— Пожалуйста, прошу, не поступай так с нами, Клэр! — молил Родерик, сбегая по каменным ступеням огромного дома.

С нами, — поморщилась Клэр. — Ему тридцать, а он все еще живет со своей мамочкой. Боже!

Родерик сопел у нее за спиной, едва сдерживая слезы.

— Я бы все отдал ради тебя!

Сколько раз она слышал эту фразу за последние девять месяцев? Постоянно! Ну, почему до тебя никак не дойдет? Мне ничего от тебя не надо! — хотела закричать Клэр. Вместо этого она развернулась и сказала:

— Пойми. Все кончено.

Он с недоумением уставился на нее.

— Но, почему? Все было так чудесно! И ты сама сказала, что всегда будешь со мной!

— О, Родерик, не выдумывай.

Родерик не выдумывал. Девять долгих месяцев назад, когда они только начали встречаться, именно так Клэр и сказала. Ей стукнул тридцать один год и моложе она уже не станет. А у Родерика были миллионы. Точнее у его мамаши.

— Извини. Я просто не могу тебя больше видеть.

Он снова поплелся за ней, шаркая ногами.

— У тебя… другой парень?

— Конечно, нет! — снова солгала Клэр.

Как смел он, обвинять ее в измене!

Во всяком случае, Уорделл был не просто «другой парень». Он был всем тем, чем Родерик не был. Красивым, мускулистым, властным. И с членом, как у долбаного Диллинджера[1].

Она открыла дверь своего «Ниссана 300ZX» — подарок Родерика на ее день рождения — и скользнула за руль.

— Но, как же Париж?

Клэр на секунду задумалась. В Париже могло бы быть весело. Но рядом как всегда будет маячить его мать. И этот Фадд — личный халдей старухи, больше похожий на гопника-отморозка.

К черту Париж. Уорделл обещал свозить ее в Канкун[2] как только закончит с делами.

— Родерик, забудь про Париж. Я от тебя ухожу. Понимаешь?

Похоже, он не понимал. Зато понял Фадд. Парень в длиннополой кожаной куртке на дальней стороне двора колол поленья электро-дровоколом. Взгляд, которым он наградил Клэр, был предельно ясен: Я бы с радостью засунул тебя в эту штуку и нарубил на мелкие кусочки. Фадд был очень предан семье.

Мамаша Родерика, похоже, тоже была в курсе событий. Клэр чувствовала, как ее презрительный взгляд сверлит ей спину из окна гостиной.

Старая шизанутая сука.

Черт, да они тут все полные психи.

— Любимая, давай вернемся в дом. Мы сядем у камина, я открою бутылочку «Луи XIII»[3]. Пожалуйста!

Бога ради, теперь он еще и плачет.

— Прошу, я бы…

— Знаю, знаю, ты бы все отдал ради меня. Спасибо, Родерик, не надо, — она захлопнула дверь и завела машину.

— Ну, хоть скажи! — всхлипывал он за окном. — Скажи, что сделать мне чтоб доказать свою любовь!

Для начала свали с дороги, ты, романтичное чучело.

Выруливая со двора, Клэр видела в зеркале заднего вида, как Родерик упал на колени в шекспировских страданиях, и его мать, отворяющую большие дубовые двери и ковыляющую вниз по ступенькам, чтобы утешить свое чадо. А еще — сверкнувшие ей в след глаза Фадда.

Бедный Родерик. Ты просто не знаешь что мне нужно.

— Готов погонять гусака?

Страйкер выехал со станции и поехал мимо административных зданий. Кампус мерцал под палящим летним солнцем ослепительно зеленой дымкой.

Билкс скучал рядом на пассажирском сиденье. Страйкер ему наскучил, работа в кампусе наскучила, да и сам он, черт побери, был скучен самому себе. Их работа была невероятно скучной, и единственное, что могло хоть чуть-чуть поднять ему настроение, так это образы первокурсниц в нижнем белье… хотя, пожалуй, это были единственные мысли в его голове.

Да, он был готов.

Устраиваясь на эту работу, Билкс был готов к скуке смертной на работе. И он не жаловался. Собственно, это была одна из причин, почему он покинул свою прежнюю работу — он больше не мог справляться с окружающим его насилием. Однажды он зашёл в прачечную и обнаружил там двух своих приятелей, выпотрошенных и висящих вверх тормашками, как какие-то олени. Медэксперты отметили, что сначала их гениталии были сожжены паяльной лампой. В другой раз Билкс и его напарник приехали на обычный вызов о шумных соседях, к своему удивлению, они обнаружили, что какой-то «Аптечный Ковбой»[5] забил до смерти собственную жену монтировкой. Они застали его вытаскивающим монтировку из головы своей благоверной. В спальне они нашли то, что осталось от маленькой девочки, она была изрублена на куски, как мясное ассорти. Еще один ребенок лежал в ванне.

Нахуй это дерьмо, чувак!

В тот момент он и решил бросить свою прежнюю работу.

А здесь, в колледже, единственные серьёзные вызовы были в основном о шумных подростках, мешающих спать окружающим в два часа ночи. Сейчас кампус находился на летней сессии. Так что никаких пьяных студентов не было и в помине. От безделья Билкс заприметил и начал следить за симпатичной аспиранткой кафедры ботаники Кларой Холмс.

Сколько раз я мастурбировал, думая об её прекрасном теле? — подумал он. — Сколько раз я занимался сексом с собственной женой, представляя, что трахаю Клару?

— Ты сегодня какой-то тихий, — заметил Страйкер за рулем патрульной машины. — Что, Барбара измотала твой язык сегодня ночью?

— Мне скучно, — ответил Билкс. — А ты мне только гадости говоришь.

Страйкер засмеялся. Его смех напоминал кудахтанье ведьмы из «Волшебника страны Оз». Билкс ненавидел смех Страйкера.

— Ну, долго скучать не придётся. Я взял новый бинокль, о котором я тебе говорил. «Bushnells», чувак, с увеличением. Мы сможем сосчитать волоски на ее дырке, когда она будет лежать на животе.

Для Билкса это была отличная новость. Конечно, наблюдение за аспирантками и студентками с биноклем не совсем приравнивалось к подобающему поведению охранников кампуса, но Билкс не видел в этом ничего плохого. Он считал, что если Бог создал женщин такими красивыми, то подглядывания за такими милашками, как Клара Холмс, в каком-то эзотерическом смысле соответствовало воле Творца. А особенно, за такой крепко сбитой, фигуристой, сексапильной красоткой, раскаленная докрасна. Кроме того, у такой работы было чертовски мало льгот, и это, в конце концов, была одной из них.

Каждый день в полдень она лежала на траве и загорала перед зданием кампуса, Билкс знал наизусть её: прекрасная загорелая кожа, блестящая от лосьона, ноль жира в теле, груди третьего размера с сосками, выпирающими на концах, размером с кончик большого пальца, и из одежды — только белое бикини…

Иисус бы и сам передернул на неё, — думал Билкс.

— Я видел, как она выходила из северной администрации на днях, — сказал Страйкер. — Без лифчика. Она была одета только в обтягивающий мини-топ и шорты, из-под которых торчала ее задница! Господи, мне трудно поверить, что такая цыпочка встречалась с таким ботаном, как Моли. Держу пари, что его пидерастический хуишка так и не побывал у неё во рту.

— Минуточку, — сказал Билкс. — Моли?

— Говард Моли. Ассистент профессора кафедры ботаники. Ну, ты знаешь. Парень, который умер.

— Говард Моли? О, да, вспомнил, я читал статью в университетской газете. Его прикончил какой-то гриб или грибок. Парня отправили в тропический лес на Смитсоновский Грант. А после он умер. Но… разве он встречался с Кларой Холмс?

— Ну, по крайней мере, я слышал, что пару месяцев точно. Как я понял из рассказа одного парня, она встречалась с ним только из-за денег его семьи, но при этом трахалась напропалую с другими парнями…

Билкс вздохнул. Некоторые вещи просто не могли уложиться в его голове. Моли встречался с Кларой Холмс, а эта девушка была во много раз красивее Шерон Стоун. У Моли должно быть было Лох-Несское чудовище в штанах.

— Ну, как я уже сказал, она встречалась с засранцем только из-за денег, — напомнил Страйкер.

— Ещё бы.

— Чувак, а самое смешное то, что она бросила его за месяц до того, как он сдох.

Страйкер припарковался на заднем дворе библиотеки и потянулся за биноклем.

— Эй, не смотри так грустно, дружище. Эта дама — самый большой и крутой хер в кампусе. Все это знают. Эта цыпочка изменяла Моли направо и налево, она отсосала больше членов, чем я выкурил сигарет.

Это было очень много, — подумал Билкс. — Чертов ублюдок курит по три пачки в день, и это только те, что вижу я.

— Как тебе нравится это дерьмо? — ворчал Страйкер. Он смотрел в бинокль. — Первый день чертова лета, а ее здесь нет. Бля, я так хотел посмотреть на её сладкую попку. Блядь!

Блядь!

Страйкер был прав, из-за её отсутствия Билкс приуныл ещё больше.

— Давай подождём, — предложил он, стараясь придать своему голосу оптимизма. — Может быть, она задерживается? И вообще, что нам делать? Бороться с преступностью? — Билкс достал сигарету «Мальборо», зажег спичку и остановил огонь перед лицом. — Кстати, а как умер Моли?

Первое письмо пришло через неделю после его отъезда. Она ясно это помнила, даже сейчас, через неделю после его смерти.

Ее память была фотографической. В вопросах, касающихся Говарда, сейчас ей его было почти жалко.

— начиналось письмо.

И тогда она поняла, что он не понимает намеков.

Итак, она встречалась с ним пару месяцев. У его родителей было огромное состояние! Какая нормальная девушка не попробовала бы встречаться с таким парнем! Может быть, им стоило пожить какое-то время вместе? — подумала она. — Заполучить часть его наследства и обеспечить себе жизнь? Ведь браки могут быть короткими. Очень короткими…

Она попробовала его, так сказать, проверила воду.

И решила, что купаться не стоит.

К ее превеликому раздражению, Говард был патологическим тупицей. Он не танцевал, не ходил в кино, этот засранец даже ни разу не пригласил её ни на одну из студенческих вечеринок. Всё время был занят чтением о грёбаных грибах! Естественно, Клара интересовалась ботаникой, как-никак это был самый легкий курс в колледже, но она не была одержима всем этим дерьмом. Говард целыми сутками корпел над ботаническими журналами, как большинство парней — над порно-журналами. И ещё одна вещь ее безумно бесила в Говорде — у него не было ни рвения, ни желания удовлетворить её сексуальные потребности.

