Фрэнк Маклинн Чингисхан Человек, завоевавший мир <empty-line/> <image l:href="#i

Глава 1 Кочевники Монголии <empty-line/>

Очень многое в нашей жизни пришло из Центральной Азии. Там будто бы впервые появились неандертальцы, зародились войны и кочевое скотоводство, даже начали возникать видения НЛО… Все эти факторы, безусловно, можно рассматривать как поясняющие метки исторического процесса, но их недостаточно для характеристики региона. Я добавил бы такой тип бинома, как степь, хотя он тоже трактуется чрезвычайно широко и подразумевает большое разнообразие местностей, растительности, высот над уровнем моря и климата. Некоторые эксперты предлагают считать степью некий континуум, простирающийся от Венгрии до Маньчжурии, ядро или сердцевину того массива, который географ Хэлфорд Маккиндер назвал «мировым островом», состоящим из Европы, Азии и Африки[24]. В этой модели горные хребты обрамляют степь с обоих концов. В Европе Карпаты отделяют русские степи от венгерской равнины, а на востоке Азии Хинганские горы разграничивают монгольские и маньчжурские степи. Другие авторы предпочитают дуалистическую модель. К «низинным степям» они относят Западный Туркестан, северокаспийские и южнорусские равнины, а к «горным степям» — восточный Туркестан, Внешнюю и Внутреннюю Монголию. Уже по одним названиям можно судить, что «горные степи» находятся на высоте от 4500 до 15 000 футов над уровнем моря, а «низинные степи» — на уровне моря[25]. Бытует и теория трех уровней. На первом уровне расположены все земли от Венгрии до Южной Украины, к северу от Черного моря и в промежутке между Каспием и Уралом. Второй уровень — «центральных степей» — занимают территории, простирающиеся от Северного Казахстана до Юго-Центральной Азии, где они соединяются с пустынями. Третий уровень формируют великие степи Монголии и Синьцзяна, занимающие пространства вдоль северных рубежей пустыни Гоби до Хинганских гор в Маньчжурии. Сюда попадают через Джунгарские ворота, горный проход между отрогами Алтая и Тянь-Шаня[26]. Но многим географам не нравится идея центрального организующего начала степей, и они предлагают ориентироваться на различие между «Внешней Евразией» (Турция, Ирак, Аравия, Иран, Афганистан, Пакистан, Индия, Таиланд, Бирма, Лаос, Вьетнам, Камбоджа, Индонезия, Китай и Япония) и «Внутренней Евразией» (Украина, Россия, Монголия и современные «станы», такие как Казахстан и прочие)[27]. Следует сказать, что и приверженцы «горизонтального» отображения Азии иногда используют системы пустынь и рек, а не степей в качестве важнейших физиографических элементов характеристики континента. При таком подходе основное внимание обращается на непрерывную цепь пустынь, пролегающую южнее степей и включающую Гоби и Такла-Макан, Кызылкум к юго-востоку от Аральского моря, Каракумы восточнее Каспийского моря и Большую Соляную пустыню в Иране. Примечательно, что на этих широтах пустыни продолжаются на Ближнем Востоке, в Аравии и Сахаре и обрываются лишь Атлантическим океаном[28]. Аналогичным образом горизонтальная схема речных систем Азии также обнаруживает целостность и последовательность, начиная от Желтой реки и Янцзы, Инда и Ганга и до Тигра и Евфрата.

Акцент на степях предоставляет возможность воспользоваться «горизонтальной» западно-восточной моделью исторического исследования Монголии. По мнению других экспертов, ключ к пониманию истории Монголии заключается в «вертикальной» северо-южной оси, протянувшейся из тундры севера Сибири и побережья Северного Ледовитого океана через таежные сибирские леса на север Монголии, а дальше через степи к пустыне Гоби, по горам Северного Китая в плодородные районы юга. Соответственно, некоторые историки склонны различать «лесостепи» Северной Монголии и южные «степи-пустыни»[29]. При таком подходе горы играют более важную роль, чем «степи-пустыни»: хребты Алашань, Бэйшань и Куньлунь, горные массивы Памир с вершинами высотой до 25 000 футов и долинами, больше напоминающими каньоны, Тянь-Шань, или Небесные горы (с вершинами до 24 000 футов), Хэнтэй в Северной Монголии, Алтай в Западной Монголии (с вершинами до 14 000 футов) и их младший брат Тарбагатай[30]. Алтай особенно привлекает авторов, пишущих о Монголии, возможно, вследствие того, что Саяно-Алтайское плато соотносится с лесостепью. Тайга, состоящая в основном из сосны, занимает особое место в истории Монголии, ее пересекают четыре величайшие реки: Обь-Иртыш, Лена, Енисей и Амур[31]. Предгорные долины Алтая исключительно благоприятны для пастбищного скотоводства: луговые травы густо покрывают гравий, почвенную соль и суглинок. Хотя и не существует магической разделительной линии между тайгой и степью — наподобие резкого перехода из лесов Итури в саванны прежнего Бельгийского Конго (современного Заира) или из джунглей Амазонки в льянос Колумбии — некоторые путешественники полагают, что нашли разделительную полосу между ними в виде «ничейного» Черноземья. Между лесами и пустыней Гоби и простирается собственно Монгольская степь — некоторые историки обозначают ее пространством между северным краем Тянь-Шаня и южными пределами Алтая. Значительную часть этого пространства занимают безлесные пастбища, причем многие из них находятся ниже уровня моря, но есть и холмы, нередко поросшие лесами, как, например, Бурхан-Халдун, священная для монголов гора, расположенная в центрально-северной части региона[32]. Эти холмы были чрезвычайно важны, предоставляя пастбища в летнее время и охотничьи угодья зимой. Не менее ценными для монголов были и реки, пусть и немноговодные и ненадежные. Вода всегда ценилась здесь на вес золота. В регионе множество вади[33], есть родники, на юго-западе — в основном солончаки и болота, но самый большой источник пресной воды расположен далеко на севере: это озеро Байкал, окруженное скалистыми холмами и изобилующее морскими птицами — чайками[34].

Монголия представляет собой в основном плато, занимающее приблизительно около одного миллиона квадратных миль и расположенное много выше над уровнем моря, чем степи Туркестана и другие западные земли — от 3500 до 5000 футов. Ее главная и господствующая природная достопримечательность — пустыня Гоби, на которую приходится треть территории страны (пятьдесят процентов — степи и луга, а пятнадцать процентов — леса). Гоби не является пустыней в том же смысле, в каком мы привыкли считать Сахару: ее поверхность может быть покрыта не только песком, но и травой, каменистыми осыпями, валунами, солончаками. Некоторые правдолюбы не желают использовать слово «пустыня», доказывая, что Гоби, в сущности, является высохшей степью[35]. На ее внешних границах действительно можно увидеть зеленую вуаль травы, и лугов достаточно много, но чем дальше уходишь вглубь этой «степи», тем скуднее растительность, которая чаще всего попадается в виде кустарника или камыша. Обычный ландшафт — барханы, движущиеся или неподвижные, глиняные равнины, солончаки, редкие колодцы и деревца вроде белого саксаула (пригоден как топливо) и эфедры. Гоби простирается с запада на восток на расстояние около 1200 миль[36]. Путешествие на верблюде с юга на север, от современной китайской границы до России, протяженностью около 800 миль заняло бы целый месяц. Половину пути надо было бы ехать по волнистой равнине, поросшей травой. Затем четыре дня пришлось бы преодолевать пустыню с двумя скалистыми кряжами, о которых один путешественник написал красочно: «Впереди в горячем мареве бескрайнего простора виднелись две небольшие округлые горы, плывущие, подобно китам, в серебряном мираже воды»[37]. Гладь песка перебивает монотонность волн равнины, но она и замедляет движение. Еще одну неделю занял бы переход по усыпанной гравием равнине, густо-красная поверхность которой пестреет прозрачными разноцветными камнями и кристаллами. Эти места для кочевников обладали сверхъестественными силами, вызывавшими тревогу и страх, и даже более поздние европейские путешественники чувствовали себя неуютно и беспокойно под воздействием миражей: «Преобладал туманный, полупрозрачный белый цвет, какой имеет аррорут[38] или овсянка, приготовленная только на воде»[39]. В пустыне пугающе тихо по ночам, и, по описанию одного путника, «яркий, немигающий свет Белой Медведицы и мерцающие мягкие огоньки Кассиопеи и Плеяд сияют так отчетливо и ясно, как нигде в другом месте северных широт»[40]. Понятно, что для человека, путешествовавшего в Гоби, главной всегда была проблема воды. В обычных условиях через каждые тридцать миль рылись колодцы глубиной десять футов; засушливость уменьшалась лишь после ливневых дождей летом[41]. Еще одну трудность создавали песчаные бури, хотя путешественники расходятся в оценках их силы и частоты возникновения в пустыне Гоби. Одни пишут об удушающих, раскаленных песчаных бурях летом и ледяных — зимой, другие же авторы, даже бывавшие в песках, считают такие бури большой редкостью[42].

Монголия страдает и от сурового климата, и от недостатка воды. Из-за недостатка дождей (за год выпадает в среднем 10–20 дюймов) сельское хозяйство можно вести только с применением дорогостоящих ирригационных систем, и одно лишь это обстоятельство ограничивает рост населения (оценки варьируются от 700 000 до двух миллионов), что резко контрастирует с соседним Китаем[43]. Близость к северу и удаленность от моря означают более холодные средние температуры, меньше солнечной энергии и больше погодных крайностей, чем где-либо еще в Азии. Зимы здесь особенно суровы с температурами ниже точки замерзания на протяжении шести месяцев в году. Даже за один месяц можно испытать всю гамму перемен погоды. Характерный пример невероятных погодных трансформаций дает климатическое наблюдение, проведенное в июне 1942 года. Тихое предвечернее солнечное небо внезапно взорвала буря со скоростью ветра около 60 миль в час, принесшая пыль, туман и почти сплошную, на 90 процентов, облачность. Буря длилась около часа, выдохлась и открыла ясное небо, усеянное сверкающими звездами. Затем между часом и двумя ночи пролились сильные дожди, и к утру небо было снова затянуто тучами. Около девяти утра на землю опустился густой туман, пошел снег, и температура воздуха понизилась до 33 градусов по Фаренгейту[44][45]. Удаленность Монголии от моря дает и определенные преимущества. Хотя климат в целом холодный, здесь невысокая влажность воздуха и выпадает относительно мало снега, сугробы редко бывают более трех футов глубиной. Благодаря небольшой влажности воздуха монголы летом имеют солнечного света на пятьсот часов больше, чем жители Швейцарии или штатов Среднего Запада в США, располагающихся на тех же широтах. Любые отклонения от обычного погодного режима приобретают неистовый характер. Францисканский посланник монах Карпини, рассказавший Европе о монголах в сороковых годах XIII века, сообщает о сильнейших грозах и снегопадах, происходивших в середине лета (дневниковая запись от 29 июня 1246 года отмечает обильный снегопад в этот день) и сопровождавшихся ураганным ветром, градом и пыльными бурями[46]. А лето, которое может быть столь серьезно нарушено, длится всего лишь три месяца — с июня по август. В сентябре уже начинаются холода, а в октябре может выпасть первый снег. К ноябрю реки покрываются льдом и наступает шестимесячный сезон Нибльхейма[47], длящийся до мая. В продолжение всего года погода экстремальная и непредсказуемая: температура воздуха может повышаться до 100 градусов по Фаренгейту летом и опускаться до минусовых 43 градусов зимой[48]. Поскольку для ветра не существует естественных преград, то бури здесь всегда свирепые. Можно одновременно оказаться под ударами ветра из сибирской тундры и песчаной бури, налетевшей из пустыни Гоби[49].

Каждое время года придает свои краски степям. Пожалуй, самыми живописными они выглядят в мае, когда равнина превращается в огромный зеленый ковер, украшенный многочисленными цветами: красными маками, горечавкой, геранями, живокостью, лютиками, астрами, рододендроном, эдельвейсами, белым вьюнком и незабудками. Надо заметить, что все это разноцветье может сохраняться до конца лета. В Центральной Азии огромное многообразие растений, 8094 вида флоры, в том числе 1600 цветов, свойственных только пустыне[50]. Конечно, как и в других странах, в Монголии тоже существуют различные климатические зоны. Географы обычно выделяют две климатические зоны: на западе, включая горы Алтай и Тянь-Шань, и на востоке — Восточную Монголию. В западной зоне летом выпадает мало дождей, а зимняя погода часто определяется атлантическими циклонами, и снегопадов обычно гораздо больше, чем на востоке. Горные кряжи Западной Монголии, реки, горные потоки и ручьи способствуют формированию альпийских лугов и создают идеальные условия для зимнего выпаса домашнего скота. В восточной зоне муссоны приносят влажность летом и зимние антициклоны. Зимой обычно много ясных, солнечных дней, погода — тихая, безветренная, снега очень мало, и скот может пастись на воле круглый год[51].

Наиболее благоприятна для жизни восточная часть Монголии, а в этой избранной зоне самым лучшим регионом считается местность возле рек Онон и Керулен — именно здесь и родился Чингисхан. Онон протяженностью 500 миль берет начало на восточных склонах горного массива Хэнтэй (вершина — более 9000 футов), служащего водоразделом между бассейнами Тихого и Северного Ледовитого океанов и, возможно, хранящего память о священной горе Бурхан-Халдун. Онон является притоком Шилки, которая, в свою очередь, питает Амур. (Если комбинацию Онон-Шилка-Амур считать одной рекой протяженностью 2744 мили, то она будет занимать девятое место среди величайших рек мира.)[52] Керулен, берущий начало на южных склонах нагорья Хэнтэй, пересекает монгольские восточные степи, протекает по территории Китая и впадает в озеро Хулун. В годы сильных дождей озеро Хулун, обычно не имеющее выходных истоков, переливается через край на северном берегу и через двадцать миль соединяется с рекой Аргунь, по которой традиционно проходит граница между Россией и Китаем. Через шестьсот миль Аргунь втекает в могучий Амур. (Если по примеру комплекса Онон-Шилка-Амур представить «Амур» как единство Керулен-Аргунь-Амур, то мы получим шестую по протяженности реку в мире общей длиной более 3000 миль.)[53] Лес Онон, четыреста квадратных миль деревьев и кустарников между реками Онон и Керулен, был для монголов срединной, центральной частью мироздания, оазисом посреди степей и казался подлинным чудом природы. Здесь произрастали деревья, не встречавшиеся более нигде в Монголии: дикая вишня, роза собачья, смородина (коринка), боярышник, тополь, береза, ильм, дикая яблоня, сибирский абрикос, ива, ясень, крушина, можжевельник, грецкий орех, фисташка[54].

Климат Монголии во все времена исключал возможность сколько-нибудь серьезно заниматься земледелием. Нехватку воды и быстрое исчезновение влаги вследствие испарения под лучами солнца дополняли другие трудности: короткий вегетационный период, болота и топи, холода, сушь, засоленные заболоченные или мерзлые почвы. Монголы были (и остаются) преимущественно кочевниками-скотоводами. За этой простой формулировкой скрываются определенные сложности: есть скотоводы, не являющиеся кочевниками, и есть кочевники, не являющиеся скотоводами. К примеру, лесные народы Сибири имели лошадей и кочевали, но они не были скотоводами, а гаучо и ковбои Америки были скотоводами, но не были кочевниками. Не существовало и явного разделения между скотоводством и земледелием. Некоторые периферийные народы Монголии — онгуты, обитавшие чуть севернее Великой Китайской стены, и племена Енисея — были отчасти скотоводами и отчасти земледельцами[55]. Более очевидные различительные нюансы появляются, когда мы говорим об отгонном скотоводстве. Система отгонного животноводства подразумевает сезонные перегоны скота на новые пастбища — на высокогорья летом и в долины зимой. Но у скотоводов имеются постоянные обиталища, скажем, в деревне или ауле. У кочевников нет постоянного обиталища, они живут в шатрах и перемещаются вместе с животными из одного сезона в другой[56]. Хотя скот находится в частной собственности, пастбищами владеют сообща, родами или кланами, среди которых самые сильные заявляют свои права на лучшие выгоны и на пользование ими в оптимальные временные периоды года. Вода всегда была главным достоянием в степях, и определенные группы кочевников завоевывали права собственности на важнейшие родники и колодцы, вынуждая «чужаков» платить за доступ к ним[57]. По обыкновению, зимние стоянки и пастбища располагались в местах с небольшим снежным покровом, в низких горных ложбинах, речных долинах, на южных склонах холмов или в степных впадинах. Зима была тяжелым испытанием для животных, которые заметно слабели к весне. Когда вид высохшей травы и активное испарение воды оповещали о наступлении весны, в конце мая или начале июня, кочевники уходили на летние пастбища высокогорья, где животные быстро набирали вес. Покидая зимние пастбища, они первым делом шли к водоемам с талой водой, чтобы напоить скот. Расстояния между зимними и летними пастбищами могли быть сравнительно небольшие, около двадцати миль, но обычно они измерялись пятьюдесятью милями или даже шестьюдесятью милями в таких популярных местах, как долины рек Онон и Керулен; для тех же, кто вынужден выживать на обочинах пустыни Гоби, переходы могли составлять семьдесят пять и даже более миль. Такие путешествия обычно совершались неспешно, по пять-двадцать миль в день, без каких-либо заданных дневных норм; кочевники предпочитали отправляться снова в путь через день или уделять больше времени для отдыха[58].

Летние стоянки выбирались на высоких местах, где дул прохладный ветерок. Это было благодатное время, когда имелось вдоволь йогурта, сыра и алкогольного напитка кумыс, который получали из забродившего кобыльего молока. Из овечьей и верблюжьей шерсти и козьего волоса монголы изготовляли веревки, ковры, пледы и седельные сумки. Они владели каким-то особым мастерством выделки войлока для шатров. Сначала шерсть отбивалась, потом ее обливали кипятком, скатывали и раскатывали до тех пор, пока она не превращалась в полотно. Собственно, из войлока и состоял монгольский шатер или «гэр» (более известное название «юрта» изобрели в России), обеспечивавший укрытие и защиту от непогоды и ветра. Осень — время для вскармливания и подготовки овец к весеннему окоту, золотая пора, когда животные пребывают в наилучшей форме[59]. С началом холодов кочевники перебираются на зимние стоянки. Вначале они содержат животных на кромках зимних пастбищ и сгоняют их в «сердцевину» пастбища лишь тогда, когда температура воздуха понижается до непозволительных пределов. Затем монголы приблизительно рассчитывают, сколько животных могут пережить зиму, забивают самых слабых особей. Мясо они коптят, заготавливая провиант на зиму. Диета монголов была преимущественно сезонной: молочные продукты употреблялись летом, мясо — зимой[60]. Конечно, кочевники старались сохранить как можно больше животных, но их возможности ограничивались ресурсами воды и кормов. Зима всегда приносила много тревог: никто не мог предсказать, насколько она будет суровой. Любой гуртовщик мог за одну ночь лишиться всего состояния вследствие несчастливого сочетания мороза, засухи и заболеваний. Поскольку животные слабели из-за «скудных зимних рационов», а весной наступала пора окота, большое значение имела сезонная стабильность. Если весной случались бураны, то могла погибнуть значительная часть стада; к счастью, это происходило не так часто, в среднем не чаще одного раза за поколение. Большие стада более жизнестойки, и кочевник-скотовод, имеющий много животных, оправится от невзгод быстрее, чем сосед, у которого их мало[61].

У монгольского кочевника-скотовода была уйма проблем, и он всегда балансировал на грани выживания. Эрозия — разрушение растительного слоя и пыльные бури, уносящие плодородную почву, а также минерализация, происходящая под воздействием ветра и соляных источников, — лишь малая толика этих проблем. Если эти явления дополнятся чрезмерным выпасом скота, то мы получим пустыню. В любом случае, соленые и щелочные почвы, общая засушливость означают уменьшение влаги и травостоя. А это значит, что не будет ни реального увеличения численности поголовья скота, ни, соответственно, роста населения. С другой стороны, можно говорить о том, что пасторализм, как тип экономики, основанный на скотоводстве, способствует постоянному и устойчивому возрастанию населения[62]. Но и в относительно стабильных условиях кочевник должен непрестанно просчитывать свои возможности — ресурсы воды и расстояния между колодцами и водопоями, когда они ведут различные по составу стада животных, обладающих различными потребностями в воде и различной быстроходностью.

В контексте погодных обстоятельств снег должен был восприниматься монголами двояко. С одной стороны, он увеличивал природные ресурсы пастбищ, поскольку без снега они были бы полностью опустошены скотом и превратились бы в пустыню. С другой стороны, снег представлял и смертельную опасность, когда покрывал траву и другую растительность, лишая скот подножного корма[63]. Особенно зловредным был природный феномен, получивший название «дзуд» или «зуд» и означающий «бескормицу». Это бедствие возникало в результате повторяющихся оттепелей и заморозков, когда под снегом формировался толстый и непробиваемый слой льда. Дзуд был страшен, так как мог охватить территорию почти всей Монголии, в отличие от засухи, которая никогда не имела столь глобального распространения[64]. Монгольские скотоводы существовали на лезвии климатического ножа, вскармливая в то же время несколько видов домашнего скота: овец, коз, коров, лошадей и верблюдов — совершенно разных и по своим потребностям, и по методам ухода за ними. В отличие от бедуинов Аравии, обходившихся одногорбыми верблюдами, и лесных народов тайги, разводивших оленей, монголы не были «специалистами одного профиля». Их стада нуждались в ротации пастбищ точно так же, как зерновые культуры — в смене полей[65]. Табунам коней и стадам крупного рогатого скота требовались более увлажненные пастбища, нежели для овец и коз, то есть имеющие ручьи и плодородные почвы. В Монголии это означало, что их надо было пасти отдельно от других животных. Овцы и козы имеют отвратительную привычку выщипывать траву до основания, ничего не оставляя более крупным животным. Мало того, они еще вытаптывают и вспарывают копытами землю, обнажая почву, которая в результате подвергается ветровой эрозии[66]. Правильное использование пастбищ требует того, чтобы давать им время от времени отдых от беспощадных зубов овец и коз и выпускать затем на поле других животных — коров или лошадей. Элементарный здравый смысл подсказывал не допускать того, чтобы из года в год на одном и том же поле паслись одни и те же животные. Одна из причин, помимо эрозии, — чисто техническая: накапливание навоза и мочи одного и того же вида животного со временем теряет эффект удобрения и приобретает свойства отравы, повышает не питательность растений, а опасность распространения заболеваний и эпидемий[67]. Все это означает, что для коров и лошадей надо выделять отдельные пастбища, либо вначале на них пасти коров и лошадей, а потом уж — овец и коз.

Разнообразие домашнего скота — пять видов — не может не создавать проблем для кочевников. Одна из них заложена в основе монгольской культуры: условно ее можно определить как противоречие между объективностью и субъективностью. Объективно наибольшую экономическую ценность для монголов представляли огромные отары овец, но субъективно они больше дорожили лошадьми. В системе предпочтений монголов домашний скот распределялся следующим образом: лошади, верблюды, коровы, овцы и козы[68]. Тем не менее, в общей численности домашнего скота овцы занимали от 50 до 60 процентов, составляя базис и опору примитивной экономики. Поскольку Монголия начала XX века ненамного отличалась от своей предшественницы XIII столетия, мы проиллюстрируем наши тезисы достаточно красноречивой, на наш взгляд, статистикой. В 1918 году в Монголии имелось 300 миллионов акров пастбищ, 1 150 000 лошадей, 1 080 000 голов крупного рогатого скота, 7 200 000 овец и 230 000 верблюдов. В 1924-м в Монголии было 1 350 000 лошадей, 1 500 000 голов крупного рогатого скота, 10 650 000 овец и коз и 275 000 верблюдов. К 1935 году эта статистика выглядела следующим образом: 1 800 000, 2 350 000, 17 700 000 и 560 000[69]. Хотя мы и отмечаем возрастание общей численности поголовья, происходившее в результате специальных экономических плановых мер, пропорциональное соотношение между различными видами животных сохранялось, как и очевидность преимущества овечьих отар.

Монгольская овца невелика по размеру и дает меньше мяса, чем ее европейская сестра. Шерсть обладает малой коммерческой ценностью и используется главным образом для изготовления войлока и одежды. Самым важным продуктом считается молоко, из которого получают масло, сыр или кумыс[70]. Полезность овцы становится особенно очевидной весной, когда отары перегоняются с зимних пастбищ на летние луга: она не нуждается в водопое, добывая влагу из росы и мокрой травы, освобождающейся от тающего снега. Но весной овцы подвергаются риску: они котятся, и их стригут, прежде чем повести в горные лощины. Овцеводы должны проявлять чрезвычайную осторожность. Поголовье может резко сократиться, если пастбище окажется неадекватным, как это случается на высокогорьях, в пустынях или на опушках лесов[71]. Избыточных животных забивали обычно в начале зимы, но монголы очень экономно употребляли баранину и ягнятину. Францисканец Карпини сообщал, что одна овца могла прокормить пятьдесят человек[72]. Путешественник Симон из Сен-Кантена, описывая обычное поведение монголов за обедом, отмечал: «Они едят так мало мяса, что другие народы едва ли выживут при такой диете»[73]. Средняя семья отправлялась в сезонную миграцию, имея обычно сотню овец, несколько волов, пять лошадей, которые могли пригодиться в битве, и трех пони, хотя оптимальной численностью отары считалось тысячное поголовье. Овец обычно перегоняли вместе с козами, еще одно подспорье кочевника, дававшее и молоко и шерсть. Их явное преимущество состояло в том, что они могли пастись и там, где нет травы. Но они обладали и зловредным изъяном: поедали не только корни и луковицы, но и ветки деревьев, необходимые монголам в качестве топлива или строительного материала[74]. В то же время среди домашнего скота кочевников совершенно не было свиней, и это никак не связывалось с каким-либо религиозным табу. Монголы с удовольствием могли есть свинину или, как они ее называли, «мясо грязного скота». Причина была иная. Свиньи не разводились, потому что им требовались желуди, которых не было в степях, и они не могли преодолевать большие расстояния[75].

Лишь девять процентов домашнего скота приходилось на коров и быков. Длиннорогие монгольские быки использовались главным образом как тягловая сила: они запрягались в повозки, на которых монголы перевозили свои гэры (юрты). Иногда их забивали на мясо или кожу, но крайне редко они организовывались в стада. Самым типичным представителем этого вида животных был вол: монголы позволяли быкам нарастить мышцы и мускулатуру, прежде чем их кастрировать. Возможно, самым ценным в категории крупного рогатого скота был як. Обычно считалось, что яков использовали в высокогорных районах, но, похоже, это мнение устарело. Весом до 2200 фунтов и ростом до 5–7 футов в холке, яки ценились и как вьючные животные, и как поставщики молока, мяса и волокна, а из навоза получалось превосходное топливо[76]. Известный прозаик и поэт Викрам Сет описывал яка как надежное орудие для превращения травы в масло, топливо, кожи для шатров и одеяния[77]. Но больше всего пользы было от хайнака, гибрида яка и коровы, одинаково работоспособного и на высокогорье, и в низовьях, послушного животного, самка которого дает наилучшее молоко. И францисканец Рубрук, и Марко Поло искренне восторгались способностями яка. Вот как отзывался об этих животных Рубрук:

«(У них) необычайно сильный домашний скот, с хвостами, такими же волосатыми, как у лошадей, и с косматыми животами и спинами; ноги у них короче, чем у других животных этого вида, но в целом они намного сильнее. Они с легкостью тянут огромные жилища моалов (монголов); у них длинные, изящно закрученные рога, настолько острые, что приходится постоянно отпиливать концы. Корова не позволяет ее доить, пока кто-нибудь не станет ей петь. У коров бычий норов, и если они увидят кого-нибудь в красном наряде, то сразу нападают, испытывая страстное желание убить»[78].

