтолкнула меня мисс Новак, – дальше сама. Мне еще в библиотеку надо, – она развернулась и исчезла в двери, из которой мы только что пришли.

Я аккуратно, стараясь не нарушить гробовую тишину помещения, приблизилась к двери кабинета. Она была прикрыта, но не заперта. Я постучала, потянула ручку на себя и вошла внутрь. В кабинете было прохладно, царил полумрак и слышался мерный мужской храп. По периметру офиса на книжных полках стояли сотни учебников, а в углу слева, за компьютерным столом с выключенным монитором, спал, развалившись в большом кожаном кресле и надвинув черную кепку с золотым логотипом американского символа – орла, мистер Торнтон, замначальника учебной части. Тело храпящего мужчины было большим и грузным, он был одет в черные джинсы и футболку с такой же гордой птицей, как и на кепке, только во всю грудь и на фоне звездно-полосатого американского флага.

Я замерла на входе, не зная, что делать: будить начальника было неудобно, так что я тихонько, чтобы не нарушить его покой, развернулась и собралась было уходить. Но мистер Торнтон, видимо, ощутил мое присутствие, храп прекратился, его рука потянулась к кепке, а через секунду на меня уже смотрело полное обрюзгшее лицо с пухлыми губами и маленькими поросячьими глазками.

– Свет включи, – обратился он ко мне.

– Извините, а где выключатель?

– Справа от двери.

Тут я увидела, что на уровне дверной ручки есть небольшой рубильничек. Я потянулась к нему, и через секунду на потолке вспыхнули несколько ламп дневного света.

– Извините, я не хотела вас разбудить, мистер Торнтон, – желая сгореть от стыда, заговорила я. – Меня зовут заключенная Бутина. Я от мисс Новак. Я бы хотела репетитором работать, просто у меня опыт есть. Я в тюрьме несколько месяцев преподавала, все мои ученицы сдали, так что я подумала, что могу быть и вам полезна.

– Угу, – промычал мистер Торнтон, которого совершенно не вдохновила моя приветственная речь. Или он просто еще не проснулся. Он открыл ящик стола и протянул мне несколько листов бумаги. – Это тест для репетиторов. Проверим твои знания, а потом поговорим. Ручка есть?

– Конечно, мистер Торнтон, и бумага тоже есть, – обрадовалась я, что догадалась захватить с собой на встречу ручку и блокнот – мое первое и самое ценное наряду с маленьким радиоплеером приобретение в тюремном магазине.

– Сядешь за столом строго напротив кабинета, чтобы я тебя видел, если ты вздумаешь жульничать, – продолжил начальник. – У тебя два часа. Удачи.

Я вышла обратно в компьютерный класс, села за положенный стол и приступила к изучению теста. В нем было 40 заданий с четырьмя вариантами ответов, и еще 10 с пропусками, в которые нужно было вписать ответ. Все задания были по математике школьного уровня, не выше российского девятого класса. Несколько примеров на деление и умножение в столбик, алгебраические уравнения и неравенства, операции с отрицательными числами и определением координат точек на графике, азы геометрии – вычисление площади фигур и их объема, а также практико-ориентированные задачки из повседневной жизни на вычисление цены, изменение расстояния между пунктами и скорости движения автомобиля. На тест у меня ушло не больше часа. Собрав бумаги в охапку, я снова отправилась в кабинет мистера Торнтона, где он, правда, уже без кепки, задремал.

– Я все, – тихонько сказала я.

– Что все? – встрепенулся он.

– Я закончила, – я протянула ему документы.

Он взял мои бумаги, включил компьютер, где щелкнул на иконке папки, и стал сравнивать мои ответы с данными в открывшемся файле.

– Верно, правильно, тоже правильно, и тут тоже, – все больше удивлялся мистер Торнтон, – а вот тут ошибка, – он довольно посмотрел на меня, прищурив и без того маленькие глазки, которые практически полностью исчезли в нависших бровях и полных щеках.

– Этого не может быть, мистер Торнтон, – не смогла удержаться я, хоть и понимая, что спорить с тюремным начальником учебной части сродни самоубийству. – Там точно верно.

Я пояснила ему свою позицию о примере, в котором, согласно его файлу в компьютере, была ошибка.

– Ну, может быть, – недовольно проворчал мистер Торнтон, все же согласившись, что у этого примера как минимум два решения и моя версия тоже правильная. – Впрочем, это не важно. От тебя требовалось выполнить этот тест как минимум на 80 %, а у тебя все явно лучше этого норматива. Давненько я не видел таких результатов.

«Это же было слишком просто, – подумала про себя я. – Что же это за репетиторство такое?!» – но вслух, разумеется, сказала:

– Спасибо, мистер Торнтон. Я старалась. Я могу рассчитывать на работу в вашем отделе?

– Не вижу препятствий. У вас уже прошло распределение? – уточнил он.

– Нет пока, – помотала головой я. – Но мне не нужно оплаты. Я до распределения и так с удовольствием буду помогать, бесплатно, – поспешно добавила я.

– Ну, как знаете, – удивился он. Такого в истории тюрьмы еще не случалось. – И главное, заключенная Бутина, что тебе надо усвоить, – тон мистера Торнтона с пренебрежительного сменился на откровенно грубый, – я довольно сговорчивый человек, но единственное, что я категорически не приемлю, больше скажу, это меня откровенно бесит: если я услышу хоть раз, что кто-нибудь из студентов-заключенных или ты сама назовешь себя «учителем», вылетишь отсюда, как пробка из бутылки шампанского. Заруби себе на носу: учитель здесь один, это я, заключенные называются «ре-пе-ти-то-ры». Ясно?

– Очень ясно, – кивнула я.

На следующее утро я появилась в учебном классе, соседнем с компьютерным, в своей новой должности ре-пе-ти-то-ра-добровольца. Я тщательно и очень ответственно готовилась к первому рабочему дню. Из трех выданных мне тюремных роб одну я хранила как парадную – эти старательно отглаженные брюки и рубашку я надевала только по особым случаям. И это был как раз такой повод. «Кто они, мои новые ученики? А я справлюсь? – беспокоилась я. – Вдруг я не потяну, а коллеги-репетиторы меня не примут?»

Учебный класс был маленьким помещением, в котором стояли семь учебных парт со стульями с обеих сторон. Репетитору полагалось брать на себя по три ученика, так что две женщины сидели напротив меня за одной партой и одна – позади справа. К ней нужно было развернуться вполоборота, чтобы пообщаться. У моих учениц были учебники-задачники для подготовки к тесту. Им полагалось разбирать с репетитором урок, а затем самостоятельно выполнять задания прямо в учебном классе, прибегая к нашей помощи лишь изредка, когда дело заходило в тупик. Правильные ответы репетиторам говорить учащимся не разрешалось, хотя последние, конечно, регулярно пытались жульничать, спрашивая после пояснения к вызвавшей затруднение задаче: «Не «Б» ли тогда правильный ответ?» В этом случае я только улыбалась и начинала объяснять заново до тех пор, пока ученица не придет к правильному решению самостоятельно.

В тесте были четыре дисциплины: математика, обществознание, естественные науки и английский язык. По понедельникам и средам полагалось преподавать математику, во вторник – обществознание, четверг отводился под физику, химию и биологию, а по пятницам был английский. Ученики за нами не закреплялись, а сами могли выбрать репетитора, но больше трех человек брать не разрешалось. Как я и боялась, знания моих коллег-репетиторов не сильно превосходили знания самих учащихся, потому уже через пару занятий желающих заниматься именно со мной стало довольно много. Это, в свою очередь, не вызывало восторга у коллектива. Я старалась вести себя как можно неприметней, чтобы не вызывать зависти коллег, но холодок почувствовался практически сразу. Так дружбы в коллективе не получилось: я только приходила со своими тетрадками-заметками, где по каждой ученице имелись данные ее прогресса, и так же тихо покидала класс после занятий.

Спустя неделю в класс вошел мистер Торнтон и подошел к моей учебной парте. Стоя во весь рост, он действительно напоминал кабана на тоненьких ножках.

– Заключенная Бутина, ты неплохо справляешься, – его пухлые губы растянулись в довольной улыбке. – Иди оформляй документы на трудоустройство и приноси мне на подпись, чтобы, как только у тебя пройдет распределение, ты попала сразу ко мне.

– Хорошо, мистер Торнтон, – обрадовалась я оказанной чести.

– С учетом твоих знаний я дам тебе хорошую ставку – 24 доллара в месяц, – добавил он.

Я кивнула. И уже на следующий день оформила положенные бумаги, гарантирующие мне после распределения место в репетиторском кресле.

Распределение, или «Ориентация», было обязательной процедурой, через которую проходили все новоприбывшие заключенные спустя месяц с момента попадания в тюрьму. Она включала в себя двухдневный экспресс-курс, где администрация тюрьмы поясняла нам правила учреждения и по итогам принимала решение о том, где мы будем работать во время отбывания срока. Тем, у кого не было сертификата об окончании средней школы, полагалось еще и учиться на курсах по подготовке к тесту, который я преподавала.

Вопреки обещанию мистера Торнтона меня распределили работать посудомойкой. Эта работа считалась самым дном из всех возможных в тюрьме. Увидев свое имя в списке работников кухни, я очень расстроилась, но делать было нечего, так что пришлось заступить на положенный пост. В первый же день оказалось, что посудомойкой можно заработать 27 долларов в месяц – больше, чем репетитором с тремя высшими образованиями и опытом преподавательской деятельности. Это многое прояснило для меня в плане расстановки приоритетов в системе «исправления» преступников и возвращения их к жизни с новыми знаниями, чтобы они могли начать жизнь с чистого листа. Правда, позже выяснилось, что мое распределение в посудомойку было всего лишь бюрократическим недочетом, но я решила нести свой крест из принципа, продолжив при этом в свободное от работы время помогать своим бывшим ученикам, к которым стали постоянно добавляться новые, прямо в отделении, на тюремных нарах. Вдобавок, мне хотелось посмотреть, как работает тюремная кухня, в прямом и переносном смысле этого слова.

Первый день работы в посудомойке начался в 6 утра. Я в компании еще нескольких женщин-заключенных, которых тоже распределили на кухню, явилась в зал столовой. Я еще ни разу не бывала в поварской зоне, где готовили пищу. Дверь туда располагалась за сервировочной стойкой справа, и вход разрешался только при наличии тебя в списках обслуживающего это место персонала. На входе висело напечатанное крупными черными буквами объявление, запрещавшее проход без поварской шапочки-сеточки, пакетик с которыми висел там же, под объявлением. Следуя примеру прошедших вперед дам, я упрятала, как могла, волосы в сетку и вошла на кухню. Там уже вовсю кипела работа.

Посредине находились два громадных металлических чана с открытыми крышками, в которых в каком-то растворе плавали тысячи куриных ножек. Вокруг чанов бродили сонные повара-заключенные в пластиковых передниках, шапочках, как у меня, и пластиковых перчатках. Одна из женщин размешивала куриные окорочка огромной деревянной палкой. По периметру комнаты находились за железными дверями с маленькими, покрытыми инеем окошками, холодильные камеры. На каждой двери висела большая цепь с замком, ключи от которого носили на поясе надзиратели. Слева, между холодильниками, была комната без двери, оттуда слышался звон железной посуды – там мыли металлические подносы, чашки, сервировочные поварешки и тазы. Напротив чанов я увидела металлический стол, а за ним – клетку под замком, за которой стояли банки с сыпучими приправами. Ножей, как я позже узнала, на кухне не было. Почти все продукты доставлялись уже нарезанными в банках и коробках, только овощи нарезались на месте с помощью специальной машины, под бдительным присмотром надзирателя. Пол поварской зоны был покрашен толстым слоем красной краски, и в нем имелось несколько дырок, закрытых железными решетками. В эти дыры сливалась жидкость из металлических чанов для приготовления пищи.

Наша группа выстроилась в очередь в кабинет кухонного клерка, где нужно было подписать документы о том, что мы отказываемся от любых претензий при несчастном случае, поскольку мы проинформированы о правилах поведения в этой зоне и обязуемся их соблюдать. Женщины одна за другой заходили в кабинет. Наконец очередь дошла и до меня.

Тюремный клерк оказалась тоже заключенной, вдобавок ко всему из моего отделения – симпатичная блондинка с голубыми глазами и тоненьким носиком. Увидев знакомое лицо, она улыбнулась:

– Вот, подпиши, – протянула она мне лист бумаги, – тебя в посудомойку определили. Слушай, у меня только одно место осталось на послеобеденную смену. Я тебе отдам.

– Спасибо, – улыбнулась я девушке, протягивая обратно подписанный листок.

– Не за что, – подмигнула она, – можешь заступать. Фартук на месте получишь. Это адская работа, конечно, так что проси перевод, как только сможешь. Я подскажу, когда будет вакансия. Удачи.

Я вышла из кабинета и направилась в посудомоечную, на этот раз не чтобы сдать поднос с объедками, а чтобы эти подносы принимать и мыть по ту сторону окошка. В посудомойке уже было несколько женщин, а еще там стояла страшная вонь и было ужасно жарко. Кондиционер сломался много лет назад, а когда на улице плюс 50 влажной тропической жары, можно себе представить, как это ощущается в бетонной коробке без окон.

– Привет, – улыбнулась мне совсем юная девчонка, от силы лет двадцати. Ее русые волосы были собраны в тугой хвост на затылке. – Меня зовут Крис. Я тут старшая. Ты на загрузке, – она кивнула в дальний угол комнаты.

Посудомоечная комната была вытянутым узким помещением не больше трех метров в ширину и шести в длину. По центру комнаты стояла огромная металлическая посудомоечная машина туннельного типа. Грязные подносы устанавливались в углубления конвейерной ленты, затем они продвигались сначала к мойке, а потом к сушке. С обоих концов машины валили клубы горячего пара.

Справа, через узкий проход, в котором мог с трудом поместиться только один человек, была металлическая стойка с пазом. С потолка свисали длинные шланги с душевыми лейками. Две женщины вытягивали их на себя и, принимая подносы в окошке, смывали с них в паз остатки пищи, которая, уносимая напором воды, улетала в огромный «дуршлаг» на полу. Вода сливалась в канализацию-дырку под ним, а сам таз нужно было опорожнять в стоящую рядом мусорную корзину с черным полиэтиленовым мешком. Собственно, это и оказалась моя работа. Я должна была забирать у женщин-мойщиков обмытые от остатков пищи подносы, ставить их на ленту машины и одновременно следить, чтобы дуршлаг с объедками не переполнялся, поднимать таз, из которого лились помои, и опорожнять его в мусорку. С другой стороны машины другая женщина принимала чистые подносы и расставляла в пазы трехъярусных железных телег на колесиках, которые еще одна работница увозила на сервировочную линию.

Видя, что грязные подносы уже собрались в высокую, почти до самого потолка, стопку, я быстро натянула пластиковый передник и ринулась в жаркий пар.