А у такой девушки, как Клара, было много таких потребностей. Но, естественно, она заполнила это недоразумение с другими парнями, наплевав на бедного Говарда.

Её это совершенно не беспокоило.

Он уделял ей слишком много ненужного внимания. Цветы и детские проявления нежности были не для такой девушки, как она.

Так что, они немного поссорились из-за этого. Во всяком случае, Говард так это назвал. Она бросила его за ужином, а потом неделю не отвечала на его звонки, надеясь, что он поймёт, что она хотела ему этим сказать.

К тому же Говард был не только скучным, но и к тому же совершенно тупым. Он заявился в ее общагу сначала заинтересованный и обеспокоенный, думая, что с ней что-то не так.

— Что, черт возьми, тут происходит? — потребовал он ответа.

Она прибиралась в комнате, изображая какую-то нервную энергию в сочетании с несчастным выражением лица и, ну, может быть, немного кокаина. Двойной удар. Это почти всегда срабатывало.

Она взяла чулок, немного потрепала его в руках — хотя и не настолько, чтобы запустить эту чертову штуку — и со вздохом повернулась к нему.

— О, Говард, — сказала она, вздохнув. — Я не знаю, чего хочу.

— Спустя шесть месяцев? Ты не знаешь?

— Неужели прошло столько времени?

— Да!

— Просто то, что мне нравится, ты, кажется, ненавидишь…

— Что ненавижу? Мне всё нравится, что и тебе!

— Господи, Говард, тебе нравится ужинать вместе, гулять, сидеть у костра, играть в шахматы. Но, знаешь ли, мне нравятся помимо этого ещё и вечеринки, клубы, черт, мне пиздец как нравится ходить на танцы!

— Танцы!

Она не любила, когда на неё кричали. И поэтому она закричала в ответ:

— Да, блядь, танцы! А ты ни разу меня не водил на них! Ты не танцуешь, не ходишь в кино, если в нем нет субтитров и двадцать старых французов не сидят и пьют в нем вино. Ты, блядь, хоть знаешь, кто такой Арнольд Шварценеггер, черт возьми?

Естественно, дело было не только в танцах. Говард Моли был патологической занудой. Он носил брюки из полиэстера, фланелевую рубашку на пуговицах с карманом на груди, полным ручек, ходячее пугало, одним словом. Кроме того, у него были длинные волнистые волосы, которые Клара ненавидела у мужчин. И ко всему он ещё и трахался, как марионетка на ниточках.

Говард не понял её.

— Ты хочешь порвать со мной из-за танцев? Разве любовь не важнее танцев?

— Говард, я никогда не говорила, что люблю тебя.

— Говорила!

Клара вспомнила:

— Это совсем не то, я была… пьяна.

— Пьяная, отлично, просто замечательно!

Он топал, взад-вперёд расхаживая по своей комнате, размахивая тощими руками, как ощипанный цыпленок, пересчитывающий список своих обид.

— Ты общаешься со мной, ты занимаешься со мной сексом, ты говоришь, что выйдешь за меня замуж, ты говоришь, что любишь меня…

— О, Говард, я не говорила тебе этого.

— А теперь ты вдруг не знаешь, чего хочешь, и говоришь, что лучше пойдёшь на танцы, чем останешься со мной. Замечательно. Это очень по-взрослому. С такими принципами ты далеко пойдёшь по жизни.

К черту все это, — подумала она. — С меня хватит!

— Говард.

Он остановился и посмотрел на неё. Её тон был очень холодный. Ей было очень легко сказать это.

— Просто уходи, Говард, — сказала она, — просто уйди.

Она видела, как его лицо побледнело, и тонкая нижняя губа начала дрожать. А потом он рванул мимо неё к двери.

— Прекрасно! Я ухожу, как ты того и хочешь! Развлекайся на своих танцах, Клара.

Она открыла ему дверь, и он, бормоча что-то себе под нос, вышел в коридор.

— Надеюсь, ты найдёшь там, что ищешь. Ты предпочла танцульки зрелым, честным отношениям с человеком, который тебя действительно любит. Это здорово, это…

Она не дослушала и захлопнула дверь.

— Замечательно! — услышала она его крик через дверь. — Иди, протанцуй свою жизнь нахуй!

Господи, Говард, — подумала она. — Ты даже не можешь уйти нормально.

И теперь, размышляя об этом, смывая сперму Джонни со своего лица, она задавалась вопросом, что же с ним произошло в том тропическом лесу.

Она удивлялась, почему она вообще думает о нём, когда в ее жизни появился такой парень, как Джонни. Джонни с его великолепным загорелым телом. Чей IQ был, вероятно, близок к размеру его пениса — что-то около двадцати сантиметров.

Она оценила своё обнаженное тело в зеркале — высокие груди, аккуратные соски, темно-блондинистая прическа, полосочка на лобке — но всё же ее мысли были заняты другим.

Она отказывалась чувствовать за собой вину за смерть Говарда. Он был мертв уже больше недели, а их отношения умерли за месяц до этого. Естественно, чисто по-человечески ей было невыносимо жалко, что он умер, но ведь его смерть не имела к ней никакого отношения.

Иногда девушке приходится делать то, что она должна делать, — подумала она.

Насколько глупым может быть парень? Все эти дурацкие любовные письма, которые он посылал ей из Бразилии. Как будто она не ясно выразилась тогда.

Придурок помер, думая, что они все ещё влюблены.

Я так сильно тебя люблю. Эти слова всплыли в её памяти сами собой. Это были последние слова, которые он сказал ей. Он позвонил из аэропорта, как раз перед вылетом. Она ничего не сказала ему в ответ.

Тропический лес был почти неизведанным, каждый проведённый день в нем открывал новые ботанические виды. Правительство выделило гранты, чтобы привлечь как можно больше экспертов. Говард был микологом, экспертом по грибам всех категорий.

Она также думала о том, каким он был при жизни. Добрым, тактичным, щедрым, любящим.

Вот дерьмо, — она снова почувствовала чувство вины.

Ладно, может быть, она все-таки дала ему повод так думать, сказала, что любит его, один раз, когда речь зашла о браке, может быть, даже проявила энтузиазм по поводу этой идеи.

Эй, тут были замешаны большие деньги. Нужно многое обдумать.

И она была чертовски добра к нему какое-то время…

Она голышом вошла в спальню. Она посмотрела на маленькую коробочку с письмами на тумбочке. Она напомнила ей маленький гроб.

Говарда кремировали. Теперь от него остались только эти письма. Вдруг ей стало невыносимо грустно. Тоска охватила её.

К черту все это, — подумала она. — Надеюсь, Джонни позвонит мне.

Он был пьян, но великолепен и, по крайней мере, любит танцевать. Однако, хоть она пыталась сосредоточиться на чем угодно, все равно все её мысли возвращались к тощему маленькому ботанику с ручками в нагрудном кармане.

В последнее время с ней часто такое случалось. Она лежала в постели, мастурбируя, представляя, как во все ее отверстия одновременно входят члены… Говарда.

Господи!

Она чувствовала за собой невыносимое чувство вины. Бедный парень. Совсем один в тропическом лесу, со своими грибами, со своими мешками для образцов и противомоскитными сетками. Он умер, любя её…

Боже.

Она заплакала.

Из-за Говарда.

Зазвонил телефон, и она рванулась к нему.

— Джонни!

Голос на другом конце звучал весьма пьяным, но она всё равно была очень рада его услышать.

— Хочешь прокатиться, детка? Может, немного потанцевать или, может быть…

— Тащи сюда свою шикарную задницу прямо сейчас, — приказала она.

Примерно месяц назад Говард Моли, миколог, ботаник и брошенный любовник, в ужасе смотрел на мертвого оцелота[6]. Потоки ручья сминали мелкую пятнистую шерсть животного. Он пересёк реку на востоке, что показалось Говарду странным. Почему? — задумался он. — Почему ты перешёл реку здесь?

Оцелоты, как известно, избегают воды во всех ситуациях, кроме опасных для жизни. Это казалось странным. Странным ещё были десятки ярких, кроваво-красных нарывов, рассыпанных по всей шкуре животного. Нарывы были похожи на полочные грибы… только вот большинство этих грибов были сапрофитными, то есть они росли на пнях или мертвых деревьях. Но этот вид явно демонстрировал мицелий, способный к поражению млекопитающих, что означало, что его пищевая поддержка происходила из мертвой ткани животного. Это было очень редким явлением среди бесплодных грибов.

На самом деле Говард никогда не видел подобных грибов. Они были ярко-алого цвета, беложаберные спорафоры с острыми, как бритва, гребнями. Новый род, — понял он.

Он уже обнаружил несколько дюжин неиндексированных грибов-таллофитов. Зональные Polyphores, Clitopili, Tricholomas, шероховатые Paneoli. Большинство здешних лесов до сих пор были неисследованными. Ученые команды просто сходили с ума от количества новых видов насекомых, рептилий, птиц, растений, они были здесь повсюду. И да, здесь были сотни новых видов грибов.

Говард снял рюкзак с плеча и опустился на колени перед трупом оцелота, доставая контейнер для образцов. Vermilius Moleyus, — окрестил его Говард, снимая щипцами один из ярко-красных чешуйчатых грибов с трупа оцелота. Этим грибам не нужен был солнечный свет, они добывали углеводы из мертвых растений, а иногда и из мертвых существ… Но, затем…

Клара, — внезапно подумал он.

Даже в эти дни великих открытий, в дни, когда рассеянное внимание могло стоить жизни из-за укуса ядовитой змеи или возможности быть заживо съеденным племенем Уруэу-Вау-Вау, все, о чём он мог думать, была Клара. Почему она не отвечала на его письма?

Он сидел на пне и смотрел на свои колени. Его брюки цвета хаки промокли от пота. Растительность вокруг него кишела-прыгала, капала, кишела жизнью.

Чудовищность этой мысли поразила его.

Я сижу посреди Рондонского тропического леса, иду туда, где не ступала нога человека, вижу то, чего не видел ни один человек, открываю новые, неизученные грибы, о существовании которых никто даже не подозревал неделю назад, и всё, о чем я могу думать — это Клара. Боже мой, я так сильно её люблю.

Конечно, сейчас она уже простила ему то, что он сказал в спешке и гневе той ночью. Как она могла не знать, как сильно он ее любит? Ведь у всех бывают разногласия. И все потом снова мирятся.

Но почему она не пишет ему?

Он снял шляпу и вытер лоб.