Но ни яки, ни коровы не могут сравниться пользой с верблюдами, занимающими второе место в приоритетах монголов. Верблюда вполне можно считать животным многоцелевого назначения: он способен работать в любых условиях и передвигаться по любой поверхности, в том числе и там, где будет испытывать трудности лошадь, в пустынях типа Гоби, Ордоса, Алашаня или Такла-Макана. Тем не менее, к верблюдам сложилось превратное, негативное отношение, особенно со стороны викторианских искателей приключений вроде сэра Ричарда Бёртона и Фреда Барнеби, заметившего пренебрежительно, что верблюд бежит передними ногами как свинья, а задними — как корова[79]. Люди, хорошо знающие этих животных, говорят, что они способны привязываться к человеку так же нежно и преданно, как собаки и лошади, инстинктивно видя в человеке защитника от хищников[80]. В Монголии распространен центральноазиатский двугорбый верблюд, или бактриан. Конечно, среди монголов, исстари помешанных на лошадях, бактриан не пользовался таким же пиететом, с каким относились бедуины к дромадеру, хотя и он, возможно, произошел из Монголии. Не вызывает сомнений одно — то, что бактриан отличается более покладистым и добродушным характером, чем его одногорбый собрат. Поскольку ему приходится конкурировать с автомобилем, он уже не может претендовать на звание незаменимого «корабля пустыни», хотя неоспоримым фактом остается то, что единственное исследование о верблюдах в литературе осуществлено на монгольском языке[81]. Бесспорна и значительная роль бактриана в истории Азии. В Средние века он был повсеместным средством передвижения в Анатолии, Ираке, Иране, Афганистане, Индии, Монголии, Китае, позволив создать Великий шелковый путь[82].

Бактриан обладал многими достоинствами. Его средняя продолжительность жизни составляла 20–40 лет. Он мог нести груз весом 320–370 фунтов и пройти тридцать дней без воды, если имелось достаточно подножного корма. Он мог пить воду солонее морской воды, хотя, когда она появлялась в большом количестве, мог одним залпом выпить пятьдесят семь литров. Он также был превосходным пловцом. Из верблюжьего молока можно было изготовить великолепный кумыс, а верблюжья шерсть служила главным компонентом в монгольском текстиле. Бактриан мог идти со скоростью 4 мили в час без груза и 2,5–3,5 мили в час с грузом и нести на себе 300 с плюсом фунтов, преодолевая тридцать миль в день[83]. Но у него были и недостатки, больше похожие на странности. Это животное передвигалось только днем, а во время военных кампаний иногда возникала необходимость совершать и ночные переходы. Бактрианы, пасясь, могли легко заблудиться и требовали к себе больше внимания, чем овцы или козы. Им надо было отводить для выпаса ежедневно по восемь часов. Они не любили оставаться одни в пустыне и, если оказывались в такой ситуации, то с большой вероятностью могли идти безостановочно, пока не падали замертво. Если они поскальзывались на льду зимой, то это означало неминуемую гибель, так как они не могли подняться. Даже от полезных навозных «лепешек», используемых в качестве топлива, исходил густой ядовитый дым, от которого слезились и туманились глаза погонщиков, сидевших у костра[84].

Но животными, помогавшими монголам завоевывать степи, были все-таки лошади, эти воплощения кентавров степей, без которых, согласно поговорке, монгол чувствовал бы себя «как птица без крыла». Степной конь был аналогичен дикой лошади Пржевальского[85]. Лошади были одомашнены в степях еще в 3200-х годах до нашей эры, но ранние цивилизации использовали их в боевых колесницах, а не в кавалерии. Возможно, впервые обученный как военная скаковая лошадь монголами в период между V и III столетиями до нашей эры (а в западных степях — скифами не ранее I века нашей эры), конь стал еще более грозным орудием войны после изобретения стремян в V веке нашей эры[86]. Двенадцать-четырнадцать ладоней ростом[87], грубого сложения, с большой головой и прямой шеей, косматая, толстоногая и тяжеловесная, более короткая, массивная и сильная, чем боевой росинант средневековой Западной Европы, монгольская лошадь обладала невероятной выносливостью и могла проскакать галопом шесть миль без остановки. Хотя по западным меркам это животное относится к категории пони, зоологи предоставили монгольской породе статус подлинной лошади. Она с легкостью переносит температуры от 30 градусов по Цельсию летом до 40 градусов мороза по Цельсию зимой. Для монгольской лошади с ее короткими ногами идти шагом — слишком медленное и долгое занятие, легкий галоп — утомителен, поэтому для нее более привычна и естественна — рысь[88]. Аллюр ее нескладен и доставляет неудобства для новичка. Но она обладает бесценным даром пробиваться копытами через снег к траве и лишайникам и питаться листьями деревьев; ее не надо кормить бобами, овсом и иным фуражом. Подобно многим другим азиатским породам, монгольская лошадь может обойтись подножными кормами на пастбищах, чем в значительной мере и отличается от «обычных» коней, моментально теряющих силу, если их оставить в поле без дополнительного кормления. Именно всепогодность конницы и позволяла монголам побеждать врагов, поскольку они могли успешно вести боевые действия и зимой[89]. У каждого всадника имелось три ремонтные лошади, и он менял их через два часа, чтобы не загнать. В сочетании с мобильностью — монголы могли проскакать 600 миль за девять дней, конечно, меняя коней, — армия вооруженных номадов была практически несокрушима. И все же изумительно выносливые монгольские кони были бессильны перед капризами погоды. Особенно страшны были поздние снежные бураны, обрушивавшиеся весной на лошадей, ослабленных полуголодным зимним существованием[90]. Ограждая их от бед ненастья, монгол продлевал и свой век. Об исключительной роли лошади в жизни монголов можно судить хотя бы по тому, что она служила неким мерилом и семейного богатства, и оценки другой собственности. Согласно их расчетам, для хорошей жизни у человека должно быть пять лошадей, а это означало, что семья из пяти человек должна была содержать двадцать пять скакунов и от четырех до шести вьючных саврасок. Юрта, в которой обитали пять человек, имевших более десяти лошадей, считалась богатой. По ценности лошадь приравнивалась к пяти головам крупного рогатого скота, шести овцам или козам. Двугодок стоил полцены взрослой лошади, а годовалый жеребенок — четверть цены[91]. В табунах преобладали кобылы: они были послушнее и, кроме того, давали важный продукт — молоко для приготовления кумыса. Если недоставало обычной еды, то монголы вскрывали вены у лошади, пили кровь и зашивали рану. Для воспроизведения потомства отбирались самые здоровые и сильные жеребцы, в гареме каждого из которых насчитывалось 50–60 кобыл. Жеребец был полезен скотоводу еще и тем, что по ночам исполнял функции сторожа, удерживал кобыл в табуне, позволяя человеку полностью сосредоточиться на угрозе волков[92].

И мужчины, и женщины, и дети — все должны были уметь обращаться с лошадьми. Детей учили ездить верхом на лошади с трех лет, а приучали к ритму верховой езды даже с более раннего возраста, пристегивая ремнями к седлу; известны случаи, когда малыши начинали ездить верхом на лошадях раньше, чем ходить[93]. Монголы обучали лошадей реагировать на команды голосом и свистом, как собак, и им не нужны были ковбои. Они очень рано начинали объезжать лошадей, вырабатывая повиновение, но не прибегая к методам принуждения до пятилетнего возраста; прежде всего животных учили не кусаться и не брыкаться[94]. Затем лошадей приучали к седлу и упряжи. Сбруя монгольской лошади обычно состояла из простейшей уздечки и короткого, глубокого седла с короткими стременами. Седла имели очень толстую войлочную подушку, а уздой были обыкновенные сочлененные трензельные кольца. Нахрапник соединялся с нащечными ремнями: когда поводья натягивались, лошадь чувствовала нажим переносьем, ртом, губами и языком[95]. Монголы не подстригали лошадей, гривы и особенно хвосты вырастали почти до самой земли. Они полагали, что это помогало животным утепляться зимой и отгонять мух и оводов летом. Кроме того, если вдруг ломались уздечка или стремя, то всегда под рукой было достаточно конского волоса для ремонта[96]. После объездки начиналась боевая тренировка: подготовка животных к тому, чтобы спокойно переносить шум и грохот битв. Лошадей приучали также к движениям всадника, стреляющего из лука: когда он вынимает стрелу из колчана, переносит лук с одной стороны на другую и выпускает стрелы под разными углами. Лошадь должна научиться понимать сигналы, подаваемые только ногами, когда поводья опущены или связаны. Всадник тоже должен знать, как не сбивать с толку коня, держать ноги под контролем и двигаться преимущественно талией и бедрами. Животные обучались адекватному поведению и в других ситуациях: во время бросания аркана, метания копья, действий мечом, иногда непосредственно вблизи головы коня[97]. Оказывается, стрельба из лука велась прицельнее, когда кони мчались во весь опор, а не в легком галопе: при опущенных поводьях и на большой скорости конь распластывался в воздухе, выпрямляясь и опуская голову и предоставляя всаднику свободное пространство для пуска стрел. Резкие и быстрые повороты монголы отрабатывали сначала на больших кругах, постепенно уменьшая и сужая их, доводя технику до автоматизма. Марко Поло отмечал, что натренированность монгольских коней была настолько высокой, что они могли разворачиваться так же молниеносно, как собаки[98].

Наконец, наступала пора обучения устным командам. В нападениях из засад монголы предпочитали использовать кастратов-меринов, так как они вели себя спокойнее и не ржали подобно жеребцам и кобылам[99]. Монголы безумно любили своих лошадей и ветеранов, уцелевших в кровавых кампаниях, отпускали пастись и доживать последние дни на воле. Лишь в исключительных случаях их забивали на еду. Кочевники поистине заботились о своих четвероногих помощниках, поддерживая в них хорошее самочувствие. Они не ездили на конях весной и летом, разрешая им пастись на лугах и в полной мере отдохнуть. После лугов животных пасли возле шатров, и рацион подножного корма регулировался таким образом, чтобы лошади сбросили вес и подготовились к военному походу[100]. Возвратившись в стан, всадники всегда расседлывали коней, держали их головы поднятыми вверх и не давали им есть до тех пор, пока дыхание не приходило в норму, предотвращая тем самым возникновение колик и ламинита[101][102]. Обычно монголы не подковывали лошадей, поскольку копыта в условиях сухого климата, как в Монголии, были намного тверже, чем во влажных климатических регионах, но когда они оказывались за ее пределами, нередко появлялась необходимость в подковах.

Монголия всегда была настоящим раем для фауны, и даже особое пристрастие монголов к охоте не могло повлиять на численность диких животных и птиц. В современной Центральной Азии насчитывается более восьмисот видов позвоночных животных[103]. Большинство этих видов представлено и в Монголии, а в XIII веке их разнообразие было еще более значительным. Многие представители дикого животного мира создавали конкуренцию домашним стадам, а домашний скот вытеснял и замещал диких копытных — благородного оленя, лань, газель, антилопу, кабана, горного козла. Замечено было: как только монголы уводили стада с зимних пастбищ, на них моментально собирались газели и антилопы[104]. Из всех хищников, в числе которых были медведи, леопарды, рыси и гепарды, монголам больше всего досаждали волки: для борьбы с ними использовались специально обученные орлы и особая порода свирепых собак. А когда монголы вышли в другие регионы Центральной Азии, им пришлось вступать в контакт с еще более крупными дикими кошками. В те времена водилось множество азиатских львов, и монголов, как и их имперских предшественников римлян, этот «царь зверей» завораживал до такой степени, что они включали его в дань, которую накладывали на покоренные нации[105]. В эру господства монголов в Азии, особенно в районе реки Окс[106], повсеместно обитал еще более грозный зверь — тигр[107]. Однако самые необычные отношения у монголов сложились со снежным барсом, или ирбисом. В наше время эти редкие животные встречаются лишь на высотах от одиннадцати до двадцати двух тысяч футов, а в XIII веке их было так много, что снежного барса можно было приручать, и монголы использовали его на охоте, доставляя к месту полевой потехи на коне. Монголы превращали их в добродушных домашних кошек, поедающих не только мясо, но и овощи, траву, ветки[108].

Здесь, конечно, попадались на глаза и рядовые, если так можно выразиться, животные: дикие верблюды, лисы, кролики, белки, барсуки, куницы, дикие кошки, зайцы, быстроногие куланы, или дикие ослики, и монгольские крысы, описанные одним путешественником как «ласковые, маленькие существа с пушистым хвостом и не имеющие ничего общего с обычными отвратительными норвежскими или английскими крысами»[109]. Из грызунов — мышей, песчанок, хомяков и леммингов — монголы отдавали предпочтение суркам, которых употребляли в пищу как изысканный деликатес. Трудноуловимые сурки подвергали тяжелому испытанию терпение и мастерство охотников-номадов. Но, помимо деликатесных качеств, они еще ценились, подобно современным американским суркам, за сверхъестественные прогностические способности: они могли предсказать погоду на завтра или на весь сезон[110].

В Монголии всегда было много змей, особенно гадюк, чьи укусы, хотя и ядовитые, редко могут быть смертельными для человека. Создав империю, монголы столкнулись с действительно очень опасными кобрами в Иране и в регионе Арала и Каспия. Но и тогда, похоже, они сумели выстроить особые отношения со змеями. Хотя монголы убивали випер, «выдаивая» из них яд, которым начиняли стрелы, в целом же относились с суеверным пиететом к этим пресмыкающимся, по Плинию Старшему, «мерзким тварям», полагая, что они связаны с драконами, властвующими над водой[111]. В общем, можно сказать, что чем дальше продвигались монголы, тем все более экзотичные и неизвестные дотоле живые существа они обнаруживали, будь то полосатая гиена в Афганистане, тюлени Каспия, страусы Западной Азии или ядовитые скорпионы Туркестана[112].

Вызывает удивление лишь одно обстоятельство: если не считать охотничьих соколов и орлов, монголы не интересовались приручением других птиц. Несмотря на рассказы путешественников о хищных птицах — орлах, грифах, ястребах, совах — а также совершенно безобидных куропатках, тетеревах, лебедях, гусях, журавлях, колпицах, белых цаплях, пеликанах и аистах[113] — монгольские источники ничего не сообщают о пернатом сообществе. То же самое можно сказать и о семидесяти шести видах рыб в Монголии — форели, хариусе, окуне, плотве, щуке, осетре и огромном пресноводном лососе таймене — хотя в данном случае кто-то может напомнить и о традиционном предубеждении против ловли рыбы, существующем по сей день. В результате фауна озер Монголии и сегодня сохраняется практически нетронутой, а величайший резервуар пресной воды озеро Байкал по-прежнему сияет сапфиром, украшенным белыми гребешками волн и белоснежными горными вершинами вдали.

Внешность монголов всегда интриговала и в то же время шокировала как европейцев, так и западных азиатов, которым доводилось с ними встретиться лицом к лицу. Францисканский монах, сопровождавший Карпини в путешествии к монголам в середине сороковых годов XIII века, описывал их людьми низкорослыми и худощавыми, объясняя худощавость телосложения особенностями сурового образа жизни и диеты, основанной на кобыльем молоке. Он изображал их широколицыми, с выпирающими скулами и прическами, в которых смешались христианский и сарацинский стили. На голове у них была и тонзура, как у францисканцев и других монахов, от которой шла выбритая полоса шириной три пальца от уха до уха; на лбу волосы челкой в форме полумесяца опускались до самых бровей, а остальные пряди заплетались в косичку, как у мусульман[114]. Позднее другой путешественник-христианин Вильгельм[115] де Рубрук сообщал, что монгольские мужчины носят длинные волосы, заплетенные сзади возле ушей в две косы. Соглашаясь с Карпини в том, что монгольские мужчины обычно низкорослые и худощавые, Рубрук отмечает тучность монгольских женщин. У женщин, по его наблюдениям, головы выбриты от середины ко лбу, и они очень привередливы в отношении размеров носа. Чем меньше нос, тем красивее женщина. В этих целях они даже ампутировали часть носа, иногда до такой степени, что нос почти исчезал[116]. Все эти описания подтвердил сам Карпини в знаменитом повествовании, где он монголов называет «татарами»:

«Внешне татары выглядят совершенно иначе, чем другие люди, ибо их лица шире, чем у других людей, и между глазами, и между скулами. Щеки у них тоже выступают над подбородками; у них плоские и маленькие носы, глаза тоже маленькие, а веки срастаются с бровями. По большей части, за малыми исключениями, они имеют тонкие талии и почти все среднего роста… На голове у них тонзура, как у духовных лиц, и, как правило, выбрита полоса от уха до уха шириной в три пальца, соединяющаяся с вышеупомянутой тонзурой. Надо лбом они также выбривают волосы шириной в два пальца, но волосы между этой полосой и тонзурой они отращивают до самых бровей и, отрезая с каждой стороны больше, чем посередине, оставляют посередине длинные пряди; остальные волосы у них отрастают, как у женщин, и они заплетают их в две косы, прикрепляемые за каждым ухом[117]».

Эти описания францисканцев кажутся сдержанными и беспристрастными, возможно, в силу того, что жизненный опыт не озлобил их против монголов. Описания внешнего облика монголов, сделанные западными азиатами, искажены превратными представлениями о них, как о каре Божьей. Неизбежно они и изображаются в персидских и арабских источниках отвратительными и страшными персонажами. Главным образом выделяются такие детали, как отсутствие волос на лицах, бегающие глаза, резкие, пронзительные голоса, закаленность и выносливость. Достаточно привести два свидетельства. Одно из них принадлежит армянскому христианину XIII века:

«На них страшно смотреть и их невозможно описать. У них огромные головы, как у буйволов, маленькие глазки, как у только что оперившихся птенцов, тупые носы, как у котов, выпирающие морды, как у собак, узкие чресла, как у муравья, короткие ноги, как у свиньи, и от природы совершенно нет бороды. Обладая силой льва, они говорят пронзительными птичьими голосами»[118].

А это свидетельство персидского поэта:

«У них такие узкие и острые глаза, что они могут просверлить дыры в медном сосуде, от них исходило зловоние, страшнее цвета их кожи. Головы крепились к телу так, будто у них отсутствовала шея, а щеки напоминали покрытия кожаных бутылей, испещренные морщинами и узлами. Носы у них ширились от скулы до другой скулы. Ноздри походили на прогнившие могилы, из которых свисали волосы до самых губ. Усы у них были невероятной длины, а бороды на подбородках едва заметны. Грудь, наполовину белая и наполовину черная, усеяна вшами, похожими на кунжут, выросший на плохой почве. Все тело у них было усеяно этими насекомыми, а кожа напоминала шагрень, более пригодную для башмаков»[119].

Иностранцев особенно интересовали монгольские женщины. Их описания варьировались от высказывания чувств омерзения — жирные, уродливые, неотличимые от мужчин — до восхищения: безропотно переносят неимоверные трудности, могут управлять лошадьми и повозками не хуже мужчин, превосходные стрелки из лука и так далее. Наибольшую неприязнь вызывали кричащие цвета одеяний, а наибольший восторг — то, как монгольские женщины, стоя, рожали детей и продолжали работать, словно ничего не случилось. Отмечалось также и уважительное отношение монгольских мужчин к женщинам, ассоциирование образа женщины с луной, которая занимала особое место в монгольских религиозных верованиях[120]. Несмотря на расхожие обвинения монгольских женщин в бесполости, двуполости, гермафродитизме, европейские хронисты противоречили самим себе, когда обращали внимание на различия в одеяниях монгольских мужчин и женщин. Задолго до Чингисхана и имперской роскоши монголы уже шили одеяния из мехов, кож, шерсти, войлока и фетра. Стандартное одеяние состояло из длинного, до лодыжек платья и свободных штанов под платьем. Против стихий они надевали войлочные накидки, меховые капюшоны, кожаные сапоги и войлочные котурны; меховые одеяния были двухслойные — мех был и внутри и снаружи[121]. Самыми популярными были меха лисы, рыси и волка. Хотя в степи и не существовало резкого контраста богатства и бедности, неравенство возникало вследствие разной численности домашнего скота, и самым наглядным знаком состоятельности был особый головной убор богатой женщины, называвшийся boghtaq («богтак»)[122]. Нареченный одним автором «мужским сапогом, надетым на голову женщины», богтак представлял собой каркас из железной проволоки высотой два-три фута, обитый корой и украшенный алой и синей парчой или жемчугом; иногда каркасы оплетались красным шелком и золотой парчой[123].

Этот элемент мишуры в мрачном и стоическом образе жизни монгольской женщины в какой-то мере «компенсировал» нехватку реального «домашнего очага». До эры Чингисхана монгольские шатры собирались и разбирались всегда внезапно и быстро. Куполообразные шатры, или гэры, собирались из решетчатых ивовых конструкций, сплетенных вместе ремнями из сыромятной кожи и покрытых одним или двумя слоями промасленного войлока. Гэр, таким образом, представлял собой конструкцию, состоявшую из обручей, сплетенных из ветвей, и сходящихся наверху вокруг самого малого и последнего обруча, из которого выдвигалось нечто вроде вытяжной трубы или дымохода. Снаружи гэр покрывался белым войлоком или слоем белой костной муки, и его диаметр мог составлять четырнадцать футов. Пол выстилался коврами из войлока, к решетчатому куполу крепились крючья, на которые развешивались продукты, оружие и другие необходимые предметы. Глава семейства всегда сидел напротив входа, вход всегда был обращен к югу, мужчины всегда сидели на западной стороне, а женщины — на востоке[124].

Еда и питье до появления Чингисхана определялись характером пастбищной экономики, то есть наличием молока и мяса. Летом, когда в изобилии имелось кобыльего молока, монголы предпочитали мясу молочную продукцию, но зимой молоко становилось предметом роскоши и доступным только в богатых семьях. Только в чрезвычайных обстоятельствах монголы могли есть сырое мясо, обычно его употребляли в вареном или жареном виде. Зимой основным блюдом для простых людей была жидкая кашица из многократно сваренного проса. В зимнее время с едой иногда было настолько тяжело, что кочевники могли бросить собакам кость лишь после того, как из нее высасывался мозг[125]. Все ели пальцами из общего горшка, и еда строго распределялась между членами семьи. Историки придерживаются единого мнения в отношении того, что в степи приходилось быть оппортунистом в еде, всеядным и готовым съесть все, что угодно. Монголы действительно могли есть любую плоть, в том числе сурков (как мы уже знаем), мышей и других мелких животных. Некоторые историки утверждают, что монголы могли проглотить и усвоить любой протеин, исключая табу на мулиц, кошек, собак, крыс, даже вшей и послед кобыл. Английский монах Матвей Парижский, помешанный на монголах, считал, что они ели лягушек и змей. Они не могли преодолеть лишь один запрет: съесть животное, которое поразила молния[126]. Утверждалось также, будто монголы могли есть человечину. Хотя зафиксирован лишь один случай каннибализма (во время кампании Толуя в Китае в 1231 году), в Западной Европе продолжал распространяться миф о людоедстве как общепринятой практике в Монголии того времени. Согласно данной версии, монголы предавались людоедству ради удовольствия или для того, чтобы застращать врага. Одной из самых чудовищных выдумок была легенда о том, что кочевники использовали сожженные трупы состарившихся и ненужных отцов в качестве приправы к еде[127].

Полное единодушие мнений сложилось в отношении приверженности монголов к алкогольным напиткам. Кумыс — стержень кочевой жизни. Он постоянно взбалтывался в кожаном мешке, висевшим у входа в гэр на протяжении трех-пяти летних месяцев, когда бывает вдоволь кобыльего молока; его можно было приготовить из овечьего и козьего молока, но напиток получался менее вкусный. Зимой монголы также приготовляли вина из риса, пшеницы, проса и меда. Мутный кумыс оставлял жгучее ощущение на языке, как прокисшее вино, но очень приятное послевкусие, подобно миндалю[128]. Но монголы знали и другой кумыс, «черный», готовившийся из чистейшего кобыльего молока и предназначавшийся для элиты — ханов, вождей племен, высших чиновников. Поскольку алкоголя в кумысе было в лучшем случае 3,25 процента, то пили его очень много. В эру господства кумыса алкоголизма не наблюдалось, как и драк. Алкоголизм появился позднее, когда монголы приобщились к винам, втрое или вчетверо более крепким, и даже Чингисхан не мог остановить процесс превращения пьянства в неотъемлемый компонент монгольской культуры[129]. Зловредной привычкой стали гордиться, видеть в ней признак мужественности. Выпивохи после первого раунда обязательно очищали переполненные желудки, прежде чем продолжить кутеж. У иностранцев отвращение вызывала не столько публичная демонстрация рвоты, сколько общая атмосфера грязи и антисанитарии, которая отчасти была и следствием суеверного отношения к воде. Вильгельм Рубрук сообщал, что монгол во время разговора мог вдруг замолчать и помочиться, а если возникала потребность в испражнении, он отходил, садился на корточки, облегчался и вступал снова в беседу[130].

Суровая среда обитания и трудности кочевой жизни и лежат в основе потенциальных сил монгольского общества, которые привел в действие Чингисхан. Жесткие особенности скотоводства и преодоления стихий вырабатывали целый ряд качеств и социальных обстоятельств: приспособляемость, изобретательность и инициативу; мобильность и собранность; военную организованность и виртуозность; невысокий уровень имущественного неравенства; почти полное отсутствие разделения труда и политическая нестабильность. Постоянная миграция формировала в человеке повышенную ответственность и готовность к битве, а наличие многочисленных стад и табунов по определению служило поводом для нападений, ограблений и краж. Скотоводство всегда было сопряжено с более серьезными физическими усилиями, рисками и опасностями, чем земледелие, и оно формировало более сильную породу людей, чем крестьянство. В условиях миграции у воинов появлялось больше возможностей для повышения боевого мастерства, поскольку они могли передавать часть своих обязанностей по выпасу и перегону скота женщинам и детям[131]. Когда же начинались сражения, они были менее разрушительные, чем в оседлых обществах с сельскохозяйственными фермами, городами, храмами и другими перманентными структурами.

Можно привести и другие примеры военного применения некоторых скотоводческих навыков. Перемещение огромных стад и табунов вырабатывает организационные способности и умение ориентироваться в незнакомой местности и координировать свои действия с фланговыми соседями[132]. Очень важны уроки, которые преподает охота. Монголы с детства учились охоте на волков и мелких животных, мех которых они обменивали на различные одеяния. Но скоро им пришлось столкнуться и с крупными хищниками, и эти гигантские облавы (о них мы будем говорить позже) уже напоминали реальные военные учения.

Некоторые историки утверждают, что жизнь в пустыне способствует формированию градуализма[133] в подходах к решению проблем, а степь развивает способности решать их быстро и без раздумий. Кочевое скотоводство создает условия для самоизоляции и взаимного непонимания, и набеги становятся неизбежной деталью образа жизни. Поскольку набеги являются явным отклонением от норм, скотоводам свойственно совершать их столь жестоко, что оседлые земледельцы, испытав их однажды, не оказывают в дальнейшем никакого сопротивления. В упрощенном виде можно сказать, что скотоводческий образ жизни порождает «правовые отношения с позиции силы»[134].

В степи неравенство в богатстве и титулах не так заметно, как в оседлых обществах. В мире монголов не существовало ни землевладения, ни крестьянства, привязанного к земле, ни лендлордов, ни замков, фортов и бастионов, ни складов продовольствия или дорогого имущества (кроме скота). Обладание богатством или территорией было очень зыбкое, и фактически не имелось условий для того, чтобы в сознании людей развились сильные чувства собственности на землю (да и владения деньгами). Отсутствовали специализация и разделение труда в нашем современном понимании. Не было никакого различия между скотоводом и воином, ибо каждый монгол одновременно был и тем и другим[135]. Даже разделение труда между полами было минимальное, поскольку и мужчины и женщины пасли отары овец и управляли обозами. Конечно, обычно мужчины имели дело с лошадьми и верблюдами, а женщины приглядывали за коровами, овцами и козами. Однако попытки Карпини обнаружить разделение труда в том, что мужчины предаются лени, когда нет войны, а женщины содержат весь лагерь, опровергаются более достоверными свидетельствами, в том числе и другим гостем монгольского двора — францисканцем Вильгельмом Рубруком[136]. По свидетельству Рубрука, в равной мере трудились представители обоего пола, в соответствии с рациональными предпочтениями. Мужчины изготовляли луки и стрелы, стремена, удила, седла, строили жилища и собирали повозки, ухаживали за лошадьми, доили кобыл и взбивали молоко, управляли и нагружали верблюдов. Женщины шили одежду, управляли повозками, собирали и грузили на них шатры и гэры, доили коров, делали масло и сыры, обрабатывали кожи, шили башмаки и носки[137]. Карпини был введен в заблуждение тем, что монголы действительно чурались обычных, нудных занятий вроде крестьянского повседневного труда. Сибариты, изображенные Карпини, вряд ли могли бы пережить бедствия голода; им вообще не было бы места в системе, где племенные вожди распределяли еду в голодные времена[138].