В роли «загрузчика» посудомоечной машины я проработала четыре месяца, получив за это 108 долларов США. С учетом того, что новые ботинки в тюремном магазине стоили 100, это было негусто. Несложно догадаться, во что превращались ботинки, регулярно поливаемые помоями посудомоечной комнаты. Они быстро скукожились и издавали страшную вонь, когда я возвращалась в отделение и ставила их на положенное место – железную полку под нарами моей соседки снизу. Ее обувь, впрочем, после работы мясником была ничуть не лучше, так что муки совести меня не преследовали.

Моя послеобеденная смена, состоящая из девяти человек, начиналась в 11:15 утра, мы мыли посуду до последнего «клиента» – около 700 подносов, пластиковых вилок, ложек и сервировочных тазов, а потом это же количество после ужина, плюс к ним добавлялась посуда с кухни, где готовили для надзирателей.

Обедать нам полагалось в 10:45 утра, а ужинать в 15:30, заступая на позиции сразу после приема пищи. И так пять дней в неделю. В середине дня нас иногда «бросали» на разгрузку коробок с едой, но чаще всего на пару часов отпускали в отделение или на уличный стадион. Уходили мы около семи часов вечера. Пользуясь временем до того, как подносы повалят горой, я успевала в уголке написать несколько страниц дневника, которые, правда, представляли ужасное зрелище: распухшие от влажности, с расплывшимися чернилами и частенько с пятнами от помоев.

Работать на кухне новичкам до перевода полагалось ровно три месяца, так что я стойко испила эту чашу до дна, искупив свою страшную вину перед американским государством. Я, правда, осталась еще на месяц, потому что не могла предать коллектив, с которым мы сработались как идеально смазанный швейцарский часовой механизм.

Разговаривать в посудомойке было невозможно из-за шума. Но оставаясь после работы на уборку комнаты и чистку посудомоечной машины, которая забивалась объедками, я все-таки подружилась с одной из женщин. Пятидесятилетняя аккуратная блондинка Эмили стояла на приемке чистых подносов по противоположную от меня сторону аппарата. Выглядела она так респектабельно, что я бы ничуть бы не удивилась, встретив ее в одном из модных бутиков Вашингтона. Эмили мотала пятилетний срок за то, что они с мужем догадались расфасовывать собачий корм по маленьким пакетикам из больших мешков, купленных оптом, а потом перепродавать, получая прибыль. Семейную пару засудила одна из компаний, у которых они закупали корм. Эмили раньше жила в элитном районе на флоридском побережье, а теперь в отделении «С» в компании еще 150 заключенных на железных нарах. Мне до сих пор непонятно, почему им не могли просто выписать штраф, сохранив свободу и, как следствие, возможность платить налоги в госбюджет. Впрочем, штраф им тоже выписали, из-за чего дети Эмили оказались без крыши над головой с родителями в тюрьме.

Эмили, несмотря на то что она вмиг потеряла всю свою жизнь, была очень жизнерадостной женщиной. Она также сохранила свою любовь к домашним животным. Я часто видела ее с книжкой под осиной на стадионе, где она поджидала маленькую черную кошечку. Для этого создания мы прятали в пластиковых перчатках маленькие кусочки мяса и куриные косточки. Кормить кошку было, конечно, против правил, но это была наша маленькая тайная тюремная любовь.

Несмотря на симпатию к Эмили, моей единственной подругой все равно оставалась моя еврейская «матушка» Финни. У мисс Новак наше с ней единение восторга не вызывало, она старалась держать меня поближе к себе, яростно доказывая, что дружба с Финни меня до добра не доведет, и при этом очень активно интересуясь подробностями моего уголовного дела. Эти вопросы меня настораживали, и я уклонялась от них как могла, памятуя о моем печальном опыте дружбы с Хелен в Александрийской тюрьме, которая стоила мне больше месяца одиночной камеры. Финни же, напротив, ничего у меня не спрашивала, а только заботливо помогала поправить здоровье. А также мы много говорили о философии и истории. Она была прекрасно образованна. С ней я поняла, что такое получать удовольствие от беседы как таковой. Все свободное время мы или занимались спортом (Финни в свои 62 года давала мне фору в физических упражнениях), или вели долгие философские беседы, прогуливаясь по стадиону, или по очереди вслух читали книги.

– Мария, – сказала однажды Финни, когда мы неспешно гуляли кругами по беговой дорожке уличного стадиона, – а что у тебя случилось с мисс Новак? Она приходила ко мне на днях и в очень негативных красках описывала тебя и ваши взаимоотношения.

– Ничего, Финни, – ответила я, ничуть не удивившись такому поведению мисс Новак. – Она просто слишком много задает мне вопросов по теме, о которой я не хотела бы говорить. Мое нежелание вести беседы в этом направлении, видимо, ее оскорбило, но я ничем не могу помочь в этой ситуации, потому что категорически не готова менять свое поведение по этому вопросу.

– Я так и думала, – улыбнулась Финни. – Ты правильно поступаешь, доча. Дело в том, что мисс Новак, наверное, не была с тобой полностью откровенна о причинах ее нахождения здесь. Впрочем, я не тот человек, кто должен тебе об этом рассказывать. Лучше ты сама ее спроси.

Спросить мисс Новак мне уже не удалось. Она отказалась со мной даже здороваться, так что информация попала ко мне совсем из других рук. Из маленькой книжки, которая имелась в тюремной библиотеке. В одном мы с мисс Новак все-таки действительно были похожи – в известности наших уголовных дел.

Нарцисса Велиз Пачеко родилась в Эквадоре в 1947 году. Молодой девушкой она иммигрировала в Штаты, где устроилась на работу стриптизершей под псевдонимом «Сильвия». Именно на месте своей работы, во время исполнения экзотического танца, она и познакомилась с будущим супругом Беном Новаком-младшим. Он был богатым наследником. Его отец построил в Майами-Бич, во Флориде, роскошный отель «Фонтенбло», в котором с удовольствием отдыхали Мэрилин Монро, Фрэнк Синатра и другие звезды первой величины. Сам Бен занимался более скромным бизнесом: его компания организовывала массовые мероприятия, в основном для одного клиента – компании Amway. В свои 53 года Бен оставался большим ребенком. Он скупал раритетные комиксы о Бэтмене и даже переделал Lincoln 1977 года в подобие бэтмобиля. Его коллекция, состоявшая из кукол, масок, значков и прочих предметов, связанных с образом любимого супергероя, стоила около $1 млн.

Нарцисса и Бен поженились в 1991 году. Пара вела довольно странную семейную жизнь: так, как-то Нарцисса обратилась с заявлением в полицию на собственного супруга за то, что однажды она легла под нож пластического хирурга, чтобы поправить нос, а очнувшись, обнаружила в груди огромные силиконовые импланты – непрошеный подарок от мужа. Тем не менее мисс Новак выносила любые выходки мужа из-за его миллионов. Однако, когда Бен завел роман с бывшей порнозвездой Ребеккой Блисс, которая не нуждалась ни в каких имплантах, терпение супруги лопнуло. Дело могло кончиться разводом, а брачный контракт не позволял ей рассчитывать на половину совместно нажитого имущества. Между тем на кону стояло 8 миллионов долларов. Нужно было что-то придумать, и она придумала.

Сразу разобраться с мужем было нельзя. Первая проблема, которую предстояло решить, была 87-летняя мать Бена, Бернис Новак, которой в случае смерти сына перешло бы все состояние. Нарцисса со своим братом наняли двух киллеров, которые в мае 2009 года убили пожилую женщину в ее собственном доме ударом лома по голове. Смерть старушки сначала была квалифицирована как несчастный случай в результате падения с лестницы. Через три месяца эти же люди связали скотчем, придушили подушкой, а затем размозжили голову гантелями Бену Новаку в номере отеля Hilton в городке Рай-Брук в нью-йоркском графстве Вестчестер, где он проводил слет работников компании Amway. По данным следствия, среди вещей мисс Новак обнаружили остатки клейкой ленты, которой связывали ее экс-супруга, а также установили, что дверь в номер Бена была открыта магнитным ключом Нарциссы. Нанятые киллеры выступили в качестве свидетелей обвинения, Нарцисса с братом виновными себя не признавали, но это за них сделал суд. Перед вынесением приговора прокурор назвал их «исчадием зла» и потребовал для обоих пожизненного лишения свободы. Присяжные с этим согласились.

– Финни, – сказала я однажды вечером после прочтения книги, – знаешь, я не верю, что мисс Новак на такое способна. Она, может быть, не самый приятный человек, которого мне пришлось повстречать в своей жизни, но это не делает ее виновной в преступлении. Знаешь, про меня тоже массу всего писали, и ни слова из этого не было правдой.

– Не буду спорить, доча, – вздохнула Финни, – американская пресса очень много врет. Я тоже не думаю, что она это сделала, но не нам с тобой судить. А пока просто будь осторожней. На тебя тут всегда будет спрос. Есть такая штука в нашем законодательстве, которая называется «Правило номер 35», по которому заключенный может получить сокращение срока за помощь следствию. Об этом тут мечтают все. А в таком публичном деле, как твое, любая не откажется оказать содействие следствию, придумав что-нибудь этакое на тебя и получив за это вычет тюремного срока.

– Спасибо, мам, – грустно улыбнулась я, зная, что правило номер 35 я уже однажды проверила на себе. Снова наступать на эти грабли мне не хотелось.

В тюрьме разрешались посещения родственников и друзей по выходным дням и праздникам. Этому предшествовал процесс оформления документов, занимавший около месяца-двух. Моих родителей в США я бы не пустила ни за что на свете, я уже достаточно хорошо знала, на что способны американские власти, а друзей в Штатах у меня можно было посчитать по пальцам одной руки. Первым разрешение удалось оформить, конечно же, моему лучшему и верному другу Джиму – Джеймсу Бэмфорду.

Посещения в тюрьме проходили в специальной зоне, которая состояла из небольшого дворика с тремя круглыми железными столами с приваренными к ним лавками и холла для посещений, он представлял из себя просторное прямоугольное помещение с тусклыми серо-бежевыми стенами и большими грязными окнами, которые прикрывали когда-то очень давно бывшие белыми деревянные жалюзи. В зале стояло около пяти оранжевых железных столов с пластиковыми столешницами и приваренными к ним четырьмя железными стульями. У одной из стен зала возвышался на постаменте стол надзирателя, чтобы от его зоркого взгляда не скрылось ни одно лишнее прикосновение людей друг другу. Касаться заключенного разрешалось только для дружеского объятья и рукопожатия при встрече и при прощании. Каждое посещение начиналось с 8 утра и заканчивалось в 15:30 перед пересчетом заключенных в 16 часов, когда надзирателей меняли на ночных дежурных.

На одной из стен висели два холста с весьма причудливым и явно не очень уместным здесь творчеством: на одном – какие-то аллюзии на тему «Алисы в Стране чудес» или сцены из любимого американцами рождественского фильма «Чарли и шоколадная фабрика» – деревья-леденцы, радужная дорожка и голубые облачка. А на втором – совершенно странное кривое деревце с летающими бабочками и прыгающими нездорово веселыми зверушками на ярко-зеленой травке. Но эти холсты были там не просто так. Это «потемкинские холсты», использующиеся как фон для фотографий с посетителями, чтобы, так сказать, внешнему миру казалось, что тюрьма – это, как там говорят, college campus, или университетский городок.

Проход в зону встреч осуществлялся через небольшой домик, где размещался только стол надзирателя и три комнаты – туалет для заключенных, туалет для охранника и комната для обысков с полным раздеванием после окончания визита. В маленьком дворике под бетонным навесом имелось несколько автоматов для покупки чипсов, печенья и газировки. Деньги для покупки посетители приносили в пластиковом прозрачном мешочке – не больше 30 долларов на человека.

Мой верный друг приехал издалека, чтобы увидеть меня. От Вашингтона до ближайшего к тюрьме крупного аэропорта было 2 с небольшим часа летного времени, а потом еще три часа на машине до тюрьмы. Джим приезжал ко мне раз в месяц на выходные и на это время снимал гостиницу неподалеку.

В первый раз мы встретились утром в пятницу еще до 8 утра. Он никогда не опаздывал и в очереди на проход в тюрьму – посетителей сперва досматривали, а потом заставляли заполнять специальные формы-заявления – тоже оказывался первым. Как только все процедуры им были пройдены, меня вызвали на свидание по громкоговорителю. Я быстро пересекла двор, меня зарегистрировал и обыскал надзиратель, и я влетела в зал, где у одного из столиков уже ждал меня Джим.

Он было поднялся поприветствовать меня, но я знаком показала, что сперва должна отметиться у надзирателя на постаменте в центре зала и отдать ему свою тюремную карточку. Нарушение этого порядка было чревато для меня строгими санкциями вплоть до отмены визита. Получив добро охранника, я, наконец, подошла к Джиму, и мы на секунду, как было положено, обнялись.

– Мария, – начал беседу он, – я так переживал. Тебе столько пришлось пройти! Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, Джим, – ответила я, стараясь сдержать слезы радости от возможности увидеть дорогого мне человека вживую, а не через стекло. – Тут намного лучше, чем во всех прошлых тюрьмах, где меня держали. Я – обычная заключенная, и это единственное, чего я сейчас хочу.

Мы проговорили без остановки все положенные нам семь с половиной часов. Джим принес с собой пакетик с монетками и купил нам по упаковке печенья вместо обеда. Они показались мне самой вкусной едой на свете, ведь воистину сказано, что «лучше есть суп там, где любовь, чем есть нежное мясо там, где ненависть».

Я рассказала ему о том, как организован мой новый быт, а также о моей странной переписке с моим американским товарищем, бизнесменом Патриком Бирном, с которым я познакомилась на Фестивале свободы в Лас-Вегасе в 2015 году и периодически общалась вплоть до моего ареста. Тем самым человеком, благодаря которому я когда-то увидела символ Америки, статую Свободы, с высоты птичьего полета.

– Джим, он просил меня поговорить с ним по видеосвязи, я согласилась, но предупредила его, что это может быть не очень правильное решение. Ему незачем светиться в моем деле. Я очень благодарна судьбе, что наши взаимоотношения не попали в прессу, ведь он – публичный человек, у него крупная акционерная компания. Это могло бы серьезно навредить его бизнесу, – сказала я. – Я написала ему в ответ, что очень рада, что у него все благополучно, и вся эта ситуация так и осталась незамеченной по сей день.

– Мария, ты неисправима, – улыбнулся Джим, – впрочем, это мне в тебе так нравится. Но подумай сама, ведь он очень состоятельный человек, он мог помочь тебе хоть немножко, пожертвовав денег в твой фонд на оплату адвокатов. Он в день тратит больше, чем твои адвокаты в месяц.

– Он мне ничем не обязан, – ответила я, немного опечалившись, поскольку понимала, что Джим, как всегда, прав, – но сам подумай, если бы это стало известно, это бы ему обязательно навредило. И в любом случае, мы так и не поговорили. Патрик почему-то в последний момент решил, что нам пока не стоит общаться. Он написал, что скоро в прессе появится какая-то информация, до выхода которой у нас не должно быть контактов. Ну, нет так нет, – пожала плечами я, – все к лучшему.