Даже так далеко к западу от заповедника Гуапоре он чувствовал запах дыма.

Это выжигали леса для добычи олова. Говарду казалось безумием уничтожить всё это ради наживы. Единственные деревья, которые забирались из этих лесов, были вишня и красное дерево. Остальное сжигалось, так было проще. Командам Всемирного Банка было плевать на местную флору и фауну, а чиновникам FUNAI[7] слишком хорошо заплатили, чтобы они обращали внимание на истребление живых существ в этих местах.

Никого это не волновало.

Они собираются уничтожить здесь всё, — подумал Говард, — эту сокровищницу жизни, потому что это самый простой способ добраться до ископаемых минералов в земле.

Лишь это.

Безумие.

Он был микологом, а не активистом. Всё, что он мог сделать, было то, что он знал лучше всего — изолировать и идентифицировать любой новый тип грибов, найти как можно больше экземпляров, прежде чем всё это исчезнет. Жаль, но…

Что за…?

Он смотрел на мертвого оцелота. Теперь ему пришло в голову, что ярко-красные наросты словно окружили животное.

Он перевернул труп. Всю другую сторону покрывали большие красные чешуйки. Что означало…

Этот намек нельзя было отрицать.

Оцелот переносил гриб на себе!

Этот паразитирующий гриб прорастал в оцелоте, пока он был ещё жив. Существовало много видов грибов, паразитирующих на живых животных — но они были только низшего уровня. Плесень, дрожжи и тому подобные.

Продвинутый полочный гриб, подобный этому, никогда не рос на живых млекопитающих.

До сих пор.

Боже мой, — подумал он. — Вот Клара удивится.

— Спальня в конце этого коридора, — сказал он. — Рядом с постелью найдёшь шкатулку, я хочу, чтобы ты надела на себя только то, что в ней находится. И ничего более.

Он вновь наполнил их бокалы коньяком, и с улыбкой протянул ей один из них. Хрусталь спел, встретившись с её ногтями. Она осушила бокал и дотронулась до серебряной цепочки тонкой работы, опоясывающей его шею. Ощутила тепло звеньев, зажатых между большим и указательным пальцами — тепло его тела — и отпустила еe.

Повернулась и пошла туда, куда он её направил. Она увидела, что на противоположной стене установлено изображение триединного Шивы Махешвары[8], высеченное в камне. Левое лицо божества было женским, правое — мужским. Между ними застыла маска Вечности. Древний шедевр. Господи, где он только умудрился это достать? — подумала она про себя.

Чуть ниже Шивы, на пьедестале, она увидела семисотлетнюю статуэтку из Тлатилько[9] — двуликую терракотовую «красотку»; тольтеки[10] клали таких в могилы к своим мертвецам. А стену напротив занял идол, исполненный из чёрного гранита. Кали[11]. Его апартаменты были буквально переполнены сокровищами. Скифские золотые украшения. Бассарийские[12] и дохристианские полинезийские скульптуры. Восстановленные фрагменты нормандской мозаики 12 века — да не одна, а две — покрывали целиком одну из стен его гостиной. «Сошествие Христа в Ад»[13] из псалтыри 15 века. Дилер и коллекционер внутри неё теряли сознание. Женщина тоже.

Виной тому был не коньяк, a мужчина. Этот мужчина.

Ведь она потратила целую вечность на поиски человека, кто мог бы стать ей ровней.

— Кристина, — позвал он. Она обернулась и увидела его силуэт, освещенный пламенем растопленного камина. Он поднёс бокал к губам. — Когда войдёшь в комнату, не забудь зажечь свечи.

Его спальня была аккуратной и простой, однако каждый предмет, находящийся внутри, говорил о вкусе владельца. Скромное зеркало в раме орехового дерева висело над комодом в стиле Хэпплуайт[14]. Старый, примитивный дубовый шкаф, который, вероятно, когда-то принадлежал классу прислуги. Книжный шкаф от Саладино[15], письменный стол в стиле Луи XVI и кресло в стиле Луи XV. Гигантская кровать в фламандском духе «Уильяма и Мэри»[16] с балдахином. На столешнице «Луи XVI» стояли две свечи, ещё две — на прикроватном столике вишневого дерева. Спички лежали в серебряном блюде от Георга Йенсена[17]. Кристина зажгла свечи и погасила светильник.

Со стены рядом с кроватью свисал деревянный Магаленский атлатл, вырезанный в форме лошади. Очередной шедевр.

Боже…

На кровати её ждала белая шляпная коробка. Она сняла крышку, раздвинула слои оберточной бумаги.

И узрела морду африканской львицы.

Невероятно.

Она тронула маску. Мех был настоящим. Мягким и гладким по росту шерсти, и чуть более грубым, когда её пальцы двигались в обратном направлении. Внутренняя часть маски была сделана из мягчайшего атласа. Богатая кремовая кожа обтягивала широкий нос, темные губы и угольно-черные ресницы, казалось, трепетали над каждой глазной щелью — она не могла себе представить, сколько времени и заботы потребовалось для этого. Идеальные, настоящие бакенбарды торчали из морды.

Кристина взяла в руки маску. Ее пальцы дразняще скользнули по краям. Определенно, что-то плотное было вшито между слоями материалов — может быть пластик, может быть тонкое дерево. Маска была на удивление лёгкой, а на ощупь деликатной, как тибетский шёлк. Прекрасно, — подумала Кристина про себя.

Уши львицы были прижаты к голове. Вкупе с приоткрытой пастью это придавало маске выжидающий вид. Кристина почти видела хищницу посреди какого-то вельда в высокой, дрожащей на ветру траве. Притаившись, львица принюхивалась к ветру.

Кристина сбросила свои лайковые туфли и расстегнула молнию платья; она позволила ему струиться по плечам, услышав шелковистое шипение на полу. Она аккуратно повесила его на спинку бержера[18], после чего избавилась от чулок и комбинации. Обнажившись, Кристина встала напротив зеркала, ей казалось, будто она принимает участие в таинственной церемонии. Будто это не просто секс, а ритуал. Мысль об этом возбуждала её гораздо сильнее, чем сам секс.

Её тело было церемониальным предметом.

Её тело… и маска.

Она так и не родила ребёнка. Так и не позволила своей упругой гладкой плоти исчезнуть. В сорок лет её тело всё ещё было достойно этой маски. Кристина поднесла её к зеркалу.

Нe было никаких ремней. Тот, кто задумывал маску, сделал так, что она охватывала всю заднюю часть черепа, практически до самой шеи. Собственные волосы Кристины по цвету были почти идентичны львиному меху. Она просто могла надеть маску сверху.

Так она и поступила.

Посадка маски была идеальной.

Она приблизила лицо к зеркалу и повела головой вправо и влево. После отошла на шаг назад и внимательно посмотрела на себя.

Маска обняла её лицо, как вторая кожа.

Кристина поняла, что дрожит. В комнате было тепло, но её соски потемнели, стали твёрдыми.

Кошка, — подумала он.

Хищница.

Ты никогда ещё не была настолько красива…

Капли пота пробежали между её грудей. В зеркале она увидела, как за её спиной открылась дверь.

Он тихо вошёл в комнату. На нём было атласное кимоно цвета сливы. В зеркале Кристина разглядела, как он улыбается, глядя на неё. Она обернулась.

— Тебе нравится?

— Стивен, это… волшебно…

— Я рад, — сказал он.

Он подошёл к кровати и достал из-под неё вторую коробку. Вновь улыбнулся.

— Это маска племени Тутси[19], верно?

Его улыбка стала шире, будто её замечание оказало на него впечатление. Или…

— Ты ведь ожидала чего-то подобного?

Она кивнула ему, улыбнувшись под маской.

Он открыл коробку и развернул рулон ткани, который был внутри. Взглянул на неё, снял пояс кимоно и сбросил его с плеч. Полностью обнажился. Кристина отметила, что он тоже выглядит моложе своего возраста.

Он воздел вверх руку с зажатой в ней крупной головой какого-то зверя, грива которого свисала дюймов на восемнадцать. Тёмный провал пасти был раскрыт в беззвучном вое.

Он водрузил на себя голову зверя.

Кристина почувствовала внезапное притяжение, когда он протянул к ней свои руки, она увидела тень его эрекции, заметила напряжение мышц. Когда Кристина подошла к нему, гибкая грация ее походки показалась ей чем-то незнакомым и новым.

Она тут же поняла, на что будет похож их секс. Он будет багровым. Будет подобен багровой ране в самой ткани времени.

Кристина захотела почувствовать его руки на себе, ей захотелось ощутить как в неё впиваются его длинные, ухоженные ногти.

Она посмотрела на его глаза в прорезях маски. Когда его взгляд прошёлся по её телу, она ощутила резкое возбуждение, похожее на удар кнута. Изменились ли его глаза? Нет, — подумала Кристина. — Просто теперь в них голод. Когда он обнял её, его руки были буквально наэлектризованы — напряжение лилось из кончиков пальцев, как ток из проводов. И это напряжение не имело ничего общего ни с богатством, ни с общественным положением, ни даже с уровнем интеллекта. Оно было чем-то древним и потаённым.

Кристина ощущала и свою собственную силу. Они были почти равны.

Она чувствовала вкус его крови.

Простыни были залиты кровью.

Пришло утро.

Маски лежали в постели рядом с ними.

Она смотрела, как он спит.

Его звали Стивен, а её — Кристина, они лежали в постели, в комнате манхэттенского лофта в Сохо. Снаружи, за окном, были бутики и галереи — одна из таких галерей принадлежала ей, Кристине. Кристина была магистром истории и доктором искусствоведения — она никогда не испытывала страстных желаний и никогда не допускала больших ошибок. Кристина была из привилегированного нью-йоркского сословия, она была обручена дважды, и оба раза обнаруживала, что у её избранника не хватает силы духа, для того, чтобы подчинить её, и мудрости, чтобы хотя бы не пытаться этого делать. Она не скучала по этим мужчинам и даже не слишком переживала о расставаниях. До сих пор ей было вполне неплохо и в одиночестве.

В этом же здании — и сверху, и снизу, располагались офисы, принадлежащие Стивену Ганнету, «Финансовые услуги Ганнета», наступавшего на пятки таким гигантам, как «Пейн Уэббер»[20], «Саломон Смит Барни»[21], «Дрейфус»[22], и превосходившего их всех. Он говорил, что какое-то время служил в армии, но не был похож на типичного солдафона. А до службы, и какое-то время после неё, он путешествовал по всему миру, пока, наконец, не разбогател. По его словам, он бывал даже в археологических экспедициях, но рассказывал о них скучая, без особой охоты. Кристина знала о нём немногое. Его собственная «чистая стоимость» достигала 10 миллиардов долларов. Они встретились совсем недавно. Он жил в Сохо, а для финансиста жизнь в таком квартале значит если не безумие, то как минимум — стремление к эксцентричности. Он поддерживал искусство и был известен тем, что полностью игнорировал любые другие сферы благотворительности.