Последний штрих, характеризующий жизнь степного общества, — политическая нестабильность. Каждый предводитель племени должен был считаться с тем бесспорным фактом, что если он не продемонстрирует убедительных материальных успехов, то его сподвижники растворятся в степных пространствах. Не могли этому помешать ни родственные связи, реальные или фиктивные, ни клановые обязательства верности, ни наследственные узы, ни территориальная близость, ни традиции. В степи никто не мог полагаться на чью-либо верность и иметь для этого веские основания или причины. Отсутствовали междоусобица и вендетта, но и политические альянсы и коалиции кланов, племен и отдельных воинов были текучи и эфемерны. Предводитель племени мог продемонстрировать свою власть только угрозами расправы, порабощения или «удочерения» женщин и детей. Но если вождь уже обладал такой властью, то сомнительно, чтобы от него уходили; в степи легко распознавались блеф и позерство[139].

Глава 2 Начало <empty-line/>

В степях до наступления XIII века уже существовали могущественные конфедерации и даже империи — скифов, аланов, гуннов, аваров, киргизов и уйгуров, но исторический понтёр, если бы таковой имелся, вряд ли сделал бы ставку на Монголию как место зарождения величайшего государства. Монголы тогда были совершенно безвестным народом, затерявшимся в дальнем углу Центральной Азии. Согласно мифу, они произошли от спаривания серо-голубого волка и рыжей лани на вершине хребта Хэнтэй у истоков рек Онон и Керулен. В результате этой связи на свет появился ребенок по имени Бата-Чиган. Спустя многие поколения Добун, потомок Бата-Чигана, и его супруга Алан-гоа народили двоих сыновей. После смерти Добуна она родила еще троих сыновей, чьим отцом, предположительно, было загадочное существо, «желтое, как солнце», проникшее к ней с лунным светом через дымоход. Уже в шатре оно потерло ее живот, пустив в нее луч света, после чего улетело опять же через дымовую трубу. Пятеро сыновей Добуна — двое его собственных и трое рожденных от божества, основали кланы, когда выросли, и положили начало сложной клановой системе, формировавшей монгольскую нацию[140].

Младший сын Бодончар основал клан борджигинов, из которого потом произошел Чингисхан. Хайду, правнук Бодончара, станет первым правителем единого монгольского племени. Опять же, согласно легенде, истинные монголы первоначально были высокого роста, бородатые, светловолосые и с голубыми глазами, но вследствие межрасовых браков превратились в известных теперь всему миру коротышек с черными волосами и черными глазами[141].

Хайду, живший в 1050–1100 годах, поможет нам перейти из стигийского[142] мрака легенд в относительно понятную историческую реальность. Монголы впервые упоминаются в текстах китайской династии Тан IX века и сменившей ее династии Ляо как надежные союзники китайских императоров. Согласно некоторым источникам, они были лесными племенами, пришедшими на юг из тайги. По сведениям китайцев, они произошли от племени мэнъу, входившего в конфедерацию Шивэй во времена господства династии Тан. Они прочно обосновались в междуречье Онона и Керулена[143]. Два события связаны с правлением хана Хайду. Хан начал плести интриги с чжурчжэнями в Маньчжурии, которые в конце концов свергли династию Ляо в начале XII века и основали династию Цзинь. Он также круто изменил характер экономического развития Монголии, отменил земледелие и оставил лишь одно скотоводческое направление, дополнив его овцами и верблюдами. Некоторые историки считают эту инициативу недальновидной, приведшей к тому, что монголы в своем развитии отстали от уйгуров, которые владели фермами и усадьбами[144]. Несмотря на необыкновенные способности, Хайду оставил в наследство монголам опасное противостояние двух главных кланов — между борджигинами и тайджиутами (в Монголии было тринадцать кланов, но ни один из них не мог сравниться могуществом с этими двумя родами). Старший сын Байшингор-Догшин возглавил борджигинов по праву первородства, а младший брат Чарахай-Линху положил начало родословной тайджиутов, спровоцировав долговременный конфликт. Межродовая борьба не позволяла ни Хайду, ни его преемникам стать вождями объединенного великого племени[145].

Судьба монголов в беспокойном XII веке в значительной мере определялась отношениями с новой империей Цзинь в Китае. Хаос в исторических источниках отчасти объясняется тем, что война китайцев с кочевниками в степях шла одновременно с военным противоборством между пятью основными племенами Монголии — монголами, меркитами, татарами, кереитами и найманами — и борьбой между двумя кланами, борджигинами и тайджиутами. Проблема заключалась еще в том, что монгольское племя состояло не только из кланов и субэтносов, говоривших на монгольском языке, но и других племен — татар, найманов и кереитов, в составе которых были субэтносы, являвшиеся монголами в этнологическом и лингвистическом отношении. Отличить монголов от других племен можно было только по одному признаку: они были язычниками, в то время как другие племена исповедовали нечто среднее между несторианским христианством и шаманизмом.

Средневековые китайские историки бесцеремонно разделяли «варваров» у своих границ на категории: «цивилизованных», или «белых», татар, живших южнее Гоби и возле Великой китайской стены, преимущественно онгутов; кереитов, или «черных», татар, бедствовавших в степях, но гордившихся своим превосходством над трусливыми «белыми татарами», продавшимися за китайскую похлебку; и так называемых «диких татар» юга Сибири, добывавших пропитание охотой и рыболовством[146]. Собственно монголы, по мнению китайских историков, обитали где-то между «белыми» и «черными» татарами, и только с приходом во власть Хайду китайцы поняли, насколько они опасны.

Племена находились на разных уровнях развития и территориального влияния. Самыми могущественными были найманы, народность тюркского происхождения, обитавшая на южных склонах Алтая и в верховьях Иртыша и постепенно расселявшаяся на Тарбагатае и в верховьях рек Селенга и Орхон. Они считали себя наследниками империи уйгуров, исчезнувшей в середине IX века. До начала XIII века найманы сохраняли политическое единообразие, исповедовали несторианское христианство, разбавленное шаманизмом, и в культурном отношении были более развиты, чем племена Северной и Центральной Монголии[147]. Следующими в иерархии могущества были кереиты, жившие восточнее найманов, с которыми дружили, на землях верховий долин Селенги, Орхона и Толы (Туулы)[148]. Они тоже были несторианскими христианами. Татары, состоявшие из шести разных кланов и обитавшие в степях южнее реки Керулен, считались в XII веке тайными союзниками Китая, и их иногда называли «жандармами» династии Цзинь. Все китайские правители старались нейтрализовать угрозу, исходившую от кочевников на севере, проводя политику «разделяй и властвуй», и татары вплоть до конца XII века с готовностью помогали им в этом. Еще в начале X века китайские историки отмечали особую роль цзубу (почти наверняка татар) в Восточной Монголии. Это племя традиционно враждовало с кереитами, и, согласно хроникам, разгромило сорокатысячное кереитское войско в начале XII века[149]. Татары представляли серьезную угрозу для монголов, соседствуя на юге с коренными монгольскими землями у рек Онон и Керулен. А к северо-западу на нижней Селенге, южнее озера Байкал и по берегам озера Хубсугул[150] обитал еще один воинственный народ — меркиты, правда, разделенный на три племени, у каждого из которых имелся собственный правитель.

Первая половина XII века была отмечена знаменательным эпизодом, вошедшим в историю Монголии. Главным его героем был хан Хабул, внук Хайду, человек, прославившийся не только аппетитом Пантагрюэля, но и способностями полководца и государственного деятеля. В 1125 году он отправился в Китай на коронацию императора Си-цзуна, где шокировал весь двор своим обжорством[151]. Однако во время следующего визита он совершил действие, запомнившееся на века и китайцам и монголам: напился на банкете, дергал императора за бороду и произвел скандал[152]. При дворе Цзинь со всей серьезностью отнеслись к шутовству хана, зная его влиятельность в степях. Цзиньцы позволили ему отбыть с позором, но сразу же отправили в погоню вооруженный отряд, чтобы вернуть и заставить подписать вассальные обязательства. Узнав о погоне, Хабул устроил засаду и перебил преследователей. Вызов был брошен, и на протяжении многих лет — с 1135 и по 1147 год — между цзиньцами и монголами шла ожесточенная война. Цзиньцы снова попытались использовать татар, но Хабул разгромил их и нанес унизительное поражение экспедиционным силам, вторгшимся в Монголию в 1137 году[153]. Ему удалось сформировать временную коалицию основных монгольских племен, но он так и не стал верховным правителем — ханом всех ханов. Хабул показал себя превосходным полководцем, но не смог подмять под себя других вождей. Коалиция просуществовала недолго и не продемонстрировала потенциал к превращению в племенную сверхдержаву[154].

Хабул проявил незаурядные полководческие и политические способности, но оставил после себя рубашку кентавра Несса, избрав преемником тайджиутского аристократа, проигнорировав семерых сыновей. Тайджиуты восприняли это как знак того, что теперь они, а не борджигины, являются старшим монгольским кланом. Соперничество между двумя кланами обострилось. Некоторые историки предполагают, что именно это решение Хабула, а не раздел ханства между двумя сыновьями, произведенный ранее Хайду, ослабило монголов и могло погубить их навсегда как более или менее значительную государственно-политическую силу[155].

Этим представителем рода тайджиутов был Амбагай. В 1143 году он чувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы пойти войной на цзиньцев и захватить двадцать фортов у Великой стены. Репутация цзиньцев была подорвана, и в 1146 году они отправили на север большую экспедицию. Когда она потерпела неудачу — китайцы никогда не могли нанести поражение монголам в открытом сражении, — цзиньцам пришлось согласиться на унизительный договор о мире, в котором кочевники впервые выдвигали условия китайскому императору. По условиям мира цзиньцы обязывались выплатить огромные репарации отарами овец, стадами крупного рогатого скота и зерном, уйти из некоторых приграничных фортов, которые монголы считали для себя опасными, и предоставить субсидии[156]. Но цзиньцы приготовили возмездие. И снова самая постыдная роль отводилась татарам. Они даже готовы были нарушить священные обычаи степного гостеприимства. Амбагай, считавший себя равным Хайду, отправился в лагерь татар где-то в начале пятидесятых годов XII века с предложением выдать замуж свою дочь, чтобы скрепить альянс с татарами. Однако татары, приняв его, тут же передали цзиньцам, а те распяли пленника на деревянном осле. Умирая, Амбагай призвал всех монголов отомстить за него[157]. Об этой зверской расправе монголы всегда помнили и через семьдесят лет жестоко отплатили цзиньцам.

Учитывая, что все даты ранней истории Монголии предположительные, мы можем датировать смерть Амбагая 1156 годом. Ему наследовал Хутула, борджигин, и это восстановило клан в роли главного правящего рода. Все же остается множество неясных моментов в избрании Хутулы. Некоторые историки утверждают, что тайджиуты вышли из монгольской конфедерации, отделились от борджигинов и обосновались северо-восточнее озера Байкал[158]. По мнению других авторов, Хутула предлагал провести новые выборы, на которых голосовать будут только тайджиуты. В любом случае, Хутула был сыном Хабул-хана, лишенным прав наследования, когда Хабул выдвинул кандидатуру Амбагая.

Какими бы ни были обстоятельства наследования ханского титула, результатом стало дальнейшее возрастание напряженности в отношениях между борджигинами и тайджиутами. В монгольской культурной традиции утвердилось разделение между монголами-нирунами («собственно монголами»), «детьми света», и менее родовитыми соплеменниками монголами-дарлекинами («монголами вообще»), возможно, сходное с различием между стражами и воинами в «Республике» («Государстве») Платона[159]. Проблема заключалась в том, что оба клана считали себя «нирунами», а соперников — менее полноценными монголами. Эта кастовая дифференциация заняла особое место в «библии» монгольской империи — «Тайной истории»[160], в которой лишь борджигины представлены истинными монголами, а тайджиуты изображены младшими «кузенами» или «бедными родственниками», подобными другим жалким придаткам вроде бесутов, оронаров и арулатов[161]. Все это можно было бы посчитать чисто монгольской эзотерикой, если бы вражда не привела к плачевному результату: в пятидесятые годы XII века монголы существенно ослабли и лишились той силы, которой обладали во времена Хабул-хана. Цзиньцы воспользовались их слабостью, разграбили и натравили татар. Хутула выдержал тринадцать сражений за это десятилетие, но так и не одолел противника, возможно, из-за дезертирства тайджиутов.

Видимо, Хутула оказался невезучим ханом, хотя, согласно всем источникам, он обладал превосходными качествами. Писали, будто он унаследовал от отца не только чревоугодие Гаргантюа и невосприимчивость к боли, но и огромную физическую силу, медвежьи руки и громоподобный голос Воанергеса[162], сопоставимый с речевыми способностями величайших в истории ораторов, таких как Дантон и Питт Старший. Согласно одному описанию, его голос «раздавался подобно грому в горах…»: «Он мог разорвать человека пополам, как мы ломаем стрелу. Зимними ночами он спал у костра, разожженного из деревьев, и не чувствовал ни искр, ни горящих головешек, падавших на его тело. Проснувшись, он принимал ожоги за укусы насекомых»[163]. Хутула мог съесть барана и выпить огромный кувшин кумыса за один присест. Однажды, убегая от татар, он спрятался в камыше и погрузился в воду, дыша через тростинку. Татары видели только его коня, тонувшего в песке, и решили, что болото уже поглотило и их врага. Когда они ушли, Хутула выдернул коня из трясины, схватив его за гриву[164]. Несмотря на все свои недюжинные способности, хан не мог набрать достаточно воинов, чтобы нанести решающее поражение татарам. После тринадцати схваток цзиньцы убедились в слабости Хутулы, снарядили большую экспедицию и разгромили монголов у озера Буир-нор в 1161 году. Неизвестно, погиб ли Хутула в этой битве, но вскоре он пропал, и клан борджигинов почти прекратил свое существование[165].

Следующим правителем из рода борджигинов стал Есугей. Происхождение этого человека не совсем ясно. По официальной версии, изложенной в «Тайной истории», он был третьим сыном Бартана, второго сына Хабул-хана, и принадлежал к правящей элите[166]. Но Есугей никогда не правил монголами так, как это делали Хабул, Амбагай и Хутула. Его лагерь располагался у реки Онон поблизости от современного озера Гурван-Нуур, и он командовал воинством, состоявшим из борджигинов, ренегатов-тайджиутов и представителей других племен, но никогда не обладал властью, достаточной для избрания ханом[167]. Его воинами были в основном искатели приключений, бродяги, варнаки и другие вольные люди степей, не желавшие подчиняться каким-либо правилам, пренебрегшие обязанностями, даже родственными узами, и порвавшие со своими кланами и племенами. Поскольку прожить отшельником в Монголии было не только трудно, но и опасно, эти люди обычно собирались вокруг харизматичного лидера в ожидании легкой поживы[168]. Есугей был в сущности вожаком кондотьеров, поэтому возникают подозрения, что «Тайная история» включила его в генеалогию монгольской правящей элиты в пропагандистских целях, чтобы подкрепить славу и статус Чингисхана. Вполне вероятно, что Есугей был вождем субклана, не имел никакого отношения ни к Бартану, ни к Хабулу и был, по монгольским понятиям, богатуром, то есть человеком большой силы и достоинства, и носил титул, который обычно присваивался кочевникам не ханских кровей[169].

В пятидесятые годы XII века Есугей поддерживал союзнические отношения с Хутулой, но преследовал свои цели и руководствовался лишь своими интересами и поэтому нередко отказывался повиноваться хану. Есугей исходил из простой логики: для того чтобы добиться более высокого положения в монгольской иерархии, ему следует вступить в альянс с предводителем кереитов Тоорилом («кречетом»), который нуждался в союзниках, потому что испытывал постоянную угрозу со стороны родственников. Жизнь Тоорила была тяжелой. В возрасте семи лет его выкрали меркиты и превратили в раба, заставляя постоянно толочь в ступе просо. Отец во время набега освободил его, но через шесть лет он снова попал в рабство, на этот раз вместе с матерью к татарам. В этом плену ему поручалось ухаживать за верблюдами. Тоорилу удалось бежать, но два последующих инцидента свидетельствуют о том, что у него не складывались родственные отношения[170]. Возмужав, он стал признанным лидером кереитов, но ему стали досаждать завистливые братья. Тоорил решил ликвидировать наглецов, но они сбежали и нашли приют у Тохтоа-беки, заносчивого меркитского хана. Надо сказать, что предательство тогда было распространено в степях, и Тохтоа вскоре передал братьев Тоорилу, который сразу же казнил их. Дядя Тоорила, возмущенный жестокостью племянника, публично осудил его как убийцу. Дядя пользовался популярностью среди кереитов (он заботился о нуждах племени, тогда как Тоорил думал только о своих интересах) и призвал соплеменников свергнуть тирана. Тоорил едва успел сбежать на юг в Китай с сотней сторонников[171].

С этой малопривлекательной личностью и намеревался заключить альянс Есугей, невзирая на оппозицию Хутулы, не одобрявшего его планы. Тогда шла война с татарами и цзиньцами, не прекращалась межклановая борьба борджигинов с тайджиутами, и совершенно некстати было ввязываться в дела кереитского ханства[172]. Но Есугей был упрям и даже устроил церемонию «анд», побратимства, с Тоорилом. Целых семь лет Тоорил скитался на пограничных землях. Наконец, Есугей и Тоорил окрепли настолько, что смогли вторгнуться в кереитское ханство и прогнать дядю Тоорила, вынужденного бежать на запад к тангутам царства Си Ся (северо-западный район современного Китая)[173].

Но вмешательством в дела кереитов не закончились глупости Есугея. Он проявил полнейшее политическое тупоумие, посеяв вражду с меркитами. В данном случае можно говорить даже о совершении двух неразумных поступков. У монголов была принята экзогамия, и им приходилось отправляться в дальние поездки за невестами и даже красть чужих жен и обрученных девушек, если представлялась такая возможность. Есугей был закоренелым ловеласом: он уже имел официальную жену и гарем постельных партнерш. В 1159 или 1160 году ему приглянулась пятнадцатилетняя девочка по имени Оэлун, обрученная с предводителем меркитов Ике-Чиледу, братом Тохтоа-беки, и он похитил ее при совершенно неясных обстоятельствах[174]. Это абсолютно безответственное действие положило начало пятидесятилетней кровной вражде между монголами и меркитами. Сыновья Есугея унаследовали вендетту и, не имея к ней никакого отношения, были вынуждены с честью ее продолжать[175].

С Оэлун Есугей нажил пятерых детей — четырех сыновей и одну дочь: Тэмуджина, родившегося в 1162 году, Хасара, родившегося в 1164 году, Хачиуна, родившегося в 1166 году, Тэмуге, родившегося в 1168 году, и Тэмулун, родившуюся в 1169 или 1170 году[176]. У Есугея уже было двое детей от официальной жены, имя которой до сего времени вызывает споры. В некоторых источниках содержатся намеки на возможную неверность первой жены[177]. Сыновей от первой жены звали Бектер и Бельгутай. Для ранней истории Монголии свойственна нечеткость в определении племенной принадлежности Оэлун. Относительный консенсус существует в отношении ее бурятского происхождения, и современные буряты считают своей прародительницей мать Чингисхана. Другие авторы считают бурятскую версию вымыслом, хотя и существуют косвенные свидетельства того, что Бортэ, жена Чингисхана, погребена на территории Бурятии. В соответствии с этой точкой зрения она принадлежала к роду олхонутов из племени унгиратов[178], обитавшего в самой восточной части Монголии[179]. Такое предположение отчасти может объяснить и причину похищения Оэлун Есугеем: у монголов был особый спрос на невест из племени унгиратов — до такой степени, что его называли «племенем-консортом».

Тэмуджин, будущий Чингисхан, родился в 1162 году. Эта дата представляется единственно верной среди других предположений, включая и сведения Рашида ад-Дина, избравшего 1155 год, не говоря уже о таких эксцентричных вариантах, допускавших его появление на свет в 1167 году, что потребовало бы пересмотра всех остальных деталей традиционного исторического повествования[180]. Нет единства мнений и в отношении места его рождения. Одни историки считают, что он родился в долине Гурван-Нуур, другие — указывают деревню Дадал в урочище Делюн-Болдок, располагавшуюся в 350 милях северо-восточнее современного Улан-Батора в провинции Хэнтэй среди лесов, гор и озер, хотя эта гипотеза больше согласуется с идеей Платона о том, что красивая окружающая среда порождает величие, а не с какими-либо документальными свидетельствами. Здравый смысл подсказывает, что он мог родиться где-то в верховьях рек Онон и Орхон, богатых дичью; в частности, упоминались остров Балджун (в действительности полуостров на Ононе) и гора Дуйран[181].

Конечно, его рождение окружено легендами, включая историю о зачатии от луча света, проникшего в лоно матери, очень похожую на христианскую притчу о Деве Марии (Непорочном зачатии) и фактически повторяющую легенду об Алан-гоа и рождении Бодончара. В «Тайной истории» излагается не менее занимательная легенда о том, что он вышел из лона матери, держа в кулачке сгусток крови размером в сустав пальца, верный знак того, что младенец станет великим завоевателем; аналогичная былина рассказывается о рождении Тамерлана[182]. Над именем Тэмуджин историки давно ломают голову: оно означает «кузнец». Если это смысловое значение принять за основу, то надо еще больше понизить социальный статус отца Есугея. В действительности Есугей назвал сына именем татарского вождя Тэмуджина-Угэ, которого только что победил и полонил. Тем самым он хотел передать ребенку силу татарского вождя, для чего пленника надлежало убить; явный намек на то, что рождение Тэмуджина отмечено убийством человека — тоже грозное предзнаменование, сказали бы циники[183].

Мальчик воспитывался традиционно: верховой езде и стрельбе из лука по птицам. Зимой он катался по льду на коньках, сделанных из кости или дерева, учился выслеживать белок и куниц, а затем охотиться и на более крупных животных, таких как олени. Потом его обучали и соколиной охоте, искусством которой должен был владеть вождь племени. Никакого образования в нашем понимании дети не получали. Тэмуджина не учили читать и писать, и будущий великий император Чингисхан был неграмотным. Выносливого и физически крепкого Тэмуджина вскоре начал обгонять брат Хасар, обладавший, согласно источникам, силой Самсона. Плечи и грудь Хасара были столь широки, а талия — такая узкая, что под ним могла пройти собака, когда он лежал на боку[184]. Подобно Хутуле, сообщали хронисты, он мог разорвать человека пополам, как хворостинку, и скоро стал самым метким стрелком из лука в роду борджигинов. Возможно, именно по этой причине между ним и Тэмуджином всегда была вражда и ревность, и Тэмуджин больше любил скромного Хачиуна и особенно Тэмуге. Но самым близким другом для него был тогда Джамуха, юный аристократ из клана джадаратов. Они много времени проводили вместе, часто играли в бабки, и хотя их пути разошлись, дни счастливого детства запомнились надолго. Тэмуджин тяжело переживал расставание с другом, когда Джамуху куда-то увезли, и они не виделись восемь лет. Когда им было по шесть или семь лет, они дали друг другу клятву «анд», которая связывала людей гораздо более сильными узами, чем кровное родство[185]. Отношения «анд» среди монголов служили объединению кланов, субэтносов и различных племен и народностей и были своего рода политическим инструментом, в отличие от кровного побратимства, например, между скифами и викингами, скреплявшего обязательства личной преданности между воинами[186].

Вскоре после отъезда Джамухи, когда Тэмуджину исполнилось девять лет, Есугей решил обручить его со знатной невестой. У монголов было принято заключать ранние браки, и такие помолвки обычно использовались для повышения престижа семьи или клана[187]. Невесты традиционно поставлялись племенем унгиратов на юго-востоке Монголии. Называвшиеся также торолкинами или «язычниками», унгираты, возможно, монголизированные тюрки, наследовали очень сложную мифологию о своем происхождении, которая и сейчас интригует антропологов. По крайней мере, известно, что в истории они впервые появились в 1129 году, когда приняли участие в собрании, созванном Елюем Даши, основателем Каракитайского ханства[188].

Дорога к унгиратам была дальняя — через горы и юго-восточный угол пустыни Гоби. Тэмуджину предстояло серьезное испытание. Все его странствия до этого состояли из переездов между летними и зимними пастбищами по долинам рек Онон и Керулен. Первую часть путешествия они провели на кручах среди черных скал, колючих кустарников и вереска. Они перебрались через гору Дархан, устраивая ночевки на берегах озер, где всегда можно было подстрелить дичь. После живописных горных ландшафтов, изумлявших Тэмуджина, отряд Есугея вышел в пустыню. Есугей объяснил сыну, что осенью пески не представляют никакой опасности: кони в хорошей форме, и его воины знают эти места, поскольку им часто приходилось совершать набеги на китайское приграничье (сегодня провинция Ганьсу). Верно, может недоставать воды. Но если прорыть колодец, то можно найти грунтовую воду. Выйдя из пустыни, монголы оказались в окружении плодородных полей, садов, посевов ржи и проса, среди оазисов, поросших ильмом, ивами и тополями.

Традиционное место встреч монголов и унгиратов находилось между урочищами Цэгцэр и Чихургу[189]. Есугей уже рассказал Тэмуджину о некоторых трудностях в отношениях с унгиратами. Они разделялись на два клана — ниргинов и босхуров. Хотя ниргины были главнее, монголы имели дело с босхурами и их вождем Дай-сеченом[190]. Дай-сечен встретил их приветливо, но сразу же помрачнел, когда услышал предложение Есугея. Номадам более высокого статуса полагалось платить за невест. Хотя Есугей и считался предводителем племени, он был беден и мог предложить Дай-сечену в качестве предоплаты всего лишь одного коня[191]. С другой стороны, унгиратки ценились как самые красивые женщины в степях, и Есугей уже видел Бортэ, десятилетнюю дочь Дай-сечена, и понял, что она очень подходит в жены сыну[192]. Дай-сечен, втайне рассерженный скромным предложением Есугея, выдвигал все новые требования, рассчитывая расстроить сделку после завершения формального обмена любезностями.

И тогда впервые сыграло свою роль прирожденное обаяние Тэмуджина. Сразу же проникся к нему симпатией Алчи-нойон, любимый сын вождя босхуров, и упросил отца принять Тэмуджина в семью. Дай-сечен согласился, взвинтив цену за достоинства дочери[193]. Он возьмет коня, но Есугей обязуется возместить долг, не дожидаясь свадьбы. Он также оставляет Тэмуджина в семье и будет использовать как батрака в порядке возмещения задолженности. «Проживание зятя в семье» было распространено в монгольских степях, если жених не мог сразу же заплатить за невесту, но обычно это касалось только бедняков[194]. Тэмуджин не возражал против того, чтобы пожить в семье Дай-сечена, но его оскорбила бедность отца и собственная роль пешки в династических играх. Позже он с презрением говорил о поступке отца: «Устраивать брак ради обогащения — это удел торгаша»[195].

Прежде чем Есугей отправился в обратный путь, Дай-сечен рассказал о том, что их приезду предшествовал сон, будто к нему в руки сел белый сокол, держащий в когтях и солнце и луну: это доброе знамение того, что его зять будет править миром[196]. Вероятно, сновидение и примирило его с нищим зятем, который тем не менее с явным удовольствием провел три года в стане унгиратов. Предположительно, Тэмуджин работал у тестя чабаном, табунщиком или перегонщиком: степь не признает праздных людей. Эти три года в семье Дай-сечена не прошли для него даром. Познавая жизнь племени, географически расположенного далеко от родных мест, он бессознательно готовился к тому, чтобы править империей[197]. Он извлек немало полезных уроков, видел, как долги порождают вражду, как месть превращается в побудительный мотив и вендетта укрепляет родственные узы, племенную идентичность и солидарность, мешающие формированию сверхдержавы племен[198]. На его глазах разрасталась торговля унгиратов с китайцами, обитавшими на юге за Великой стеной, куда отправлялись меха, кожи, кони, овцы, валухи, верблюды, яки и соль в обмен на лаки, текстиль, слоновую кость, украшения и оружие из железа. Дай-сечен рассказывал о богатстве и могуществе империи Цзинь, и Тэмуджин недоумевал: почему же тогда цзиньцы не завоюют племена в степях и не отберут у них все то, что получают торговлей? Дай-сечен отвечал: китайцы — не воинственный народ, а Тэмуджин думал, что тогда их покорят другие племена, более воинственные.