Джим почему-то нахмурился:

– Странно все это, Мария, – продолжил он после продолжительной паузы, – мой опыт ведения расследований подсказывает мне, что здесь что-то нечисто. Назовем это писательской интуицией.

Все три дня общения с Джимом пролетели как несколько минут. Мне очень не хотелось, чтобы он уезжал, но, храня в сердце надежду, что уже через месяц мы снова встретимся, я обняла его на прощание и покинула зал, чтобы вернуться к тюремной жизни.

Раз в месяц на кухню привозили продукты. Огромные коробки и мешки с овощами, фруктами, замороженным мясом, хлебом и молоком подвозили на небольшом вилочном погрузчике, на котором устанавливали деревянную палету для продовольствия. На разгрузку бросали работниц кухни, многие из которых были пожилыми женщинами, но ни возраст, ни состояние здоровья в учет не принимались, потому как не здоровым же мужикам-надзирателям это делать. Не барская это, как говорится, работа.

Мы уже заканчивали мытье бесконечных подносов, когда в дверях посудомоечной комнаты возник надзиратель. Самый мерзкий из надзирателей – мистер Шеппард. Мы называли его «домашняя картофелина». Молодой парень, на вид не больше 35 лет, уже успел так располнеть, что и вправду напоминал перезрелый бесформенный картофельный клубень с пухлым носом, на котором еле помещались маленькие прямоугольные очки, отчего его крошечные поросячьи глазки становились еще меньше.

– Пора работать, девочки, – издевательски протянул он.

Мы, потные и мокрые от душной жары посудомоечной комнаты, только что закончившие мытье около пятисот пластиковых подносов, вилок, ложек и тазов, с ненавистью посмотрели на «домашнюю картофелину». Эти взгляды были нашим единственным оружием для сопротивления надзирателю, правда, совершенно бессильным против приказа мистера Шеппарда. Остальные женщины и я вслед за ними потянулись к выходу, прошли через зал столовой и кухню с чанами для еды к заднему выходу, где уже стояли две огромные палеты для разгрузки. На работу бросили всех сотрудниц кухни, включая маленьких пожилых женщин-мексиканок, одна из которых уже тащила на спине большой мешок с вилками капусты. Смотреть на это жалкое зрелище у меня не было сил:

– Давайте я помогу. Вам нельзя это поднимать, – я протянула руки к женщине. Она непонимающим измученным взглядом посмотрела на меня и прошептала:

– Нет, нет, я привыкла. Все в порядке. Я сама.

– Вы же завтра не встанете! – возмутилась я. – А мне это в радость. Я вон гантели поднимаю, и вообще я когда-то пауэрлифтингом занималась.

Этот мешок мне отобрать все же удалось, но, несмотря на победу в сражении, битва была проиграна. Как же мне действительно повезло с приобретенными когда-то давно навыками подъема тяжестей в спортивном зале! Женщины быстро сообразили, что часть должна остаться у палет и перекидывать с них мешки и коробки на бетонные ступени лестницы, откуда их забирали другие заключенные. Так мы создали идеально работающий человеческий конвейер из измученных женщин в 40-градусную тропическую жару, за которым внимательно следили двое рослых мужчин-надзирателей.

Когда на самом дне палеты оставалась пара последних коробок, я немного замешкалась, вытирая катившийся градом по лицу пот. В этот момент мистер Шеппард, желая ускорить процесс (под палящим солнцем ему стоять уже надоело и хотелось вернуться в прохладный офис), носком тюремного ботинка пнул коробку с замороженными котлетами, снабдив это движение комментарием в мой адрес:

– Вот эту еще, Бутина, не забудь, – ухмыльнулся он.

Еду на разгрузку привозили где-то раз в месяц, так что в черный четверг мы уже знали, что нам предстоит «поработать». За эту работу нам иногда давали еду или фрукт, хотя, если честно, мы лучше бы предпочли вежливое отношение и сказанное «спасибо». Разгрузка коробок не прошла для меня даром. Перетаскивая коробы с пакетами молока с жары в холодильники, я как-то неаккуратно повернулась и почувствовала резкую боль в ноге. С тех самых пор она регулярно ноет, когда на улице становится холодно.

Просить о медицинском осмотре в тюрьме было практически бесполезно. Были, правда, исключения – например, если женщина решала поменять пол и начать курс приема гормональных препаратов, это со времени президента США Барака Обамы можно было сделать без проблем.

В Александрийской тюрьме у меня слетела коронка. В зубе виднелась громадная дырка, которая, к счастью, не слишком беспокоила из-за давно удаленного нерва. В той тюрьме единственным возможным лечением зубов было их удаление, даже если проблемой был всего лишь кариес. Лишиться зуба я не была готова, а потому решила дождаться перевода в федеральную тюрьму. «Раз там люди проводят годы, должен быть и хороший стоматолог», – наивно думала я.

Попасть к зубному врачу можно было, только записавшись в очередь на месяцы вперед. Я сразу же по прибытии заполнила соответствующие бумаги, но за пять месяцев очередь до меня так и не дошла.

Заболевания вроде аллергий заключенным предлагалось лечить за свой счет – покупкой лекарств в тюремном магазине, выходивших в копеечку. Кремы и мази от укусов насекомых, которых во Флориде было бесчисленное множество, антисептики, лекарства от кашля и простуды тоже покупались самостоятельно. Болеть в тюрьме – дорогое удовольствие, не каждому по карману. Особо стоит упомянуть заключенных, у которых были серьезные проблемы вроде опухолей и грыж. Их, как и желающих хоть одним глазком увидеть стоматолога, ставили в очередь, которая не подходила месяцами, а иногда и годами. Не все дожидались своей очереди, и тогда проблема, к радости администрации тюрьмы, решалась естественным путем.

Типичными проблемами были заболевания пальцев ног, которые в тяжелых тюремных ботинках, обязательных к ношению в течение всего дня, упревали настолько, что иногда загнивали. Тогда женщины использовали маленькие пластиковые емкости – мусорные корзины, которые в единственном числе имелись в каждом кубе, чтобы распарить ноги и подручными средствами вскрыть болячки. Зрелище не из приятных, но другого выхода у нас не было.

Когда четыре месяца моей работы посудомойкой подошли к концу, мне предложили «почетное повышение» – работу на сервировочной линии, где большой поварешкой или железными щипцами в зависимости от блюда нужно было раздавать еду заключенным в порядке живой очереди. Смена по-прежнему начиналась в 10:45 и заканчивалась после 19 часов вечера, потом полагалось вымыть рабочую зону – и можно было отправляться «домой» в отделение. Эта должность мне нравилась больше, работать в горячем паре с объедками было удовольствием не из приятных, но и на сервировочной линии были свои маленькие, вернее скажем, очень большие нюансы. Они назывались – тараканы. Вокруг еды их скапливались полчища. Утром, когда на кухне зажигали свет, стены будто ходили ходуном от кишащих на них орд насекомых. Надзиратели строго-настрого приказали нам тараканов из раздаточных посудин вылавливать – те очень любили прыгать в готовую еду, но это удавалось не всегда. Если дело было совсем плохо, мы, понимая, что еда уж слишком небезопасна для употребления, тихонько шептали выстроившимся в очередь за порциями женщинам: «Поверьте, это вы не хотите». Надзиратели про эту проблему знали и перед приходом какой-то очередной проверочной комиссии решили взяться за ее решение.

Ежедневно в середине смены нас выстраивали на расчет – это означало, что, услышав свою фамилию, нужно было подойти к надзирателю, показать свою тюремную карточку с номером и фотографией, потом проследовать на место за столом в обеденной зоне, сесть и молчать.

– Так, заключенные, меня это вконец достало, – орал мистер «домашняя картофелина», выстроив нас в четыре длинные шеренги согласно отделениям, в которых мы обитали, – у нас проблема – тараканы всюду! И виноваты в этом вы, потому что недостаточно следите за чистотой в отделении! Убираться нужно тщательней!

– Извините, сэр, – осмелилась возразить одна из моих коллег, – но у нас же нет средств для уборки. Все дезинфекторы давно закончились. Просто водой полы и столы мыть бесполезно, вы же по…

– Мыть надо тщательнее! Денег нет, – отрезал надзиратель Шеппард и стал называть фамилии для расчета, показывая, что разговор окончен.

Так мы и продолжили нашу борьбу с тараканами, выиграть которую не было совершенно никаких шансов, с помощью только воды и швабр.

– Раша, – шепнула мне одна из девушек, когда мы заканчивали уборку сервировочной зоны, домывая швабрами пол. В столовой уже никого не осталось, надзиратель исчез в своей комнатке с кондиционером и что-то разглядывал в компьютере. – А ну, за мной, – и она потянула меня за рукав к маленькой неприглядной двери в самом конце сервировочной линии, где висела красная табличка: «Вход только для надзирателей и персонала».

– Крис, нам туда нельзя, – также тихо прошептала девушке я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет охранника.

– Перестань, Раша, в конце концов мы же осужденные преступники, – хихикнула она, продолжая тянуть меня в сторону запрещенной двери.

– Так-то да, – подумала я и поддалась на уговоры Крис.

Мы вмиг оказались у двери, и моя подельница тихонько потянула ручку, чтобы дверь не заскрипела. К моему удивлению, она была не заперта, хотя обычно, я точно видела, ее закрывали на ключ.

Столовая для надзирателей очень сильно отличалась от нашей – она напоминала аккуратный японский ресторанчик. Стены были оформлены в красновато-коричневых тонах, с потолка свисали несколько прямоугольных светильников в черных рамках. В комнате было всего 5 деревянных столиков с красивыми строгими стульчиками. Время было позднее, а потому помещение было погружено в легкий полумрак. Крис моментально прыгнула к стоящему в углу автомату с апельсиновым соком и наполнила оранжевый тюремный стакан сладким напитком. Жадно выпив все до дна, она набрала еще и протянула кружку мне.

– Крис, я не буду, – упиралась я.

– А ну пей, преступница, – хихикнула она, удивляясь моей несговорчивости.

Сок был сладким, как мне казалось, до безобразия. Желая, как можно быстрее прекратить это рискованное предприятие, я быстро осушила стакан.

– Крис, пошли уже, пока нас тут не поймали, – шепнула девушке я. Она снова хихикнула в ответ.

– Смотри, Раша, – показала она пальцем на сервировочную линию для надзирателей – это был своего рода прозрачный стеклянный холодильник, где в аккуратных тарелочках имелся весь спектр блюд: свежая зелень, кусочки настоящего мяса, креветки, соленая красная рыба, маленькие помидорки черри, оливки и даже кусочки ананаса. Не стоит и говорить, что ничего из этого в нашем тюремном меню не было. – Посмотрела бы я на них, давящихся нашей вечной фасолью и картошкой, – улыбнулась она.

Крис была права, по тюремным правилам, как я потом узнала, надзирателям полагалось питаться на общей с нами кухне, но на практике у них был свой отдельный стол. В этом бы не было, наверное, ничего такого, если бы не тот факт, что покупалось все это на средства, выделенные на программу обучения заключенных поварскому искусству. Разумеется, эти деньги до программы так и не доходили, а женщины учились готовке в теории по учебникам 1960-х годов. Зато надзиратели были, верно, счастливы.

В тот вечер нас не поймали. Мы покинули надзирательскую столовую незамеченными. Тогда я поняла, почему туда на работу допускали только тех заключенных, которые отбывали очень длительные или пожизненные сроки – чтобы этот маленький неудобный секрет умер вместе с ними в тюрьме и никогда не вырвался наружу. Этих же заключенных, по их словам, часто вывозили на базу отдыха для персонала, где им полагалось обслуживать буйные вечеринки надзирателей с алкоголем и наркотиками. По вечерам после отбоя мы часто слышали громкую музыку из здания за железным забором, в паре километров от нашей колонии – там была база отдыха для охранников и тюремной администрации. Парочка этих историй даже просочилась в прессу, но была тут же зачищена с просторов интернета.

После завтрака мы, как всегда, встретились с Финни на уличной площадке с тренажерами. Она была единственным человеком, с которым я могла говорить откровенно, так что я решила поделиться с ней своими соображениями об увиденном:

– Финни, слушай, – аккуратно начала я, убедившись, что по сторонам нет ни души, поскольку мне не хотелось нарваться на обвинения в сексизме. – Почему в моем отделении пол моет бородатый мужчина-заключенный? И он не один. Я видела с десяток заключенных мужского пола. Это как-то странно, ведь это женская тюрьма.

Моя еврейская матушка ничуть не удивилась этому вопросу:

– Понимаешь, доча, – ответила она, – это не мужчины, вернее, не вполне. Уборщик в твоем отделении – женщина, которая принимает гормональные препараты для смены пола. Она здесь не одна. Ты, наверное, обратила внимание на длинную очередь у окошка для выдачи лекарств у главного здания тюрьмы. Примерно треть заключенных здесь сидят на таких таблетках. В первый срок президентства Обамы, в 2010 году, заключенные получили право на прием гормональных препаратов, если недовольны своим полом при рождении. До этого года можно было только продолжать гормонотерапию, начатую до заключения в тюрьму, а сейчас можно начать прямо во время отбытия срока[37]. Для этого заключенная пишет специальное обращение, и с ней обязан поговорить психолог. Впрочем, ей гарантированно и довольно быстро разрешат прием таблеток, потому что администрация тюрьмы не хочет попасть под обвинения в гендерной дискриминации. Все препараты будут за счет госбюджета.

– Но эти таблетки же невероятно дорогие! – удивилась я.

– Но, моя дорогая, – погладила меня по голове Финни, – это того стоит. Видишь ли, люди есть люди. У нас в природе заложена потребность любить и создавать пары, а потом и семьи. Если это невозможно, люди начинают бунтовать, а в переполненных тюрьмах проблемы ни к чему. А вот представь, если это недовольство можно погасить, организовав все так, чтобы люди в гомогендерных тюрьмах могли создавать пары, причем совершенно безопасно, ведь риск беременности исключен. Многие здесь проводят долгие годы, так что принимают решение стать, так скажем, мальчиком в женской паре. Иногда это делается для того, что немного заработать, это, так скажем, проституция. Ты прекрасно знаешь, как все здесь дорого – звонки, еда, одежда и лекарства в тюремном магазине, так что заключенная, у которой нет денег, может стать мальчиком и встречаться с теми, кому достаточно присылают с воли, получая таким образом плату за любовь. Ты еще увидишь массу таких примеров: некоторые женщины на таблетках так давно, что совершенно изменили свой внешний облик – это широкоплечие, полные (прием гормонов, сама понимаешь, бесследно не проходит) мужики с усами и бородой. Они коротко стригут волосы, а грудь перетягивают узкими хлопковыми топами, которые можно купить в магазине. И все же они не вполне мужчины, как ты понимаешь, хотя в некоторых тюрьмах известны случаи и хирургических операций по смене пола.