Они пересеклись в Театре Вивиан Бомон на благотворительном вечере, посвященном Центральной Библиотеке Изобразительных Искусств. Они разговаривали об архитектуре, скульптуре, экспрессионизме, пост-экспрессионизме, пост-нео-экспрессионизме… Она обнаружила в нём неглупого собеседника. Более того, он был невероятно привлекателен.

И вот они оказались в одной постели. А теперь…

А теперь её тело стонало от боли.

Следы когтей покрывали её грудь и бёдра. Она чувствовала жжение порезов на своей спине. Однако она отдала столько же, сколько получила — достаточно было взглянуть на плечи Стивена.

Кошки, — подумала она. — Спаривание львов.

Одному Богу известно, что мы вытворяли.

Прошедшую ночь она вспоминала лишь в молниеносных, подобных ударам ножа, вспышках — плоть к плоти, торс к торсу, торс к спине. Она вспомнила, как он невероятно сильно сжимал её соски, и как одно это заставляло её оргазмировать. В какой-то момент они избавились от масок, которые мешали их ртам, языкам и зубам, но это ничуть не умерило звериную ярость их любви. Что-то проникло внутрь них. Неуловимый поцелуй примитивной фантазии, тончайшее нечто, разжегшее её нервы и отправившее Кристину в огненное блаженство.

Ей казалось, что её оргазмы длились часами.

— Доброе утро, — сказал он ей.

— Доброе.

— Сожалеешь о содеянном? — спросил он её.

— Ничуть.

— Хорошо. Просто замечательно.

Ее глаза впились в него, но oнa не могла понять его сути. Слова сами слетели с её губ:

— Кто ты? — спросила она его.

Он улыбнулся ей в ответ.

— Коллекционер, не более того. Случайно разбогатевший, а после — приумноживший состояние. Чем-то похожий на тебя.

Кристина смотрела, как он с отсутствующим видом поглаживает указательным пальцем царапину на своей шее. Царапину, полученную от неё этой ночью.

— Я собираю маленькие кусочки культур, все, что осталось. Чертовски многое было разграблено. В этих предметах истина, а как ты знаешь сама: в истине — сила. Можно сказать, что я пытаюсь собрать часть этой силы. Слишком часто эти маленькие кусочки, разбросанные по всему чертовому миру, являются единственными остатками целых цивилизаций.

Маленькие кусочки? Её глаза вновь оглядели комнату. Его беспечность потрясла Кристину. Многие из этих «маленьких кусочков» на самом деле были бесценными артефактами. Каждая комната в его апартаментах могла быть мини-музеем с совокупной ценностью в миллионы долларов.

— Ты, наверное, объездил весь этот мир, — сказала она.

— Пожалуй, почти весь. От Трои до Кносса и Ниневии. От Гастингса до Голгофы и семи холмов Рима. Да, — его голос помрачнел. — От сенотов до зиккуратов.

Удивительно. Однако его предыдущие слова не выходили у неё из головы. Маленькие кусочки. Сила. Истина.

Раны его страсти пылали на её коже.

Она покачала головой.

— Жаль, что я почти ничего не помню…

— О чём? О прошлой ночи?

— Да. Но не то, чтобы это было очень важно. Это было… потрясающе.

Его лицо слегка отвердело. Как маска.

— Конечно же это важно. Хочешь знать, что случилось? Я имею ввиду — что случилось на самом деле?

Она кивнула ему.

— Это были маски. Маски…

— Да, маски… Но… — oн прилёг на локоть. — Мы живём в эпоху тотального уничтожения мифов, после которого не остаётся ничего. Ты об этом знаешь, Кристина — ты знаешь об этом также хорошо, как и любой другой профессионал в твоей сфере интересов, потому что ты каждый день наблюдаешь результаты этого уничтожения в своей собственной галерее. У искусства больше нет мифологии. Вот, почему большая часть современного искусства — это пустая оболочка, лишённая всяких признаков жизни, обескровленная. Вот, почему мы предпочитаем искусство предыдущих времён и эпох, других культур, нам нравятся вещи… непостижимо древние.

Разумеется, он был прав. Кристина с самого начала поняла, что у них есть что-то общее.

— Люди думают, будто маски — это всего лишь детские игрушки на Хэллоуин. Но взгляни на Марди-Гра, и ты увидишь, на что способны эти предметы. Даже в наши дни. Люди напиваются без всякой оглядки. Громят улицы, употребляют такие наркотики, к которым до этого и не притронулись бы. Совокупляются со всем, что дышит и двигается, вне зависимости от пола. Маски освобождают их, Кристина. Маски очищают зёрна от плевел внутри их душ. Но есть кое-что, о чём они не помнят, зато мы с тобой хорошо знаем: они не просто развлекаются, они вступают в связь с древней силой, напрямую связанной с магией древних, очень древних времён. В те века силы, пробуждаемые масками, были не простыми психологическими явлениями. Они были всеохватными, космическими, колоссальными.

Стивен снова улыбнулся.

— Они были колоссальными, — повторил он.

— То есть, мы сделали это? Вступили в связь с…

— С чем-то, чего мы не понимаем. «Почему?», спросишь ты. Потому что мы не можем охватить колоссальное, оно не принадлежит нам. Очень многое в нашем мире оказалось потеряно, разбросано. Множество культур, множество представлений о реальности… Представляешь, что от нас скрыто? — oн расправил свои обнаженные плечи. — A что ты обо всём этом думаешь?

Стивен поднял палец, провёл им по следам ногтей на её груди, спустился к её животу, дошёл до мягких белых бёдер.

Она дёрнулась и рассмеялась.

— Я думаю, что мы нуждаемся в… продолжении наших исследований.

— Согласен.

Они приехали на Роллс Ройсе «Белая Тень». Дата выпуска: 1916-й год. Первый владелец: Николай Романов.

Толпа у дверей немедленно расступилась.

Машина хорошо сочеталась с их масками. Белая Сова была птицей Афины[23].

Афина. Мудрость. Война.

Перья её маски были настоящими, изящно прикрепленными к лёгкой основе с мягкой атласной изнанкой. Клюв был вырезан из кости.

На Стивене была золотая маска — возможно она изображала лицо солнечного бога Аполлона, брата Афины.

Длинные атласные туники белого цвета, в которых Кристина и Стивен зашли в клуб, исчезли в руках девушки-хостесс. Не считая масок, они были полностью обнажены и, при этом, полностью анонимны. Она молча стояла посреди пялящихся на неё посетителей. Стивен прицепил к кольцам на её сосках две длинные серебряные цепочки, которые скрывались в её паху и были присоединены к двум дополнительным кольцам на её внешних половых губах.

Они медленно шли по длинному тёмному коридору, и толпа освобождала им дорогу.

Со стен и потолка свисали тяжелые цепи и черные кожаные кандалы. Толстяка, привязанного веревками к ступенькам деревянной лестницы, Госпожа хлестала хлыстом для верховой езды. Мало кто обращал на них внимание.

Еще один человек свисал с крыши железной клетки. Внутри собралась целая толпа, чтобы посмотреть, как две женщины вводят иголки в плоть его бедер и рук, вытирая пятна крови ватными шариками. Чуть поодаль, худую как доску, покрытую многочисленными татуировками девушку, распинало двое мужчин, одетых в черные кожаные штаны и обнаженных до пояса. У них тоже были свои поклонники. Однако, проходя мимо этой сценки, Кристина почувствовала, что все глаза смотрят на неё в ожидании.

Многие шли за ними следом.

Он подвел ее к низкому помосту в другой клетке. Он поднял её руки к кандалам над её головой и, разведя её ноги, закрепил их в цепях, торчащих из пола. Вокруг собиралась толпа, бурлящая, спешащая занять удобные места. Птица в клетке. Он нежно снял с неё цепи, вынул кольца из её сосков и половых губ, после чего обернулся и заговорил с толпой.

Позади них орала музыка. Slayer[24]. Danzig[25]. Killing Joke[26].

Несмотря на грохот толпа слышала его. Сначала люди не верили своим ушам, до сих пор им не доводилось видеть что-то подобное. Раздавались нервные смешки, были заметны недоверчивые взгляды. Они не ожидали ничего подобного.

Да и она, признаться, тоже.

— Это моя сестра, — произнёс он. — И я дарую её вам. Трогайте и познавайте. Любите её так, как вам самим хочется. Только одно правило — не причиняйте ей боли.

Люди в толпе кивали, с энтузиазмом соглашаясь.

В их глазах был голод, они пахли кожей и маслом.

Он отошёл в сторону — солнечный бог сделал своё приношение.

Она почувствовала прикосновения дюжин рук — мужских и женских — всех сразу, которые сжали её грудь и ляжки, её задницу. Чей-то палец аккуратно проник между её ягодиц, другой вошёл во влагалище, лаская её, поглаживая набухающий клитор, проникая внутрь и наружу, влажно двигаясь вдоль её живота, ему на смену пришли два других пальца, после — три, потом четыре, мужские и женские, растягивающие её широко, подобно розовому бутону. Язык чернокожей женщины двигался у неё во рту, руки, плоть, языки и зубы нежно покусывали, ласково тянули её набухшие соски, она чувствовала тягучий, глубокий аромат человеческого дыхания и плоти.

Она чувствовала глубокое спокойствие. Парение. Её ласкали дюжины тёплых ветров.

Белая птица плывет сквозь ночь.

Раз за разом она оргазмировала.

В полусне она изумлённо смотрела по сторонам. За стеной сумрака она увидела города или что-то, кажущееся городами. Города, почерневшие от древности. Странную архитектуру, простирающуюся за пределы жуткого бессветья. Бушующую terra incognito. Горизонты, заполненные звёздами, тускло освещающими кубистские пропасти. Она увидела здания и дороги или что-то, кажущееся дорогами, туннели, пирамиды и странные приплюснутые дома, из труб которых валил густой, маслянистый дым. Это был Некрополь, чётко структурированный и бесконечный. Бесконечный, как сама вечность. Приземистые стигийские церкви пели славу безумным богам. Раздрай был единственным порядком. Тьма — единственным светом.