Но скоро безмятежные времена закончились. Когда Тэмуджину исполнилось двенадцать лет, пришли вести о смерти Есугея. Предположительно, совершая очередной набег, Есугей повстречался с очень большим отрядом татар. Их силы были почти равны, и исход битвы никто не мог предсказать. Татары все же узнали своего главного врага и решили заманить в ловушку. Поскольку два войска встретились на татарской территории, татары пригласили монгольского предводителя и его людей на пиршество, подмешав в угощенье медленно действующий яд[199]. Угроза съесть или выпить яд всегда была неотъемлемой деталью степного быта, но Есугей нанес бы страшное оскорбление татарам, если бы отказался от их гостеприимства. Вскоре после отъезда из татарского лагеря он почувствовал ужасную боль в желудке и, немного помаявшись, скончался. Согласно коду чести номадов, он становился мучеником[200]. Умирая, Есугей попросил верного нукера Мунлика вернуть Тэмуджина домой. Сподвижники переживали утрату, и, возможно, Мунлик произнес знаменитую эпитафию: «Ключевые воды пропали, бел-камень треснул»[201][202].

Мунлик поскакал к унгиратам, чтобы сообщить печальную весть Дай-сечену. Унгиратский вождь не хотел отпускать Тэмуджина, жалея свою дочь Бортэ, которая оставалась в положении покинутой супруги, но он должен был подчиниться обычаям степей и отправить парня в долину Онон.

Есугей спешно отозвал Тэмуджина, зная, что после его смерти поднимется проблема наследования, а если сына не будет дома, то никто не назовет его имя и не заступится за него, как говорят французы, les absents ont toujours tort[203]. Первые предвестники грозы появились, когда вдовы Амбагая запретили Оэлун присутствовать на ежегодной церемонии поклонения выдающемуся прародителю тайджиутов[204]. Затем, когда Оэлун попыталась сплотить клан борджигинов вокруг себя, соплеменники ее не поддержали. В этом проявилось не столько женоненавистничество, сколько нежелание признавать главенство двенадцатилетнего подростка. Очевидно, какое-то влияние оказала и обыкновенная корысть: Оэлун не была кондотьером, в отличие от покойного супруга, и соплеменники могли лишиться возможностей поживиться набегами и грабежами.

Им не понравилось и то, что Оэлун отвергла притязания младшего брата Есугея, бравшего ее в жены согласно обычаю левират. Этот человек, Даритай, четвертый сын Бартана, оскорбился и начал сговариваться с тайджиутами, чтобы покончить с борджигинами[205]. Вожди и племена, один за другим уходили от Оэлун. Первым ушел Таргутай, спесивый вождь тайджиутов, провозгласивший, что клан тайджиутов снова главный среди монголов. Самой неприятной была измена Мунлика, назначенного Есугеем на смертном одре опекуном детей. Мятежники не только изгнали борджигинов, но и присвоили все их движимое имущество.

Имея теперь лишь полдюжины лошадей и несколько слуг, семья Оэлун испытывала реальную нужду[206]. Они питались ягодами, корнями, некоторыми съедобными растениями, мясом сурков и барсуков. Летом еще можно было как-то просуществовать, а зимой в рационе оставались только корни, растения и вареное просо, чем Оэлун никогда не кормила детей, пока Есугей был жив. Выживание семьи полностью зависело от мастерства лучника Хасара и охотника Тэмуджина, если бы им не мешали старшие сыновья Есугея от первой жены, которые начали отнимать добычу. Как-то Тэмуджин и Хасар поймали большую рыбину (мы уже знаем, что монголы презирали ловлю рыбы, считая это уделом людей низшего сорта), Бектер отобрал ее, поджарил и съел[207]. Тэмуджин решил наказать единокровного брата. Когда Бельгутай ушел ловить рыбу, Тэмуджин и Хасар подстерегли Бектера и напали, изрешетив стрелами. По некоторым описаниям, Бектер знал, что обрек себя на расправу, и встретил смерть бесстрастно[208].

Убийство, совершенное Тэмуджином, когда ему было тринадцать или четырнадцать лет, свидетельствует о его необычайной жестокости и взрослой способности просчитывать причинные связи своих действий. Убийство оправдывалось неписаными законами степей, которые нарушил Бектер, но истинные причины были гораздо более серьезные. Тэмуджин видел в нем волевого соперника, чьи претензии на преемственность в клане борджигинов могут оказаться более обоснованными, поскольку он был старшим сыном Есугея[209]. Он не усматривал такой же угрозы со стороны Бельгутая, потому что этот второй старший брат всегда казался ему более слабым и кротким, хотя Бельгутай мог быть просто более умным и здравым человеком: неслучайно он прожил больше девяноста лет, редчайший пример долголетия в его эпоху[210].

Бельгутаю даже в голову не приходило отомстить за смерть брата, и он стал одним из самых верных сторонников Тэмуджина. Уже в роли хана всех ханов Тэмуджин (уже Чингисхан) с благодарностью вспоминал о товариществе: «Благодаря силе духа Бельгутая, удали и искусной стрельбе из лука Хасара я смог завоевать всемирную империю»[211]. У монголов было принято пользоваться эвфемизмами, говорить не «убил» или «предал смерти», а «скинул», «отделался», «порушил»[212].

Но если Бельгутай проявил смиренность, избрав путь наименьшего сопротивления, то Оэлун отреагировала бурно и гневно. Она обругала Тэмуджина и Хасара самыми последними словами, награждая самыми немыслимыми эпитетами, сравнивая и с собаками, съедающими свой послед, и с пантерами, прыгающими со скалы, и с остервеневшими львами, и с питонами, у которых глаза набухли, как животы, и с кречетами, терзающими собственные тени. Как они собираются, вопрошала мать, мстить тайджиутам и татарам, если не могут поладить с кровными братьями? «Вы — волки, обезумевшие волки, рвущие собственную плоть, полоумные молодые верблюды, нападающие сзади на своих матерей, хищные грифы, набрасывающиеся на скалы»[213].

Возможно, до тайджиутов дошли слухи об убийстве Бектера или они просто решили убедиться в том, что семья Оэлун действительно существует на грани голодной смерти. Посланная ими разведка донесла, что там все более или менее благополучно. Таргутай, самопровозглашенный вождь монголов, понимал, что Тэмуджин с каждым днем становится для него все более опасным. Проще всего было бы его убить, но это вызвало бы вендетту братьев, которые подняли бы против него весь клан борджигинов. Он мог бы убить их всех, но тогда развеялась бы его репутация мудрого правителя всех монголов. Самым лучшим решением представлялось убрать Тэмуджина из игры не убийством, а порабощением. Тайджиуты нагрянули в лагерь Оэлун, но Тэмуджина на месте не оказалось: он в это время был на охоте. Таргутай благоразумно заверил Хасара и других братьев в том, что вовсе не намерен причинить им вред, ему нужен лишь один Тэмуджин[214]. Ему надо было найти подходящие основания для задержания Тэмуджина, достаточные для оправдания сурового наказания, а не приговора к смерти. И он, конечно, сослался на убийство Бектера, чья судьба его в действительности совершенно не волновала[215].

Но изловить Тэмуджина было непросто. Он выставил кордоны в лесах, где укрылся, когда братья предупредили его об опасности. Шесть дней Тэмуджин продержался в лесу, но потом, измученный голодом, попытался уйти, и его схватили. Таргутай, торжествуя, привез пленника в свою ставку и заковал в колодки. Это устройство состояло из толстых тяжелых досок с круглым отверстием в центре для головы, которые надевались на шею, стягивались и скреплялись замками. Мало того, руки пленника тоже приковывались к колодкам. Отверстие посередине было достаточно большим для того, чтобы узник мог дышать и есть, но не позволявшим человеку снять оковы через голову. Иногда для ужесточения наказания тяжесть и размеры колодок избирались такими, чтобы пленник не мог руками дотянуться до рта и мучился без пищи и воды, пока кто-нибудь из сострадания не подавал ему еду и питье. Согласно источникам, колодки были облегченные, но Таргутай был уверен, что пленник не сбежит. Таргутай не знал, на что способен его узник. Тайджиуты поставили неопытного юнца сторожить его, и, когда юноша задремал, Тэмуджин подкрался к нему, ударил дубинкой и исчез[216]. Но в оковах он не мог далеко уйти, ему пришлось укрыться в реке среди тростника, а деревянные колодки служили ему чем-то вроде «спасательного жилета». Вскоре тайджиуты подняли тревогу и начали поиски беглеца.

Тэмуджину всегда сопутствовала удача, повезло и на этот раз. Среди тех, кто искал его, только один человек заметил, где прячется беглый узник. Это был Сорхан-шира из племени сулдас, втайне симпатизировавший борджигинам; сулдасов силой заставили быть вассалами тайджиутов. Когда все ушли, Сорхан-шира помог замерзшему и голодному юноше выйти из тростника, привел его в свой шатер и спрятал в кипе руна; по одной версии, тайджиуты прокололи кипу овечьей шерсти копьями, но, очевидно, промахнулись. Когда шумиха стихла, Сорхан снял колодки, накормил Тэмуджина, дал ему лук и стрелы. В полночь, при полной луне, Тэмуджин угнал из табуна коня и ускакал прочь. Осмотрительный Сорхан, желая, чтобы Тэмуджин сразу же направился домой, обеспечил его едой только в расчете на эту дорогу и не дал ему седло[217]. Но Тэмуджин на всю жизнь запомнил благородный поступок Сорхан-ширы и, став ханом, щедро вознаградил его.

Биографы иногда отмечают, что заточение у тайджиутов нанесло глубокую психологическую травму в жизни Чингисхана, однако подобные эпизоды, исключая колодки, не были редкостью в степях. Как мы уже видели, Тоорил дважды испытал нечто подобное в раннем возрасте, а его брат Джаха-Гамбу длительное время был узником тангутов; Джамуха тоже познал тяготы рабства у меркитов[218]. Трудно сказать, сколько времени Тэмуджин провел в темнице со дня пленения на реке Онон и до освобождения с помощью Сорхан-ширы. Полагаем, что не больше нескольких месяцев, если, конечно, как некоторые авторы утверждают, «Тайная история» не ужала события, которые в действительности происходили на протяжении многих лет. Известно, что тайджиуты пытались изловить его снова, но Тэмуджин ловко скрывался в горах Бурхан-Халдун, где борджигинам были знакомы каждая тропинка, ущелье и ложбина. Легенда гласит, что его кормили кречеты — наподобие того, как пророка Илию кормили вороны. Когда тайджиуты прекратили поиски, Тэмуджин пришел домой и увидел семью в крайне бедственном положении: его родичи питались одними сурками, и вся их собственность состояла из девяти лошадей[219].

К тому времени Тэмуджину исполнилось четырнадцать лет: он выглядел почти взрослым мужчиной и проявлял чрезвычайную сторожкость. Однажды, когда Хасар и Бельгутай были на охоте, в стойбище ворвался отряд тайджиутов и увел всех лошадей. В распоряжении семьи остался один конь, на котором охотился в лесу Бельгутай. Тэмуджин оседлал его и в тот же вечер отправился в погоню. Он выследил тайджиутов, но не мог их догнать, потому что надо было давать отдых и себе, и коню перед каждым большим пробегом.

На четвертый день погони его лошадь выдохлась, а сам он устал и проголодался[220]. Неожиданно ему повстречался юноша примерно такого же возраста, и звали его Боорчу. Тэмуджин своим обаянием произвел на него такое же впечатление, как на сына Дай-сечена. Юноша поклялся ему в вечной дружбе, предоставил еду, питье и коней, попросив взамен лишь разрешения сопровождать нового друга. Через три дня они настигли налетчиков. Под покровом ночи друзья забрали у тайджиутов украденных лошадей, но теперь почти сразу же за ними устремилась погоня[221].

Тайджиуты, как всегда сверх меры самонадеянные, совершили ошибку. Их главарь, скакавший на превосходном жеребце, все дальше и дальше удалялся от своих товарищей и уже готовился бросить аркан. Но Боорчу оказался блестящим стрелком и опередил его, тяжело ранив в грудь. Подоспели соплеменники, но им пришлось остановиться, чтобы оказать помощь предводителю, и погоня прекратилась[222]. Боорчу привел Тэмуджина к отцу Наху-Байану, который дал им на всю обратную дорогу к реке Онон эскорт охраны. С этого момента между Тэмуджином и Боорчу завязалась крепкая мужская дружба, которая сохранялась всю жизнь[223].

Командуя отрядом Боорчу, рекрутами из числа вольных борджигинов, примкнувших к обаятельному вожаку, и перебежчиков из племени сулдус, тайно посланных Дай-сеченом, Тэмуджин быстро набирал силу как полководец. Уже тогда он совершил целый ряд легендарных деяний, отбился, к примеру, от шестерых разбойников, напавших из засады[224]. В налетах того времени ему, видимо, удалось обогатиться в достаточной степени для того, чтобы расплатиться с Дай-сеченом. Следующим самым значительным событием в его жизни стало путешествие с Боорчу через пустыню Гоби за невестой Бортэ. Мы можем датировать это событие 1177 или 1178 годом. Согласно источнику, Дай-сечен встретил их радушно. Возможно, так оно и было: помимо материального интереса, возникала и психологическая проблема — дочери исполнилось шестнадцать лет, и, по монгольским стандартам, ее могли занести в разряд старых дев. Помолвка формально уже состоялась, новых претендентов не появилось, Дай-сечен не нарушил традиционные связи между монголами и унгиратами и не нажил врагов в среде борджигинов. Все же сам факт бракосочетания снимал напряженность, возникшую после отъезда Тэмуджина, и это Дай-сечен отметил «приданым» в виде роскошной темно-коричневой собольей шубы[225]. Строго говоря, доха была не «приданым», а подарком от Чотан, жены Дай-сечена, для Оэлун, матери жениха, и такое дарение было неотъемлемой деталью монгольской процедуры бракосочетания. Теперь Дай-сечен был всем доволен. Он уже не был для Тэмуджина «кудой» — отцом потенциальной супруги, а реальным тестем красивого, рыжеволосого и широкоплечего воина, ставшего его зятем.

На свадьбе текли реки кумыса. Дай-сечен похвалялся древней и сложной генеалогией племени, в соответствии с которой унгираты произошли от некой этнической общности под названием «Золотой сосуд» и обладали редким мастерством выплавки железа[226]. Предполагают, что между Тэмуджином и Бортэ были дальние родственные связи, но это всего лишь догадка, и очень туманная[227].

Дай-сечен строго соблюдал монгольские обычаи и считал своей обязанностью проводить дочь к дому жениха, хотя и помнил о несчастной судьбе Есугея, оказавшегося на враждебной земле и принявшего яд, и Амбагая, распятого на деревянном осле. Поэтому он установил пределы путешествия. Похоже, он оставил свадебный отряд на дальнем краю пустыни Гоби (или на излучине реки Керулен) и вернулся обратно, поручив жене Чотан добраться до места назначения и передать соболью шубу Оэлун. Экспедиция преодолела все трудности, переправилась через Керулен, дошла до Сенгура и по нему поднялась до стойбища Тэмуджина[228].

Минуло два года. Все это время Тэмуджин продолжал наращивать силы своей небольшой дружины. Вскоре у него появился еще один верный сподвижник Борохул, уступавший только Боорчу по влиятельности и близости к вожаку[229]. В источниках можно найти намеки на то, что Оэлун переживала по этому поводу, расстраивалась и успокоилась лишь тогда, когда Тэмуджин разрешил ей усыновить татарского мальчика по имени Шиги-Хутуху, захваченного во время одного из рейдов.

Потом нагрянула беда. Меркиты не забыли и не простили похищение Есугеем Оэлун, обрученной с братом Тохтоа-беки. Они жаждали мщения, и в 1179 или 1180 году им такая возможность представилась. Огромный отряд, не менее трехсот человек, напал на стойбище Тэмуджина. Монголы уступали в численности, не ожидали нападения, запаниковали и, практически не оказав сопротивления, рассеялись. Тэмуджин с четырьмя братьями и матушкой Оэлун ускакали, а Бортэ осталась в стойбище.

Это был постыдный эпизод в биографии Тэмуджина, и в «Тайной истории» содержится лишь малопонятное замечание: «Для Бортэ не оказалось лошади»[230]. Ясно, что Тэмуджин покинул ее. Непонятны лишь причины: сделал он это в панике из-за трусости или сознательно оставил приманку, отвлекавшую внимание и позволявшую его людям беспрепятственно уйти? Если все обстояло именно таким образом, то его замысел оправдался: когда меркиты увидели Бортэ, у них пропало желание продолжать преследование[231]. Тэмуджин и его дружина бежали в горы и поблагодарили священную Бурхан-Халдун за спасение; Тэмуджин даже снял пояс, чтобы продемонстрировать полное повиновение духам священной горы[232].

Когда монголы возвратились в стойбище, их глазам предстало печальное зрелище: шатры, повозки, стада, лошади, женщины — все исчезло. Некоторые источники утверждают, что меркиты увели и Чотан, которая якобы гостила у дочери. Поначалу Тэмуджин думал, что нападение совершили татары, но по разным признакам и свидетельствам понял, что это были меркиты. Он не сомневался: если бы попал к ним в руки, то это означало бы для него либо верную смерть, либо самый гнусный вариант рабства[233]. Тэмуджин понимал также, что теперь ему предстоит смертельная схватка: как меркиты не простили похищения Оэлун, так и он не успокоится до тех пор, пока не отомстит за полонение Бортэ. В истории открылась новая страница, как один комментатор отметил, «Троянской войны в степях»[234]. Тэмуджин осознавал, что одними собственными силами не справится с тремя могущественными кланами меркитов, и начал подыскивать союзников. Первым кандидатом на эту роль стал Тоорил, «анда» отца, но привлечь его на свою сторону было не так-то просто. Дальнейшие события показали, что он успешно решил эту задачу.

Интуитивно Тэмуджин нашел самые верные подходы к Тоорилу, ориентируясь одновременно на алчность, гордыню и здравомыслие предводителя кереитов. Он начал с того, что предложил ему в дар соболиную шубу, которую Чотан привезла для Оэлун. Дар был принят с явным удовольствием. Затем, поступившись самолюбием, Тэмуджин сказал, что хотел бы стать его приемным сыном. А потом уже напомнил о том, что Тоорил был «андой», побратимом Есугея, его отца, успевшего немало сделать для кереитского вождя. Помимо поддержки, оказанной во время борьбы с дядей и семилетнего изгнания, Есугей еще помог ему вернуть престол, когда сводный брат Эрке-Хара совершил переворот и низложил хана[235].

Тоорил выслушал Тэмуджина и пообещал содействовать его кампании против меркитов. Некоторые критики обвиняют хана в легковерности и глупости, податливости на эмоциональный шантаж и ослеплении соболиной шубой, но кереит не был столь наивен. Жесткий и трезвый расчет показывал, что ему выгоден союз с Тэмуджином. В Монголии формировалась новая военно-политическая доминирующая сила — найманы, традиционные враги кереитов, пытавшиеся заключить альянсы с ойратами, онгутами, меркитами, тайджиутами и (это вызывало особые опасения) с татарами, которые уже поссорились с цзиньцами и отказались играть роль китайских ставленников в степях. Над Тоорилом нависла угроза оказаться в изоляции и окружении, и, помимо «внешней опасности», назревал конфликт дома — мутил воду чрезвычайно амбициозный сын Сэнгум и еще не отказался от своих затей дядя[236].

Тоорил мобилизовал все силы для того, чтобы начать массированную кампанию против меркитов, пока к ним на помощь не пришли союзники. По некоторым оценкам, кереиты могли выставить армию численностью 500 000 человек. Хотя мы имеем дело с явным преувеличением, это было, без сомнения, большое и могущественное племя. Тэмуджин подключился к набегу Тоорила на земли меркитов. «Коалиция» переправилась через реку Чихой и на протяжении многих месяцев — вероятно, в 1180–1181 годах — вела кровопролитные сражения[237]. Детали — невразумительные и смутные; источники почти наверняка смешивают различные кампании Тэмуджина против меркитов, однако исход очевиден: сокрушительная победа Тоорила и Тэмуджина. Тохтоа-беки и его братья понесли тяжелые, если не фатальные, потери, им пришлось рассеяться и превратиться в партизанские банды. Они, вообще, могли бы полностью исчезнуть, если бы Тэмуджин, огорчая союзников, внезапно не вышел из борьбы, заявив, что у него слишком большие потери[238]. В действительности Тэмуджин, уже вынашивавший планы завладеть всей Монголией, не хотел, чтобы кереиты наращивали могущество.

Бортэ вызволили, но обнаружили, что она беременна. Она была отдана в качестве награды Чилгер-боко, младшему брату умершего Эке-Чиледу (у которого Есугей и похитил Оэлун). Ее мать тоже подверглась унижениям: ей пришлось быть «женой» худородного меркита. Оскорбляло не сексуальное, а социальное осквернение. Используя, по описаниям, «разные методы» (пытки?), Тэмуджин выяснил имена всех трехсот налетчиков, казнил, забрал в рабство их жен и наложниц[239]. Беременность Бортэ очень тревожила Тэмуджина, и позднее он приказал придворным хронистам переписать историю. Рашид ад-Дин, арабский историк, приняв их пропагандистскую версию за чистую монету, сочинил легенду о том, что она уже была беременная, когда меркиты брали ее в плен. Согласно этой легенде, меркиты сразу же отправили Бортэ к Тоорилу, предлагая мирные переговоры. Когда Тэмуджин вышел из войны, советники Тоорила уговаривали его изнасиловать Бортэ в знак возмездия, а он отослал ее Тэмуджину. Вся эта история являет собой полнейший вымысел, нацеленный на то, чтобы скрыть позор Бортэ и незаконнорожденность ребенка. Даже «Тайная история» не решилась воспроизвести небылицу[240]. Тем не менее ребенка Чилгер-боко, рожденного, вероятно, в 1182 году, Тэмуджин признал собственным сыном и нарек Джучи.

Одним из непредвиденных последствий войны с меркитами стало воссоединение Тэмуджина с другом детства Джамухой. Его давний приятель давно примкнул к Тоорилу по тем же причинам, которые привели Тэмуджина к вожаку кереитов, и, узнав, что Тоорил опекает Тэмуджина, вдруг вспомнил о побратимстве.

Джамуха, теперь уже предводитель джадаратов, тоже не раз попадал в трудное положение, как и его друг. В юности его похитили и поработили меркиты; он бежал, сформировал отряд воинов, но, поняв, что меркиты слишком могущественны, вызвался верно служить Тохтоа-беки, добившись прощения за прежнее «преступление» — то есть побег. Одним из условий альянса было предоставление права содержать тридцать персональных стражей. Необычайно сметливый, Джамуха смог войти в полное доверие к Тохтоа-беки, убедив его в том, что он умнее всех его советников (в чем он, возможно, был прав)[241].

Рашид ад-Дин показывает молодого человека в действии. Однажды Джамуха разглядел гнездо куропатки в высокой траве и тайно пометил это место. На следующий день, проезжая здесь же на конях с сановниками из ближайшего окружения хана, он сказал, что год назад видел гнездо куропатки, и ему интересно проверить, остались ли какие-нибудь следы. «Давайте посмотрим, сохранилось ли гнездо, а, может быть, и куропатка уже вывела птенцов», — предложил Джамуха с невинным видом. Меркитские сановники приблизились к указанному месту, и из травы вдруг вылетела куропатка, а в гнезде запищали птенцы. Сановники изумились: «Как можно запомнить неприметное место в траве и найти его через год!»[242]

Этой истории подивился и Тохтоа-беки. А фокус с гнездом был детской игрой в сравнении с coup de théatre[243], устроенном Джамухой потом. Заметив, что стражники у шатра Тохтоа-беки расслабились, он подучил своих дружинников напасть на опешившего хана. Джамуха спокойно объяснил ему, что сделал это только для того, чтобы показать, насколько негодная у него охрана[244]. Тохтоа-беки, поняв, что с такой охраной его могли легко убить, осыпал Джамуху словами благодарности, но выразил неудовольствие, когда Джамуха потребовал подписать и засвидетельствовать грамоту, освобождавшую его от всех вассальных обязательств. В шатре назревал скандал. Джамуха сказал хану, что у него простой выбор: сделать то, что от него требуют, или умереть. Тохтоа-беки видел, что Джамуха не блефовал, и предпочел сохранить себе жизнь[245].

Однако с самого начала военной кампании против меркитов Джамуха с пренебрежением отнесся к Хасару и Бельгутаю, эмисарам Тэмуджина, посланным с предложениями о совместных действиях[246]. Впечатление ненадежности и непредсказуемости вскоре еще больше усилилось. Двадцать тысяч всадников Тоорила должны были соединиться с рекрутами Тэмуджина на восточном склоне Бурхан-Халдуна, но Джамуха отказался подойти и потребовал, чтобы союзники пришли к нему, стоявшему тогда у истоков Онона. Из-за его каприза Тоорил совершил два больших перехода — сначала к Тэмуджину, а затем к лагерю Джамухи. И Тэмуджина и Тоорила удивило то, что Джамуха привел столько же воинов, сколько было и у них, а потом еще и отругал обоих за опоздание на три дня[247].

Джамуха явно был доволен тем, что Тэмуджин досадил Тоорилу, когда преждевременно вышел из войны с меркитами, и присоединился к «анде» после раскола. Они отошли к лагерю Джамухи на реке Онон, а Тоорил отправился на свою базу на реке Тола через долину Хокорту в нагорье Большой Хэнтэй[248]. Затем последовали незабвенные полтора года нераздельной совместной жизни, когда молодые люди не отходили друг от друга, подобно библейским Давиду и Ионафану. Они обменялись золотыми поясами и великолепными скакунами. Молодые люди с нежностью вспоминали о детстве, вместе охотились, пили кумыс, блудили и, как повествует «Тайная история», «спали под одним стеганым одеялом»[249].

Подобное «сердечное согласие» кажется странным, особенно после откровенно прохладного отношения, которое выказывал Джамуха своему «анде» во время меркитской кампании. Кочевники редко сожительствовали подобным образом. Предполагается, что Тэмуджин нуждался в поддержке друга, у которого в то время было гораздо больше сподвижников. Но чем руководствовался Джамуха?[250] Бортэ, не любившая Джамуху и не доверявшая ему, предупреждала мужа, что им пользуются как пешкой в игре за достижение своих целей — с ней была согласна и Оэлун, — но Тэмуджин отвергал их подозрения, как чисто женские причуды[251].

Неожиданно, после полутора лет гармонии, изъявления нежных чувств и дружбы, возможно в 1183 году, Джамуха затеял ссору, заговорив в дельфийской манере о том, что его «коневодческие интересы» приносятся в жертву «овцеводам» Тэмуджина[252]. Безусловно, в этом обвинении можно разглядеть и тот факт, что Тэмуджин даже после победы над меркитами все еще оставался относительно беден конями.

Но чем можно объяснить гнев Джамухи? Некоторые историки считают, что причина кроется в распределении пастбищ: соплеменники осуждали Джамуху за то, что от дружбы больше выигрывает Тэмуджин. По мнению других авторов, Джамуха корил товарища за то, что он чрезмерно озабочен проблемами мира, а надо воевать, чтобы реализовать свои амбиции. Самым эксцентричным предположением была гипотеза советских историков, выдвинутая в начале XX века и утверждавшая, что Тэмуджин и Джамуха представляли антагонистические социальные группы в примитивной классовой борьбе, в которой Тэмуджин отстаивал интересы аристократии, а Джамуха бился за народ[253]. Даже следуя этой логике, все было скорее наоборот. Одним из преимуществ Тэмуджина было именно то, что он продвигал своих людей в соответствии с принципами меритократии, то есть по их способностям, тогда как Джамуха придерживался старых олигархических традиций. Нам остается предложить свой вариант. Может быть, Джамуха следовал каким-то эзотерическим, квазигностическим ощущениям, нам неизвестным. Но тогда почему сам Тэмуджин назвал взрыв эмоций друга «загадкой»?[254] Возможно, права Бортэ. Джамуха дожидался своего часа и высказался, когда почувствовал себя достаточно уверенным в своих силах и понял, что Тэмуджин ему больше не нужен. В таком случае у Тэмуджина было несколько вариантов ответа, но Джамуха оставлял за собой право не согласиться с любым из них[255]. Можно выдвинуть и такое предположение: двое молодых людей были вовлечены в очень тяжелую межличностную борьбу. На самом высшем уровне конфликт заключался в разрешении кардинальной проблемы — кто из них объединит всю монгольскую нацию?