– Погоди, Финии, но им же, наверное, тестостерон дают? – вспомнила я азы физиологии человека из школьного курса по биологии. – А от этого женщины становятся агрессивными.

– Да, – кивнула Финни, – это, скажем так, издержки производства. Ты увидишь и услышишь в нашей тюрьме множество конфликтов на этой почве, иногда дело доходит до очень кровопролитных драк. Страшное зрелище, моя дорогая. Но такие ситуации относительно редки, потому что администрация знает, как их быстро гасить, отправляя зачинщиц в карцер на пару-тройку месяцев. Туда никто не хочет, так что свой характер, как правило, сдерживают.

Тут в моей голове стала медленно собираться в цельную картинку эта страшнейшая мозаика. В США самое высокое число заключенных на душу населения в мире – это раз. Эти люди – де-факто рабы, оплачивается их труд копейками, а услуги, предоставляемые узниками, продаются коммерческими компаниями по рыночным ценам – это два. Чтобы они не бунтовали, из них делают напичканной гормонами едой тучных чудовищ – это три. Далее умелая гормонотерапия делит их на женщин и полумужчин, позволяя быть «счастливыми» в гомосексуальных парах – это четыре. Люди, освободившиеся после длительных сроков, никогда не смогут вернуться к нормальной жизни. Подсев на таблетки, которые из-за невероятной дороговизны им никогда не купить на воле, они неизбежно вернутся сюда…

– Финни, Господи, это же безбожно! – прошептала я.

– Я знаю, Мария, поэтому я прошу тебя, когда ты будешь на свободе, расскажи об этом всему миру. Господь даровал тебе известность, а наши голоса никто никогда не станет слушать. Кто мы? Преступники, ничтожества, презираемые обществом.

– Я обещаю, Финни. Мир должен знать правду, но ты должна мне помочь. Я хочу своими глазами увидеть то место, где работают на американское государство заключенные. ЮНИКОР – это, кажется, так называется. Я видела в документах у моего консула, что мне туда категорически запрещено заходить. Первый лист моей папки гласил: «Не допускать без согласования с руководством тюрьмы».

– Туда сложно попасть, Мария, а особенно тебе. Они в курсе, что ты страшнее ядерной бомбы. Это очень рискованное предприятие, милая.

– Финни, я понимаю, но я должна, иначе никто так и не узнает правду, – просила я.

– Но в помещение пускают только тех, кто там работает, и по спецпропускам, и… ага, – улыбнулась она, – еще туда пускают уборщиков. У меня есть идея, как тебе и всем нам можно помочь.

И Финни рассказала мне созревший в ее голове хитрый план.

Оставалось чуть меньше месяца до моего освобождения. В 2019 году еврейский религиозный праздник Суккот, один из центральных праздников в иудаизме, выпал на начало октября. Празднование длиной в неделю посвящено в первую очередь скитаниям евреев по пустыне. Само слово «сукка» переводится как «шалаш». Считается, что шалаши на празднике символизируют самодельные жилища, которые необходимо возводить во время таких странствий. Религиозным евреям предписывается возводить их под открытым небом, там совершать трапезы и, по возможности, спать.

Финни отстояла право еврейской общины на соблюдение традиций праздника и собирала добровольцев, которые могли бы помочь поставить металлический каркас, обтянуть его специальным палаточным тентом, а на крышу положить длинные доски-балки, которые полагалось поверх накрыть пальмовыми ветками. В качестве добровольца, конечно же, вызвалась и я. Сборка шалаша проходила в два этапа – сначала каркас и тент, а потом нужно было притащить с заднего двора тюрьмы балки и ветки. Первую часть мы завершили дружно, а вторую решили сделать с Финни вдвоем. Материалы для крыши были очень тяжелыми, а потому мы попросили нашего капеллана дать нам для этой цели мусорную телегу на колесиках. Такие телеги имелись по одной в отделениях, а также в каждом из корпусов тюрьмы.

Капеллан поворчал, но согласие дал. Ему требовалось постоянно присутствовать при возведении шалаша, а это означало, что он уже пару часов провел на испепеляющей жаре. С тележкой процесс обещал завершиться намного быстрее, чем перетаскивание досок и веток по одной с заднего двора челночным методом, а значит, он смог бы поскорее вернуться в свой офис и наслаждаться прохладой кондиционера и ароматным кофе, который он очень любил.

– Только бегом, – сказал он и сообщил на контрольный пункт по рации, что двое заключенных направляются вне времени перебежки в учебную зону.

Мы быстрым шагом двинулись в направлении учебного корпуса, слева от которого находилось здание ЮНИКОРа.

– За мной, быстро! – вдруг скомандовала Финни и потянула меня, только набравшую скорость в тяжелых тюремных берцах, под горку к школьным классам.

– Финни, нас же накажут! Мне туда запрещено, – возмутилась я.

– Не переживай. Все нормально будет. Я же обещала тебе показать фабрику. Там сегодня на смене моя знакомая надзирательница, мисс Пирс. Мы пойдем просить у нее тележку для досок. Пока я буду говорить с ней, ты все посмотришь.

Мы спустились по бетонным ступенькам ко входу в подвальное помещение ЮНИКОРа. Слева от входной двери красовалась желтая мусорная телега, которую мы, собственно, и собирались просить для нашего богоугодного дела. Дверь была заперта. Финни нажала кнопку домофона и сообщила, что она к мисс Пирс по поводу уборки мусора. К моему удивлению, наша хитрость сработала, раздался щелчок, и, потянув дверь на себя, мы оказались внутри.

Помещение фабрики представляло собой громадный зал в подвале с покрашенными в темно-синий цвет стенами и такого же цвета потертым ковролином на полу. На стене напротив входа красовался логотип компании ЮНИКОР. Но главным в этом зале было, конечно же, его содержимое – сотни компьютерных мониторов, а у экрана каждого – заключенная в больших наушниках со звуковой трубкой. Помещение гудело, как гигантский улей, от непрерывно что-то говоривших в гарнитуры или непрерывно долбивших по клавишам женщин.

Финни снова потянула меня за рукав. Стоять и пялиться на эту картину было прямой дорогой к провалу. Только тогда, оторвав взгляд от армии компьютерных рабов, я заметила, что в углу есть стеклянная рубка, как у замначальника учебной части мистера Торнтона, где мне уже однажды удалось побывать. «Это – офис мисс Пирс», – подумала я и пошла за тянувшей меня вперед Финни.

Офис начальницы смены фабрики был маленькой комнаткой, заполненной всяческими милыми безделицами – на полках и этажерках пылились фарфоровые ангелочки, сувенирные тарелочки, фотографии детишек в ярких рамочках и очень много комнатных растений, преимущественно фикусов с огромными сочными темно-зелеными листьями и хлорофитумов – размашистых пучков тоненьких светло-зеленых стрелочек, выходивших прямо из земли цветочного горшка. Мисс Пирс была подтянутой афроамериканкой среднего возраста в ярко-голубых джинсах и белой футболке. Она сидела на крутящемся кожаном кресле на колесиках.

Финни быстро шагнула к столу мисс Пирс, которая, увидев мою еврейскую «маму», широко заулыбалась. Финни моментально взяла инициативу в разговоре в свои руки, буквально завалив начальницу смены вопросами про ее семью, детей, настроение, самочувствие и погоду. Я же, как и было положено по плану, стояла у двери в стороне и, делая вид, что разглядываю ангелочков, осматривала через одностороннее стекло стенки-рубки компьютерный зал. Девушки-заключенные тараторили, казалось, на одном дыхании и почти не двигались с мест. Некоторые просто что-то печатали. «Интересно, – думала я, – что же такое они делают на этих компьютерах, если одним из заказчиков ЮНИКОРа выступает ЦРУ, а использование труда заключенных уже не раз засветилось в предвыборных кампаниях в штатах?»

Вдруг мисс Пирс заметила меня, рассматривающую то ли зал, то ли женщин за стеклом.

– А это кто с тобой? – настороженно спросила она Финни.

– Ой, мисс Пирс. Не обращайте на нее внимания, она не совсем в себе, знаете ль. Взяла ее с собой помочь. Я-то, собственно, зачем пришла… – и Финни, понимая, что дальнейшее промедление опасно, быстро изложила свою просьбу позаимствовать тюремную тележку.

– Могла б и не спрашивать, – удивилась мисс Пирс. – Не вопрос – берите, только на место не забудьте вернуть.

– Спасибо, мисс Пирс, – улыбнулась Финни, в один шаг оказалась около меня и, снова схватив за локоть, направила меня в стеклянную дверь.

– Да не за что. А как зовут подругу-то твою? – только успела сказать нам в след мисс Пирс.

– Раша! – крикнула я на прощание. – Сэнк ю вери мач!

Мы пулей вылетели из кабинета, пролетели зал с компьютерами и через секунду уже катили телегу вверх на горку к площадке, напротив столовой, где возводился шатер. Там уже ждал, нервничая, капеллан:

– Что так долго-то?! – возмутился он нашему отсутствию.

– Так получилось… – мы с Финни виновато потупили глаза.

– Ладно, за мной, – приказал он. И мы покатили мусорную телегу за ним на задний двор, за досками и пальмовыми ветками. В течение всего пути мы молчали, чтобы не наболтать лишнего.

Вечером, после рабочего дня, мы с Финни сидели под липой на холме уличного стадиона.

– Финни, а что они делают на компьютерах?

– Точно не знаю, доча. Очень маленький процент заключенных отбирают там работать – проверяют досконально, и все берут на себя обязательство не болтать о том, чем занимаются. Если нарушить это правило – уволят с занесением в дело и никогда не примут обратно. Такая отметка заключенной на пользу в будущем явно не пойдет. Говорят, что они разделены на отделы. Некоторые вроде продают турпутевки и подписку на журналы, но точно я не знаю. Им можно приносить с собой еду и воду, а вот ручки и бумага под строгим запретом.

Работавшие в компании ЮНИКОР заключенные при условии анонимности сообщают, что они выработали полезные для жизни навыки общения с людьми, ведения бизнеса, работы за компьютером и… научились разбираться в политике[38]. Выводы делайте сами.

Моя занятая жизнь в тюрьме обрела относительную стабильность, и нервное напряжение понемногу пошло на спад. Работать было тяжело, но я сдружилась с коллективом, для которого я была Рашей с родителями-иммигрантами из России и мошенническими действиями в качестве статьи. Я поставила на поток свои занятия спортом, наладила питание, а моя тюремная жизнь имела смысл – в дневниках появлялись новые и новые страницы с описанием внутренней кухни происходящего, которое я тихонечко инкогнито исследовала и тщательно документировала. Моя банки Лиза получила долгожданное место студентки на курсах по подготовке будущих парикмахеров и целыми днями, а подчас и ночами штурмовала учебники и готовилась к тестам. Я ей была интересна только длинными волосами, на которых она периодически уговаривала меня разрешить ей тренироваться в заплетании десятков разных видов кос. Такой мир меня совершенно устраивал.

От посольства России мне примерно раз в месяц приходили газеты и журналы, которые я бережно хранила в железной тумбочке у тюремной койки и дозированно читала, чтобы растянуть удовольствие до новой посылки. С родителями мы общались раз в неделю субботними вечерами, а драгоценные телефонные минуты я распределяла таким образом, чтобы иметь связь хоть по несколько минут, но со всеми, пусть и немногочисленными знакомыми и, конечно, адвокатами. Администрация тюрьмы прислала мне уведомление о том, что меня депортируют 25 октября. Оставалось, правда, под большим вопросом, ждет ли меня, как обычно бывает с депортируемыми из США гражданами, иммиграционная тюрьма до того, как для меня найдут место в самолете, но я старалась надеяться на лучшее – быструю и относительно безболезненную высылку на родину.

Однажды, вернувшись с работы на сервировочной линии, где мы подавали воскресный ужин, я обнаружила очень странное письмо от Патрика Бирна, человека, который когда-то показал мне Lady Freedom, американский символ – статую Свободы – с высоты птичьего полета, а потом странным образом через три месяца после моего ареста снова явился ко мне, только уже во сне на холодной полке одиночной камеры Александрийской тюрьмы. Я тогда видела его в слезах раскаяния, пожираемого чувством вины. И вот год спустя он сообщал мне, что сделал что-то страшное и глубоко в этом раскаивается. Письмо гласило, что все подробности мне станут очень скоро известны. Это сообщение вновь всколыхнуло в моей душе все волнения и беспокойства, разрушив мой, как я считала, тщательно построенный, но на деле хрупкий карточный домик тюремной стабильности.

«Господи, что же на этот раз»?! – думала я, одновременно переживая за Патрика, который со своими странностями характера и неограниченными финансовыми ресурсами мог наломать дров. Я очень старалась сделать так, чтобы он никак не пострадал от возникшей вокруг меня ситуации. Еще одна жертва охоты на ведьму была ни к чему, я и так чувствовала себя ужасно виноватой в разрушении жизни и здоровья моей семьи и друзей, а также в том, что создаю проблемы моей стране, которая была вынуждена сражаться за мою свободу, имея достаточно других важных и сложных дел.

То, о чем говорил Патрик, не заставило себя долго ждать. На следующий день на сервировочной линии я заметила, что женщины показывают на меня пальцами и перешептываются. Я не была поклонником просмотра телепередач, по телевизору обычно крутили мыльные оперы и реалити-шоу, которые меня не интересовали. Правда, по утрам включали новости, но я в это время бегала на стадионе, используя драгоценное время до начала рабочего дня на кухне для поправки здоровья. Судя по реакции заключенных и надзирателей, я явно что-то пропустила.

– Мария, – прошептала мне Финни, когда я накладывала в ее поднос поварешку риса, – там тебя в новостях показывают постоянно. Подойди ко мне, пожалуйста, после смены, я расскажу тебе, что к чему. И будь осторожна, я за тебя переживаю.

Я кивнула.

По пути снимая шапочку и пластиковый фартук после сдачи рабочей зоны, я направилась к столу, где в одиночестве сидела Финни, специально медленно, растягивая время, поедающая рисинку за рисинкой.

– Что случилось, мам? – я аккуратно присела на краешек табурета рядом с ней.

– Там мужчина про тебя интервью дает, Патрик, кажется. Он бизнесмен какой-то. Так вот, Патрик говорит, что это он сдал тебя ФБР. Такого я уже наслышалась, но вот еще кое-что странное – он говорит, что любит тебя.

Продолжить разговор нам не удалось. Надзиратели выгоняли засидевшихся заключенных из столовой. Пора было расходиться по отделениям. Попрощавшись с Финни, я в полном непонимании и шоке от происходящего поплелась к себе. Заключенные прилипли к выходящим во двор окнам бараков и следили за шествием своей знакомой ученой тихони Раши, которая вдруг превратилась в коварного агента Кремля, известную русскую шпионку Марию Бутину.

В отделении я прямиком бросилась к телефону и позвонила своему адвокату Бобу, надеясь узнать, что же происходит.