Парализованная, она лежала в чёрном, бормочущем сне. Маленькие мягкие сгустки толкали её. Руки, или что-то кажущееся руками, тянулись к её плоти, тонкой как рисовая бумага.

Она видела всё это. Она видела, как время повернулось вспять, смерть обернулась жизнью, а целые варианты будущего растворились в утробе истории.

Ночью она проснулась от звука его плача.

Стивен больше не лежал с ней в одной постели. Обнаженный, он сидел в темноте за своими Эджвудским секретером, деревянная крышка для письма была открыта.

Пламя свечей дрожало.

— Что? Что случилось? — спросила она.

Сон освежил её. Даже весь предыдущий сон, странный и жуткий, вернул ей силы. Его плач вернул её в сознание. В странную реальность, которая не была сном.

— Стивен?

— Я потеряю тебя, — сказал он.

— Нет, это неправда.

— Конечно же потеряю.

— Возвращайся в постель. Я никуда не денусь.

Трепещущий свет на секунду успокоился.

— Тогда ты будешь первой, — сказал он.

— Да, я буду первой. А теперь возвращайся в постель.

Виндзорское кресло заскрипело, когда он поднялся. Пламя свечи лизнуло его кожу. Кристина остановила его, когда он пересек комнату.

— И прихвати маски, — сказала она.

Чуть позже они стали ягненком и волком.

Он был волком.

Нантикок, — подумала она. — Или Викомико, или Конойе. Одно из племён, обитавших на берегах Чесапикского залива с 10.000 дo н. э. и вплоть до 1600-х годов, пока Англия не окрестила Новый Мир металлургией, порохом и оспой. Вполне возможно, что эти маски были единственным, что от них осталось.

Кристина была ягненком — перепуганным, сжавшимся под весом коварного хищника. Маски трещали, когда их лица встречались. Они были деревянными, тысячу лет назад их вручную вырезали шилами из акульих зубов, которые осторожно постукивали молотками из плоского сланца. А теперь они обрели атласные изнанки с идеально подогнанными прорезями для глаз.

Волчьи глаза неотрывно следили за ней. Они казались странно мутно-голубыми, совсем не похожими на его глаза или на глаза волка. На секунду она остановилась. Она вгляделась в глаза под маской, будто бы пытаясь разгадать шифр. Шумерская клинопись. Друидические глифы. Руны древней Скандинавии.

Бессмыслица. Что-то такое же мёртвое, как и эти языки.

Она чувствовала жар и вкус. Ощущала аромат его пота, пробовала звуки его сбивчивого дыхания. Она была распята на постели под ним, трепетала, глядя в инаковость его глаз. Внезапно он сорвал волчью маску со своего лица и припал губами к её груди, захватив её плоть целиком, засасывая грудь всё глубже, выдаивая её руками и губами настолько сильно, что в какой-то момент она почувствовала, как в ней зарождается нечто. Это нечто походило на маленький пульсирующий поток. Кристина закатила глаза прикусив нижнюю губу.

А после, ягнёнок был съеден.

Сытый волк скатился с неё. Капельки пота охлаждали ее высохшую кожу. Она продолжала кончать — он давно вышел из неё, однако её бедра до сих пор сотрясала мелкая дрожь. Её грудь болела. Следы царапин на её теле были подобны светящимся чувствительным дорожкам, бегущим вдоль нервов.

Господи, — подумала она, хрипло дыша под маской. Она оглянулась и увидела густую слюну на его губах. Ее собственное молоко, как сперма на его лице. Кровь Агнца.

Она тут же уснула…

…и вновь увидела сон. Странные молочно-голубые глаза смотрели на неё с жалостью. Она лежала обнажённая, неподвижная. Агнец на заклании?

Нет, вовсе нет. За стеной черноты Кристина услышала бормотание. Оно казалось приглушенным эхом. Маленькие мягкие штуки входили в неё, не просто в отверстия её тела, a и между её пальцев, между лакированными пальцами ног. А потом пришло влажное шевеление. Холод. Руки, или что-то вроде рук, мягко поглаживающие её гладкую спину, бедра, ноги, икры, ступни.

Один оргазм за другим, едва уловимый, но удивительно мощный и такой непохожий. Её разум стал подобен лабиринту, китайской шкатулке-головоломке из VIII века. Шкатулка начала открываться.

Как он тогда сказал?

Тогда ты будешь первой.

Оргазмические спазмы будто извлекались из неё, как длинная нить тёплых бус, как маленькие звери, спущенные с поводка…

Бормочущая чернота всё нарастала и нарастала.

Чуть позже она вновь проснулась, её лицу было жарко под маской. Тем не менее, она не хотела её снимать. Ей самой было невдомёк почему. Стивен тихо спал рядом с ней. Свеча догорела до самого огарка, вокруг была полная темнота. Кристина выскользнула из постели, прошла босиком мимо бесчисленных реликвий бесчисленных времен и вышла из комнаты.

Дальше по устланному ковром коридору.

В углублении стоял шкаф-бюро 1760-го года. Над ним висел британский мушкет «Браун Бесс», чуть ниже — мушкетон со стволом ручной работы, должно быть сделанный на сотню лет раньше мушкета.

Она заметила скрипку Страдивари в комплекте со смычком. На противоположной стене — грубую железную маску Ксипе, ацтекского бога удачи. А рядом с ним — Кетцалькоатль[27].

Не эти ли маски они наденут в следующий раз?

И будет ли следующий раз вообще?

И почему она об этом думает?

Она прошла через застеклённые двери, ступила в ночную влажную жару. Луна цвета сыра взгромоздилась на рифы освещенных облаков. Она вытянулась на балконе, чувствуя, как расслабляются ее мышцы, предлагая свою наготу луне. Улица внизу была полуживой, по ней всё ещё бродили туда-сюда тусовщики и завсегдатаи баров, а также усталые и печальные отбросы города, которых нигде не ждут в 4 часа утра, но здесь, наверху?

Никто не мог видеть ее, кроме богов.

Ее темные соски стояли торчком. Она потерла пальцем пупок и вздрогнула. Какое-то электрическое ощущение. Затем она коснулась себя ниже и вздохнула.

В перламутровом свете луны Кристина позволила своим рукам массировать тугие контуры тела. Больше электричества. Через двойные прорези своей маски она глядела вверх.

Луна стала размытым пятном.

Небо приобрело чёрно-розовый окрас.

Сотни мёртвых цивилизаций, — подумала она. — Тысячи. Все смотрели на одну и ту же луну. Столетие назад или пятьдесят веков назад.

Её сознание помутнело; что-то будто схватило её изнутри. Она знала, что любит его. Кристина не могла сказать почему и для чего — она знала лишь то, что любит его больше чем кого-либо ещё в своей жизни. Его непознаваемую глубину, его понимание жизни, взгляд на цивилизации и течение времени. Даже его странности, вроде плача в темноте. И чем дольше она об этом думала, тем сильнее ей казалось, что её предыдущие влюбленности были лишь долгими шагами, ведущими к тому моменту, в котором она находилась сейчас. Обнажённая. Удовлетворённая. Буйная и легкомысленная.

Её восприятие вновь изменилось, теперь она смотрела вверх — в темноту. В этот раз Кристина видела не сон, она наблюдала чистую абстракцию. Чёрное бормотание целовало её в уши. Она приподнялась на цыпочки ощутив знакомые мягкие поглаживания. Теперь Кристина всё испытывала иначе, и она знала, что всё это из-за него, из-за Стивена.

Мужчина её мечты? Слишком банально. Мужчина, созданный миром, мужчина, невероятно удалённый от всех примитивных существ, некогда бывших частью её жизни.

Мужчина, достойный любви, достойный слияния с ним.

Она вырвалась из объятий ночной неги и вернулась назад. Ношение маски из толстого дерева с полновесной подкладкой должно было утомить её, но вместо усталости она ощущала лёгкость, будто эта вещь была сделана из прозрачной кожи. Она оглядела комнату вокруг себя.

От Трои до Кносса и Ниневии, — подумала она, в очередной раз присматриваясь к артефактам. — Он побывал везде. Объездил весь мир.

Она остановилась перед Сегунским зеркалом с тканевыми вставками. Ее образ — образ в маске — оглянулся назад.

Она была красива, но…

Глаза.

Голубые, как океан, с лёгкой примесью молока.

Совсем не её глаза.

Испугавшись, она сбросила маску с лица. Всё из-за свечей и возбуждённых страстей. Едва ли сейчас она могла доверять своим чувствам.

Азиатский ковёр был тёплым под её босыми ногами. Кристине не хотелось спать, она всё ещё была возбуждена. Она вновь дошла до шкафа-бюро в коридоре и приоткрыла центральный ящик, отделанный перламутром и цветами из древесины белой сосны.

Сверху, прямо над горкой каких-то непонятных деталей, лежала папка. Она подняла один из мелких предметов и обнаружила, что он очень твёрдый, хотя и тонкий, как газетный лист.

Непонятная изогнутая [-образная деталь, по цвету напоминающая кусок бальзовой древесины, которая даже не сгибалась, когда она пыталась ее согнуть. Что это за штуковина?

И что внутри папки?

Кристина положила деревянную маску ягненка поверх стола и раскрыла папку.

Пожелтевшие страницы, перемежающиеся с зернистыми черно-белыми фотографиями.

На одной из фотографий был Стивен, в военной форме, склонившийся над куском чего-то непонятного, прямо посреди пустыни. Так, значит он и в самом деле был военным. Предмет на фотографии отдалённо напоминал таинственный кусок древесины, который она только что рассматривала. На другой фотографии [-образную деталь запечатлели с сильным увеличением, в её центре можно было разглядеть странные отметки, напоминающие глифы[28].

Она наугад вытащила из папки лист бумаги и прочитала:

Она уставилась на листок так, будто тот был куском человеческой кожи. Позади неё раскрылась дверь.

— От Трои до Кносса и Ниневии, — раздался его струящийся голос. — От Галилеи до Агинкурта и далее — на кровавые поля Карфагена, где Ганнибал потерял свою мечту.

Комната будто сжалась.

Он вновь надел маску, но она всё ещё видела его глаза, невероятно голубые с молочными прожилками. Он шагнул вперёд раз, другой. Третий раз. Размеренные, одинаковые шаги. Он простёр руки и стал похож на древнего жреца, стоящего в центре раскалённых дольменов из обсидиана и гранита, испачканных кровью невинных.

— И от Кингмана в Сан-Энджело, и далее — в Роузвелл, — сказал он. Теперь его голос напоминал шум камнепада. — Кристина, в маленьких кусочках есть истина, и совсем неважно откуда они — отсюда или из совсем других, непостижимо далёких для нас, мест. Маленькие кусочки, по своей сути являются призраками, которые не до конца освободились от своей плоти.