Какими бы ни были истинные причины, разногласия оказались непримиримыми. Тэмуджин с ближайшими родичами и сподвижниками ночью откочевал и расположился лагерем на новом месте у реки Кимурха. Вскоре после внезапного и неожиданного раскола все монгольские кланы, кроме тайджиутов, созвали высший совет, на котором окончательно обозначились расхождения мнений и намерений. Разделительная линия в основном определялась возрастом: старейшины племен хотели создать новую федерацию кланов во главе с Джамухой, молодые воины выступали против этих замыслов.

Тэмуджин притягивал к себе прежде всего тех, кто стремился порвать со строгостями кланового режима, построенного на родственных связях. С начала шестидесятых годов XII века в степях фактически, выражаясь словами Гоббса, шла «война всех против всех»: тайджиуты враждовали с борджигинами, не прекращались интервенции татар, союзников цзиньцев, набеги меркитов, противоборство между кереитами и найманами. Для молодых монголов Тэмуджин был олицетворением новых веяний, лидером, чье обаяние подтверждалось военными победами и богатыми трофеями и чьи слова не расходились с делами[256]. Но другой стороной новой жизненной модели стала одержимость демонстрацией мужественности и готовности к насилию, а вооруженные грабежи и изнасилования поощрялись как свидетельства истинного мачо. Для молодежи все разговоры о создании новой конфедерации означали лишь нескладные попытки залить молодое вино в старые мехи.

Возник острый конфликт между сторонниками Джамухи и Тэмуджина. Джамуха убеждал всех, что не он инициировал разрыв, его спровоцировали Алтан и Хучар, дядья Тэмуджина, всегда его ненавидевшие. Источники сообщают о 13 000 воинов, вставших на сторону Тэмуджина, хотя вряд ли можно полагаться на достоверность сведений в монгольских источниках, заслуживших репутацию ненадежных[257]. Тэмуджин, отличавшийся организационными и административными способностями, разделил своих сподвижников на тринадцать станов, или «куреней». В первый курень вошли сам Тэмуджин, его сыновья, телохранители и близкие друзья; второй курень состоял из братьев Тэмуджина и их окружения; остальное воинство распределялось по кланам: джуркины (юркины), баяуды, джалаиры, баарины и так далее. Примечательно, что некоторые прежние сторонники Джамухи перешли к Тэмуджину, верно рассчитав, кто одержит победу[258]. Во всех куренях в обязательном порядке велась боевая подготовка, и скоро в них практически не осталось мужчин, не владевших оружием. Тэмуджин заставлял курени состязаться друг с другом в боевом искусстве и даже устраивал учебные бои, которые нередко перерастали в настоящие сражения с кровопролитием. Уже тогда определились первые наметки его будущих знаменитых реформ: он назначил самых доверенных людей мечниками, колчаноносцами, завхозами, отвечавшими за провизию, напитки, овец, лошадей, шатры и повозки. Тэмуджин ввел и новую систему расстановки юрт — не по схеме равномерной решетки, а в виде лаагера — концентрически расположенного лагеря с юртой вождя и его семьи в центре[259].

Активность, которую проявлял в этот период Тэмуджин, резко контрастирует с инертностью его соперников. Тоорил предстает в источниках как человек вероломный, корыстный, вялый, хотя в целом и добродушный, но довольно тупоумный и склонный к компромиссам, что противники без вариантов принимали за слабость[260]. Джамуха изображается человеком, безусловно, способным, в пределах степных норм морали честным и порядочным, но и каверзным интриганом, переменчивым и легко бросающим друзей. У него были сильные позиции, его поддерживали тайджиуты, джелджуты, арулаты, ниргин-унгираты, но в долгосрочном плане его положение было шаткое: Тэмуджин создавал единый esprit de corps[261], а Джамуха сохранял традиционное племенное размежевание, назначал командиров в соответствии с социальным рангом, а не талантами, и не желал, по примеру Тэмуджина, включать в офицерское сословие пастухов, считая их infra dig[262][263].

Еще одно преимущество Тэмуджину давали люди, встававшие под его знамена. К нему пришел костяк аристократии борджигинов, в том числе и его дядя по отцу Даритай, никогда прежде не питавший дружеские чувства к племяннику. В числе сторонников оказались Сэчэ-беки, правнук Хабул-хана, вождь клана джуркинов (и джуркины и борджигины считали своим прародителем Хабул-хана), его брат Тайчу, Хучар-беки, сын Негун-Тайши, старшего брата Есугея, и Алтан-отчигин, сын Хутул-хана, а это означало, что Тэмуджина поддерживали наследники последних двух правителей объединенной монгольской нации, хотя нельзя исключать и того, что на данный момент они выступили в его поддержку, думая, что он покладистее, чем своенравный Джамуха, и им легче управлять. В то же время в их солидарности таилась и опасность: у старших по возрасту соплеменников имелось больше оснований для претензий на избрание ханом борджигинов[264]. Один из представителей старшего поколения, невероятно тщеславный Хорчи, вождь бааринов, объяснил свое желание примкнуть к Тэмуджину небесными знамениями, предсказавшими, что именно он станет великим ханом монгольской нации. Тэмуджин, польщенный и выражением солидарности, и панегириком, пообещал в случае победы дать Хорчи целый тумен[265]. Хорчи, вдохновившись, сказал, что вдобавок к войску он хотел бы получить тридцать молодых женщин, очень красивых и персонально им отобранных; Тэмуджин пообещал исполнить и это пожелание[266]. Даже двуликий Мунлик снова поменял предпочтения и переметнулся на его сторону.

Тэмуджин как магнитом притягивал одаренных людей. Младший брат Боорчу тоже перешел к нему из племени арулат, еще одним славным соратником стал Джэлмэ, представитель лесного народа урянхайцев, сын кузнеца Джарчигудая[267]. Подростком вступил в отряды Тэмуджина будущий полководец Мухали, поверивший в народную молву о его великом предназначении[268]. Второй такой же военный гений у Тэмуджина появился благодаря стараниям Джэлмэ. Его младший брат Субэдэй пришел в лагерь Тэмуджина десятилетним наивным мальчишкой, выросшим в тайге среди оленей и никогда прежде не видевшим степей. Он не умел ездить верхом на лошадях, охотиться и драться, то есть не владел ни одним из присущих монголам с детства навыков, а мог лишь бойко прокатиться на коньках по льду[269]. Но он был смышленый малый и все схватывал на лету. В роли фактотума, доверенного лица, поставленного охранять шатер Тэмуджина, Субэдэй в совершенстве освоил технику монгольского воина. Возвысился он до военного советника и полководца не без содействия брата Джэлмэ, которого Тэмуджин называл своим вторым самым верным нукером после Боорчу[270]. Тэмуджин обладал полезной для любого правителя способностью распознавать истинные таланты: уже тогда он устраивал совещания по принципу «мозгового штурма» для обсуждения особо важных проблем, любил сталкивать в этих целях Бельгутая и Боорчу[271].

Можно сказать, команда сподвижников, поверивших в исключительность Тэмуджина, и избрала его ханом борджигинов в 1186 году. Главными заводилами были Сэчэ-беки, Алтан и Хучар, действовавшие в соответствии с классической формулой осознания объективной необходимости. Ханский пост был предложен вначале Хучару и Алтану, и Тэмуджин дал понять, что согласится на выдвижение своей кандидатуры только в случае их отказа. Они, конечно, отказались от такой чести, и причины были очевидны. Оба непоправимо опозорились у озера Буир в 1161 году и сейчас прекрасно осознавали, что вне зависимости от того, кто станет правителем племени, подлинным лидером все равно будет Тэмуджин. Хучар и Алтан ушли от Джамухи, опасаясь его властолюбия и надеясь на то, что смогут манипулировать Тэмуджином (в чем, как им скоро стало ясно, они ошибались)[272]. Кроме того, Тэмуджин имел все данные для того, чтобы исполнять миссию хана: он доказал полководческие способности в кампании против меркитов, пользовался благорасположением Тоорила и кереитов, чем не мог похвастаться ни один другой претендент (сам Тоорил и выдвигал его кандидатуру)[273], и уже приобрел большую популярность, обогащая сподвижников трофеями и добычей.

Как бы то ни было, присяга, приносившаяся новому хану его сподвижниками, обязывала их доказывать верность только на войне и на охоте и уступать ему первый улов плененных женщин; никаким образом они не должны были признавать его феодалом — это станет необходимостью лишь через двадцать лет. Избрание Тэмуджина ханом имело огромное символическое значение, несмотря на отсутствие тайджиутов и других могущественных кланов. Тэмуджин был первым ханом, получившим этот титул нетрадиционным путем. Он не был ни наследственным царевичем, ни общенародным избранником и всегда оставался «ханом на испытательном сроке»: даже те, кто приносил ему присягу ограниченной верности, могли уйти от него при первых признаках осложнений. Он был аутсайдером, вознесшимся на вершину власти вопреки всем существовавшим нормам и нестандартным начальным возможностям. Тэмуджин, младший партнер Тоорила, не имел ни твердой племенной поддержки, ни традиции или модели создания степной империи (последняя степная империя уйгуров исчезла почти четыре столетия тому назад), и перед ним зияла пропасть полной неизвестности. Для формирования прочной политической базы он должен был одержать впечатляющие победы на полях сражений, а это означало рисковать своей жизнью[274]. Одно это обстоятельство могло в любой момент оборвать его жизненный путь.

Глава 3 Триумфы Тэмуджина <empty-line/>

1186 год был вдвойне радостным для Тэмуджина. Он стал не только ханом борджигинов, но и отцом своего первого ребенка. Жена родила второго сына — Угэдэя, зачатого от самого Тэмуджина. Но ему не дали пожить спокойно. Джамухе не понравилось его возвышение, и он искал повода для того, чтобы поставить на место «анду». Казус белли появился на следующий год. Тайчар, брат Джамухи, выкрал несколько породистых лошадей у Джочи-Дармалы, друга Тэмуджина, а он в отместку застрелил конокрада из лука[275]. Джамуха расценил убийство брата как объявление войны борджигинами, собрал войско и приготовился к сражению. Согласно источникам, у него насчитывалось 30 000 воинов, а у Тэмуджина — 13 000. Эти данные преувеличены, по крайней мере, в три раза, хотя вполне допустимо, что соотношение сил было примерно три к одному в пользу Джамухи. Страшная кровопролитная битва произошла у Далан-Балджута («семьдесят болот»), неустановленного местечка, располагавшегося, возможно, в междуречье Керулен и Сенгур.

Джамуха выиграл сражение, но это была пиррова победа, после которой на него нахлынула апатия[276]. Он загнал отступавшего Тэмуджина в теснину возле реки Онон, но, как обычно, действуя вяло и нерешительно всякий раз, когда Тэмуджин оказывался у него в руках, не стал его дожимать и позволил сопернику уйти. Однако именно с этой битвой связывают чудовищную расправу, которую он якобы совершил после ее окончания. Полагают, что Джамуха, обозленный на джуркинов, перешедших на сторону Тэмуджина, приказал заживо сварить в котлах семьдесят предводителей этого рода[277]. Бытуют подозрения, что историю с котлами придумали пропагандисты борджигинов; предполагается, что Джамуха лишь совершил ритуальное жертвоприношение семидесяти волков[278].

Какой бы ни была подлинная история, битва при Далан-Балджуте навредила репутации Тэмуджина. Повествование источников о том, как много сподвижников Джамухи, возмущенных жестокой казнью, покинули его и перешли к Тэмуджину, вероятно, отражает неуклюжую попытку автора «Тайной истории» закамуфлировать реальные факты, свидетельствовавшие о массовом дезертирстве от Тэмуджина. Примечательно, что источники прерывают повествование сразу же после битвы и не возобновляют его до 1195 года.

Эта историческая лакуна объясняется по-разному. Некоторые авторы указывают на то, что все отображение раннего периода жизнедеятельности Тэмуджина и в «Тайной истории», и в сочинении Рашида ад-Дина основано на неточных датах и неверной последовательности событий: в действительности описываемые события происходили на протяжении гораздо большего времени, поэтому-де и образовался пробел, относящийся к 1187–1195 годам[279]. Другие историки гораздо убедительнее утверждают, что Тэмуджину пришлось начинать с нуля и сызнова наращивать военную мощь. С этой точки зрения допустимо, что какое-то время он командовал партизанскими действиями на службе у цзиньцев, разочаровавшихся в жандармской полезности татар, но такой вариант изложения событий подавлялся, поскольку портил былину о герое. Или, что еще более правдоподобно, он скрылся в Китае изгнанником, служил цзиньцам и жил там восемь лет, ожидая, когда пробьет его час[280].

Вне зависимости от интерпретаций ясно, что в эти годы Тэмуджина постигли неудачи. Они сказались и на положении Тоорила. Без поддержки Тэмуджина у него не было достаточных сил для борьбы сразу с несколькими противниками: найманами, татарами, меркитами, тайджиутами, собственными дядей и братом. Вскоре после побега на юг Тэмуджина уезжать в изгнание пришлось и Тоорилу. Некоторые историки полагают, что он присоединился к Тэмуджину и тоже служил цзиньцам, однако другие свидетельства подсказывают более приемлемый вариант странствий. Положение Тоорила как предводителя кереитов всегда было шатким из-за непримиримой вражды со стороны брата и дяди Эрке-Хары, в сущности агента найманов[281]. Почти сразу же после разгрома Тэмуджина под Далан-Балджутом ярые оппоненты свергли и Тоорила. Он мог вначале уехать к цзиньцам в Китай, но в действительности стремился пробиться в западное Каракитайское ханство. Оказавшись там, он каким-то образом собрал войско мятежников, выступил против правителя, потерпел поражение и бежал. Направляясь на восток с бандой настоящих головорезов, он опустошил земли уйгуров и затем осел в тангутском царстве Си Ся. Возможно, некие семейные контакты (один из его братьев много лет провел у тангутов) помогли ему создать там надежную базу: некоторые источники утверждают, что он был в Си Ся дважды — когда шел в Каракитай и когда возвращался оттуда[282]. Тангуты вначале проявили гостеприимство, но люди Тоорила, злоупотребляя хлебосольством, начали грабить местное население. Из Си Ся Тоорила тоже изгнали, он вернулся в Монголию и, прячась в горах, занимался разбоем. Есть одно обстоятельство в истории Монголии периода 1187–1195 годов, которое не мог или не хотел объяснить ни один летописец: почему в отсутствие своих главных соперников Джамуха так и не стал гегемоном? Может быть, слишком могущественными оказались тайджиуты Таргутая или найманы.

Эти восемь лет прошли быстро. Практически единственным свидетелем этого мутного периода можно считать Субэдэя, которому было одиннадцать лет, когда началось изгнание, и исполнилось девятнадцать, когда оно закончилось. Все эти годы юноша демонстрировал и непритязательность, и определенные амбиции. Вполне вероятно, что как протеже Джэлмэ он присутствовал на военных совещаниях и мог усвоить особенности монгольского военного планирования и человеческой психологии[283]. «Тайная история» дает нам представление о том, какие чувства он испытывал, стремясь понравиться Тэмуджину. Вот как он изъявлял желание служить хану-изгнаннику:

«Я буду как крыса гнать к тебе людей. Я буду как черный ворон собирать огромные стаи. Как войлочная попона, укрывающая спину лошади, я соберу воинов, прикрывающих тебя. Как войлочное покрывало, оберегающее юрту от ветра, я наберу армии, которые защитят твой шатер»[284].

Возврат к власти в Монголии стал возможен в значительной мере благодаря расколу между цзиньцами и татарами. Их взаимоотношения всегда были сложными еще и потому, что татары иногда восставали против собственных предводителей и растаскивали имущество, если рейды не приносили удовлетворения. В 1195 году цзиньцы назначили унгиратов в качестве объекта для кампании усмирения: действительные причины — неизвестны; возможно, из-за того, что они обитали рядом с северной китайской границей и проявляли желание отказаться от статуса вассалов-данников. Цзиньцы пригласили татар на роль союзников в проведении военной кампании. Унгиратов разгромили, но чрезмерно жадный и заносчивый татарский предводитель по имени Сечу выразил недовольство тем, как цзиньцы поделили добычу. В результате между напарниками произошла яростная сеча. Татарам нанесли поражение и оттеснили к северу. Но цзиньцы потеряли так много людей, что унгираты воспользовались их слабостью и восстали снова. В феврале 1196 года они сокрушили армию цзиньцев[285].

Тэмуджин, обладавший не только полководческими наклонностями, но и политическим чутьем, решил занять место татар, утихомирить унгиратов и навязать войну мятежнику Сечу. Он явно склонял императора цзиньцев к тому, чтобы признать его союзником, но «сын небес» игнорировал наглое предложение варвара. Тэмуджин тогда изложил свое предложение китайскому командующему на границе, который не был столь брезгливым и к тому же нуждался в помощи. Совместная цзиньско-монгольская экспедиция отправилась на север, вступила в сражения с татарами, нанесла им серию сокрушительных поражений в долине реки Ульджа. В одном из столкновений погиб татарский царевич Мэгужин[286].

Наконец, Тэмуджин мог сказать, что отомстил за отца. Захваченные богатства и сокровища ошеломляли. Для себя Тэмуджин отложил детскую люльку из серебра и несколько роскошных одеял, украшенных жемчугом[287]. Прослышав о величайшем триумфе названого сына, Тоорил направил ему послание, предлагая встречу. Они действительно встретились в строго засекреченном месте, куда Тэмуджин должен был преодолеть трудный путь от истоков Керулена. Судьбы этих двух предводителей круто переменились. Во власти теперь был Тэмуджин, а Тоорил оказался в роли бедного просителя. Но Тэмуджин проявил великодушие, привез его в свой лагерь, устроил небольшое пиршество и пообещал восстановить во власти[288]. Похоже, что еще предстояла борьба с оппозиционной фракцией в среде кереитов, хотя известно, что к 1197 году Тоорил уже снова был их признанным вождем[289].

Командующий цзиньцами Ваньянь Сян[290], посоветовавшись с императором, провозгласил, что его союзников следует наградить китайскими титулами за участие в разгроме татар. Самого высокого звания удостоился Тоорил, нареченный князем, Ван-ханом или Он-ханом. Тэмуджину достался менее значимый титул. По иронии или случайно, Тоорил стал триумфатором событий, в которых не участвовал, в то время как действительный автор победы удостоился чести, равной, по китайским понятиям, званию «военного комиссара»[291]. Возникает вопрос: почему цзиньцы, знавшие реальное положение вещей, сознательно принизили роль Тэмуджина, возвысив Тоорила? Иногда объясняют это явное противоречие тем, что Тоорилу присвоили звание Он-хана позднее и за какие-то иные заслуги (правда, никогда не указывается их характер). Наиболее вероятную причину можно обнаружить в том, что цзиньцы уже поняли угрожающие способности Тэмуджина, не желали иметь дело с еще одним Сечу, тогда как Тоорил был для них давно знакомой, понятной и достаточно надежной личностью, можно сказать, их «глазами и ушами» в Монголии. Все же, что бы ни думали цзиньцы о Тэмуджине и какими бы эпитетами его ни награждали, реальность была такова, что он стал гораздо более важной политической фигурой в Монголии, чем Тоорил, превосходя его во всех отношениях — интеллектуальном, стратегическом и военно-дипломатическом[292].

Триумфальная кампания против татар принесла несколько важных побочных результатов. Расправившись с ними, Тэмуджин почувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы обрушиться и на меркитов, окрепших за время его пребывания у цзиньцев. В 1197 году он решил испытать Субэдэя, которому исполнился двадцать один год, и доверить ему самостоятельную военную операцию. Субэдэй превзошел все ожидания. Урянхаец лазутчиком проник в лагерь меркитов (лицедействовать ему помогало то, что он не был монголом) и вызнал военные замыслы противника.

Победа досталась легко[293]. Еще молодым человеком Субэдэй проявил недюжинный военный талант, понимание проблем штабного обеспечения, тактики и стратегии. В нем острый ум сочетался с душой заядлого игрока (почти как у Наполеона), и он был мастером моментальной мобилизации, сосредоточения и рассредоточения войск, что позволяло всегда добиваться местного преимущества.

Тэмуджин сознательно 90 процентов поживы, добытой в кампании, отдал Тоорилу, чтобы помочь ему[294]. Покорив татар и меркитов, Тэмуджин получил возможность искоренить внутреннюю оппозицию. Ему давно досаждал клан джуркинов во главе с Сэчэ-беки, людей, как он сам говорил, «злых, высокомерных, бездушных и наглых»[295]. Разными авторами обычно описывается один пример непослушания и свары, который вследствие ужасающей неопределенности дат в «Тайной истории» нам трудно соотнести с каким-то конкретным временем, и остается лишь предположить, что данный случай имел место в период китайского изгнания. Инцидент произошел на пиршестве, и его инициаторами были женщины. Старухи Хориджин, мать Сэчэ-беки, и Хуурчин, жена Сорхату, основателя рода, возмутились вопиющим нарушением этикета, когда чашу с кумысом сначала поднесли не им, а молодой жене Бельгутая, единокровного брата Тэмуджина[296]. Сэчэ-беки и его компания, включая распорядителя Бури-боко, уже изрядно подвыпили, распалились и начали оскорблять и даже приставать с кулаками к родичам Тэмуджина. Скоро разгорелась настоящая баталия. В ход пошло все, что попадалось под руку: горшки, кастрюли, чайники, сучья, сорванные с деревьев. Драчуны действовали как боевыми топорами мутовками, так и бурдюками с кумысом. Бури-боко ранил в плечо Бельгутая, чем окончательно прогневал Тэмуджина. Дипломатичный Бельгутай попытался урезонить брата, уговаривая, что глупо разрывать альянс из-за ерундовой раны, но Тэмуджин не мог стерпеть оскорбительной выходки гостей. Он приказал страже прогнать джуркина с пиршества[297].

Именно поведение Бури-боко больше всего и сердило Тэмуджина: этот джуркин был в сущности ренегатом-борджигином. Ставя себя выше окружения Тэмуджина и самого хана, он сошелся с Сэче-беки и Тайчу, двумя первыми лицами в иерархии джуркинов, и его сразу же поставили на третье место по рангу. Тэмуджин считал его предателем. Вступив в союз с джуркинами, Бури-боко перешагнул через голову Тэмуджина и повысил свой статус. Он совершил даже более тяжкий грех, чем сближение с кичливыми Сэче-беки и Тайчу. А теперь еще и ранил Бельгутая, затеяв драку на пиршестве. Бури-боко сам себя приговорил[298].

Тэмуджин выжидал удобного случая для сведения счетов с джуркинами. Такой случай представился во время совместной экспедиции с цзиньцами против татар в 1196 году. Сэчэ-беки и его родня явились на место назначенной встречи с опозданием, когда Тэмуджина там уже не было. Тэмуджин объявил джуркинов дезертирами, приказав их арестовать. Затем он повелел казнить Сэчэ-беки и Тайчу, обвинив их в нарушении клятвы, данной во время избрания его ханом: тогда под страхом смертной казни они обязывались не покидать его в военное время[299]. Тщетно пытались джуркины оправдаться, ссылаясь на то, что еще никого не казнили за опоздание, да и сам Тэмуджин опоздал на встречу с Джамухой, за что его лишь отругали[300].

Обвинения выдвигались серьезные. Тэмуджин утверждал, что из-за неявки Сэчэ-беки образовалась брешь, в которую прорвались татары, напали на его ставку и убили десять стражей. В ответ Сэчэ-беки сказал, что все это чепуха, и напали на лагерь не татары, а найманы. В действительности именно он вовремя пришел на выручку, поверг врага и делами доказал свою верность (десять убитых, по его словам, были найманы, а еще он отправил Тэмуджину пятьдесят или около того пленных, забрав у них предварительно всю одежду)[301]. Доказательства Сэчэ-беки на Тэмуджина не произвели никакого впечатления. Он привлек на свою сторону Тоорила, убедив его в том, что Сэчэ-беки и джуркины совершили предательство. Затем Тэмуджин выслал против них войско. Сэчэ-беки и старшие джуркины сбежали вместе с семьями, но монголы стали их преследовать. Несколько месяцев длилось преследование, закончившееся, возможно, у слияния рек Керулен и Сенгур, где джуркинов загнали в тупик и перебили. Тэмуджин постановил: поскольку присяга на верность, приносившаяся, когда его избирали ханом, не была стандартной клятвой, то и наказание Сэчэ-беки должно быть особенно суровым. Он отказал и ему и Тайчу в привилегированной аристократической бескровной казни, и их зарубили мечами[302].

Ничего не сообщив Бури-боко об участи его хозяев, Тэмуджин предложил силачу побороться с Бельгутаем в его шатре. Все знали, что никто не мог выстоять в схватке с Бури-боко. Почувствовав затаенную угрозу во взгляде Тэмуджина, Бури-боко позволил Бельгутаю бросить его наземь. В этот момент Тэмуджин прикусил губу, подав заранее обусловленный сигнал Бельгутаю, и тот набросился на Бури, сломав ему хребет[303]. Тэмуджин ощутил прилив удовлетворения от совершенного почти звериного акта. Он не забыл оскорбления, нанесенного на пиру Бельгутаю силачом Бури-боко, и организовал борцовскую схватку таким образом, чтобы его единоутробный брат выступил в роли палача.

Помимо раздражения, которое постоянно вызывала двуликость Сэчэ-беки, он еще был и реальным претендентом на титул хана, и уже одно это обстоятельство оправдывало его физическое устранение. Естественно, Тэмуджин не раскрывал подлинные мотивы своих действий и утверждал, что выступил против джуркинов невольно, подчиняясь настояниям Тоорила: уже тогда в нем проявлялась политическая изощренность Макиавелли[304]. Более того, расправившись с человеком, приходившимся ему кузеном (Сэчэ-беки был внуком старшего брата деда Тэмуджина), он вышел за рамки традиционных монгольских условностей и начал формировать новый тип военного лидерства и режима. Как бы то ни было, массовое уничтожение джуркинов не вызвало всеобщего одобрения в рядах коалиции. Многие его сподвижники увидели в действиях Тэмуджина не только немыслимую жестокость, но и признаки неуверенности. Неслучайно и спустя пятьдесят лет придворные историки, испытывая затруднения при описании инцидента, вынужденно прибегали к пропагандистским ухищрениям, акцентируя внимание на необычайной склонности Сэчэ-беки к вероломству и порочности[305].

Для реализации долговременных амбиций Тэмуджин нуждался в надежном союзнике, каким мог быть Тоорил, но позиции правителя кереитов были очень зыбкие. Тэмуджин пытался усилить их примирением Тоорила со вторым братом — Джаха-Гамбу, поскольку другой брат Эрке-Хара давно уже превратился в заклятого врага. Джаха-Гамбу пользовался авторитетом среди найманов как предводитель кланов тубеген и дунхаит, но всего лишился, когда свергли Тоорила, и, подобно многим другим вождям кочевников, жил изгнанником в Китае. Тэмуджин послал за ним вооруженный эскорт, оказал ему различные почести и руководил пиршеством, на котором, казалось, между братьями восстановились дружеские отношения[306].

Тоорил вскоре ответил ему черной неблагодарностью: почувствовав, что положение его укрепилось, он, не поставив в известность Тэмуджина, в 1198 году выступил против меркитов и, самое неприятное, не поделился с ним поживой — как это великодушно сделал Тэмуджин ранее в 1196 году. Поведение Тоорила было тем более оскорбительным, поскольку операция была чрезвычайно успешная: кереиты убили сына Тохтоа-беки, полонили двух его братьев, дочерей, всех остальных членов семьи и значительно уменьшили численность меркитского воинства. Тэмуджина возмутило вероломство Тоорила, но он подавил недовольство и стерпел обиду, понимая, что не может обойтись без помощи Тоорила в продвижении к вершинам власти[307].