Как оказалось, мой давний друг Патрик Бирн сделал заявление о том, что он принимал участие в федеральном расследовании вмешательства России в американские президентские выборы 2016 года. По его словам, он помогал сотрудникам правоохранительных органов, ФБР, которых он назвал «людьми в черном», и именно по этой причине развивались наши взаимоотношения. Патрик отметил, что первоначально ФБР не проявляло никакого интереса к моей персоне, считая меня просто студенткой, а потом внезапно изменило свое мнение. Бюро расследований дало Патрику «зеленый свет» на разработку меня вопреки всем нормам закона и морали, не гнушаясь никаким средствами, включая насилие и наркотические вещества.

Патрик в своих публичных заявлениях утверждал, что он только сказал ФБР, что подмешивал мне наркотики и в бессознательном состоянии подвергал насилию, а на самом деле этого и в помине не было, но ни подтвердить этот факт, ни опровергнуть я не могла, на то оно и «бессознательное» состояние, что ты ничего не помнишь. В ходе общения со мной Патрик все-таки пришел к выводу, что я была просто использована в качестве «козла отпущения» в политическом шоу, а все расследование не имело никаких оснований, кроме необходимости искусственно создать медийный скандал. Когда меня посадили, пытали и месяцами держали в одиночных камерах, Патрик, чувствуя свою вину в происходящем, пытался исправить содеянное и направился в ФБР и Министерство юстиции США, требуя прекратить издевательства. Но никакого эффекта его обращения не возымели. Спустя год после моего ареста он больше не смог бороться с собственной совестью и записал в номере отеля многочасовое интервью, которое передал прессе с просьбой предать огласке происходящее беззаконие. «Я все еще люблю ее, – сказал он журналистам. – Мария должна вернуться домой».

– Спасибо, Боб, – тихо сказала я в телефонную трубку, – мне надо побыть одной. Я позвоню тебе позже, если ты не против.

– Конечно, Мария, – ответил адвокат. – Я все понимаю.

Я вернулась на свои нары, свернулась в комочек и закрыла глаза.

После скандального раскаяния Патрика и его рассказа про сотрудничество с ФБР в поимке русской якобы шпионки прошло уже несколько дней, а тюрьма продолжала гудеть, как пчелиный улей. Новости такого рода были редкостью, а потому передавались из уст в уста, с невероятной скоростью обрастая новыми и новыми свежесочиненными подробностями. Так из обычной заключенной-посудомойки я стала местной знаменитостью. Со мной пытались завязать разговор и выпытать подробности этой истории с американским олигархом.

И вот однажды утром я, как и всегда, вызвалась добровольцем на чистку асфальтированной беговой дорожки стадиона от птичьих экскрементов и пробивавшихся сквозь асфальт одуванчиков. Моя тюремная мама Финни была в прекрасной физической форме в свои 60 с хвостиком лет, но возраст давал о себе знать, и я, видя, как ей тяжело работать метлой и лопатой на жаре, присоединялась к компании работников, чтобы хоть немного облегчить ее участь своей помощью за 7 долларов в месяц.

Мы проработали не больше часа, как небо влажного душного летнего утра стало затягивать тяжелыми темно-серыми облаками – собирался летний тропический ливень. Наконец гигантская туча заволокла все небо, грянул гром, и первые огромные капли дождя по одной стали тяжело обрушиваться на работавших женщин и надзирательницу мисс Пирс.

– В укрытие! Инвентарь забрать с собой! – крикнула она. Это означало, что нам положено укрыться под деревянным настилом с толстыми резиновыми матами, расположенным вниз по бетонной лесенке от стадиона.

Мы подчинились, и, едва оказались под крышей, ливень всей силой обрушился на землю. Тропические флоридские дожди, хоть и недолгие, идут стеной, будто все краны мира открыли в один момент и выпустили воды всех океанов с темного неба на ярко-зеленую траву.

Женщины сбились в кучу под настилом, боязливо поглядывая на стену дождя. Намокнуть было очень опасно – просушить во влажном климате вещи практически невозможно, учитывая также и тот факт, что сушка на спинках железных нар против правил, так как висящая одежда препятствует наблюдению за заключенными при обходах надзирателей. Некоторые охранники, правда, закрывают на это глаза, но рисковать получением дисциплинарки за сушку хотелось не всем и не всегда.

Видя, что ливень затягивается, мы собрались в кружок. Тут-то меня и поймали. Бежать было некуда.

– Раша, мы тебя по телеку видели. Знаешь, там этот мужик, ну, бизнесмен, говорил, что у него с тобой типа был роман и он тебя сдавал агентам. Ты не расстраивайся. Тут у нас такое сплошь и рядом. Была тут одна девушка, там фэбээровец на ней женился, у них даже были дети, а потом он ее сдал в тюрьму по наркоте, а детей забрал. Слушай, так что там было-то, с этим Патриком, расскажи, а? – первой начала допрос Минни, внушительного размера чернокожая американка в белой кепке.

Видя, что путь к отступлению закрыт и на меня уставились любопытные глаза десятка заключенных, я тяжело вздохнула и согласилась.

– Ну, ладно. Слушайте, но сразу предупреждаю – это очень грустная история.

С Патриком мы познакомились в Лас-Вегасе в 2015 году. Он был ключевым спикером на конференции либертарианцев по теме криптовалют. После выступления с оратором можно было пообщаться в порядке живой очереди, что я и сделала.

– Здравствуйте, Патрик! Меня зовут Мария Бутина. Я из России. У вас было очень интересное выступление. Я верю, что у криптовалют большое будущее. Знаете, я работаю помощником у статс-секретаря Центрального банка России… – начала разговор я, дождавшись своей очереди в бесконечном потоке людей.

– Здравствуйте, Мария! – неожиданно приветливо улыбнулся до того серьезный Патрик. – Вам когда-нибудь говорили, что у вас невероятно красивый акцент? Я много знаю о России и думаю, что это совершенно уникальная страна с богатой историей и потрясающей культурой.

– Спасибо, Патрик. Мне очень приятно это слышать. Знаете, далеко не всегда тут можно встретить человека, который любит русских, – ответила я.

– Предлагаю поговорить об этом отдельно, а то мне уже нужно бежать, – сказал Патрик, протянув мне свою визитную карточку. – Напишите мне на электронную почту, и я попробую найти для вас время в моем графике.

– Договорились!

Вечером этого же дня в своем номере, на маленьком сером ноутбуке я напечатала коротенькое сообщение, как просил Патрик. К моему удивлению, через несколько секунд пришел ответ с предложением пообедать у него в номере на следующий же день. Я, конечно, обрадовалась, но и несколько смутилась – как-то странно выглядело предложение отправиться к мужчине в номер. Но решив, что, видимо, это званый обед на несколько персон, что в Америке нормальная практика, да и место все-таки публичное и человек солидный, я ответила согласием.

На следующий день в указанное в письме время я отправилась к Патрику. Он остановился в соседнем с моим Cosmopolitan of Las Vegas – шикарном пятизвездочном отеле, здание которого входит в пятерку самых дорогих сооружений в мире. Высокая стеклянная башня в почти сотню этажей, казалось, уходит в бесконечность вечно ясного чисто-голубого небо города среди пустыни. Несмотря на то что на улице светило яркое солнце, холл отеля был погружен в голубоватый полумрак, прямоугольные стеклянные колонны, собранные из крупных квадратов светящихся экранов, меняющих цвет от нежно-голубого до сине-зеленого, как волны безграничного моря на закате дня, тянулись куда-то вверх.

Я поднялась на указанный в электронном сообщении этаж и, слегка заблудившись в бесконечных коридорах, все-таки нашла номер Патрика. Дверь была приоткрыта, но я все равно вежливо постучалась и уточнила, можно ли мне войти. Патрик распахнул дверь, и я удивилась, насколько он не похож на того человека, который со сцены рассказывал о футуристическом будущем мировой экономики. На меня смотрел улыбающийся белозубой улыбкой мужчина с взъерошенными золотыми волосами, одетый в обычную черную футболку и домашние серые брюки.

– Проходите, Мария! Обед будет через пару минут, – жестом пригласив меня войти, сказал Патрик.

В номере царил беспорядок – постель была смята, и повсюду разбросаны белоснежные подушки, но по центру стоял накрытый на две персоны стол. Патрик предложил мне сесть. Обед действительно подали через несколько минут: два одинаковых блюда – стейки из семги со свежими овощами и два бокала диетической колы, которую, как я потом узнала, Патрик позволял себе только по особым случаям.

Наша беседа длилась почти два часа, и я не могла поверить, что такому человеку, доктору философских наук, блестящему экономисту и одному из самых богатых бизнесменов Америки, может быть интересно разговаривать со мной, обычной русской девушкой, родившейся в далеком сибирском городке в глубине российских равнин. Тем не менее у нас нашлось много общего – взгляды на политику, экономику, литературу и искусство. На этом наше первое знакомство закончилось. Он улетел в тот же вечер на своем самолете в Юту, где располагалась штаб-квартира его компании, а я вернулась к себе.

– Нет, ну что, прям просто поговорили? Не залечивай тут нам, – перебила мой рассказ Минни.

– Тьфу, Минни, опять ты со своими пошлыми намеками, – возмутилась я. – Прям просто поговорили. Представь себе, так бывает, – я улыбнулась. – Хотя, впрочем, было еще кое-что.

Минни и все сидящие вокруг девушки оживились.

Если я сочла интерес к моей скромной персоне со стороны Патрика хоть и лестным, но странным, он со своей стороны и вовсе посчитал, что моя эрудированность в интересующих его темах и близость наших взглядов – результат некой спецподготовки, нацеленной на установление контакта с ним как с влиятельным человеком в американском истеблишменте. Я же не знала, что бизнесмен Патрик Бирн, кроме всех прочих заслуг, обладает доступом к гостайне…

Впрочем, об этом позднее.

Так началось мое регулярное общение с Патриком, продлившееся пару лет. Мы периодически встречались в разных городах США, пока однажды, в 2017 году, он не пригласил меня посетить открытие нового здания его компании в Солт-Лейк-Сити. Патрик, идейный противник войны и сторонник мира, сказал, что это была мечта всей его жизни – построить для своей компании «Колизей мира», как он его окрестил, – огромное круглое здание с парком для прогулок и огромным вечногорящим высоким пламенем в центре.

Что такое «дело всей жизни», мне было понятно – я всю жизнь занималась защитой прав и свобод граждан своей страны, а потому отказать Патрику в этом приглашении не смогла, отказ, будь я на его месте, был бы для меня глубоким оскорблением.

Патрик на сцене держался уверенно, и буквально светился от счастья, перерезая алую ленточку на крыльце нового дома для своей компании. Мне его чувства были знакомы, пусть и не в таком масштабе, конечно: в 20-летнем возрасте я тоже перерезала ленточку для своего первого магазинчика розничной торговли на Алтае.

Я стояла во втором ряду в бежевом платье-футляре из мелкого кружева вместе с самыми близкими друзьями и партнерами хозяина торжества. Патрик в неизменном черном костюме с высокой стойкой под горло вышел, жестом поднятой руки приветствуя толпу. Торжественное перерезание ленточки завершило ряд речей и поздравлений, и всех пригласили в здание на осмотр владений компании Overstock.com.

Наконец стихли фанфары праздника, и гости стали расходиться. Солнце клонилось к закату, и пронизывающий сильный ветер набирал силу – стояла поздняя осень. Патрик пригласил меня и самых приближенных гостей в ночной клуб, где в честь события должен был состояться концерт известной американской рок-группы. Разумеется, я согласилась.

Ночной клуб был под завязку забит гостями, громко играла музыка, все произносили тосты в честь Патрика и его нового детища. Я смотрела на него и была безмерно счастлива, будто все это происходило в моей собственной жизни, ведь так прекрасно, когда мечта после долгих и кропотливых усилий наконец становится реальностью. Патрик повсюду таскал меня за собой, я пожала десятки рук и ответила на сотни счастливых улыбок. Вдруг он сказал, обняв меня за плечи:

– Давай сфотографируемся на память! – вспышка фотоаппарата, и эта фотография навеки вошла в историю моего уголовного дела.

Где-то после полуночи в зале остались только самые стойкие. Я была «с корабля на бал» – мой самолет приземлился утром того же дня – поэтому уже сутки не спала и была очень рада, когда Патрик предложил покинуть клуб. У здания нас ждал черный блестящий автомобиль «Тесла», двери которого, как в машине времени из фильма «Назад в будущее» футуристично открывались вверх. Патрик сел за руль, и мы понеслись по горному серпантину в сторону его дома, высоко в Скалистых горах.

Дом Патрика, красивый двухэтажный особняк, находился на окраине Солт-Лейк-Сити и был повсюду окружен горами, лишь у основания покрытых высокими соснами. Этот пейзаж очень сильно напоминал мне родной Алтай с его высокими серыми скалистыми вершинами, терявшимися в низких осенних облаках.

Патрик был необычен во всем – так, например, в его доме ходили без обуви, что у американцев, как правило, не принято. Войдя, я очень обрадовалась возможности наконец снять туфли на высоченных каблуках, за день совершенно убившие мои ноги. Мы поднялись по деревянной лестнице наверх. В самом центре второго этажа была библиотека с бесконечными шкафами книг от пола до потолка и двумя бежевыми креслами. Я, безумно влюбленная в литературу, тут же бросилась разглядывать эти сокровища. Чего там только не было: старинные фолианты знаменитых философов и историков, красочные атласы, маленькие сборники стихов и, конечно, целая секция об экономике и криптовалютах. Патрик смотрел на меня, с восторгом погрузившуюся в изучение неожиданного счастья, и улыбался.

– Пойдем, Мария, я покажу тебе твою комнату. Твой чемодан уже там, – наконец сказал он, оторвав меня от книг.

Моя комната оказалась уютной спальней с двумя ночниками на тумбочках и накрытой тяжелым голубым покрывалом кроватью. Там Патрик оставил меня одну. Я, уже едва живая от усталости, переоделась в шелковую пижаму и приготовилась ко сну.

Через пару минут в дверь тихо постучали.

– Мария, можно войти? – негромко спросил Патрик.

– Конечно, заходи, – ответила я сквозь сон.

– Слушай, я хотел попросить тебя, а ты не могла бы побыть со мной? Пожалуйста, – неуверенно начал он.

– Патрик, – строго сказала я, – мы это уже обсуждали.

– Пожалуйста, – тихо умоляюще сказал Патрик. – Я не могу спать. Просто посиди со мной рядом. Я очень устал, а только в твоем присутствии я смогу заснуть.

– Только без глупостей, – предупредила я и пошла за ним.

Эта комната была вдвое больше моей, со стеклянной стеной-окном и видом на горы. Играл тихий эмбиент[39], единственным источником света был белый чистый снег, покрывающий вершины за окном, и тоненький серп нарождающейся луны. Патрик лег на кровать и натянул одеяло до самого кончика носа. Что же случилось с тем человеком, который еще несколько часов назад сильным низким голосом с огромной сцены Колизея, казалось, вершил судьбы мира? В тот самый момент я поняла, что именно нас парадоксально объединяло – мне был глубоко безразличен его социальный статус и финансовое положение, меня интересовал Патрик как личность, его глубокий внутренний мир, который никто не понимал за внешней мишурой и безупречной выдержкой.