Его глаза остановились на бюро и что-то внутри неё почти осознало смысл его слов.

Она схватила свою маску, начала ощупывать её. Деревянная морда ягнёнка безмятежно смотрела вверх, но позади неё… Вставка. Покрытая атласом подкладка.

Она отделила внутреннюю часть маски от её внешней стороны. Маска упала на пол — просто мёртвое дерево и ничего более.

Обмотанная атласной тканью вкладка лежала в её руках как нечто мертворожденное. Она распустила бархатные завязки и отделила «начинку» от деликатной подкладки. В её руках была… вторая маска.

В свете свечей она сверкала серебром, как металл.

Но никакого веса в ней не было.

— Насколько же много силы в истине, а истины — в культуре, Кристина, — его молочно-голубые глаза твёрдо взглянули на неё из-под волчьей маски. — Культуры, реликты. Всё это символы жизни, не так ли? Мифология не может принадлежать одним только нам. Было бы глупо в это верить.

Только после этого она взглянула на внутреннюю маску.

И вот, что она увидела, вернее, вот что смотрело на нее снизу-вверх.

Изогнутая пластина в форме перевернутой груши. Крошечная щель для рта. Только рудиментарная шишка вместо носа.

И две просторные дыры для глаз.

— У всех культур есть кое-что общее, — продолжил Стивен. — Три — важное число.

Глаза Кристины в ужасе уставились на него.

Волк прыгнул.

И когда ягнёнок наконец оказался пойман, чёрное бормотание поднялось из глубокого колодца души Кристины.

Теперь оно звучало гораздо громче.

Теперь оно звучало почти празднично.

«Happy Hour» в кафе «Уорлд» на пересечении Шестьдесят девятой и Коламбус-авеню.

Билл Дюмонт никогда не видел снов.

Сколько он себя помнил, так оно и было. Народное поверье гласит, что если человек никогда не видит снов, он неизбежно сходит с ума — или изначально безумен, поэтому Билл думал, что, в принципе, сны ему снятся. Просто он не может их вспомнить. Ни единой истории. Ни единой картинки из собственных грёз. Фактически, это все равно что не видеть снов вообще. Тем не менее, его это вполне устраивало — Билл всерьёз сомневался в том, что сны могут даровать ему какое-то просветление.

Билл Дюмонт был первоклассным американским ублюдком, и сам прекрасно это осознавал. Таким же типом был его отец, скорее всего аналогичная ситуация обстояла и с его дедом. Билл жил сегодняшним днём, постоянно пытался урвать своё — не хватало ещё видеть сны о такой жизни.

Но ведь должны же быть сны.

Иначе откуда было взяться сонному бреду?

Да, Билл говорил во сне.

Практически каждую ночь, по словам его нынешней-любовницы Энни. Или по словам Лоры, его будущей-экс-жены. Или согласно жалобам любой другой девки, из тех, что он цеплял на стороне. Судя по всему, началось это ещё в колледже, поскольку он точно помнил, как перепугал Гарри, своего последнего соседа, на вторую ночь совместного пребывания в новой комнате. Тогда Билл уселся на своей кровати прямо, как столб, и пробормотал: «Я пришёл к тебе сквозь пространство и время, но не через Нью-Джерси». А после снова отрубился.

Гарри поглядывал на него с опаской целую неделю или типа того. Оно и понятно.

Нью-Джерси, блин.

— То, что тебе снится, — как-то сказал Гарри, — это то, что ты воспринимаешь, рассматривая Других, рассматривающих тебя.

Ну, Гарри был бакалавром психологии, чего ещё ждать от такого соседа? Он мог нести разнообразную фрейдистскую, юнгианскую или райхианскую околесицу, но Биллу, в те голодные студенческие годы, весь этот психоанализ был куда менее интересен, нежели содержимое его кошелька. Гарии был богатым парнишкой. Более того, Гарри питал слабость к высокому, смуглому и симпатичному Биллу Дюмонту — а Биллу, в свою очередь, не очень хотелось жить впроголодь на сдачу от взносов за обучение. Так что, как говорится, дырка есть дырка.

Билл изображал пылкую страсть на протяжении всего первого года обучения, втайне окучивая чирлидерш и бизнес-бакалавриат, приглашая их в хорошие рестораны на деньги, позаимствованные у Гарри. А в перерыве между тратами на тусовки и тратами на обучение, разводил бедного лоха на небольшие состояния. Когда Гарри наконец понял в чём дело, он просто-напросто снёс себе башку — аккурат после выпускного. Печально. Хотя, если говорить начистоту — психические проблемы Гарри Билла нисколько не касались.

Но вот эти, блин, разговоры во сне. Лет после тридцати все постоянно на это жаловались. Лора даже купила беруши. По его мнению, это было охренеть как грубо. Но, по крайней мере, после этого стерва перестала ныть — её жалобы время от времени касались лишь неудобств, связанных со сном в берушах.

— Ну и спи на диване, если у тебя от этих херовин болят уши, — посоветовал он ей однажды.

Однако она никуда не ушла. Лора была безвольной, а Билл был, ну… высоким, смуглым и симпатичным. Когда Билл спал с Лорой, ему нравилось представлять на её месте других женщин, несмотря на то, что она была довольно милой.

А что касается разговоров во сне, Билл, судя по всему, разговаривал чистым, почти дикторским голосом, а всё что он говорил, было абсолютно осмысленным — или могло быть таковым, если вы могли найти правильный контекст.

Но вы бы не смогли. Да и у самого Билла не получалось. Потому что контекстом были те самые сны, которых он никогда не запоминал.

До сих пор разговоры во сне было не особо серьёзной проблемой. Они не мешали ему высыпаться. Поначалу Энни даже находила эту его особенность забавной.

— Кто такая Милли? — спросила она его как-то утром.

На одной из его костяшек была царапина с полоской засохшей крови и он глядел на неё, пытаясь понять откуда она взялась.

— Что?

— Кто такая Милли? Прошлой ночью ты произнёс это имя во сне, — она рассмеялась. — Милли, Милли, Милли, — повторила Энни. — Твоя любовница, да? — она вновь расхохоталась.

Энни доверяла ему.

Билл понятия не имел, почему.

Он рассмеялся в ответ, пожалуй, несколько поспешно.

— Милли? Так мы между собой называем Реджинальда Милтона, одного из наших лучших клиентов. Парень приносит мне полтора «лимона» в год, чтобы его впустили на все горячие IPO[32]. Слава Богу, что такие как Милли есть в нашем деле.

Десятилетия профессионального вранья одарили Билла потрясающей способностью к мгновенным отговоркам. Никакого Реджинальда Милтона, по крайней мере с прозвищем «Милли», среди знакомых Билла не существовало. Оно принадлежало симпатичной, но излишне потасканной пятидесятидолларовой шлюшке, которую он время от времени снимал, когда Энни уезжала по делам.

В этот самый момент он осознал, что вся эта хрень с ночной болтовнёй может превратиться в серьёзную проблему. У Билла была целая куча секретов, о которых он не имел ни малейшего желания трепаться во сне. Или где-либо ещё, если уж на то пошло.

К примеру, в гостиной, за диваном и потайной панелью в стене, он припрятал два миллиона долларов непомеченной наличкой. Эти деньги он заработал разнообразными сугубо нелегальными методами. Сама панель крепилась к стенному пазу магнитами — определить её местоположение было несложно.

А ещё, в том же самом тайнике, находилась довольно ценная коллекция монет, унаследованная Энни от дяди. Как-то раз, когда Энни была за городом, ещё до того, как они с Биллом съехались, эта самая коллекция была «похищена» из квартиры в результате весьма досадного квартирного воровства. И вот ведь совпадение! У Лоры была пара сотен тысяч в облигациях на предъявителя, которые также были украдены из ее квартиры во время прискорбного ограбления еще до того, как они поженились. Кстати говоря, эти акции тоже дожидались своего часа за пресловутой стенной панелью.

Биллу не очень хотелось распространяться о подобных фактах в принципе — не говоря уже о тех моментах, когда они с Энни находились бок о бок.

Короче говоря, эта ситуация его бесила. Ему не нужно было, блин, трепаться во сне.

Это вызывало у него некоторое беспокойство.

Иногда, по ночам он произносил забавные фразы, а иногда — например, когда Энни хотелось выспаться, а он посреди ночи будил её воплем «ОТПРАВЬ ЭТО!» — раздражал её. Но не более того.

Что было настоящим источником раздражения, так это храп.

Когда она впервые разбудила Билла пихнув локтём, он прямо-таки похолодел от ужаса.

— Ты храпел, — сказала она.

— Я не храпел.

Он взглянул на своё отражение в зеркале. Глаза были красными, опухшими. Обычно он просыпался с чистой головой.

— Я не храпел.

Он просто-напросто не мог в это поверить. Храп — это что-то свойственное старикам. А Биллу только сорок. Вот его престарелый папаша был мастер похрапеть — его храп было слышно из любой комнаты. И нет, это не было смешно. Это было отвратительно. Это было так… неподконтрольно.

Если Билл Дюмонт что-то и ненавидел, всеми фибрами своей души, так это отсутствие контроля. Из-за этого он бросил Лору и своего сына Филипа. Без оглядки, не испытывая чувства вины.

Они не имели ни малейшего понятия о контроле.

Лора постоянно опаздывала, забывала о запланированных делах, забывала заправить машину, когда бак оказывался полупустым.

Филип постоянно забывал вещи в школе — ланчбокс, новые перчатки, куртку. Ну и что с того, что ему было всего пять лет? Об этом ему постоянно ныла Лора — Билл, ему всего пять лет! — Ну и что? Если Филипу пять лет, он должен автоматически просить молока всякий раз, когда Билл смотрит матч по телеку, а «Джетсы», блин, перехватывают у противника инициативу?

У всех есть свои оправдания. У матери Лоры был рак. Лора постоянно об этом думала. Разумеется. И он об этом знал. А у Филипа, если верить его школьному психологу, было небольшое расстройство внимания, с которым он бы рано или поздно справился по мере взросления.

Рано или поздно.

По мнению Билла, всё это не имело никакого значения. Ты либо контролируешь события и себя самого, либо нет.

Он терпел это дерьмо целых пять лет. И вот, избавился от них. А через три месяца встретил Энни за барной стойкой в «Оллстейте». Вот что случается, когда контролируешь свою жизнь. Порхаешь как бабочка, жалишь как пчела.