Следующими в очереди на покорение были найманы. В 1199 году Тэмуджин и Тоорил уговорили Джамуху вместе обрушиться на предводителя найманов Буйрук-хана. Казалось, что тогда сложились самые благоприятные условия для нападения: еще недавно могущественные найманы теперь были разделены и ослаблены. Их великий вождь Инанч, постоянно нарушавший спокойствие кереитов интригами с Эрке-Харой и свергнувший Тоорила, недавно умер и в предсмертном завещании поделил ханство между двумя сыновьями — Буйруком и Тайбухой (Таян-ханом), которые теперь держали друг друга за горло. Степные сплетники утверждали, будто они враждовали из-за женщины, но в действительности Буйрук был обижен тем, что отец завещал ему горный район Алтая, в то время как брату достались более желанные степные земли возле Черного Иртыша[308].

Джамуха, следуя своей привычке, уклонился от участия в экспедиции против Буйрука, однако Тэмуджин и Тоорил успешно разгромили Буйрука у озера Кызыл-баш на северных склонах Алтая, заставив остатки его воинства рассеяться в горах. Казалось бы, что эта часть кампании благоприятствовала Таяну, но, видя участь брата, он принял другое решение. Тэмуджин и Тоорил, довольные победой, возвращались домой, когда на них неожиданно напала армия найманов под командованием их лучшего полководца Коксу-Сабрака. Это случилось у реки Байдарак в южных предгорьях Хангая. Две армии сошлись и начали биться, но вскоре стемнело, и им пришлось отложить сражение на завтра[309].

Ночью Тэмуджин с ужасом узнал, что Тоорил ушел со своим войском. По слухам, будто приходил Джамуха и сообщил Тоорилу (ложно) о том, что Тэмуджин заключил союз с найманами и намерен его покинуть[310]. Тоорил думал, что принес в жертву Тэмуджина, но наутро Коксу-Сабрак напал не на монголов, а на Тоорила и сокрушил его на перевале в Хангае. Нилха (Сэнгум), сын Тоорила, потерял жену, детей, телохранителя; по меньшей мере, половина кереитской армии была уничтожена или полонена; найманы захватили множество скота и другой поживы[311].

Нилха просил отца отомстить. Тоорил обратился к Джамухе, который, как и следовало ожидать, уклонился. Тогда Тоорил призвал на помощь Тэмуджина, которого фактически приговорил к смерти, бросив на произвол судьбы в Хангае. Тэмуджин согласился, как может показаться, проявив великодушие, но в действительности, взвесив все возможные последствия и поняв, что уничтожение кереитов возвысит могущество найманов. Он отправил свои лучшие войска, которыми командовали его лучшие полководцы: Боорчу, Борохул, восходящее светило Мухали, Чилаун и Хасар, брат Тэмуджина[312]. Армия Тэмуджина подошла вовремя. Монголы появились в тот момент, когда Нилха терпел второе поражение, и спасли его от окончательного разгрома. Найманов сначала оттеснили, а потом и полностью выдворили с территории кереитов. Воины Тэмуджина помогли вернуть большую часть угнанного скота, а венчала экспедицию победа Хасара в сражении с отступавшим врагом[313].

На этот раз Тоорил даже не скрывал своей благодарности. На военном совещании Тэмуджин и Тоорил приняли решение покончить с остатками меркитов и расправиться с тайджиутами, создававшими главную угрозу в степях и странным образом сотрудничавшими с Джамухой. Какие-либо сомнения улетучились, когда лазутчики Тэмуджина донесли, что тайджиут Анху Хухучу заключил альянс меркитов и тайджиутов. В 1200 году Тэмуджин нанес тяжелое поражение объединенным силам коалиции на берегах реки Онон, полонив тысячи женщин и детей, но победа была не столь убедительной и полной, как этого хотелось бы хану. Среди пленников оказался и его давний враг Таргутай, жирный и обрюзгший старик, надеявшийся на амнистию. Но его вместе с другими знатными тайджиутами казнили. Старика разрубил надвое Чилаун, один из самых славных воинов Тэмуджина. Анху Хухучу сбежал[314].

Атмосферу триумфа омрачил очередной разлад среди кереитов. Тоорилу пришлось вновь отправляться в странствия, когда его сверг Джаха-Гамбу, которого Тэмуджин с таким трудом вернул к нормальной жизни. Похоже, Джаха-Гамбу испытывал недовольство дружбой брата с Тэмуджином и своей ролью мелкой сошки при нем и строил козни за его спиной. Найманы воспользовались возможностью отомстить за унижения 1199 года и с готовностью оказали содействие. На этот раз Тоорил скрылся в Маньчжурии и скитался там столь же бедственно, как прежде в Си Ся и Каракитае[315].

Враги Тэмуджина активизировались. Для всех было ясно, что он стремится к верховной власти в Монголии. Старая родовая аристократия, обеспокоенная амбициями Тэмуджина и тем, как он разрушает традиционный образ жизни в степях, начала действовать решительно и споро. На реке Аргунь собралась представительная конференция. Делегаты посовещались, сняли разногласия, перебрались по реке к устью Гана и там на мысе избрали Джамуху гурханом — верховным правителем или «всенародным ханом» — принеся ему торжественную клятву верности. Титул гурхана был специально предназначен для того, чтобы оскорбить Тэмуджина. Подчеркивалось, что именно этот титул означает высшую степень верховной власти, в то время как титул хана определяет положение человека в роду.

Самым важным в этом событии было то, что впервые произошло соединение различных кочевых племен, доселе враждовавших между собой. Помимо Джамухи и джайджиратов, на конференции были представлены пятнадцать племен, в том числе ойраты, унгираты, меркиты, икересы, салджиуты, хатагины, хораласы, а также три фракции тайджиутов, три основных клана татар и две группировки разделенного найманского ханства[316]. Впервые трехстороннее соперничество между Джамухой, Тэмуджином и Тоорилом могло трансформироваться из межплеменной борьбы в нечто более серьезное — монгольскую гражданскую войну. Другой важной особенностью этой конфедерации было то, что она отражала попытку олигархии дать последний бой, и с этой точки зрения ее можно рассматривать как проявление классовой войны[317]. Те, кто избирал Джамуху, хотели сохранить старые ценности, старые привилегии и иерархию титулов, старый образ жизни. Электоры, собравшиеся на реке Аргунь, верили в необходимость почитания «естественного» властителя, те же, кто ценил осознанную преданность, свободу и самостоятельность, поддерживали Тэмуджина, и многие из них были молодыми людьми, ожесточившимися и недовольными своей подневольностью старейшинам, родовым и клановым вождям. Ход истории явно благоволил Тэмуджину, старая клановая система отмирала, и историческое соревнование выигрывала меритократия.

Безусловно, неудовлетворенность была многосторонняя. И в окружении Тэмуджина некоторые его сподвижники, как, например, Алтан, Хучар и Хасар, втайне не разделяли устремлений хана борджигинов и поддерживали коалицию Джамухи[318]. В целом же от неудовлетворенности соплеменников Тэмуджин больше выигрывал, а не проигрывал. Многие из тех, кто формально обязывался исполнять повеления вождей, выступавших против Тэмуджина, саботировали их решения, в результате ему становились известными «секретные» военные планы коалиции. Известны, по крайней мере, три эпизода с утечкой секретных сведений. В одном случае их передал агент, посланный на конференцию; в другой раз «шпионом» стал воин в племени хоралас, недовольный своим предводителем. В третьем эпизоде тайны коалиции выдал давний знакомый Тэмуджина, его тесть Дай-сечен[319]. Унгираты, несмотря на древние связи с борджигинами, выступили против Тэмуджина. Дай-сечену пришлось делать трудный выбор между клановой солидарностью и ответственностью сродственника. Он избрал верность родственным узам и перешел на сторону борджигинов вместе с сыновьями. Тэмуджин позднее выговаривал Дай-сечену за долгие раздумья, но патриарх ответил, что ждал подходящего момента, иначе вся его семья была бы истреблена. Люди Тэмуджина уже случайно убили мужа его дочери, приняв его за тайджиута. Он добавил еще, что унгираты перешли к Джамухе только после налета и разграбления их кочевья (совершенного Хасаром, братом Тэмуджина)[320].

Узнав о замыслах коалиции нанести внезапный удар, Тэмуджин срочно попросил Тоорила прийти на помощь со всеми имеющимися силами. Джамуха тем временем задумал напасть на Тэмуджина до подхода войск Тоорила и в спешке совершил непростительную ошибку. Он не стал ждать, когда соберутся воинства союзников, и, желая, чтобы лавры победы достались только ему одному, сразу же двинулся навстречу Тэмуджину со своей армией, дополненной тайджиутами, уцелевшими в сражении прошлого года. Тэмуджин решил перехватить его на полпути к реке Онон[321]. Он расставил войска на удобных для битвы позициях, отдав приказ не заниматься грабежом во время сражения: поживиться вволю они смогут и после победы. Надо ли говорить, сколько неудовольствия и ворчания вызвало это повеление при науськивании вероломной троицы в составе Алтана, Хучара и Даритая.

Когда воинство Джамухи приблизилось на расстояние видимости армии противника, он приказал магам вызвать бурю и направить ее против Тэмуджина. Они повиновались — погрузили в воду «камень дождя» — безоар, конкремент, который обычно находят в пищеварительном тракте жвачных животных[322]. Магия подействовала, но не так, как надо. Поднялась буря, настоящая пурга, но порывы ветра понесли снег не в сторону Тэмуджина, а в лица Джамухи и его людей, провоцируя хаос и панику. Вдобавок, на поле боя появился и Тоорил с подкреплениями. Джамуха потерпел сокрушительное поражение. Найманы, ойраты, меркиты и тайджиуты позорно бежали. Победители погнались за беглецами. Тоорил начал преследовать Джамуху, Тэмуджин — тайджиутов: для него мщение всегда было важнее политической целесообразности[323].

Затем последовал еще один разгром тайджиутов, завершивший долгую и кровопролитную битву у реки Онон, в которой побежденные чуть было не захватили в плен триумфатора-полководца. Тэмуджина тяжело ранили в шею стрелой с ядом. В дальневосточных войнах той эпохи стандартно применялись стрелы, начиненные ядом гадюк и преднамеренно зазубренные для того, чтобы продлить действие яда[324]. Обычно воины, раненные ядовитыми стрелами, высасывали яд из раны дочиста и после этого пили молоко. Но ранение Тэмуджина было очень серьезное, стрела пробила шейную артерию, и хан, потеряв сознание, мог в любой момент умереть. От смерти его спас Джэлмэ. Он не мог остановить кровотечение и лишь отсасывал кровь, сплевывая ее на землю. Временами кровь текла столь обильно, что ему приходилось ее глотать. Подсчитано, что он проглотил по меньшей мере четыре пинты ханской крови.

Тем временем тайджиуты мобилизовались и начали теснить своего деморализованного врага. Исход битвы решила собранность и дисциплинированность монголов[325]. Когда около полуночи Тэмуджин пришел в себя, он попросил молока. Нигде поблизости молока не нашлось. И тогда хану снова помог сметливый и отважный Джэлмэ. Он разделся, оставшись в одних штанах, и проник в соседний лагерь тайджиутов, выдав себя за беженца из разгромленного отряда Джамухи. Там Джэлмэ отыскал рог с молоком, вернулся с ним в свой стан и напоил хана[326].

Это была битва в урочище Койтен. Она имела ряд неизбежных и важных последствий. Джамуха, взбешенный дезертирством найманов, напал на них, когда они были вне досягаемости Тэмуджина, и отобрал всю поживу. Он действовал поспешно и сгоряча, подорвав доверие к себе. Найманы считали (и справедливо), что они были в авангарде, приняли на себя основное бремя битвы и могли бы взять верх, если бы Джамуха не опоздал со своей армией[327]. Коалиция, на которую возлагались такие большие надежды, начала распадаться, когда из нее стали выходить разуверившиеся кланы и группы.

Нечто подобное происходило и в стане Тэмуджина. Алтан и Хучар нарушили запрет грабежа во время битвы. Тэмуджин конфисковал у них добычу, разозлив и фактически подтолкнув к разрыву отношений[328]. Альянсы и коалиции в степях были настолько зыбкие и текучие, что их формирование больше напоминало детскую игру в «стулья с музыкой»[329].

Одним из самых очевидных и значительных последствий битвы было то, что тайджиуты исчезли надолго как военно-политическая сила. Они не понадобились поздней монгольской империи, и их возрождение наступило только после падения империи в XIV веке[330].

Можно говорить также о некоторых последствиях для самого Тэмуджина. Быстрые действия Джэлмэ сохранили жизнь хану. Отсасывание крови из раны предотвратило смертельный исход и от яда, и от эмболии. Попытки самолечения, предпринятые вначале Тэмуджином, могли закончиться трагически: он пробовал остановить кровотечение. С другой стороны, Джэлмэ, спасая своего хана, проглотил большое количество крови, а отсасывание крови и тем более ее сплевывание нарушали общепринятые монгольские табу[331]. Тем не менее Тэмуджин отреагировал на самопожертвование нукера неблагодарно и даже с какой-то паранойей. Всегда опасаясь предательства, он заподозрил, что полуголый Джэлмэ замыслил побег. Зачем, спрашивал он, Джэлмэ разделся? Джэлмэ отвечал, что это была уловка, вызванная обстоятельствами и необходимостью оправдать роль беженца. За кого еще могли принять в лагере тайджиутов полуголого человека? Джэлмэ защищался уверенно. Он напомнил, что трижды спас жизнь хану: первый раз — на горе Бурхан, отбив от меркитов, второй раз — высосав яд из раны, и в третий раз, когда принес для него молоко из лагеря тайджиутов. Тэмуджин с неохотой признал правоту Джэлмэ[332].

Гораздо больше великодушия и мудрости Тэмуджин проявил, взяв к себе на службу человека, который его чуть не убил. В толпе пленных, захваченных в битве, его дружинники опознали воина из племени бесут, поразившего хана стрелой. Когда пленника подвели к хану, он ожидал смертного приговора. Но Тэмуджин спросил, желает ли он сказать что-нибудь перед казнью? Бесут ответил, что не испытывает никакой вражды по отношению к хану, но, будучи членом одного из племен тайджиутов, обязан исполнять повеления вождя. Именно такую верность и ценил Тэмуджин. Бесутский воин добавил: если хан сохранит ему жизнь, то он будет его самым преданным и доблестным ратником. Что-то в этом человеке полюбилось Тэмуджину, и он объявил, что берет его в свою дружину и дает ему новое имя — «Джэбэ» («Стрела»)[333]. Тэмуджин не ошибся в нем. Назначенный командовать войском, он проявил исключительные ратные способности и вскоре стал одним из лучших монгольских полководцев.

Джамуха весь 1202 год зализывал раны и готовился к новым битвам. Его союзников судьба раскидала по всей Монголии: найманы приткнулись в местности под названием Улух-Тах, остатки меркитского воинства заняли земли по реке Селенга к югу от озера Байкал, ойраты расположились у реки Шисгис западнее озера Хубсугул (Хувсгел). Победители открыли сезон охоты. Тоорил гонялся за меркитами — он был одержим желанием покончить с этим племенем — Тэмуджин готовил кампанию геноцида против татар.

На военном совете он провозгласил, что намерен убить всех татар мужского пола выше тележного колеса[334][335]. Предполагалось, что его замысел должен был храниться в «строжайшем секрете», но тупоголовый Бельгутай, присутствовавший на совете, с похвальбой рассказал о нем друзьям, заодно приписав себе авторство идеи. Разумеется, об этой чудовищной затее прознали татары. Могущественное воинство Тэмуджина неустанно преследовало татар и загнало их в урочище Далан-Немургес у реки Халха на западных склонах горного Хингана. Снова Тэмуджин отдал приказание не заниматься грабежом во время битвы: у всех будет предостаточно наживы после победы. И снова Алтан и Хучар не подчинились приказу. Сражение проходило в привычном стиле массовой бойни и закончилось поражением татар[336]. Затем татар-мужчин выстроили в одну линию для казни. Внезапно раздались дикие вопли, и началось побоище. Оказалось, татары, предупрежденные болтовней Бельгутая, приготовились к Судному дню, спрятали кинжалы и устроили резню. Борджигины завершили расправу, но и сами понесли тяжелые потери[337]. Взбешенный Тэмуджин мог казнить и Бельгутая за разглашение военной тайны, но ограничился лишь тем, что подверг его унижению, назначив судить мелкие склоки и раздоры между простолюдинами. Тэмуджин с добротой относился к Бельгутаю, хотя и сомневался в его способностях. Родственные узы в целом не пострадали, однако Тэмуджин не допускал больше Бельгутая на совещания и предупредил, что навсегда отстранил его от принятия важных решений[338].

Конечно, не только Бельгутай создавал проблемы. Алтан и Хучар фактически не участвовали в битве, увлекшись мародерством. На этот раз Тэмуджин стыдил их публично. Он отобрал все награбленное добро и раздал самым бедным воинам. Разозлившись, Алтан и Хучар тайком скрылись из лагеря и сбежали к Джамухе, объявив Тэмуджина тираном[339]. Хан утешился тем, что зачислил в жены татарских принцесс Есуй и Есугэн[340].

Зимой 1202/1203 года Тэмуджину и Тоорилу пришлось усмирять еще одну найманскую коалицию. Буйрук набрал сильную армию, стянув все свои ресурсы, многочисленные группы и отряды кочевников, настроенных против Тэмуджина: людей Тохтоа-беки, уцелевших меркитов, горстку татар призывного возраста и, самое главное, Джамуху с его союзниками, в числе которых теперь были Алтан, Хучар, Даритай, дядя Тэмуджина, и Хасар, его брат. Алтан, Хучар и Даритай возмущались конфискацией поживы и, кроме того, считали себя выше рангом, старшими борджигинами. Хасар, вообще, мог кого угодно вывести из себя. За свою короткую жизнь он не раз предавал старшего брата, рискуя вынудить Тэмуджина приговорить его к смертной казни. На его счету уже было три проступка, за которые менее знатного монгольского олигарха давно бы обвинили в измене. Хасар вступил в сговор с Бельгутаем, когда Тэмуджин устроил взбучку сводному брату за инцидент с татарами; он же отказался исполнить приказание хана убить тысячу татарских пленников, потому что его жена был татаркой, и беспричинно напал на унгиратов, вынудив их уйти в лагерь Джамухи[341].

Если Таян, отдалившийся младший брат Буйрука, стал и союзником Джамухи, то для старшего предводителя найманов «золотой мечтой» было объединить народ и забыть прошлое. Эту кампанию он вдохновенно проводил по всей Монголии — от Алтая до гор Хингана[342]. Но повсюду найманов и их союзников, похоже, опережал и замыслами и действиями Тэмуджин, трансформировавшийся из степного воина-поденщика в нечто более основательное и грозное. Там, где найманы действовали согласно устоявшимся правилам и обычаям, Тэмуджин демонстрировал изобретательность и нестандартность решений: то навязывал генеральное сражение, то переходил на методы партизанской войны. Войска найманов передвигались тяжеловесно и неповоротливо; монголы умели рассеиваться и перестраиваться словно по волшебству. Сила личного обаяния и нараставшая вера в его необычайные способности вдохновляли людей, побуждали исполнять зачастую загадочные и странные приказы. Новшества и непредсказуемость действий лежали в основе его тактики и стратегии, что не было свойственно ни одному из его противников.

На исходе 1202 или в начале 1203 года на берегу реки Тола (Туул) в Темном бору, видимо, и состоялась официальная церемония усыновления Тэмуджина Тоорилом, и это означало, что он признавался также преемником и наследником Кереитского ханства. Об этом свидетельствует и то, что Тоорил будто бы сказал Тэмуджину, что предполагаемый наследник Нилха — «абсолютно непригоден»[343]. На церемонии Тэмуджин должен был принести клятву верности и называть Тоорила «отцом»: стороны договорились, что все это стало логическим следствием побратимских отношений между Тоорилом и Есугеем, отцом Тэмуджина[344]. Содружество начиналось счастливо: этой же зимой найманы потерпели сокрушительное поражение в местечке с названием Цэгцер, возможно, поблизости от горы Чигурху. Схватка происходила в страшный буран, противники понесли тяжелые потери, но у найманов погибло больше воинов, потому что, как стало известно, многие замерзли во время отступления или разбились насмерть вместе со своими животными, падая со скал в темноте[345]. Джамуха, вроде бы союзник, появился на поле боя под занавес и уже ничем не мог помочь поверженным найманам.

1203 год начинался с победы над найманами, а во всем остальном Тэмуджина преследовали плохие предзнаменования и неудачи. Желая проверить надежность союза с Тоорилом, он попросил руки его дочери Чаур-беки для своего сына Джучи, но получил категорический отказ. При кереитском дворе Нилха, узнав о появлении нового наследника, конечно же, пришел в ярость. Еще больше возмутили его вести о брачном предложении Тэмуджина и намерениях отца женить Сэнгума на монгольской невесте. Нилха заявил отцу о несогласии и привел доводы. Если дочь Тэмуджина выйдет замуж за одного из сыновей Он-хана, то она будет сидеть в переднем углу на северной стороне юрты как госпожа, а если Чаур-беки выйдет замуж за Джучи, то ее посадят у двери как служанку[346]. Нилха потребовал, чтобы отец порвал с Тэмуджином и сформировал новую коалицию с Джамухой. Тоорил с негодованием отверг инсинуации сына. Одно дело — не отдавать дочь семье Тэмуджина — отказ может прозвучать как оскорбление, но не как объявление войны. Совсем другое дело — пойти на открытое предательство «анды», которого поклялся любить как сына. Кроме того, Тоорил не уважал Джамуху, о чем и сказал Нилхе: «Джамуха — подхалим, человек нестоящий и не заслуживающий доверия»[347]. Нилха на время прекратил попытки переубедить отца, но продолжал поддерживать тайные контакты с Джамухой.

Брачный проект Тэмуджина вызвал разные толкования у историков. По мнению одних комментаторов, это была глупая затея, Тэмуджин «искушал судьбу», преждевременно обнажил свои амбиции и замыслы стать правителем всей Монголии, чем насторожил Тоорила. Другие авторы (и более убедительно) считают, что он испытывал названого «отца», проверял, насколько надежным может быть альянс с ним. Тэмуджин заподозрил (и был прав), что и Тоорил, и его сын в действительности снобы: его знатность недостаточна для того, чтобы сродниться с одним из самых блистательных кереитских семейств, Тоорил никогда не признает его своим преемником, а его возмущение доводами сына было наигранным, и в глубине души он был доволен тем, как развивались события. Тоорил с полным основанием мог сказать Тэмуджину: он хотел исполнить все его желания, но ни сын, ни кереитский народ не позволили ему это сделать[348].

Со своей стороны, Бортэ тоже подогревала сомнения Тэмуджина. Тоорил, доказывала она, постоянно подводит его. Как можно доверяться или полагаться на человека, бросившего его в разгар битвы (именно так и поступил Тоорил), фактически спасенного Тэмуджином после изгнания и не предложившего ему даже самой малости от поживы, добытой во время кампании против меркитов в 1198 году, которую он вряд ли предпринял бы, если бы Тэмуджин не помог ему реанимироваться![349]

Тем временем Джамуха, Нилха, Хасар, Алтан и Хучар встретились и договорились о совместных действиях. По предложению Джамухи, они решили изображать ситуацию так, будто Тэмуджин ведет тайные переговоры с найманами, а среди кереитов зреет бунт, и поставить перед Тоорилом ультиматум — либо Нилха, либо Тэмуджин — и заморочить его комбинацией fait accomplit[350] и фальшивой лестью. Джамуха знал, с кем имеет дело: Тоорил был стар, измотан и немощен и в конце концов согласится пойти по линии наименьшего сопротивления[351].

Заговорщики поскакали в лагерь Тоорила, чтобы выдвинуть ему свои условия. Становище Тоорила находилось в Темном бору, всего в двух часах верховой езды от лагеря Тэмуджина в степи Саари: поскольку Тоорил теперь был «отцом» Тэмуджина, такая близость стойбищ не вызывала подозрений. Джамуха долго говорил о непостоянстве и переменчивости Тэмуджина, подчеркивая свою решимость и твердость. Возможно, именно тогда он произнес знаменитую сентенцию: «Выходит, что верная чайка — то я. Зато перелетная пташка — мой друг, мой анда!»[352][353]

На Тоорила, очевидно, больше впечатления произвело присутствие на встрече посланников из новой конфедерации, образовавшейся в западных степях Центральной Азии: представителей каракитаев, уйгуров и даже (утверждают некоторые авторы) новой державы в Трансоксиане[354] шаха Мухаммеда II[355]. Все они были обеспокоены возрастанием могущества Тэмуджина и искали поддержки кереитов в противоборстве, в основе которого лежали преимущественно коммерческие интересы. Военные столкновения, не прекращавшиеся лет тридцать, переросли из мелких межплеменных стычек в крупномасштабный социальный конфликт. С одной стороны, это была война Тэмуджина и его неимущих сторонников против традиционной племенной аристократии: пренебрежение Тэмуджина к старой олигархии и стало основной причиной недовольства Алтана, Хучара и Хасара. С другой стороны, шла и скрытая торговая война за коммерческие ресурсы и рынки Сибири и Дальнего Востока. Уйгуры и несториане запада рассчитывали на то, что Тоорил обеспечит им торговые привилегии в Монголии. Тэмуджин предпочитал дружить с купцами-мусульманами, недавно принимал посланников, просивших торговые концессии в Сибири; один из посланников по имени Асан закупил у монголов великое множество беличьих и соболиных шкурок[356].

Постепенно кровные узы возобладали над клятвенными обещаниями Тэмуджину. Но Тоорил понимал, что в открытом сражении шансы на победу всегда расплывчатые, и даже худосочные Давиды способны одолеть богатырей Голиафов. Поэтому он настоял на том, чтобы прибегнуть к уловке. Тэмуджину послали приглашение: Тоорил еще раз обдумал монгольское брачное предложение, дает согласие и устраивает по этому поводу грандиозный пир. Намечалось подлое убийство[357].

Тэмуджин отправился в путь, ничего не подозревая, но по дороге решил навестить «отца» Мунлика, получившего это звание после недавней женитьбы на Оэлун. Мунлик предупредил, что, похоже, готовится покушение, и напомнил, что самое популярное средство в таких случаях — яд. Тэмуджин дальше не поехал, а отправил двух посланников — Бухатая и Киратая[358]. Вскоре о деталях заговора Тэмуджину рассказали конюхи-табунщики Кишлих и Бадай. Убив Тэмуджина, Нилха собирался напасть на борджигинов и истребить их всех до одного, воспользовавшись паникой, которая должна была возникнуть после ликвидации вождя. Сведения, сообщенные добровольными агентами-голяками, доказывали, что политика опоры на «коалицию неимущих» начинала приносить дивиденды. Тэмуджин никогда не забывал ни злых, ни добрых поступков. Через три года он вознаградил Кишлиха и Бадая, назначив их темниками[359].

Теперь Тэмуджину надо было приготовиться к нападению объединенного воинства Тоорила, которое могло превосходить его силы в соотношении три к одному. Он разослал в кланы конфедерации призывы срочно выставить воинов. Некоторые предводители обещали направить конников, но многие и отказались, ссылаясь на то, что борджигинский хан затеял свою частную войну, не получив разрешения совета, и потому они имеют полное право уклониться от сборов. Но истинная причина заключалась в том, что их страшила неизвестность; кроме того, они примкнули к Тэмуджину в надежде на легкую и изобильную поживу, а он требовал от них жертвовать своей жизнью. Подтекст их ответа был ясен: «Мы в такие игры не играем». Особенно огорчило Тэмуджина поведение брата, и он с негодованием сказал: «Как мне осточертел брат. Не переношу ни его, ни его свиту!»[360]

Тэмуджин, встревоженный вероломством предводителей кланов, стремительно повел свою армию к китайской границе, надеясь получить подкрепления и, возможно, оружие у цзиньцев. Противник нагнал его в местечке Халахалджин-Элэтэ у реки Халха на маньчжурской границе. Битва была одной из самых кровопролитных и ожесточенных в истории[361]. Тоорил, командовавший объединенными силами коалиции, предложил разделить командование с Джамухой, но тот наотрез отказался. Вообще, поведение Джамухи было более чем странное. Он возглавлял авангард и мог еще раньше догнать Тэмуджина, но двигался черепашьим шагом под предлогом, что ему нужно дождаться подхода главных сил Он-хана. Отказавшись разделить верховное командование, Джамуха продолжал деморализовать союзников разговорами о необычайной стойкости и отваге монголов, а потом еще и отправил к Тэмуджину тайного посланника с информацией о составе и расположении кереитских войск[362]. Когда Тоорил подошел на расстояние хорошей видимости, Тэмуджин снял лагерь и увел свое воинство, оставив позади пылающие костры. Кереиты в ярости пронеслись по опустевшему стойбищу, но все-таки Тоорил настиг Тэмуджина и вынудил его принять бой. Тэмуджин пытался оттянуть начало схватки, надеясь на подход подкреплений, и наконец увидел свои знамена в тылу врага. Не зная, что всего лишь несколько кланов откликнулись на его призыв, Тэмуджин переоценил численность войска в тылу неприятеля, и втянулся в сражение, когда все преимущества были у кереитов[363].