А еще мне было искренне жаль его – с 14 лет Патрик был тяжело болен раком и всю свою жизнь боролся с недугом. Рак отступал лишь временно, и каждый день Патрик жил, не зная, будет ли следующий, его гениальность граничила с болезненным помешательством, а вечные цифры в голове, как он говорил, не давали ему спать. Он жил не для чего-то, а вопреки всему. Я видела, чего стоил ему каждый день общения с людьми, которых он, интеллектом превосходивший всех вместе взятых знакомых и друзей, не понимал и тяготился необходимостью опускаться до их уровня, чтобы разжевать давно ему понятные очевидные истины. Видя эту боль и веря, что наше общение ему дает хоть какое-то облегчение от страшных страданий, я всегда была сердцем с ним, даже когда мы были очень далеко друг от друга. Больше того, мне казалось, что Патрик, как и я, понимал ценность мира как для живущих здесь и сейчас, так и для будущих поколений. Мы ответственны сегодня за то, что достанется им после нас завтра.

Я села на краешек кровати и потрепала его непослушные жесткие волосы.

– А теперь спи. Я никуда не уйду. Мой самолет только утром, – тихо прошептала я.

– Нет, ну все-таки было? Ну, было? – не сдавалась Минни.

– Дорогая, ты дашь мне продолжить или вы уже тут все сами придумали? – ответила я. – Это совсем не главное.

На рассвете я тихо собралась, оставив его одного – безмятежно спящего человека, которому пришлось пережить в жизни так много страшного.

А теперь я знаю, что тем утром я улетела, а Патрик позвонил агентам ФБР и в очередной раз доложил им об успешно проведенной операции. Как оказалось, он действовал по их поручению и сдавал каждую нашу встречу, каждый разговор, каждое сообщение на протяжении всего нашего общения. Именно он стал, как это принято говорить, «нулевым пациентом» в моем деле, точкой отсчета. Его неверие в искренность моих чувств к нему, как к человеку, верящему в то, что мирное небо над головой есть важнейшая ценность для каждого человека в отдельности и общества в целом, а также в то, что Россия и США играют в этом ключевую роль, привело его прямиком в офис ФБР.

Патрику понадобился целый год после моего ареста, чтобы осознать, какую он совершил ошибку в своих суждениях в отношении меня и моих намерений. В июле 2019 года он позвонил моему адвокату и сказал, что глубоко виноват передо мной и хотел бы сделать заявление о том, как, закрыв глаза на закон и мораль, высшее руководство США искусственно создавало в течение нескольких лет дело против меня, использовав это как предлог для обострения русофобских настроений американской публики.

После заявления Патрика Бирна о работе на ФБР в моем деле акции его детища – компании Overstock.com – рухнули на 36 %. Совет директоров принял его отставку. Месяц спустя группа инвесторов подала судебный иск к компании и Бирну лично с обвинением в мошенничестве с ценными бумагами. Вскоре он покинул страну. Разные данные сообщают, что Патрик какое-то время находился где-то в Южной Америке, а потом в Азии и позднее, в связи с эпидемией коронавируса, – где-то в Скалистых горах.

Стоило мне закончить свой рассказ, в разговор с комментарием вмешалась Минни:

– Вот урод. Это надо же. А он еще по телеку пиарится. Что б он сдох! Ты должна подать на него в суд!

– Не надо так, Минни. Если уж я не смею осуждать его, то не позволю и вам, – остановила я девушку.

«Странная эта русская» – верно, подумали окружившие меня заключенные. Дождь закончился, и пора было возвращаться к работе по вырубанию одуванчиков и чистке гусиных какашек. Дикие гуси во Флориде хуже городских голубей – их популяцию запрещено контролировать каким-то местным законом, так что они чувствуют себя более чем вольготно. Заключенные всегда им завидовали, потому что гуси прилетали после дождя за тюремный забор, а потом беспрепятственно улетали куда хотели.

Оставалась всего неделя до заветного дня, когда США наконец-то выплюнет меня, будто отработанный материал, из благополучной Америки и ее народ сможет спать спокойно. В один из последних дней моего пребывания в флоридской тюрьме одно из самых популярных американских телешоу «60 минут» все-таки пробилось через политические и бюрократические тернии Министерства юстиции и Федерального бюро тюрем США, чтобы записать со мной прощальное интервью.

Ведущая самого популярного в мире американского телешоу Лесли Сталь пару раз приходила ко мне еще в Александрийскую тюрьму упрашивать дать комментарии для ее передачи. В дорогой белой шубке поверх черного платья а-ля Шанель Лесли однажды впорхнула в бетонную комнату для встречи с заключенными, уже держа, будто оружие на изготовке, в руках белую антибактериальную салфетку, и тщательно протерла ею железный подоконник окошка, через которое я в тюремной униформе смотрела на посетительницу. Убедившись, что зараза уничтожена, госпожа Сталь водрузила туда сумочку Версаче, которая заняла практически половину полочки, закрыв для меня часть обзора внешнего зала. Аккуратно наманикюренными пальчиками взяла черную телефонную трубку и, тоже тщательно обработав ее от микробов, наконец приложила к уху.

– Алло, Мария, ну как ты? – с придыханием сказала она.

Я растерялась от такого, казалось, очевидного и простого вопроса. Как может заключенный, выпущенный на полчаса из одиночной камеры, охарактеризовать, как он?

– Хорошо, мисс Сталь. А как вы? – как можно спокойнее, чтобы не нервировать и без того напуганную грязной тюрьмой известную телеведущую, ответила я.

– Мария, мой продюсер Алекс уже говорила с тобой и твоим адвокатом, – она сразу перешла к делу, – по поводу интервью нашему телешоу. Ты уже в курсе, что мы – самое популярное телешоу в мире. Мы делали передачи со многими очень известными российскими политиками, и у тебя есть шанс тоже стать нашей героиней.

– Лесли, во-первых, я благодарю вас, что вы нашли время посетить меня в моей, так скажем, обители, а во-вторых, я уже говорила вашему помощнику, что слава меня не интересует. Если я и соглашусь на интервью, то только для того, чтобы иметь возможность рассказать миру про то, что происходит в американских тюрьмах с заключенными, это же ваши соотечественники, я думаю, что это будет очень интересно для граждан США. А в-третьих, я бы хотела рассказать о Боге. О том, как вера помогла мне пережить страшные вещи и как вера помогает многим из нас пройти через испытания и стать сильней.

– Ах, – восторженно взвизгнула госпожа Сталь, – да, да, да, именно это нам и интересно! Это же называется «арка истории», знаете ли. Мы обязательно поговорим о том, что с тобой тут было, и про Бога тоже поговорим. Это же перерождение личности! Это так прекрасно, – глаза ведущей покраснели от профессионально выдавливаемых за годы актерской карьеры под объективом кинокамеры слез. – Но ты же понимаешь, что нам нужно чуть-чуть, совсем немножко поговорить про политику, да? Мое телешоу всегда славилось своей объективностью, так что можешь не переживать, все будет очень профессионально. Ты сможешь рассказать, как все было на самом деле.

– Лесли, я благодарю вас за предложение. В вашем профессионализме я не сомневаюсь. Для того чтобы этот сюжет был действительно объективным, я настаиваю на том, чтобы на камеру дал комментарий мой адвокат Боб Дрисколл. Это мое условие. Если вы пообещаете, я готова рассмотреть возможность участия в вашем шоу. Но, разумеется, это шоу может выйти только после того, как с нас снимут запрет на общение с прессой, наложенный решением суда в начале сентября 2018 года.

– Боб – прекрасный человек, Мария! Боб – он даже еще лучше, – восторженно вскрикнула госпожа Сталь, отчего я чуть не подпрыгнула на бетонной табуретке. – Я с ним в постоянном контакте. Я думаю, что это будет очень правильно и очень хорошо, если мы возьмем у него комментарий.

– Хорошо, что мы понимаем друг друга, – улыбнулась я. – Знаете, для меня все это очень важно.

– Но, Мария, ты же понимаешь, что мы пригласим кого-нибудь с противоположным мнением по твоему делу, да? Но только для объективности, для баланса, чтобы все было честно. Правдивость для меня очень важна, – хитро улыбнулась мне в ответ госпожа Сталь.

– Я понимаю. Я полагаюсь на ваше слово, Лесли, – ответила я.

Дверь комнаты для посещений с моей стороны открылась, и в помещение вошел надзиратель, жестом показывая, что мое время вышло.

– Ой, нет, – взмолилась в трубке телезвезда, – надо же, как с тобой летит время! Так не хочется уходить! Но мы еще обязательно увидимся, ведь правда?

– Я подумаю, госпожа Сталь. Еще раз спасибо за приятную беседу, – я повесила трубку и побрела в сторону охранника. Когда я обернулась, чтобы посмотреть на собеседницу, ее уже след простыл.

Мы с Бобом понимали все риски: может быть, Лесли нас обманет и телешоу будет не в нашу пользу, но все равно мир хотя бы задумается о происходящем, хоть на секундочку. К тому же был все-таки шанс, что люди не такие уж и плохие существа и известная телеведущая сдержит данное ею слово, рассказав объективную картину произошедшего в деле Бутиной. Единственный человек, который ни на секунду не усомнился в том, что меня в очередной раз обманут и оболгут, был мой друг Джим, который всеми правдами и неправдами пытался убедить меня не давать комментариев для телепрограммы «60 минут». Но я приняла решение попытать счастья. Как говорят посетители казино: новичкам везет. Быть может, это был именно такой случай?

Интервью согласовали за несколько дней до моей депортации. На получение разрешения ушло 5 месяцев. Съемки решили провести в зале для посещений, правда, к приезду съемочной группы комнату преобразили до неузнаваемости. Заключенным приказали за ночь покрасить стены свежей краской, грязные старые деревянные жалюзи убрали, а окна помыли, впустив в комнату непривычные за годы мрака лучи осеннего солнца. Безумные холсты с изображениями лужаек и леденцового царства, используемые в качестве фона для фотографирования, сняли. Был тщательно вымыт пол и вынесен мусор.

Меня тоже подготовили к интервью. За пару дней меня вызвали к начальнику хозчасти:

– Так не пойдет, заключенная Бутина, – начала она, покачала головой, внимательно осмотрев мою помятую униформу и заляпанные объедками тюремные ботинки, – мы дадим тебе новую униформу и обувь, а ты позаботься, чтобы она не помялась и не испачкалась. И еще, – добавила она, посмотрев на мое лицо, красное от жаркой посудомойки, где вот уже много лет не работал кондиционер, – можешь косметику там какую-нибудь найти, что ли?

– Извините, мэм, – ответила я, – косметику, как и любые другие предметы, купленные в тюремном магазине, ваши же правила запрещают нам делить с другими заключенными. Что же вы меня на нарушение толкаете? Это раз. И второе – я категорически отказываюсь от новой униформы и обуви, мне эта очень нравится, тем более так выйдет правдивее. Я – посудомойка, мэм, а так выглядят все мои коллеги. Приходите к нам посмотреть как-нибудь на досуге. Погладить униформу мы не можем, потому что в нашем отделении уже много месяцев не работает утюг, а ваши тюремные ботинки настолько тяжелы и так натирают ноги, что мы покупаем эти – показала я на свои. – В них хотя бы не так жарко, но приобрести несколько пар обуви у меня нет ни денег, ни места на полке, где их положено хранить. В нашем отделении вдвое больше людей, чем положено. Вам это, кажется, известно.

– Ну нет, Бутина, – заспорила в ответ начальница, – так не пойдет. С косметикой – ладно, дело твое, а вот ботинки наденешь тюремные. В этих, – показала она пальцем на мою уничтоженную кухонными помоями обувь, – я тебя не пущу, и точка.

Когда я после смены вечером вернулась в тюремный барак, то увидела, что все девушки радостно столпились возле комнаты для глажки униформы.

– Бутина, ну где ты шляешься, – подлетела ко мне одна из заключенных, – прикинь, нам утюг дали, совсем новенький, как только из магазина.

Я только улыбнулась. Хорошо, когда от журналистов самого известного телешоу в мире есть хоть какая-то польза.

В день интервью в столовую влетела начальница хозчасти и уселась на пластиковый стульчик рядом со мной. Я спокойно ела свой салат, собираясь успеть хоть полчасика до встречи с журналистами помочь девочкам в посудомойке. Их там было и так немного, а тут еще я буду отлынивать.

– Бутина, ты кушай хорошо, – заботливо сказала начальница, – хочешь, я тебе еще салата попрошу?

– Нет, спасибо, – ответила я, пытаясь наколоть на пластиковую вилку сырую морковку.

– Ты готова? – не унималась она.

– Готова, – я кивнула и, отчаявшись разделаться с морковью, поднялась и понесла поднос в посудомоечную.

– Нет, нет, – заспорила заместитель тюрьмы по хозяйственной части, – пусть они отнесут, – кивнула она на сидящих за столом заключенных.

– Нет, поднос я унесу сама. Еще чего не хватало, – строго сказала я.

Заключенные недоуменно смотрели на эту картину.

– Ох, только не обляпайся. Жду тебя на выходе, – разочарованно ответила начальница, понимая, что спор может меня задержать, а на интервью тело нужно доставить вовремя.

Отнеся поднос и извинившись перед коллегами по смене в посудомойке, я вышла на просторное крыльцо, где уже, переминаясь с ноги на ногу, ждал обещанный конвой. Мы отправились через тюремный двор в зал для посещений. Секрет моего интервью Лесли Сталь в тюрьме знали уже все – красившие ночью стены помещения заключенные прознали от надзирателей, почему вдруг впервые за 10 лет его решили привести в порядок. Слух моментально распространился по женским общежитиям, и почти все обитательницы тюрьмы скучковались возле тюремной сетки ворот, за которыми находилась будка для досмотров заключенных перед проходом в зал встреч.

– Мария, – говорили мне они, когда начальница вела меня сквозь толпу, испуганно оглядываясь на это скопление народа, – ты только не забудь про нас. Скажи им все, пожалуйста. Скажи, как нас не лечат. Расскажи, в каких условиях мы живем. Пусть они знают, как мы тут годы живем фактически в рабстве. Ты только скажи, – десятки рук касались меня, гладили, похлопывали по плечу. – Ты будешь нашим голосом, ведь нас никто не слышит.

На мои глаза навернулись слезы. «Я никогда не забуду, мои дорогие. Я скажу миру правду», – прошептала я.