Билл был тому доказательством.

И это всего два месяца назад — а сейчас он уже уговорил Энни съехаться с ним и жизнь вновь стала хороша.

Но вот теперь это…

…позорище.

Храп.

Он перепробовал все возможные варианты. Специальные подушки от «Шарпер Имидж». Приучил себя к сну на спине. Потом на левом боку, потом на правом, а под конец прямо на брюхе. В конечном счёте Энни тоже приобрела себе беруши.

По утрам Билл просыпался злым, как собака. А всё потому, что понимал, что с ним происходило ночью. Иногда своим храпом он умудрялся разбудить себя самого. Настолько это было оглушительно.

Храп. Как у какого-нибудь старого пердуна. Каждое утро Билл выглядел всё хуже. Он всё больше походил на старого больного человека, теряющего над собой контроль. Усталый. Ленивый. Да и на расчёске с каждым днём оставалось всё больше волос.

Теперь я буду мочиться в постель, — подумал он.

Он шел на работу с тиком в верхней губе, который никак не мог остановиться. Его глаза покраснели и распухли.

— Билл? Ты в порядке? — спросил его партнер, Эр Джей, еще один брокер-с-сомнительной-репутацией.

— Хм, почему ты спрашиваешь?

— Ты хреново выглядишь.

Ясно-понятно. Вот, собственно, и всё. Эр Джей был прямолинейным мужиком. Они с Биллом вообще были прямолинейны друг с другом, в частности обсуждая кого из числа своих клиентов они собираются поддержать, а кого отправить ниже ватерлинии ради собственного навара. Так что, если не считать лёгкого удара по самолюбию, это замечание было весьма уместным.

— Надеюсь, ты не начал нюхать, как раньше?

— Нет, я больше не нюхаю. Просто я не высыпаюсь. Просыпаюсь полудохлым. Энни говорит, что иногда от моего храпа дрожат окна.

— Ты должен привести себя в порядок, чувак. Нам надо держать марку. Как мы обойдём мудаков из SEC, если ты сам на себя не похож? — И как будто всего сказанного было мало, добавил: — Ты косячишь на работе, Билл, натурально просираешь задачи. Приведи себя в форму.

До Билла прекрасно дошло всё вышесказанное. Он уже начал понимать, что было всему виной. Билл ведь не только подчёркнуто высокий и смуглый симпатяга — ко всему этому он ещё и подчёркнутый трудоголик. Вся эта ситуация понемногу его подкашивала. Для того, чтобы держать марку на работе, ему нужно высыпаться — однако проблемы с храпом и сном мешали его отдыху. А на сон очевидным образом влиял рабочий стресс. Вот такой круговорот говна в природе. Ему было просто необходимо приятно провести время, спустить пар, и он приступил к осуществлению этого плана.

Энни не приходила домой раньше семи вечера, поэтому уже в пять Билл приступил к спусканию пара, если под паром понимать семенную жидкость. Он нагнул Милли прямо над кухонной раковиной — её юбка из магазина «Всё по $1» была задрана под самый бюстгальтер, его приспущенные брюки от «Армани» болтались в районе лодыжек. Милли была невысокой, поэтому Билл держал её ляжки приподнятыми прямо во время долбежа. В определенный момент, уже ближе к финишу, всё выглядело так, как будто он пытается отправить девку прямо в сливное отверстие — отличная метафора для её жизненного маршрута. Когда Билл кончил, он почти отключился.

— Вау, — пробормотала Милли сквозь свои щербатые зубы.

Отлично сочетающиеся с носом, напоминающим Биллу акулий плавник. На самом деле он не жаловался — такому пятидесятидолларовому коню в зубы не смотрят. Она казалась запыхавшейся.

— Ты меня ещё ни разу так не драл. На работе что случилось, или типа того?

Билл был оскорблён. Кто вообще такая эта маленькая стерва, чтобы обсуждать его проблемы? Она просто шлюха и точка. Не какой-нибудь закадычный кореш. Нахмурившись, он натянул свои штаны.

— Извини, если что…, - продолжила она. — Но ты выглядишь…

— Я выгляжу как?

Она одернула юбку, на вид порядком смутившись.

— Ты хотела сказать, что я выгляжу херово, да?

— Нет, — сказала она. — Ну, я имею ввиду… ну ты, типа… взгляни на себя. У тебя лицо красное и вены наружу торчат. Ты, часом, не заболел?

Энни подвесила маленькое зеркало в рамке из ракушек аккурат над плитой. Билл поглядел в него и чуть не заорал.

Милли была права, как и Эр. Джей. Его глаза запали и налились кровью. Вены, походящие на дождевых червей, пульсировали на его лбу. Он действительно выглядел дерьмово.

Что, блин, вообще с ним творится? Это дерьмо свалилось на него в течение считаных недель. Внезапно Билл Дюмонт оказался высоким, смуглым, но уже не очень симпатичным.

Впрочем, до определённой степени он ценил честность Милли.

— Вот, — он протянул ей деньги. — Выметайся.

— Ты злишься на меня?

— Нет, мне, блядь, щекотно.

— Я всего лишь переживаю за твоё здоровье! Ты плохо выглядишь. Ты выглядишь больным!

Да уж, по ходу всё реально плохо.

— Проваливай.

Он развернул её и отпихнул к двери.

— Эй, тут только тридцать баксов!

— Сегодня у меня нет мелочи. С таким шнобелем можешь сказать спасибо и за десятку.

— Мне надо кормить ребёнка!

— Какое мне дело до твоего выблядка. Пользуйся резинкой. Вали отсюда. И пусть дверь ударит тебя по заднице по дороге.

Он всё ещё слышал её недовольное бормотание в коридоре. Шлюхам надо запретить размножение. Небось живёт на пособие, сосёт кровь из честных налогоплательщиков, вроде него. Государство должно делать им аборты.

— Билл, — сказала Энни придя домой. — Ты выглядишь отвратительно.

Билл сгорбился сидя на диване с пивом. Если ещё кто-то скажет мне это, я устрою массовое убийство. И начну с неё.

— И я размышляла над этой проблемой, — продолжила Энни.

Она подошла к дивану, и достала из белого бумажного пакета коробку.

— Просто не могу поверить, что это не пришло мне в голову раньше. Храп, ночная возня, нарколалиа…

— Нарко-чё?!!

— Разговоры во сне, Билл. Налицо все признаки прогрессирующего расстройства сна. А расстройства сна ведут к серьёзным проблемам со здоровьем. Например, к гипертонии.

Она разбиралась в таких вещах. Она работала лицензированной медсестрой в клинике для гипертоников.

— Доктор Сеймур разрешил мне позаимствовать эту штуку.

Она развернула длинный резиновый шланг, обмотанные вокруг пластиковой коробки с маленьким LCD-дисплеем. Это был монитор артериального давления.

— У меня с давлением всё в порядке, — сказал Билл.

— Ну вот и проверим. Билл, гипертонию называют «Тихим Убийцей». Она может быть у тебя долгие годы, без твоего ведома. А расстройства сна, особенно сопровождаемые храпом, могут негативно повлиять на неё. Во время храпа ты недополучаешь кислород и это угнетает твою кардиоваскулярную систему. Ускоряет твой кровообмен.

Она расправила рукав тонометра и обернула вокруг его руки.

— Не дёргайся.

Потом она начала нажимать на резиновую грушу. Машина запищала.

Ему не измеряли давление уже много лет. С какой стати? Только старики постоянно думают о своём давлении.

— Послушай, Энни, у меня отличное давление.

Писк прекратился.

— Билл, у тебя точно проблемы с давлением. 180 на 110. Слишком высокое. Это может тебя прикончить. Словишь ЦСК.

— Что такое ЦСК? Что-то типа ЦРУ?

— Церебрально сосудистый криз, Билл. Инсульт. А в качестве альтернативы можешь заработать ИМ.

— ИМ? Индивидуальный менеджер?

— Инфаркт миокарда. Сердечный приступ.

Да пошло оно всё нахуй, — подумал он.

Энни его пугала.

Но зачем ей преувеличивать?

— Я переживаю за тебя, Билл, — сказала она. Энни присела и заглянула ему в глаза, он почувствовал её встревоженность. — Я люблю тебя.

Господи. Билл ненавидел слово на букву «Л».

— Я хочу, чтобы ты сходил к доктору, — сказала она.

Он заглянул в её потрясающее декольте и подумал о том, что если он крякнется от гипертонии, ему больше никогда не облапать всю эту красоту. Она достанется какому-нибудь другому парню.

— Я схожу к врачу.

Эта история послужила основой для совместной работы Кетчама и Ли над сборником «Расстройство Сна».

Эта история послужила основой для совместной работы Кетчама и Ли над сборником «Расстройство Сна».

Джон Герберт Диллинджер (1903 — 1934) — американский гангстер, действовавший во время Великой Депрессии. Он действовал с группой людей, известных как «банда Диллинджера» или «банда террора», которая была обвинена в ограблении 24 банков и четырех полицейских участков, среди прочих преступлений. Диллинджер дважды сбегал из тюрьмы.

Канкун — курортный город в Мексике.

Louis XIII — это коньяк, производимый компанией Rémy Martin. Окончательный купаж состоит из 1200 отдельных сортов eaux-de-vie с виноградников Гран Шампань, возраст которых составляет от 50 до 100 лет. Стоимость 3 — 4 000 евро.

Это полифилетическая группа неподвижных организмов, традиционно описываемых как «таллоидные растения», «относительно простые растения» или «низшие растения». Они образуют законсервированное подразделение царства растений, включающее грибы, лишайники и водоросли, а иногда и бриофиты, бактерии и слизевики.

Имеется в виду отсылка к герою фильма «Аптечный ковбой» — второго полнометражного фильма Гаса Ван Сента, обеспечившего кинорежиссёру международное признание. Фильм был высоко оценён критиками и завоевал несколько престижных наград, включая специальную премию Берлинского кинофестиваля 1990 года. Экранизация полубиографического романа Джеймса Фогла. История наркомана Боба и его «семьи», которые колесят по северо-западному побережью США и грабят аптеки ради очередной дозы.

Хищное млекопитающее из семейства кошачьих, обитающее в Америке. Длина оцелота от головы до кончика хвоста составляет от 100 до 140 см, высота — около 50 см, вес — от 10 до 16 кг. Шерсть — желтовато-коричневая с чёрными кольцеобразными пятнами, мех внутри колец несколько темнее, чем вокруг них. На шее и вокруг плеч пятна переходят в полосы, на лапах — в точки. Брюхо и подбородок окрашены в белый цвет. Уши чёрного цвета с крупными белыми точками на задней стороне. Оцелот внешне напоминает длиннохвостую кошку или детёныша леопарда, хотя крупнее длиннохвостой кошки и меньше, чем леопард.