Тэмуджину повезло: кереитов с тыла атаковали первоклассные и неустрашимые воины двух кланов — уруутов и мангутов. Куйлдар, предводитель мангутов, как оказалось, давал обет водрузить штандарт с конским хвостом на вершине холма и, проявляя чудеса отваги, исполнил клятвенное обещание. Затем он обрушился на центр кереитов и расстроил их ряды, когда они готовились пойти в наступление. Другой вождь, действовавший в тылу кереитов, Джурчедай, предводитель уруутов, смог оттеснить противника с позиций и поразить стрелой в лицо ханского сына Нилху. Отвага этих двух героев предотвратила полное поражение Тэмуджина, и, как он сам позднее признал, ранение стрелой Нилха спасло его воинство от краха и уничтожения. Наконец, не выдержав неравного боя со значительно превосходящими силами, Тэмуджин отступил под покровом ночи и расположился поблизости, надеясь, что его найдут уцелевшие монголы[364]. Ближайшие соратники предлагали уходить и как можно быстрее, но Тэмуджин говорил, что не может бросить на произвол судьбы людей, остающихся в тылу Тоорила. Он посылал к ним гонцов, требуя прекратить бой и выходить на соединение с его отрядами[365].

Так происходила битва в местности Халахалджин-Элэтэ. Кереитам не удалось нокаутировать Тэмуджина, но он проиграл сражение по очкам, хотя его пропаганда и смогла убедить потомков в том, что он одержал победу, хотя и пиррову. И Рашид ад-Дин, и «Тайная история» повторили эту явную ложь[366].

Снова побитый Тэмуджин получил возможность уйти от опасности — благодаря стараниям Джамухи. Тоорил хотел гнаться за монголами всю ночь, но Джамуха посоветовал заняться лечением раненого сына: монголы обессилены, растеряны, им некуда бежать, и с ними без труда можно покончить позже. Недальновидный Тоорил не только последовал этому совету, но и убедил свой двор в том, что он сам так решил. В конце концов, подумал хан, имея при себе Джамуху, Алтана, Хучара и Хасара и хорошо зная, что Тэмуджин основательно потрепан, он может быть уверен в своей безопасности. «Если они сами не придут к нам, мы приведем их, мы соберем их, как собирают конский помет в полу халата», — похвалялся хан[367][368].

Тэмуджину была нужна передышка: кереиты нанесли тяжелый урон его войску, и куда-то подевались Боорчу, Борохул и, самое ужасное, его семнадцатилетний сын Угэдэй. Всю ночь Тэмуджин провел в тревоге, сидя на коне, в темноте, в окружении своих воинов, настороженных и ждущих нападения кереитов. Дисциплина в его армии была высочайшая: войско фактически потерпело поражение, ему вот-вот могли нанести coup de grâce[369], но никто не выказывал ни малейших признаков смятения или паники. На рассвете приковылял Боорчу. В битве под ним пала лошадь, пораженная стрелой. Пешим его чуть было не взяли в плен, от плена спасло ранение Нилхи: когда кереиты бросились окружать стеной своего принца, он сел на первого попавшегося в руки коня и ускакал, интуитивно находя дорогу к своему воинству[370]. Вскоре появился и Борохул, сопровождавший раненого Угэдэя, привязанного ремнями к лошади, без сознания. Словно повторяя инцидент во время битвы в Койтене, он отсасывал кровь из раны в шее Угэдэя, и кровь все еще стекала из уголков рта, когда он докладывал о происшествии Тэмуджину, а у отца навернулись слезы на глаза при виде окровавленного сына. Медики прижгли рану (впервые в истории описан именно этот эпизод), и Тэмуджин поблагодарил небеса за спасение сына, но пообещал отомстить и повергнуть врага[371].

Это была пустая бравада. Он начинал битву, имея 4600 ратников против 13 000 воинов Тоорила, а теперь у него оставалось около 2600 сабель. Потери были ужасающие. С этими остатками воинства он и уходил сначала к Далан-Немургесу, месту своей великой победы над татарами год назад, а потом по берегу реки Халха к озеру Буир на территорию унгиратов[372]. Здесь, несмотря на очевидную непривлекательность поверженной армии, унгираты согласились примкнуть к Тэмуджину и пополнить его войско. Это обстоятельство доказывает, что уже тогда наиболее дальновидные кочевники понимали, что в долговременной перспективе именно Тэмуджин возьмет верх в эпической борьбе за власть в степях[373].

В начале лета 1203 года Тэмуджин почти непрерывно кочевал. После скитаний в лесах Хингана он вернулся на север к реке Халха, где вплотную занялся загонной охотой и обеспечил армию съестными припасами. За это время произошли только два печальных события: Куйлдар умер от ран, полученных в сражении у Халахалджин-Элэтэ, и погиб Борохул, попавший в засаду, устроенную вражескими лазутчиками. У озера Хулун Тэмуджин разбил летний лагерь. Отсюда он разослал укоризненные послания главным противникам. В самых резких выражениях Тэмуджин отругал за предательство Алтана и Хучара; в послании Нилхе содержалось «больше горечи, нежели злости», Джамуху же он обвинял в зависти и ревности, неподобающих «анде». Тэмуджин давал Алтану и Хучару последний шанс: у них не было никаких оправданий, потому что они формально не выдвигали свои кандидатуры на избрание ханом борджигинов, хотя и продолжают претендовать на власть, возможно, рассчитывая на поддержку соплеменников. Однако — и эта часть послания была зашифрована — если они готовы в течение года исполнять роль тайных агентов при Тоориле, то он сохранит им жизнь, когда разделается с врагами[374].

Самый пространный разнос получил Тоорил. Тэмуджин порицал старика за вероломство и предательство, непростительное не только потому, что он нарушил самые священные в степях клятвы верности, но и пренебрег добрым отношением к нему, дружбой, тем, что его вернули к жизни, извлекли из нищеты и восстановили в правах, наплевал на то, сколько для него было вынуто каштанов из огня. Если у Тоорила есть к нему претензии, то они могли бы поговорить как мужчина с мужчиной и незачем было вовлекать в такие дела семьи: «Когда у повозки о двух оглоблях сломается одна оглобля, — и волу ее не свезти. Не так ли я был твоею второю оглоблей? Когда у двухколесной телеги сломается одно колесо, — нельзя на ней ехать. Не так ли я был у тебя вторым колесом?»[375][376] Тоорила, похоже, тронула искренность Тэмуджина, и он собирался протянуть оливковую ветвь борджигину, но сын Нилха запретил ему это делать, а на послание, обращенное к нему лично, презрительно передал, что его ответ может быть только один — guerre à outrance[377][378].

Тэмуджин сознательно изобразил себя обездоленным человеком, которому ничего не остается, кроме как стенать и ругаться, хотя в действительности он набирался сил и готовился нанести ответный и внезапный удар, когда противник его будет меньше всего ожидать. Постепенно сформировалась новая коалиция, в которую вошли унгираты, икересы, нируны и, доставляя особые неприятности для Тоорила, отделившийся кереитский клан нунджин во главе с Чинкаем, который впоследствии станет одним из самых доверенных советников Чингисхана. Проявляя политическую интуицию, Тэмуджин в своих замыслах и действиях всегда учитывал интересы людей: мусульманским купцам обещал «златые горы» в торговле, когда станет владыкой Монголии; своим дружинникам — несметные богатства; изгнанным киданям, правящей династии в Северном Китае — восстановление в правах[379].

Последнее летнее кочевье он устроил у озера Балджун на юге-востоке Монголии возле границы с цзиньцами Китая[380]. Здесь среди болот он чувствовал себя защищенным и мог не опасаться нападений, правда, условия были жуткие: озеро почти высохло, и воду надо было выжимать из горстей грязи[381]. Но здесь же произошло еще одно самое значительное событие в жизни Тэмуджина: девятнадцать старших командиров принесли клятву верности, дав обет сражаться вместе с ним до последней капли крови против кереитов: в историю этот эпизод вошел под названием «Балджунского завета», или «Балджунского договора». Монголы скрепили договор скромным пиршеством: забили дикую лошадь, сварили и съели. Существуют разные варианты текстового содержания клятвы, иногда дается такая версия: «Пусть же всякий, кто нарушит этот завет, провалится сквозь землю, как берег этой реки, и падет, как деревья в этом лесу». Дал клятву и Тэмуджин, сжав в руке ком озерной грязи: «Верша наше великое дело, я буду делить с вами, мои братья, и радости и горести, и если я нарушу данное слово, то пусть я стану подобен этой воде»[382]. Клятвенные слова монгольского предводителя сопоставимы с гордой речью, произнесенной королем Генрихом V перед битвой под Азенкуром о «нас, о горсточке счастливцев, братьев». Обычно монголы уходили от побежденного вожака, и неслучайно Чингисхан впоследствии всегда чествовал ветеранов Балджуна.

Отряд единомышленников довольно долго скрывался у озера Балджун, а Тэмуджин внимательно следил за переменами в стане кереитов. Как это часто бывало в степях, и среди союзников-победителей начинались раздоры. Квинтет Джамухи, Алтана, Хучара, Хасара и Даритая вступил в сговор, ставя перед собой цель избавиться от Тоорила, который им уже мешал, и найти более сильного лидера для окончательной ликвидации хана борджигинов. Тоорил оказался сильнее и ловчее, чем они думали, и им пришлось спасаться бегством. Алтан, Хучар и Джамуха ушли к найманам; Даритай и Хасар решили, что им лучше пойти на поклон к Тэмуджину[383]. Даритай попросил принять его обратно в «стаю» и послал племяннику ценную агентурную информацию о том, что в безуспешной попытке переворота участвовало много кереитов, которые сейчас находятся в бегах и могут примкнуть к монгольскому войску, и, кроме того, у Тоорила не регулярная армия, а временные сезонные рекруты. Хасар доказал готовность служить брату, набрав войско — в основном из кереитов, поддержавших неудавшийся бунт, — но Тоорил разгромил его и взял в плен жену. Сам Хасар, едва уцелев, сумел сбежать и увести с собой часть детей и слуг: историки сообщают, что какое-то время они питались одними птичьими яйцами[384]. Преодолевая неимоверные трудности и опасности, он все-таки добрался до кочевья Тэмуджина у озера Балджун. Хасар потом рассказывал, что ему на всем пути приходилось отбиваться от наседавших кереитов, хотя и не имеется свидетельств, которые подтверждали бы его повествование. Он явно преувеличивал свои подвиги, совершенные при переходе на сторону брата, но Тэмуджин даже не напомнил ему о предательстве[385].

Более того, Тэмуджин использовал перебежчика в хитроумной игре мистификации и дезинформации. Сначала он послал Тоорилу сообщение, якобы от Хасара, о его несчастном положении и издевательствах брата, что предполагало настроить Он-хана на помилование. Армия Тэмуджина, дескать, бедствует, разбегается, да им сам борджигинский хан превратился в бродягу. Эти сведения отчасти подтверждались и собственными лазутчиками. Тоорил поддался на приманку и отправил посланника, которому Хасар должен был поклясться в вечной верности предводителю кереитов. Беднягу-посланника звали Итурген. На полдороге его изловили люди Тэмуджина и доставили в лагерь у озера Балджун. Здесь Тэмуджин повелел Хасару доказать свою верность борджигинскому хану убийством посланника Тоорила. Хасар был поставлен перед выбором: совершить убийство или самому стать жертвой[386]. Тэмуджин таким образом полностью исключал возможность того, что Хасар передумает и вернется к Тоорилу: убийство посла считалось тяжким военным преступлением и, в принципе, претило и самому Тэмуджину.

Борджигинский хан вначале собирался свести счеты с Тоорилом в 1204 году, но приемлемые обстоятельства для этого складывались уже сейчас. Уверовав в то, что Тэмуджин уже не представляет никакой опасности, а Хасар попал в его сети, Он-хан успокоился. Кроме того, недостаток провианта на кочевье у озера Балджун мог сказаться на моральном состоянии и численности воинства Тэмуджина. Все указывало на необходимость провести кампанию в начале осени. Решение прибегнуть к обману подтверждает, что Тэмуджин не был уверен в своих силах для открытого сражения с кереитами. Форсированным маршем монголы быстро прошли от озера Балджун на запад к реке Керулен, где они узнали, что Тоорил находится на своем излюбленном стойбище в Темном Бору на речке Тола (Туул) и готовит грандиозное пиршество, а это означает, что его воины напьются[387]. Однако блицкриг не получился: похоже, Тоорила предупредили, поскольку сражение произошло в Чжер-кабчигайской пади, располагавшейся, как принято думать, между истоками рек Тола и Керулен[388].

Хотя и застигнутые врасплох, кереиты сражались неистово. Битва не прекращалась три дня и три ночи, потери с обеих сторон были тяжелейшие. Наконец, на третий день Мухали, новый талантливый полководец Тэмуджина, захватил лагерь Тоорила. Как сообщают хроники, особенно отважно бился Нилха, но к ночи третьего дня и он, и Тоорил бежали, а их воинство было разгромлено[389]. Хотя Тоорилу и удалось скрыться под покровом ночи, его вскоре убили найманские крестьяне или разбойники у реки Некун: будто бы они не узнали в нем хана. Его отсеченную голову доставили предводителю найманов Таян-хану, который покрыл ее серебром и хранил над троном в знак почитания доблестного соратника[390]. Нилха бежал на северо-восток Тибета, где его чуть не убили, затем переместился в местности, контролировавшиеся киданями, и в город Кашгар, а потом перебрался на территорию уйгуров в район под названием Куча, где ему удалось немного пожить разбойником, прежде чем его все-таки предал смерти местный эмир[391].

Этому можно удивляться ввиду политики геноцида, проводившейся в отношении татар и меркитов, но Тэмуджин не подверг массовой бойне кереитскую знать. Он знал многих аристократов персонально, и обе стороны согласились, что в конфликте не было никакой необходимости, и он стал результатом гордыни и амбиций Нилхи и слабости Тоорила. Его отношение к татарам и меркитам было совершенно иное: он испытывал к ним ненависть по причинам как личного, так и межплеменного свойства. Он принял в свою армию всех способных кереитских военачальников. Тэмуджин искренне восхищался доблестью Хадах-баатура и сохранил ему жизнь, поставив условие, чтобы кереит взял на себя заботу о вдове и детях погибшего недавно Куйлдара[392]. Тэмуджин всегда владел информацией и хорошо знал, кто из советников Тоорила просто исполнял свой долг, а кто действовал, разделяя чувства ненависти и отвращения к монголам, присущие Нилхе. Исходя из этого простого принципа, он и простил Хадаха, одного из ближайших советников Тоорила, и казнил Кокочу, формально конюшего, а в жизни близкого приятеля Он-хана[393]. Тэмуджин взошел на кереитский трон на торжественной церемонии, провозгласил, что отныне кереиты и монголы будут единым народом, и ввел систему обязательных межнациональных браков.

Почему Тоорил потерпел поражение, хотя кереитский правитель и располагал более значительными ресурсами, более широкими политическими связями и более многочисленными войсками? Причин много. В нем совмещались слабость и жестокость, вероломный братоубийца был нерешителен и не умел к тому же просчитывать свои действия, подобно хорошему шахматисту, на несколько ходов вперед, то есть не обладал способностью, которой в избытке имелось у Тэмуджина. Переменчивого и вечно колеблющегося Тоорила с легкостью дурачил Джамуха. Слабохарактерность особенно проявлялась в отношениях с сыном, которого он с самого начала должен был осадить в интересах государства. В результате безволие хана плачевно отразилось на будущем кереитов. Вряд ли можно оправдать его ссылки на то, что он якобы уступал сыну ради того, чтобы предотвратить мятеж и гражданскую войну в ханстве[394]. Тэмуджин был много умнее и политически грамотнее Тоорила, не говоря уже о том, что он опирался на более вышколенную и дисциплинированную армию, более эффективную разведку и контрразведку. Одним из кереитских грандов, кому Тэмуджин сохранил жизнь, был и Джаха-Гамбу, брат Тоорила, ставший одним из самых надежных тайных агентов при кереитском дворе[395]. Вдобавок ко всему, в его войске оказалось множество дезертиров и до сражения, и во время трехдневного побоища в Чжер-кабчигайской пади[396].

Еще одним фактором очевидного превосходства монголов была исключительная талантливость полководцев. По крайней мере, троих — 27-летнего Субэдэя, его одногодка Джэбэ и 34-летнего Мухали — можно было по праву назвать гениями военного искусства. К этой же категории военачальников относились и Джэлмэ, Боорчу и Борохул. Да и другие воины украсили бы любую армию меньшего калибра. Одним из девяти нукеров Тэмуджина был Чилаун, которого во время сражения с кереитами выбили из седла. Он не растерялся, схватил копье и ударил нападавшего всадника. Тэмуджин потом с изумлением говорил: «Откуда у человека, сбитого с коня, появляются силы, чтобы подняться на ноги и продолжить бой? Даже если он встанет, как он может атаковать всадника и поразить его? Вы когда-нибудь видели пешего человека, сражающегося и приносящего головы противника в руках? Я никогда не видел воинов, подобных этому герою»[397]. По контрасту, кереитские командующие, за исключением Хадах-баатура, описываются в источниках как люди хвастливые, слабосильные, избегающие опасностей и ответственности. Неслучайно Рашид ад-Дин сделал такое мрачное заключение: «Это означало конец правления государей кереитского народа, полное исчезновение племени. Такова была Божья воля»[398].

Последнее препятствие для гегемонии Тэмуджина в Монголии создавали найманы, и это была грозная сила. Не на шутку встревоженный неожиданным разгромом Тоорила и крахом кереитского государства, Таян-хан зимой 1203/1204 года сформировал четвертую и самую могущественную коалицию, соединявшую ресурсы собственной нации и разнородных (и многочисленных) племен и кланов, недовольных монгольским гнетом. В объединенной оппозиции оказались Джамуха, Алтан, Хучар, Алин-тайши, самопровозглашенный лидер «истинных» кереитов (тех, кто не признал власть Тэмуджина), Тохтоа-беки с остатками меркитского воинства, Худуха-беки, глава союза ойратских племен и несколько других предводителей[399]. Источники единодушно указывают, что войну начал в 1204 году Таян-хан, у которого не было иного выхода из-за невозможности сосуществовать с новым государством Тэмуджина.

Стратегия Таян-хана основывалась на замысле зажать монголов между двух огней — онгутами на юге, могущественным племенем, насчитывавшим более 4000 семей, и найманами на западе. Он рассчитывал на солидарность онгутов с учетом этнической общности (найманы и онгуты были тюркскими племенами) и одинаковой веры (и те и другие были несторианскими христианами). Но идея оказалась нереалистичной, и Таян-хан мог бы понять это с самого начала, если бы проявлял поменьше наивности в политике. Алахуш-дигитхури, вождь онгутов, уже примкнул к лагерю монголов, а его сын женился на знатной борджигинской невесте[400]. Исходя из политических реалий, онгуты полагали, что гегемония Тэмуджина в Монголии поможет стабилизировать положение на китайской границе, где им постоянно приходилось не по своей воле попадать в конфликтные ситуации, когда кочевники устраивали набеги в Китай или цзиньцы в ответ проводили карательные экспедиции.

Цзиньцы, опасавшиеся и появления могущественной империи за северными границами, и еще больше поражения найманов в назревавшей войне (они всегда недооценивали монголов, пока запоздало не поняли ошибку), сообщили Тэмуджину о своих намерениях. Говорили, будто бы их посланник пришел в лагерь монголов вскоре после гонца от Алахуша, принесшего аналогичные сведения[401].

Но не только провал стратегии «двойного удара» удручал Таян-хана. В его собственном семействе не было согласия. Брат Буйрук отказался и помогать и взаимодействовать, сократив таким образом потенциальную численность войск вдвое. Хуже того, Таян-хана полностью подмяла под себя жена Гурбесу, горячая сторонница войны, заставившая супруга подчиняться ее желаниям. Все еще достаточно молодая женщина, Гурбесу психологически подавила Таян-хана: она была женой умершего старшего брата и досталась ему в наследство. Отчасти по этой причине в источниках сложилась путаница в отношении ее места в семье: одни представляют ее матерью Таян-хана, другие — женой. Гурбесу никогда не скрывала неприязни к монголам и однажды сказала, что их можно использовать разве только в доении коров и овец и «лишь после того, как велеть им вымыть руки и ноги»[402].

Тэмуджин готовился к войне основательно. Еще до сражения с Таян-ханом он кардинально реформировал монгольскую армию и продолжал совершенствовать ее организацию и после 1206 года. Хан разделил ее на десятки, сотни и тысячи, применив десятичную систему маньчжурских чжурчжэней, правивших на севере Китая, но имевших древнюю историю, начинающуюся с номадов сюнну (хунну) первых столетий христианской эры[403]. В дополнение к этим десятичным контингентам создавалась личная охрана: восемьдесят отборных богатырей ночной стражи (кебтеулов) и семьдесят дневных стрельцов (тургаутов). Элитные подразделения багатуров напоминали древние отряды «бессмертных» в Персии или римских преторианцев. Затем появились и зачаточные структуры имперской администрации, главная задача которых заключалась в усмирении недавно завоеванных народов. Полюбив магическое число девять, Тэмуджин разделил немонгольские территории на девять уделов, выстроив иерархию местных правителей, назначенных из числа самых верных придворных с «губернаторами» на самом верху, которым вменялось в обязанность любой ценой держать людей в повиновении и не допускать мятежей в тылу, пока Тэмуджин готовится двинуться против найманов.

Он разослал повсюду глашатаев, оповещавших о том, что отныне Монголия находится под его сюзеренитетом и все племена и кланы могут де-факто пользоваться автономией при условии, если они формально признали свой подчиненный статус. Многие племена — онгуты, унгираты, ойраты и некоторые другие — с готовностью сделали это, но нашлись и противники. Для последних он выпустил предупреждение, прославившее его на весь мир: «Сдавайся или умри». Бунтарям он обещал жестокую войну и никакой пощады после капитуляции[404].

В стратегическом отношении Тэмуджин имел некоторые преимущества. Завоевание кереитов открыло доступ к важнейшей водной артерии — реке Орхон, которая в свою очередь обеспечивала выход к пустыне Ордос и на запад Китая, а также основные маршруты вторжения через Алтайские горы[405]. Военачальники проиграли различные сценарии, учитывающие то, что найманы располагают численным превосходством, а монголам придется идти далеко на запад, чтобы сразиться с ними, интенданты просчитали потребность в провианте, животных, которых надо брать с собой, и наличие колодцев по всему маршруту. Тэмуджин, поднаторевший в дезинформации, распространял слухи о низком моральном духе в его армии и легкой победе найманов, если они осмелятся напасть первыми[406]. Одним из шедевров дезинформации считается то, как монголы подогнали лошадь к лагерю найманов, создав впечатление, будто она сбежала из монгольского воинства. Истощенное, хромоногое, жалкое существо, будто понимая, что от него требуют, приковыляло в самый центр найманского стана, вызвав гомерический хохот самодовольных воинов Таян-хана, решивших, что так выглядит вся конница монголов[407].

Сам Тэмуджин планировал начать войну против найманов в середине лета 1204 года, но созвал курултай с участием главных военачальников и советников. На курултае большинство поддержало мнение хана, исходя из того, что до июля кони еще будут слишком слабы для ожесточенной битвы. Однако трое участников — Бельгутай, Тэмуге и Даритай, дядя Тэмуджина (недавно восстановивший доверие хана), предложили воспользоваться эффектом внезапности нападения. На этом особенно настаивал Бельгутай, доказывавший, что найманы, отягощенные стадами и гуртами, не смогут выдержать внезапного и массированного налета[408]. Наконец, Тэмуджин согласился и выслал вперед Джэбэ и Хубилая, рассчитывая напасть 17 мая 1204 года.

К сожалению, наши источники, столь детально описавшие отдельные эпизоды кампании, в целом дают нечеткое представление о ней вплоть до решающей битвы, произошедшей через четыре месяца[409]. Мы видим, что монгольская армия медленно продвигалась на запад по берегам Керулена и Толы и, пройдя в общей сложности 700 миль, подошла к землям найманов в конце июня. Первая стычка с найманами произошла западнее реки Кодасин. В битву вступили значительно более многочисленные силы Таян-хана, Джамухи и других союзников; в некоторых источниках место первого столкновения обозначается на Хангае вблизи современного Каракорума. Возможно, именно здесь Таян-хан увидел «четверых псов» Тэмуджина в действии — Субэдэя, Джэлмэ, Джэбэ и Хубилая, которых красочно описал ему Джамуха, хорошо знавший степную аристократию[410]. Изумляясь их доблести, Таян-хан уже тогда мог почувствовать грандиозность предстоящей сечи, и его боевой дух вряд ли повысился после хвалебных речей Джамухи о военной искусности монголов. Человек с более развитым политическим здравым смыслом, которого не имел Таян-хан, обеспокоился бы тем, до какой степени Тэмуджин смог сплотить панмонгольскую конфедерацию: в этой «четверке псов» не было ни одного борджигина, Хубилай принадлежал к племени барулас, Джэбэ был тайджиутом, а Джэлмэ и Субэдэй вышли из народа урянхайцев. Однако Таян-хан предпочел пребывать в блаженном неведении. Тэмуджин, со своей стороны, понимая отставание в численности войск и усталость воинов после длительного перехода, с наступлением сумерек отошел[411]. К ночи он выпустил приказ, пообещав смертную казнь за неподчинение, и повелел каждому воину зажечь по пять костров, поставив возле них чучела, чтобы найманы, увидев этот ночной кошмар, подумали, что монголы получили большое подкрепление, и отказались от преследования[412].

Возможно, засомневавшись в своих способностях одолеть такого противника в бою на открытом поле, Таян-хан решил последовать фабианской стратегии: заманить монголов в найманскую глубинку Алтайских гор, где интервенты потеряют все преимущества. План возмутил военачальников, заявивших, что этот замысел смердит трусостью и может негативно сказаться на моральном духе войск. Последовали резкие и нелицеприятные выражения, обвинения в том, что Таян-хан ведет себя, как «баба»; один из военачальников даже предложил немедленно передать верховное командование Гербесу, поскольку она проявляет больше мужества, чем ее супруг[413]. Против стратегии Таян-хана, которая, в принципе, была верна, выступили практически все; оппозицию возглавил его сын Кучлук, переманивший на сторону найманов и Джамуху. Найманскому предводителю ничего не оставалось, как согласиться с настроениями большинства.

В разгар лета 1204 года началась «игра в прятки»: Тэмуджин явно пытался измотать противника, прежде чем сойтись и уничтожить. Источники очень расплывчато отображают этот период охоты в стиле «кошки-мышки», но все основные географические координаты — гора Ксанксар Восточного Хангая, степь Саари между рекой Тола и Долон-Уул и местность между Долон-Уул и рекой Орхон — упоминаются; в сущности, мы имеем дело с регионом между Хангаем на юге и озером Хубсугул на севере[414]. Затем либо Тэмуджин загнал противника, либо Таян-хан решил остановиться и принять бой. Перейдя через Орхон, Таян-хан занял позиции подле Чакир-маут у подножья восточных склонов Наху, небольшой горы между кряжами Орхон и Бургут[415].