В небольшом домике, за которым уже находился сад, а потом и зал для встреч заключенных, нас уже ждала директор тюрьмы – стройная высокая латиноамериканка в узкой юбке-карандаш леопардового цвета и строгой черной блузе. Темные волосы были затянуты в тугой хвост, а грозный и сердитый взгляд из-под дорогих очков формы «кошачий глаз» говорил сам за себя: с ней шутки плохи. Увидев меня, она резко развернулась и вышла в дверь, которая вела в небольшой сад со столиками для посетителей. Я последовала за ней. В полном молчании мы пересекли двор. Она остановилась у двери зала для посещений и резко развернулась ко мне:

– Без глупостей, ясно? – суровый взгляд блеснул яростью.

– Ясно.

– Я захожу первая. Я тоже буду в кадре, – она подправила прическу.

Директор тюрьмы и вправду вошла первой, а за ней проследовала я. Начальницу моментально отстранили, и мне в лицо полезли операторы с огромными камерами на плечах. Свет фонарей меня моментально ослепил, и я замешкалась, не понимая, куда идти дальше.

От бессменной ведущей «60 минут» Лесли Шталь в ярко красном платье на меня пахнуло гремучей смесью ее приторных, очевидно, безмерно дорогих духов, смешавшихся с «ароматом» свежей тюремной краски. Широко улыбаясь, она указала мне на кресло напротив. Слева, за контрольной рубкой расположилась, уперев руки в бока, директор тюрьмы, одним своим видом показывая, что ожидает меня за каждое неаккуратное слово.

Один из главных вопросов, интересовавших г-жу Шталь, был, конечно, не боюсь ли я стать инструментом российской пропаганды после произошедшего со мной в США?

На этот вопрос я, улыбнувшись, уверенно ответила, что я страстно желаю стать инструментом американской пропаганды! Маленькое сухенькое лицо ведущей вытянулось минимум вдвое в гримасе удивления и явного недопонимания моих слов.

Я же подтвердила, что сказала именно то, что имела в виду. И пояснила, что очень надеюсь, что американский народ, узнав мою историю, обратит внимание на процветающий в их стране расизм и русофобию – это раз. На то, как в их стране отсутствует система правосудия, где 90 % обвиняемых признают себя виновными, а те, кто отказывается, – с вероятностью в 98–99 % проигрывают цирк присяжных и получают очень длительные тюремные сроки. Это – два. А также на то, как потом относятся к заключенным в тюрьмах, не предоставляя им даже элементарную необходимую медицинскую помощь, как, например, таблетки от кашля, но при этом щедро пичкают гормонами и психотропными успокоительными, превращая человека в овощ, – это три.

Журналистка внимательно слушала, изображая сочувствие и понимание. Потом меня, конечно, заверили, что к этому «нужно обязательно вернуться», ведь это же по их части, ведь они же пресса, правдорубы, так сказать.

Через неделю, уже в Москве, на следующий день после прилета я дала развернутое интервью про условия содержания в тюрьмах тому же телешоу, но уже на фоне кремлевских стен. Я была еле живая от недосыпа и стресса, но осталась верной своему обещанию сидевшим со мною женщинам, по сей день заключенным в смертельные объятья американской системы исполнения наказаний за двойным забором из колючей проволоки, не молчать обо всех нарушениях их прав, чего бы мне это не стоило…

Естественно, я сделала акцент на россиянах в американских застенках, ведь если отношение системы «кривосудия» и исполнения наказаний США настолько ужасно к собственным гражданам, то что уж и говорить о моих соотечественниках в это жаркое время охоты на ведьм и поиска виноватых во внутренних проблемах американской политики? Мне удалось вырваться из лап американцев благодаря тому, что за меня встала единым фронтом вся страна – от президента до жителей далеких деревень моего родного Алтая, но велика в этом и доля везения, ведь борьба за других наших граждан до сих пор продолжается.

Вопрос про пропаганду в итоге вырезали, а все мои интервью на эту тему, которые я дала уже на российской земле, в США решили не переводить на английский язык и не публиковать.

Растянувшись на тюремных нарах, я смотрела в потолок. Стояла темная ночь, но сна не было ни в одном глазу. В этот самый день американская система правосудия, достаточно пожевавшая и помоловшая меня в своих железных челюстях, должна была, наконец, навеки выплюнуть это инородное тело, с которым что-то явно шло не так. Сперва провалился план А – оставить меня в США как политического беженца, скрывающегося от российского репрессивного режима, а потом и план Б – послать меня обратно в качестве стукача ЦРУ. Дело получилось громким, но неоднозначным – в мире все больше высказывались сомнения в правильности осуществления такого судилища над невинным человеком.

Я знала лишь, когда меня заберут из тюрьмы. Дата самой депортации была никому не известна. Американские власти вполне могли помариновать меня месяц-другой в иммиграционном сортировочном центре под предлогом отсутствия нужных рейсов. Это происходило с иностранными заключенными в США сплошь и рядом.

– Готовы? – шепнул у моей койки возникший из ниоткуда в темноте тюремного барака надзиратель.

– Да, сэр, – шепнула я.

– Быстро за мной, – послышалось в ответ.

Я в долю секунды спустилась с нар и хвостиком последовала за мужчиной через бесконечные ряды тюремных коек к выходу из отделения. Из переговоров надзирателя по рации я догадалась, что всю тюрьму решено запереть на время моей «эвакуации». Мы прошли через двор в здание, где располагалось отделение для приемки новых заключенных. Везде было пусто. Надзиратель на все мои вопросы отвечал только: «Я не знаю», так что будущее было мне совершенно неизвестно.

Мне выдали коробку с вещами, которые заказали мне родственники, – там был темно-синий спортивный костюм, белая водолазка и нижнее белье. Я стянула с себя тюремную робу и практически прослезилась от мягкости и запаха новеньких вещей.

Меня снова заперли в одиночной камере. Оставалось только ждать и молиться, чтобы все случилось как можно быстрей.

Прошло, наверное, около часа, когда в помещении по ту сторону решетки появились двое мужчин в штатском.

– Собирайся, – сказал мне один из них.

Уже через минуту мою камеру открыли и приказали следовать за двумя охранниками сквозь пустынный темный двор к заднему выходу из тюрьмы. Главный вход, как я сразу догадалась, оккупировала пресса.

Дальше – автозак и еще час пути в полной тишине. Наконец меня привезли в какой-то гараж. Судя по табличкам, это был иммиграционный центр, из которого по моему случаю выгнали всех мигрантов. Меня заперли в большой камере с белыми стенами и огромным стеклянным окном, чтобы за мной могли наблюдать около десятка бородатых мужиков, видимо, сотрудников центра.

Пару часов я провела в этом помещении, в которое не проникало никаких звуков. Белые стены используются вовсе неспроста. «Белая комната» – это форма психологической пытки в виде полной изоляции и ограничения сенсорной информации заключенных.

В течение следующих четырех часов я сидела будто в белом аквариуме, пока, наконец, в камере не появились двое мужчин – уже других.

– Джон, – представился первый, – мы будем сопровождать вас во время полета в новое место дислокации. Это Айгор, – кивнул он в сторону второго охранника, невысокого и с черной бородой.

– Игорь, что ли? – сдавленно улыбнулась я и на русском продолжила: – Здравствуйте, Игорь. Что ж вы тут…

Мужчина с именем «Айгор» или Игорь испуганно взглянул на меня, вздрогнул, услышав русскую речь, и тут же потупил глаза.

– Что ж, «Айгор» так Айгор, – снова на английском продолжила я, поднимаясь с железного выступа в белой бетонной стене. – Что мне нужно делать?

– Не привлекать к себе внимания. Это в наших общих интересах. Мы бы не хотели, чтобы вы попали в объективы камер, – продолжил первый охранник.

Я кивнула. Вниманием американской прессы я и вправду была сыта по горло. На меня снова надели наручники, провели в обычную старенькую легковушку, поручив не поднимать руки, чтобы пассажиры в автомобилях по пути не увидели, что я – узник. Ко мне справа на заднее сиденье подсадили вооруженную пистолетом женщину – стало ясно, что любое неправильное поведение закончится пулей в живот. Не очень приятное ощущение, должна признать.

Благо поездка «под прицелом» оказалась недолгой – всего полчаса. Машина остановилась в десятке метров от входа в аэропорт, и Айгор пошел проверить местность, чтобы по пути не оказалось никаких любопытных журналистов. Признаться, они все рассчитали – для того меня и продержали несколько часов в белой комнате, чтобы журналисты отчаялись ожидать появления русской ведьмы в аэропорту.

Разведка Айгора прошла успешно. Вооруженная женщина зыркнула на меня и, слегка приоткрыв полы куртки, показала, что лучше без глупостей. С меня сняли наручники, и мы вошли в здание аэропорта города Таллахасси. В холле было прохладно и пусто. Мы шли как обычные четыре человека – двое женщин и двое мужчин, одетые в джинсы, рубашки и несколько не по размеру спортивные куртки. Увидев нашу компанию со стороны, никто бы никогда не догадался, что это конвой, сопровождающий заключенную.

У рамки досмотра стоял внушительного вида усатый сотрудник службы безопасности аэропорта в черной форме. Айгор слегка кивнул ему, а женщина с пистолетом больно сжала мое за плечо, направляя за мужчинами в какое-то подсобное помещение за неприметной дверью. Там у нас проверили документы и проводили к выходу на посадку, где меня разместили между Айгором и вооруженной женщиной, а позади сел еще один сотрудник службы иммиграции. Усатый охранник что-то прошептал сотруднику авиакомпании за стойкой перед входом в самолет, тот уставился на меня и бодро закивал. В такой компании мы просидели около часа. На посадку первыми пригласили меня и двух охранников. Женщина с пистолетом осталась в аэропорту. В самолете меня зажали на последнем ряду у окна, а рядом сел Айгор. Воткнув в уши музыку, он задремал, а я с жадностью всматривалась в пейзаж за окном иллюминатора. Рейс был коммерческий, а потому нам сразу объявили, что мы летим в Майами.

Полчаса спустя полная пожилая стюардесса с копной выбеленных волос, собранных в маленький поросячий хвостик на затылке, докатила тележку с питьевой водой и солеными орешками да нашего последнего ряда:

– Что желаете, джентльмены, – слащаво улыбнулась она моим надзирателям.

– Кофе, – улыбнулся Айгор, вытаскивая ушные затычки.

Стюардесса вмиг наполнила белый бумажный стаканчик с логотипом авиакомпании ароматным черным кофе и протянула надзирателю.

– Сэнк ю, мэм, – улыбнулся мужчина.

Я покорно ждала своей очереди, чтобы, удостоившись дежурной улыбки услужливой бортпроводницы, получить хотя бы стакан воды.

– Извините, я…

Но она меня будто не заметила, лишь мельком глянула, как на мерзкое насекомое, сняла тележку с тормоза и потянула за собой обратно по проходу.

Понимая, что неизвестно сколько времени мне предстоит умирать от жажды, я обратилась к Айгору:

– Можно мне, пожалуйста, стакан воды? – ссохшимися губами прошептала я.

Мужчина снова вздрогнул, хоть я и говорила на английском языке.

– Да, – неожиданно по-русски едва слышно ответил он. И громко добавил на английском: – Можно.

Когда стюардесса вернулась с пластиковым мусорным мешком собирать стаканчики, Айгор попросил ее принести мне стакан воды.

Женщина глянула на меня так, словно хотела бы, чтобы я подавилась, захлебнулась и отравилась одновременно этой водой, но стаканчик принесла, правда, отдав его Айгору, чтобы избежать даже самых мимолетных контактов со мной, мерзким червем. Как метко когда-то подметил мой адвокат, уровень русофобии в Америке достиг таких масштабов, что не только прикасаться к русскому было опасно, но даже заказ борща в ресторане мог стать признаком попадания под влияние Кремля со всеми вытекающими из этого последствиями.

Самолет начал медленно снижаться и, наконец, подполз к стеклянному зданию аэропорта города Майами. Судно слегка качнулось от соприкосновения с телескопическим трапом. Я было дернулась вставать, но Айгор помотал головой, показывая не двигаться с места. Все пассажиры вышли и, наконец, я тоже встала и поплелась за Айгором, а сзади шел второй сопровождающий меня охранник. В телескопическом трапе меня окружила целая толпа высоких мускулистых, похожих на горы мужчин с винтовками и в бронежилетах.

– Спасибо. Свободны, – отрезал один из них открывшему рот, чтобы что-то сказать, Айгору. Очевидно, что в пищевой цепочке мои сопровождающие стояли рангом ниже мужчины с автоматом и были для них почти такими же букашками, как я для стюардессы.

Вооруженные люди со всех сторон взяли меня в кольцо, спустили боковую лестницу с телескопического трапа прямо на бетонированную площадку под шасси самолета, усадили меня в автозак и долго везли в неизвестном направлении среди самолетов и обслуживающей аэропорт техники. Через полчаса вооруженный конвой выгрузил меня и привел в грязную бетонную одиночную камеру, на двери которой красовалась табличка «М». Это была мужская камера миграционного обезьянника. Дверь с противоположной стороны подперла своим полным телом сидящая на стуле охранница.

Голоса стихли. Видимо, за дверью осталось всего пара человек, включая тело на стуле и мужчину за контрольным пунктом. Я постучала с целью выяснить, сколько мне еще ждать, но в ответ получила грубый отказ, мол, придет время, узнаешь. На просьбу воды я получила сладкий бутерброд. Шел час за часом, с утра прошло уже, наверное, 8–10 часов, я медленно сходила с ума, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Наконец в соседнем помещении что-то оживилось, послышались низкие голоса мужчин. Дверь открыли, мне приказали выйти, та же вооруженная толпа окружила меня и проводила в автозак.

Когда машина остановилась около самолета, дверь открыли. Напротив меня стоял и ехидно ухмылялся грузный лысый мужчина в очках и с огромным фотоаппаратом на шее.

– Фото на память, мисс Бутина?

Я собрала все остатки злости своего обессиленного сознания во взгляд, который лучше всяких слов ответил весельчаку с камерой, и опустила глаза.

Вспышка, щелчок, снято. Мое нахождение в автозаке зафиксировано, но этого фотографу оказалось мало.

– Вытащите ее, – приказал он, – давайте сделаем коллективную фотографию с ней!

Меня сфотографировали в компании вооруженного конвоя у машины, потом у самолета, потом на лестнице, соединяющей асфальтированную площадку с телескопическим трапом на входе в воздушное судно.

– Улыбайся, мисс Бутина! – бегал вокруг меня веселый папарацци. Военные охотно позировали, хвалясь своим снаряжением и оружием.

Даже на входе в самолет фотограф продолжал щелкать камерой.

Мимо прошмыгнула молодая русская девушка-стюардесса. Она точно узнала меня, я видела это в ее удивленных глазах, полных сочувствия и поддержки: «Держись», – говорила мне она взглядом, боясь проронить хоть слово, чтобы не навредить моему подневольному положению.

– Все. Хватит, – прекратил, наконец, фотосессию начальник группы. – Видишь это? – показал он мне большой желтый бумажный конверт. – Там твой паспорт и уведомление о том, что это твой последний день на американской земле. Я отдам эти документы капитану судна, а тебе – вот, – протянул он мне маленький корешок посадочного талона. Бай-бай, – помахал он мне огромной ладонью.