Национальный фонд индейцев Бразилии — бразильский государственный орган защиты интересов индейцев и их культуры.

Ши́ва (санскр. «благой», «милостивый») — индуистское божество, верховный бог в шиваизме, вместе с Брахмой и Вишну входит в божественную триаду тримурти. Истоки культа Шивы уходят в доведийский и ведийский периоды. Шива олицетворяет собой космическое сознание, статичное мужское начало вселенной (Пуруша), оппозиционного Шакти (Пракрити), динамичному женскому началу вселенной.

Тлатилько — крупное доколумбово городище в долине Мехико. Это было одно из первых вождеств, возникнувших в долине и процветавших на западном берегу озера Тескоко в течение среднего предклассического периода примерно с 1250 по 700 гг. до н. э. Тлатилько происходит из языка науатль, на котором оно означает «место мистерий (тайных явлений)». Название дали переселенцы-ацтеки, которые прибыли в долину, когда культура Тлатилько уже исчезла.

Тольтеки — индейский народ юто-ацтекской языковой семьи, живший в VIII–XII веках на территории Мезоамерики. В VIII в. н. э. тольтеки вторглись с севера в Центральную Мексику, в IX веке создали большое государство, охватившее центральные и северные районы Мексики со столицей в Серро-де-ла-Эстрелья, а затем в Толлане (Толлан; современная Тула. Другие названия Тлиллан-Тлапаллан, Толуола, Чолула, Чолула-Коа). Тольтеки, как и ацтеки, говорили на одном из языков группы науа. Как их предшественники, майя, они строили величественные храмы на вершинах гор и имели высокий уровень цивилизации.

Кали — богиня в индуизме, одна из десяти дашамахавидья. Кали является яростной формой Шакти и появляется в мифологии как уничтожитель демонов. Гнев Кали настолько ужасен, что грозит существованию мира, поэтому особая тема в мифологии — усмирение Кали. Также в мифологии Кали — защитница богов и дарующая освобождение. Последователи тантрического шактизма и различных тантрических сект поклоняются ей, как высшей реальности или Брахману. Кали является объектом поклонения множества культов и религиозных течений. Кали часто изображается стоящей или танцующей на своем супруге, боге Шиве.

Бассари — одна из африканских этнических общностей. Входят в группу родственных народов тенда. Ареал расселения — Гамбия, Гвинея, Сенегал, Гвинея-Бисау. На конец XX века численность народа оценивалась в 40 тысяч человек.

догмат, исповедуемый историческими христианскими церквями (римско-католической, православными, древневосточными, восточнокатолическими) и церквями ранней протестантской реформации (лютеранской, кальвинистской, англиканской, цвинглианской), согласно которому, после распятия Иисус Христос спустился в ад и, сокрушив его ворота, принёс свою евангельскую проповедь, освободил заключённые там души и вывел из ада всех ветхозаветных праведников, а также Адама и Еву. Сошествие Христа в ад входит в число Страстей Христовых. Считается, что это событие произошло во второй день пребывания Христа во гробе и вспоминается за богослужением Великой субботы.

Джордж Хэпплуайт (1727 — 1786) — английский мастер-мебельщик, рисовальщик, архитектор и декоратор позднегеоргианского стиля (времени правления английского короля Георга III, 1760–1820), высшей стадии английского классицизма.

Джон Ф. Саладино — американский дизайнер интерьеров, дизайнер мебели и садовый дизайнер, находящийся в Нью-Йорке. Родился в Канзас-Сити, штат Миссури. Он окончил Нотр-Дам и Йельскую школу искусств и архитектуры.

То, что позже стало известно, как стиль «Уильяма и Марии», — это дизайн мебели, распространенный с 1700 по 1725 год в Нидерландах, Королевстве Англии, Королевстве Шотландии, а затем и в американских колониях Англии. Это был переходный стиль между Маньеристской мебелью и мебелью королевы Анны. Крепкий, подчеркивающий как прямые линии, так и кривые, а также отличающийся сложной резьбой и резьбой по дереву, этот стиль был одним из первых, кто подражал азиатским элементам дизайна, таким как японский.

Георг Артур Йенсен (1866 — 1935) — датский ювелир, художник и скульптор, серебряных дел мастер. Основатель ювелирной фирмы Georg Jensen Sølvsmedie, изделия по серебру которой оказали значительное влияние на развитие дизайна в производстве ювелирных изделий в скандинавских странах.

Закрытое мягкое французское кресло с мягкой спинкой и подлокотниками на мягких рамах. Каркас сиденья обтянут мягкой тканью, но остальная часть деревянного каркаса остается открытой: он может быть формованным или резным, а также из бука, окрашенного или позолоченного, или из фруктового дерева, грецкого ореха или красного дерева с вощеной отделкой.

Тутси (также упоминаются как ватутси, батутси) — народ в центральной Африке (Руанда, Бурунди, Демократическая Республика Конго) численностью около 3 млн человек.

PaineWebber & Co. был американским инвестиционным банком и биржевой брокерской фирмой, которая была приобретена швейцарским банком UBS в 2000 году. Компания была основана в 1880 году в Бостоне, штат Массачусетс, Уильямом Альфредом Пейном и Уоллесом Дж. Уэббером. Работая с двумя служащими, они арендовали помещение на Конгресс-стрит, 48 в мае 1881 года. Компания была переименована в Paine, Webber & Co. когда Чарльз Гамильтон Пейн стал его партнером. Члены Бостонской фондовой биржи, в 1890 году компания приобрела место на Нью-Йоркской фондовой бирже. Уоллес Дж. Уэббер ушел в отставку после того, как бизнес пережил крупный финансовый кризис, который обрушился на рынок в 1893 году.

Salomon Brothers был американским инвестиционным банком, основанным в 1910 году Артуром, Гербертом и Перси Саломонами, и клерком по имени Бен Леви, оставаясь партнерством до начала 1980-х гг. в 1981 году он был приобретен товарной торговой фирмой Phibro Corporation и стал Salomon Inc. В конце концов, Salomon был приобретен Travelers Group в 1998 году; а после слияния последнего с Citicorp в том же году, Salomon стал частью Citigroup. Хотя название Salomon продолжалось как Salomon Smith Barney, которые были инвестиционно-банковскими операциями Citigroup, это название было оставлено в октябре 2003 года после серии финансовых скандалов, которые запятнали репутацию банка.

Dreyfus, основанная в 1951 году со штаб-квартирой в Нью-Йорке, является американским инвестиционным менеджером инвестиционных продуктов и стратегий. Компания слилась с Mellon Financial в 1994 году, а затем стала дочерней компанией Bank of New York Mellon, когда Mellon Financial и Bank of New York объединились в 2007 году. Как компания BNY Mellon, Dreyfus предоставляет доступ к своей глобальной сети управляющих активами, предоставляя инвестиционную информацию и продукты — акции, фиксированный доход, глобальные/международные взаимные фонды и фонды денежного рынка, отдельно управляемые счета, стратегии управления пенсионными и денежными средствами, решения по распределению активов и брокерские услуги.

Афина, часто называемая эпитетом Паллада, — древнегреческая богиня, связанная с мудростью, ремеслом и войной, которая позже была синкретизирована с римской богиней Минервой. Афина считалась покровительницей и покровительницей различных городов Греции, особенно города Афины, от которого она, скорее всего, и получила свое имя. В искусстве она обычно изображается в шлеме и с копьем в руках. Ее главные символы — совы, оливковые деревья, змеи и Горгонея (особый амулет с изображением головы медузы Горгоны).

Slayer (1981–2019) — американская трэш-метал группа из Хантингтон-парка, штат Калифорния. Группа была образована в 1981 году гитаристами Керри Кингом и Джеффом Ханнеманом, барабанщиком Дэйвом Ломбардо и басистом и вокалистом Томом Арайей. Быстрый и агрессивный музыкальный стиль Slayer сделал их одной из основателей «большой четверки» трэш-метала, наряду с Metallica, Megadeth и Anthrax.

Danzig (1987-present) — американская хэви-метал группа, возглавляемая бывшим певцом Samhain и Misfits Гленном Данцигом. Образованная в 1987 году в Лоди, штат Нью-Джерси, группа рано стала уникальным голосом на рок-сцене, играя блюзовый, дум-металл с напевом Данцига в стиле Роя Орбисона и Элвиса Пресли. Откровенно сатанинская лирика и образ Данцига вызвали определенную полемику. На сегодняшний день Danzig выпустил ДВЕНАДЦАТЬ студийных альбомов (два из которых полностью состоят из каверов их песен), два EP, один концертный альбом и один альбом-сборник.

Killing Joke (1978-present) — английская рок-группа из Ноттинг-Хилла, Лондон, Англия, образованная в октябре 1978 года. Их первоначальный состав состоял из Джаза Коулмана (вокал, клавишные), Пола Фергюсона (ударные), Джорди Уокера (гитара) и Юз (бас). Их ранняя музыка, оказавшая ключевое влияние на индустриальный рок, была описана как «квази-метал, танцующий под мелодию рока и мрака». Их музыкальный стиль развивался на протяжении многих лет, включая элементы готического рока, электронной музыки и синти-попа, часто обнажая «дико резкий вокал Коулмена». Killing Joke оказали влияние на многие более поздние группы и исполнителей, такие как Metallica, Nirvana, Nine Inch Nails и Soundgarden.

Кетцалькоатль (досл. «кетцаль-змей» или «оперённый змей») — имя божества древней Америки, один из главных богов ацтекского пантеона и пантеонов других цивилизаций Центральной Америки, а также имя исторической личности.

Глиф (др. — греч. «вырезаю; гравирую») — элемент письма, конкретное графическое представление графемы, иногда нескольких связанных графем — составной глиф, — или только части графемы, например — диакритический знак. И если графема — единица текста, то глиф — единица графики.

Около 27 градусов Цельсия.

Имеется в виду Фрэнк Синатра.

Дэрил Кристин Ханна (род. 1960 г.) — американская актриса, режиссёр, сценарист и продюсер. Снялась в фильмах: «Бегущий по лезвию», «Всплеск», «Уолл-стрит», «Убить Билла» и др.

Это первичное публичное размещение акций компании, акции которой привлекают многих инвесторов и на которые существует повышенный спрос.

Около 11.5 см.

Компания «Doc Johnson» производит фаллоимитаторы и другие секс-игрушки.