Я взяла заветный листочек, тихонько попятилась назад, развернулась и сделала первый осторожный самостоятельный шаг…

Нога аккуратно ступила на металлическую смычку между салоном самолета и душным коридором телескопического трапа. Я крепко зажала в руке заветный корешок посадочного талона, в котором было указано место в самом хвосте самолета. Еще шаг, и вот слева кабина пилота, еще шаг – и перед моими глазами возникли знакомые пустые ряды темно-синих кресел с оранжевыми тканевыми накидками, которые я видела десятки раз, пересекая Атлантику из России в США. Я шла по узкому проходу между ними будто сквозь строй, чувство реальности покинуло меня: «Тут одно из двух, – думала я. – Либо все, что со мной случилось в последние полтора года, было кошмарным сном, либо я все еще там, лежу на железных нарах, я это все – плод моего воображения, окончательно свихнувшегося от окружающего безумия».

Передо мной будто из ниоткуда возник молодой бортпроводник в черном костюме с золотой оторочкой и белой рубашке с расписанным золотой нитью галстуком.

– Мария, мы вас так ждали. Успокойтесь, пожалуйста, – обеспокоенно сказал он, глядя в мои испуганные глаза и видя, что я готова вот-вот пуститься в бегство. – Вы на территории Российской Федерации. Все закончилось. Слышите? Вы дома. Хотите пить? Есть?

– Позвоните папе, – прошептала я ссохшимися от жажды губами. – Просто позвоните папе.

Бортпроводник быстрыми шагами пошел по проходу и исчез за шторкой.

Я остановилась около своего ряда и аккуратно села в мягкое кресло, продолжая зажимать в кулаке бумажку посадочного талона. Мне казалось, что это мое спасение, единственное оставшееся у меня право на то, чтобы быть здесь. Салон тихонько стали заполнять люди. Я вглядывалась в знакомые и родные славянские лица, как всегда серьезные и даже суровые, но в тоже время добрые и мудрые. И мы все такие – при первом контакте строгие и осторожные, но стоит нам раскрыться, нет преданнее и вернее друга, готового в любой момент подставить плечо. Больше всего на свете в тот момент я боялась, что из этой все прибывающей толпы появятся, будто коршуны, те самые маршалы в черной форме, подойдут ко мне, гремя железной цепью, и скажут, что все это ошибка, пора собираться обратно в холодный подвал тюремной камеры. Но вместо маршалов вновь появился стюард с листом бумаги и ручкой:

– Мария, а телефон вашего папы можете вспомнить?

– Да, конечно, могу. Я бы его никогда не забыла. Записывайте, – и я продиктовала молодому человеку номер отца. Он снова исчез, а на его месте возникла молодая девушка с хрустящей упаковкой чего-то съестного:

– Вы, наверное, голодны. Держите, – настаивала она, сунув мне в руку тульский пряник. – Что-то еще? Я сейчас принесу.

– Ничего не нужно, – ответила я, – я совсем не голодна. Просто позвоните папе, – как мантру, повторяла я.

– Дима уже звонит! Не волнуйтесь, – ответила она, смотря на меня глазами, полными сочувствия и доброты.

– Знаете, если это, конечно, несложно, – начала я, – можно просто много воды? Они не давали мне пить.

– Господи, – всплеснула она руками, – конечно. Как же я… Сейчас принесу. Секундочку.

Люди в проходе смотрели на меня огромными от удивления глазами, кто-то даже достал телефон и фотографировал меня, а я лишь все глубже вжималась в кресло, стараясь спрятаться от неожиданного и нежеланного внимания. Мне было непонятно, почему всем этим людям так интересно посмотреть и запечатлеть в своих смартфонах грязную и измученную девушку в спортивном костюме.

– Мария, – снова появился бортпроводник Дима, – как только мы взлетим, я переведу вас в бизнес-класс.

– Не надо меня в бизнес-класс, – замотала я головой, продолжая сжимать посадочный талон в руке, – мне тут очень хорошо. У меня есть билет, и я останусь здесь.

– Мария, вы не понимаете, я обязан это сделать, иначе мы парализуем весь самолет. Меня же уволят!

– Не надо, Дмитрий, – продолжала упорствовать я. – Пересадите в бизнес-класс вон ту девушку с ребенком, например, ей нужнее, а мне и тут очень хорошо.

– Ладно, обсудим, – вздохнул бортпроводник и отправился помогать пассажирке поднять тяжелую сумку на полку для ручной клади.

На место Дмитрия заступил другой человек в джинсах и черном свитере:

– Мария, я из РИА-Новостей. Мы бы хотели…

– Я не буду давать комментариев. Я просто хочу домой. Пожалуйста.

– Я понимаю, но, пожалуйста, поговорите с Марией Захаровой, – он протянул мне телефон, на экране которого была фотография знакомой мне, как, впрочем, и всему миру, официального представителя российского МИДа. Я уставилась на маленький экранчик, на котором бежали секунды звонка, пытаясь понять, не обманывает ли меня журналист и почему Мария Захарова будет разговаривать со мной. Я устала от обмана, лжи и предательства, но решила все-таки поверить и взяла из рук мужчины телефон:

– Алло, – тихо сказала я.

– Мария, здравствуйте! Вы – молодец. Все закончилось. Слышите? Вы очень скоро будете дома. Ваш папа приедет со мной встречать вас возле самолета. Пожалуйста, поговорите с прессой – мы все так вас ждали, мы боролись за ваше освобождение каждый Божий день. Россия очень ждет вас, Маша, – сказала трубка.

Я узнала знакомый голос. Это была действительно Мария Захарова. Журналист не обманул.

– Мария, понимаете, я не могу, – подавляя в себе желание заплакать, сказала я.

– Можешь! Ты сильная! Соберись, – строго сказала Мария Владимировна.

Этот уверенный, спокойный голос моментально привел меня в себя.

«Они же так боролись за меня, а я сейчас что? – подумала я. Спрячусь и заплачу? Нет! Никогда. Я обязана быть сильной и рассказать миру правду. Иначе все это зря», – подумала про себя я, а Захаровой только ответила:

– Хорошо, Мария Владимировна.

Слезы высохли, я повернулась обратно к журналисту РИА-Новостей и спокойно сказала:

– Задавайте ваши вопросы.

Меня все-таки пересадили в бизнес-класс, чтобы не беспокоить пассажиров постоянными вспышками фотокамер и видеосъемкой. Когда самолет приготовился к взлету, всех разогнали по своим местам, и я получила немного времени побыть наедине с собой. Я посмотрела в окно иллюминатора на последние красные лучи заходящего солнца, закрыла глаза и прошептала до боли врезавшуюся в память цитату из маленького календарика, который я держала у изголовья своей кровати в одиночной камере: «Господи, спасибо Тебе, что Ты не оставил меня. Ибо сказано: Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, – через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя». Это был мой последний закат по ту сторону Атлантики, и через пару часов я увижу свой первый рассвет по эту.

Самолет начал медленно снижаться, мягко коснулся посадочной полосы и подкатил к зданию аэропорта. Наконец, бортпроводники открыли двери и пригласили к выходу… только меня, приказав всем оставаться на своих местах. В дверях стояли люди в зеленой военной форме, российские пограничники, и вместо новой тюрьмы, которой так пугали меня ФБР по возвращении на Родину, они сдали меня прямиком в объятья папы. Забыв про все на свете, я бросилась на него, обнимая, бесконечно повторяла: «Папа я дома. Слышишь? Я больше никогда-никогда не уеду».

Следующие два дня прошли под неустанным вниманием десятков, а то и сотен видеокамер российских журналистов. Наконец мы с папой улетели домой, в родной Барнаул. Во время ночного рейса я тихонько поглядывала на дремавшего отца, его уставшее, но спокойное и счастливое родное лицо. Утром, еще под покровом темноты, нас встретили мама, бабушка и подруги моей сестры. Дома мама настойчиво отправила меня спать.

Когда я открыла глаза, было уже давно за полдень. «Сколько же я проспала?» – подумала я. Это была первый полноценный сон, которому я отдалась впервые за последние четыре дня. В ногах вяло потянулась маленькая черная кошка с белым пятнышком на шее.

Кошку звали странным именем Вася, сокращенно от Василиса. Второй представитель дворовой породы кошачьих в дополнение к единственному хозяйствовавшему ранее Мейсону появился в доме, как по волшебству, в день моего ареста полтора года назад. Теплым тихим июльским вечером мама наводила порядок в бане. Где-то вдалеке перекликались друг с другом мелодией сверчки и тянуло запахом костра, солнце клонилось к закату, отдавая свои владения в объятья темноты. Вдруг что-то юркнуло у маминых ног, она вздрогнула, холодные мурашки, словно электрошоком пробежали по телу и вызвали оцепенение в плечах. Сердце будто почуяло неладное. Оглядевшись вокруг и убедив себя, что произошедшее просто почудилось, мама вдруг увидела маленький черный пушистый комочек, который смотрел на нее большущими зелеными глазами и, наконец, выдавил из себя жалобное «Мяу!».

– Только тебя-то нам и не хватало, – вздохнула мама. – Иди отсюда. Иди домой. А ну, брысь!

Но комочек не сдавался. Еще одно жалобное, но настойчивое «Мяу» раздалось из розовой пасти с красным язычком.

– Я тебе говорю – уходи, – приказала котенку мама.

Но дар убеждения не подействовал, и кошка хвостиком отправилась за мамой по бетонной дорожке к дому через стройные ряды цветущих грядок, запрыгнула на подоконник и жалобно заглядывала внутрь кухни, всем своим видом показывая, что отступать не собирается.

Следующим утром, проснувшись, как всегда, рано – за окном едва забрезжил рассвет, мама сварила на завтрак пшенную кашу, налила теплого молока соскучившемуся за ночь и теперь тершемуся у ног коту Мейсону, и была уже в дверях, готовой уйти на работу, как на лестнице послышались тяжелые папины шаги.

– Ирина, кажется, у нас проблемы, – тихо сказал, поравнявшись с матерью папа. Едва взглянув на бледное, как мел, лицо супруга, мама почувствовала, что проблемы – серьезные.

– Что случилось, тебе плохо? Сердце? Я же говорила тебе не пропускать таблетки, – беспокойно начала она.

– Вот, посмотри, – и папа протянул жене большой черный планшет.

На экране было мое улыбающееся лицо, обрамленное густыми золотыми локонами. Надпись под фотографией большим черным шрифтом гласила: «В США арестовали Марию Бутину по обвинению в незаконном лоббировании интересов России».

– Я думаю, что это какая-то ошибка. Этого не может быть. – Оцепенев от ужаса сказала мать и оперлась рукой на кухонный стол, чтобы не упасть. – Конечно, ошибка… – повторяла она.

Эту страшную сцену прервало где-то за окном жалобное упрямое «Мяу». На подоконнике по-прежнему сидел черный пушистый комочек.

В тот день кошку Васю запустили жить домой, оставить животное в беде, когда у самих в семье такое несчастье, родители не смогли. Вася через пару месяцев принесла пятерых маленьких крайне беспокойных котят, которые постоянно переворачивали дом вверх дном, не давая домочадцам спуску и отвлекая моих родных от тяжелых мыслей. Глаз да глаз за маленькими поселенцами! Кошка привнесла в опустевший дом, полный переживаний и волнений маленькую радостную струю заботы о подрастающем поколении. Мама неоднократно говорила, что Васю им послал Бог: «Без нее мы бы, наверное, сошли с ума от переживаний о тебе, Маша».

Когда я спустилась на кухню, папы уже не было – он уехал в Томск – мой дедушка, папин отец, был тяжело болен, и его требовалось сопровождать на операцию. Мы с мамой решили приготовить праздничный ужин к возвращению отца и поехали в город за продуктами.

Центром города Барнаула называется его старая часть. Раньше там располагался Первомайский рынок, а теперь на его месте красуется несколько торговых центров. Приткнувшись на стоянке одного из них, двухэтажного длинного здания, облицованного бежевой плиткой, с многочисленными яркими вывесками отделов магазина, мы вышли из машины и направились вдоль строения, посматривая по сторонам. Погода для поздней осени была очень необычной – светило яркое солнце, и на улице было тепло – около 15 градусов, так что мы, просто болтая, медленно прогуливались по улице.

– Мам, кстати, давай посмотрим еще парочку столовых подсвечников? – попросила я. – Подберем что-нибудь к интерьеру нашей кухни.

– Давай, – согласилась мама. – Только где мы их тут найдем?

– Смотри, а вон там, – показала рукой я на большие белые с красной окантовкой буквы вывески магазина «Чаша Востока». – Там такого добра должно быть хоть отбавляй.

– Ну, пошли посмотрим, – кивнула мама.

Этномагазин «Чаша Востока» находился в подвальном помещении двухэтажного торгового центра. Мы спустились по лесенке и, едва открыв дверь, погрузились в пьяняще сладкий аромат восточных благовоний. В салоне тихо играла медитативная музыка, мягко тонувшая в полумраке зала. По стенам небольшого магазинчика тянулись бесконечные ряды полок, в беспорядке заставленных всякой всячиной. Чего там только не было: статуэтки древних алтайских богов, аромалампы, амулеты, книги на загадочных языках, карты Таро, руны, поющие чаши, мягкие подушки и ковры, вышитые восточными узорами.

«Кухня в нежно-зеленых тонах, а потому нужно найти что-то подходящее», – про себя думала я, переводя глаза с одной витрины на другую, но подходящих подсвечников не попадалось.

Вдруг мой взгляд остановился на красивом амулете из янтаря на тоненькой кожаной веревочке.

– Мам? Как тебе? – показала я находку маме.

– Маша, мы же совсем не за этим пришли, – вздохнула мама.

– Знаю, но пусть будет. Такой красивый, правда? – сказала я, разглядывая переливающийся в руках медово-золотистым цветом каплевидный амулет. – Ты знаешь, люди с древних времен верили, что янтарь обладает магическими свойствами. Он символизирует глубокую духовную связь и способен противостоять злым силам.

– Ну, если так, – улыбнулась мама, забрала у меня амулет и пошла к прилавку, – ты только про подсвечники-то не забудь.

Отчаявшись найти что-то на витринах справа, я повернулась, чтобы проверить полки противоположной стены. Стоило мне поднять глаза, в дверном проеме я увидела темный мужской силуэт. В голове всплыли яркие картинки из прошлого, будто я обратно пересекла реку забвения, в древнегреческой мифологии Лету, переправляясь через которую души умерших забывали свою прежнюю жизнь. «Господи, где же ты был…» – подумала про себя я, тихо, почти незаметно, медленно прикрыла глаза и знаком одобрения едва заметно кивнула. Он резко развернулся и вышел, бесшумно, так же незаметно, как и вошел.

– Мам, – обратилась я матери, которая о чем-то увлеченно беседовала с продавцом. – Ты побудь здесь, ладно? Я скоро вернусь.

Я быстро направилась к двери и вышла вслед за ним.