Монголы приближались, в полной боевой готовности: Хасар командовал главными силами в центре; самые отборные войска располагались на флангах; Тэмуге оставался в резерве; Тэмуджин вел авангард, прикрывавшийся «четырьмя псами» — Субэдэем, Хубилаем, Джэбэ и Джэлмэ. И еще до того, как началась битва, ее исход предрешился, когда Джамуха внезапно решил уйти от найманов, в одно мгновение лишив Таян-хана численного превосходства[416]. Из всех загадочных действий этого суперлиса поступок, совершенный в стане Таян-хана, — самый непонятный. Еще труднее понять послание, отправленное Джамухой Тэмуджину и сообщавшее, что Таян-хан — «бумажный тигр». Этот был кульминационный момент в странном поведении Джамухи. В одних источниках отмечается, что всякий раз, когда Джамуха описывал Таян-хану военную искусность монголов, он умышленно подавлял в нем боевой дух[417]. Другие авторы считают предупреждение апокрифическим: после того как военачальники отвергли фабианскую стратегию Таян-хана, Джамуха якобы понял, что найманы потерпят поражение, и своим уходом решил нанести им еще больше ущерба. Бытует и третье мнение: в культурно-этническом отношении разрыв между монголами Джамухи и найманами был настолько глубок, что он опасался бунта и дезертирства, если заставит их пойти против Тэмуджина. В любом случае, как только полетели первые стрелы, люди Джамухи начали покидать поле битвы[418].

В результате эта битва вошла в историю как величайшая победа Тэмуджина и его самое решающее, важнейшее сражение из всех, какие имеются на его счету. Прижатые к подгорью, найманы бились столь упорно, что восхитили Тэмуджина, не ожидавшего от них такой стойкости и отваги. Но Джамуха, бросив найманов, нанес им удар ниже пояса, а воинство Тэмуджина теперь было самым могущественным в Азии. Хасар, нередко досаждавший брату, сейчас в доблести превзошел самого себя, хотя ошеломила противника «упреждающая» атака головного отряда Тэмуджина и его «четверых псов», застигших найманов врасплох, когда они еще не успели выстроиться в боевые порядки[419]. Фронтальные и фланговые атаки вынудили найманов отойти к горным склонам; Таян-хан, опасаясь окружения, выстроил каре, отозвав воинов с горных флангов, и в действительности создал еще более благоприятные условия для того, чтобы найманов взять в кольцо. Скоро стало ясно, что, несмотря на отвагу, найманы не могут сравниться с монголами в дисциплинированности и военной выучке. Таян-хану пришлось сломать каре и отойти в горы, чтобы не попасть в ловушку. Надвигались сумерки, и воинство Таян-хана, неся тяжелые потери, поднималось все выше и выше по скалистому склону горы Наху. Армия Таян-хана с неимоверным трудом поднимала наверх по узким проходам лошадей и повозки и теряла воинов сотнями: в кромешной темноте лошади, телеги, люди падали со скал в ущелья. Как говорится в «Тайной истории», «они умирали штабелями, подобно спиленным деревьям»[420]. Сам Таян-хан, тяжело раненный в бою и быстро истекавший кровью, уже не мог больше руководить войском, но вожди кланов, поднявшись на вершину, решили ринуться вниз и продолжить битву. Они действительно совершили это героическое деяние, еще раз изумив Тэмуджина: монголы их окружили и разрубили на куски. Монголы предлагали им почетные условия сдачи в плен, но найманы гордо отказались[421].

К утру победа Тэмуджина была полная и окончательная. Найманская армия была уничтожена, Таян-хан умер от ран, уже находясь несколько часов в плену, великое тюркско-несторианское государство прекратило свое существование[422]. Формально кампания завершилась 24 октября 1204 года. Кучлук, сын Таян-хана, сумел убежать с горсткой сторонников и уйти на Иртыш. Все племенные меньшинства, узнав о крахе найманов, тайджиуты и «охвостье» унгиратов, противостоявших монголам и организовавших повстанческие и партизанские банды, поняли, что проиграли, и сдались. Только меркиты продолжали сопротивление[423]. Как и с кереитами, обошлось без массовой бойни; Тэмуджин предпочел призвать всех мужчин, пригодных для войны, в свою победоносную армию.

Мы можем отметить два важнейших последствия этой великой победы. Одно из них состояло в том, что она принесла личные утехи Тэмуджину. Привезли Гурбесу и в наказание за высокомерные и оскорбительные высказывания сделали ее одной из наложниц Тэмуджина, отведя ей самое последнее место в гареме хана. Тэмуджин язвительно сказал ей, когда первый раз положил в постель: «Не ты ли говорила, что от монголов дурно пахнет? Зачем же ты пришла?»[424] Если в данном случае Тэмуджин просто следовал традиции, то у нас есть и примеры, когда он действовал, имея в виду пользу для государства. Среди найманских сановников, захваченных после битвы, был и Тататонга, хранитель большой печати Таян-хана. На Тэмуджина произвела огромное впечатление письменность, и он назначил Тататонгу хранителем новой монгольской печати, постановив, что уйгурская письменность отныне будет официальным письменным языком новой монгольской империи. Проникнувшись почтительным отношением к грамотности, Тэмуджин назначил Тататонгу и наставником сыновей, поручив обучить их всем тонкостям устной и письменной речи[425].

Далее надо было свести счеты с теми, кто помогал найманам в ущерб своему народу. Алтан и Хучар наконец понесли давно заслуженное наказание, и их казнили. Даритай тоже был казнен, несмотря на услуги, оказанные, когда Тэмуджин стоял лагерем у озера Балджун. Однако самым главным преступником был Джамуха. По самым последним сведениям, с ним оставалось человек шестьдесят, поскольку большинство его сторонников, узнав, что их не убьют, а примут в новую армию Тэмуджина, добровольно сдались после разгрома найманов. Тэмуджин отправил поисковые отряды по всей Монголии, чтобы найти друга детства. Помимо всего прочего, он понимал, что Джамуха представляет единственно серьезную угрозу его господству. В бегах его друг провел уже целый год, при нем осталось всего пятеро спутников, и они промышляли разбоем в горах Танну. Узнав, что за его голову назначена премия, они однажды схватили его, связали, бросили на лошадь и привезли к Тэмуджину.

Джамуха, прекрасно знавший характер своего «анды», предупреждал спутников, что они ничего не получат за предательство, но те игнорировали его предостережение[426]. Он тем не менее просил передать Тэмуджину одно из тех оракульских посланий, которыми они нередко обменивались: «Черные вороны вздумали поймать селезня»[427]. Пророчество Джамухи сбылось. Тэмуджин без промедления казнил его спутников-предателей. Он неукоснительно следовал правилу: предатели клана или вождя племени заслуживают смертной казни[428]. Теперь оставалось разрешить главную проблему: что делать с Джамухой?

Разрешение этой проблемы заняло довольно много времени, и одно это обстоятельство свидетельствует о непростых отношениях между двумя великими монголами. В источниках немало абсурда. Со времени первой реальной схватки двух анд — у Далан-Балджута в 1187 году — поведение Джамухи неизменно двойственное. Он не стал добивать и преследовать Тэмуджина, и такая ситуация повторялась многократно. Джамуха разорил людей, избравших его ханом после Койтена; он вступил в переговоры с Тоорилом перед совместным нападением на Тэмуджина и потом прекратил преследование борджигина; Джамуха отказался вести войска в битве против Тэмуджина, когда Тоорил предложил ему командование; он бросил найманов, как только началось сражение у горы Наху. Чем руководствовался Джамуха, когда кооперировался с Тоорилом и в то же время информировал Тэмуджина или когда примкнул к найманам? Почему он всегда пугал своих предполагаемых союзников россказнями о военной искусности монголов?[429]

Некоторые советники Тоорила убеждали хана в психической неуравновешенности Джамухи. Можно ли считать его склонность бросать союзников признаком неврастении и маниакального желания повторять свои поступки? Ответ на этот вопрос может дать только внимательное изучение психологических свойств его личности. Источники изображают его человеком, пребывающим в состоянии постоянного движения и беспокойства, будто в нем бурлит безграничная энергия при полном отсутствии ясных жизненных целей. Подразумевается, что он менее успешен как степной вождь, чем Тэмуджин, из-за того, что придерживается традиционных племенных различий в армии и не пытается найти новые холистические формы этноса и идеологии. Для него было неприемлемо назначать пастухов на высокие посты в войсках. Перед нами человек, безусловно, одаренный, но недальновидный макиавеллист-интриган, живущий интересами одного дня, вероломный и переменчивый, не имеющий кодекса чести и готовый предать друга ради достижения своих целей[430].

Дело в том, что нами нарисован портрет, изображенный «Тайной историей», тенденциозным, пропагандистским сочинением, предназначавшимся для прославления деяний монгольского государства, созданного Тэмуджином. Мало того, с этой точки зрения должны казаться неуместными и даже несуразными все другие толкования и интерпретации. «Выпустить кота из мешка» — это выражение, означающее «выболтать» или «проболтаться», применительно к тем исследователям, кто верит, что в мешанине фактологического и мифологического материала составителей официальных летописей зарождения монгольской империи может случайно обнаружиться и правда, позволяющая воссоздать истинную картину. Проблема осложняется дельфийским, почти розенкрейцеровским эзотерическим символизмом в отображении некоторых ключевых событий, связанных с Джамухой[431]. Некоторые приблизительные и даже более чем приблизительные заключения можно сделать путем исторического «сыска». Не помешает вспомнить знаменитую сентенцию Шерлока Холмса: «Истиной, какой бы невероятной она ни казалась, является то, что останется, если отбросить все невозможное»[432].

Если мы отбросим сомнительное предположение о психическом расстройстве, то у нас останутся два возможных варианта рассуждений. Либо Джамуха был архимакиавеллист, постоянно озабоченный тем, чтобы никто из степных соперников не обрел слишком много власти, и дожидался, когда пробьет его час, и он станет tertius gaudens[433], обойдет ослабленных конкурентов и «сорвет куш». Или у него были какие-то иные цели. Однако гипотеза tertius gaudens не объясняет его выхода из битвы у горы Наху, поскольку этот поступок играл на руку Тэмуджину и обеспечивал ему гарантированную победу. Возможно, что на каком-то этапе, вероятнее всего, в период между 1196–1198 годами, Тэмуджин и Джамуха тайно договорились поделить империю, которую они собирались создать, употребив все свои способности к стратегической хитрости. Это бы вполне соответствовало психологии двух лидеров и объясняло многие вещи, которые иначе кажутся загадочными, малопонятными и даже бессмысленными.

Главным возражением против этой гипотезы было бы то, что она не объясняет, почему Джамуха бежал в горы Танну. Почему он не явился в лагерь Тэмуджина и не получил вознаграждение? Возможно, Тэмуджин сказал, что ему необходимо время для выстраивания новой империи и «прощения» давнего «врага». Без сомнения, в продолжительном разговоре, изложенном в «Тайной истории», Джамуха представлен «двойным агентом»[434]. Это допущение требует отдельного рассмотрения.

Согласно «Тайной истории», Тэмуджин предложил поделить империю с другом детства, но Джамуха отказался и предпочел смерть, сказав не менее знаменитую фразу о том, что «как на небе не может быть двух солнц, так и в степях не может быть двух ханов». Речь Тэмуджина содержит немало хвалебных слов, упоминаются и эпизоды дезертирств. Но разве у одной повозки не может быть двух оглоблей? Здесь явно хронисты поменяли местами имена. Джамуха, зная, что Тэмуджин намерен его убить, перечисляет все услуги, оказанные ему, и говорит о том, как многим хан обязан ему. Тэмуджин в ответ замечает, что наверху не должно быть двух правителей, это может привести к гражданской войне[435]. В «Тайной истории» Джамуха обещает, что после смерти его дух будет оберегать и хранить новую монгольскую нацию:

Мертвые же кости в Высокой Земле Будут потомкам потомков твоих Благословеньем вовеки.

Но неумный клерк подверстал и те слова, которые Джамуха сказал после объявления смертного приговора:

Только ведь сны тебя в темную ночь Будут напрасно тревожить[436][437].

Если эта версия верна, то Тэмуджин виновен в обмане своего преданного агента, и мы вправе поинтересоваться мотивами. В современном понимании, убийство агента — в стиле гестапо — подтверждает желание убедить оппозицию в том, что он действительно враг. Подобный аргумент совершенно неприемлем в отношении Джамухи, и у нас остается печальное предположение о том, что Тэмуджин казнил своего агента только в интересах собственного реноме. Он претендовал на то, чтобы стать вселенским правителем, избранным самим Небом. Потомки должны были знать, что побеждал кереитов и найманов бесстрашный военный гений, а не вероломный злодей. Но попробуем дать Тэмуджину оптимальный вариант — то, что Джамуха действительно был врагом и изо всех сил стремился нанести ему поражение в десятилетней борьбе за верховенство в степях. Насколько эта концепция соответствует его поведению?

Если допустить правдоподобие пропагандистской бессмыслицы, растиражированной «Тайной историей» о том, что Джамуха сам попросил его убить, тогда надо поверить и в то, что он хотел бескровной смерти, подобающей его рангу и статусу[438]. Тэмуджин придумал самый садистский способ умерщвления, нарушив монгольские обычаи и нормы морали. Не желая обагрять кровью «анды» свои руки, он выбрал для совершения казни человека, который, как ему было известно, питал особую ненависть к Джамухе, своего племянника Эльджигидея, сына брата Хачиуна. Эльджигидей представлял собой одну из тех зловещих личностей, которые запечатлеваются в истории, оказавшись в центре событий без каких-либо достойных оснований и даже способностей. Мы знаем, что он входил в число фаворитов Тэмуджина и считал себя выше закона. Однажды его даже арестовали, когда он попытался обойти стражей-телохранителей, не имея на это позволения и не зная пароля[439]. Попав в руки Эльджигидея, Джамуха мог забыть о снисхождении. Предсмертные слова он посвятил Тэмуджину, говорил о его посредственных способностях, о том, что он разгромил кереитов только благодаря отваге воинов из племен уруут и мангут, а найманам нанес поражение только благодаря доблестным «четверым псам». Похвалил он Тэмуджина лишь за то, что он смог найти превосходного мастера по изготовлению доспехов. Потом Джамуху увели, и его разрубил на куски Эльджигидей с прислужниками[440].

Это было необычайно жестокое, зверское наказание, значительно отличавшееся от стандартной казни Алтана, Хучара и Даритая. Расправа с Джамухой запятнала имя Чингисхана не меньше, чем убийство Наполеоном герцога Энгиенского через шесть столетий[441]. Вне зависимости от того, вызывались ли его действия хитроумием двойного агента, просчетами или элементарной глупостью, Тэмуджин был перед ним в большом долгу. Без него не было бы и Чингисхана. Как заметил один русский историк, без Джамухи «девятибунчужное белое знамя[442] валялось бы в траве, рядом с отрубленной головой хана»[443][444].

Глава 4 Тэмуджин становится Чингисханом <empty-line/>

1205 год, когда Тэмуджин зверски расправился с Джамухой, был насыщен событиями, и сам Тэмуджин почти все время находился в пути. Весной 1205 года он перешел через Алтайские горы и расположился в долине Иртыша, чтобы подготовиться к новой кампании — нападению на тунгутское царство Си Ся. У него было два побудительных мотива. Он понимал, что армии необходима постоянная активность, чтобы не поддаться искушениям дьявола и лени, и хан хотел испытать ее в битвах против нового противника: воинство тангутов почиталось как грозная сила. Формальным предлогом было обвинение тангутов в том, что они дали прибежище Нилхе в 1203 году. Пока Тэмуджин ограничился налетами и осадой двух городов — Лиджи (Лицзили) и Цзян (Лосы) и сознательно обходил основательно укрепленный Хара-Хото (Хэшуйчэн). Тангуты уклонились от прямого столкновения с монголами и выжидали, чтобы понять — краткосрочное это вторжение или долговременная кампания? Удовлетворившись результатами, Тэмуджин к концу года отвел свое воинство[445].

Параллельно он должен был усмирять меркитов, которые подобно многоголовой гидре после каждого поражения откуда-то набирались сил и возрождались. Меркиты создавали гораздо больше проблем, чем тайджиуты, татары, кереиты или найманы, которые уже влились в новую монгольскую империю. Войско, посланное укрощать их, загнало Тохтоа-беки в ловушку у не установленной историками реки, и он был убит. Множество меркитов и найманов, «не сдавшихся» и к ним примкнувших, утонуло, когда они пытались переправиться через другую реку, уходя от преследования[446]. Источники сообщают, что Тохтоа-беки был убит «шальной» стрелой, то есть не прицельной, и в него угодила одна из стрел, которыми монголы обыкновенно как градом осыпают противника в самом начале битвы, чтобы вызвать панику и сломать боевые порядки[447].

Но сыновьям Тохтоа-беки, включая и Кучлука[448], самого буйного из них, удалось сбежать. Тэмуджин снарядил поисково-карательный отряд, во главе которого поставил 29-летнего Субэдэя. Его наставления Субэдэю чаще всего цитируются авторами исторических трудов о Чингисхане:

«Если бы к небу поднялись, то разве ты, Субэдэй, не настиг бы, обернувшись соколом, летя как на крыльях. Если бы они, обернувшись тарбаганами, даже и в землю зарылись когтями своими, разве ты, Субэдэй, не поймаешь их, обернувшись пешнею, ударяя и нащупывая. Если б они и в море ушли, обернувшись рыбами, разве ты, Субэдэй, не изловишь их, обернувшись сетью-неводом и ловя их[449][450]».

В этом аллегорическом наказе можно заметить и налет мелочной опеки, напоминающей повседневный армейский инструктаж, что должно было вызвать у опытного командующего, каким и был Субэдей, реакцию типа sus Minervam docet[451]. Объяснить это можно, пожалуй, лишь тем, что Тэмуджин все еще сомневался в целесообразности поручать самостоятельное командование лицам, не монголам по рождению и воспитанию[452]. (Другую загадку ставит перед нами замечание автора «Тайной истории» о нововведении Субэдэя — железной колесницы с железной рамой и железными колесами. Это новшество наводит на мысль о тучности Субэдэя, хотя, скорее всего, хронисты перепутали прозвище, означающее «железный человек», с оборудованием)[453].

После триумфов 1205 года не оставалось никаких препятствий для того, что провозгласить создание новой монгольской империи с собственным императором. В следующем, 1206 году был созван великий курултай, или великое собрание, всех монгольских аристократов, съехавшихся где-то у истоков реки Онон. Под страхом отлучения обязывались прибыть все олигархи; на таких ассамблеях принимались самые важные решения: о военных кампаниях и стратегиях, законах, наследованиях, рангах и привилегиях. На большом открытом поле воздвигался гигантский шатер, покрытый парчой; деревянные колонны, поддерживавшие крышу, выстилались золотыми пластинами. На ассамблею были приглашены высокие зарубежные гости; многие из них приняли приглашение и приехали, в том числе посланник из Цзинь принц Вэй, будущий китайский император. Все иностранные гости получили щедрые дары[454].

Вначале рассмотрели официальное предложение аристократов Тэмуджину принять пост верховного правителя или в новой формулировке — титул Чингисхана. Это знаменитое имя вызывало и продолжает вызывать жаркие дискуссии. Одни доказывают, что оно означает «хан всех людей, живущих в юртах», другие находят ассоциации с водой и переводят имя как «хан океанов», третьи утверждают, что «Чингис» — дух света у монголов; большинство же все-таки склонны понимать имя в значении «всеохватный, вселенский властитель». Современная историческая наука предложила наилучший вариант: лютый, жесткий и твердый правитель, без какой-либо ассоциации со «всем миром или океанами»[455]. Тэмуджин ответил знати, что принимает пост и титул при условии, если все монголы независимо от статуса будут подчиняться ему беспрекословно и исполнять приказы, будут готовы отправиться хоть на край света и предать смерти любого человека по его повелению. Все присутствующие выразили согласие и принесли клятву. Затем он был приведен к присяге как Чингисхан. Потом его подняли на троне из белого войлока, дали в руки золотой меч, трижды подбросили в воздух и пронесли по открытому полю, где проходил курултай, под аккомпанемент оглушительных криков восторга и одобрения. Показали и эмблему хана: с рогами яка и четырьмя черными конскими хвостами[456].

После торжественной церемонии состоялось пышное пиршество: невозможно сказать, сколько было сварено мяса в котлах и сколько было выпито кувшинов кумыса. Перед Чингисханом блестело золото и серебро, лежали кипы мехов, шелков и парчи. У входа в шатер развевалось белое знамя с девятью остриями, символизировавшими девять монгольских племен: священное у монголов число девять и белый цвет означали, что Чингисхан — баловень судьбы[457]. Все последующие дни Чингис занимался тем, что одаривал самых верных соратников и реформировал систему управления империей. Курултай 1206 года был переломным событием, вехой, ознаменовавшей рождение совершенно нового государства, в котором вся жизнь будет построена на других принципах. Тридцать одно племя общей численностью два миллиона человек должны были теперь внимать каждому слову Чингиса. Его царство занимало огромную территорию, простиравшуюся на 1000 миль с востока на запад от Хингана до Алтая и на 600 миль с севера на юг от озера Байкал до южных границ пустыни Гоби[458].

Весь май 1206 года Чингисхан выпускал указы, награждая близких, друзей и сподвижников и всех тех, кто оказал ему особые и запоминающиеся услуги. Первыми в этом списке стояли Боорчу и Борохул. Боорчу был его давним другом, а Борохул спас жизнь Чингисхану в молодости во время происшествия, не описанного в «Тайной истории». Боорчу получил титул командующего правым крылом монгольской армии — этот титул отмечал его значимость и важность, а не реальное командование правым крылом — и удостоился освобождения от наказания за девять проступков, которые заслуживали бы смертной казни по новому законодательству, предложенному вскоре Чингисханом. (Основные принципы и положения кодекса уже были ратифицированы курултаем.) Борохул тоже получил освобождение от кары за девять возможных будущих провинностей[459]. Чингисхан сказал этим двум особо приближенным воинам, что во все времена они не будут получать от него военные приказы, которые будут даваться всем высшим военачальникам, таким как Субэдэй, Джэбэ и Мухали. Почему же? — удивились они. «Ваш статус слишком высок, чтобы я давал вам команды», — ответил он, объяснив, что они занимают положение чуть ниже хана, но выше всех других старших полководцев[460].

Мухали тоже стал командующим левым крылом армии в награду и за спасение жизни Чингисхана, когда тот попал в засаду, за несгибаемое мужество и отвагу и за то, что отец его погиб, помогая Чингисхану избежать пленения найманами[461]. Шиги-Хутуху, всегда склонный к капризам, явно завидовал Борохулу, Боорчу и Мухали, и Чингисхан, привыкший потворствовать его слабостям, дал ему освобождение от наказания за девять проступков и назначил верховным судьей[462]. Вознаграждения удостоился и Джурчедай, правда, менее почетного: ему дали в жены высокородную девушку за три подвига — ранение стрелой Сэнгума Нилху, первоклассную разведку и достойный вклад в разгром найманов и кереитов[463]. Освобождение от наказания за девять проступков получил Джэлмэ[464]. Очень способного Найа Чингисхан назначил заместителем командующего левым крылом, но ему иногда приходилось брать на себя командование «левым центром» армии[465].

Чингисхан не забыл отметить наградами и людей менее знатных. Табунщики-конюхи Кишлих и Бадай, предупредившие о заговоре Нилхи, были отпущены на волю, получив собственность, а Сорхан-шире, тоже заслуженному человеку, была предоставлена возможность выбора, и он попросил дать ему большой надел конфискованных меркитских земель[466]. Некоторые его сподвижники получили престижные повышения в чинах. Усун, Дегай, Хунан и Кокоцос в ранге беки стали заместителями Джучи, а Кокоцоса Чингисхан еще приставил к Джагатаю, чтобы он следил и докладывал хану о глупых и неосторожных поступках непутевого второго сына[467].

Затем Чингис объявил, что его кабинет будет состоять из «паладинов», которые по положению будут ниже хана, но выше всех других сановников. Он уже назначил в него четверых витязей-кулюков, или «боевых коней» — Боорчу, Борохула, Мухали, Чилауна — и четверых «дворовых псов», или «гончих» — Субэдэя, Джэбэ, Джэлмэ и Хубилая. Чтобы уложиться в магическое число «девять», Чингисхан добавил к ним фаворита Шиги-Хутуху[468]. Несмотря на идеальный подбор кандидатов, он не смог избежать аномалий и противоречий. Одной из таких странных деталей было то, что статус двоих витязей — Боорчу и Борохула — был выше, чем остальных семи. Кроме того, Джэбэ и Субэдэю не было даровано освобождение от наказания за девять проступков, хотя позднее они получили титул «орлок» (примерно соответствуют званию фельдмаршал). Еще одно недоразумение заключалось в том, что Хубилай, хотя и возглавлял планирование и проведение военных операций, должен был разделять ответственность с неким Бедууном, о котором неизвестно ничего, кроме того, что он раздражал Чингисхана своим упрямством[469].

Раздача даров и наград была самой легкой частью забот Чингисхана в 1206 году. Труднее всего было реформировать социальную и административную систему так, чтобы покончить со старыми племенными, клановыми и региональными узами верности и долга и дать возможность каждому обитателю великой империи осознать себя монголом. Он поставил перед собой цель добиться mutatis mutandis[470] примерно такого общественного устройства, при котором нет ни клановых, ни родовых различий, как в послании апостола Павла: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[471] [472]. Как можно искоренить разделение людей на кереитов, найманов, борджигинов, тайджиутов и т. п.?

Чтобы понять почти непреодолимые трудности, ожидавшие Чингисхана, надо попытаться представить себе ситуацию, в которой он тогда оказался. Монголы как единый народ были разделены на кланы, но и сами кланы были раздроблены. В начале XII века существовали ханский клан, «внутренние кланы», ассоциированные с кланом хана бракосочетаниями или принудительными пактами верности, и «внешние кланы», враждебные хану или временно выказывающие ему верность вследствие военного поражения или экономической маргинализации[473]. Кланы тоже разделялись на группы в зависимости от характера обока или урука. Обоком считалось происхождение от далекого мифического предка, а уруком — от предка недавнего и хорошо известного, например, от Хайду или Есугея. Эти этнонимы могли еще называться «черной костью» и «белой костью». Браки заключались между представителями «черной» и «белой» кости, но не в рамках одной из них[474].

Клан борджигинов, обок, вел свое происхождение от мифического Бодончара, монгольского Ромула, рожденного после смерти отца от луча божественного света. Однако у этой истории есть и не менее былинное дополнение о происхождении Бодончара от серо-голубого волка и рыжей лани, прародителей всех монголов[475]. Мало того, обок разветвлялся и дробился на новые кланы, которые, в свою очередь, тоже разветвлялись и дробились, образуя побочные генеалогии. Поскольку весь процесс отличался текучестью и произвольностью, очень трудно составить ясное представление о структуре степных сообществ и отношениях между родами и кланами[476]. Парадоксально, но «подобающими», более жизненными, оказывались мифологические, а не действительные генеалогии, так как придворные и слуги, неродственные вождю, признавались членами того же самого обока.

Но это еще не все. Некоторые особенно независимые вожди отделялись и создавали свои кланы с собственными придворными; известны флибустьеры, первоначально ассоциированные с Тэмуджином. Кланы разъединялись на подгруппы и вновь срастались в образования, являвшиеся по сути новыми кланами[477]. В результате порождалось хаотичное нагромождение кланов, семейств и отдельных альянсов, борющихся за свое место под солнцем. Любой аристократ мог заявить о праве на то, чтобы стать вождем клана, и видел в соседе прежде всего потенциального врага. Если в племени даже и создавалась на какое-то время атмосфера политической слаженности, то в нем все равно отсутствовала сколько-нибудь различимая особая культура[478]. Неслучайно Монголию XII века иногда сравнивают со страной чудес, в которую попадает Алиса, царством абсурда и путаницы. Любое политическое образование, основанное на племенных, клановых и родословных связях, нестабильно от природы: в нем нет социальной сплачивающей среды. Оттого все кочевые империи до Чингисхана появлялись и исчезали как миражи[479].

Только гений Чингисхана мог уловить необходимость не только слома старой системы, но и сохранения одного из ее важнейших инструментов — нукеров, верных напарников военачальника. Крайне сложно описать функциональную роль нукера. В какой-то мере она сопоставима с ролью комита римского императора, но, пожалуй, у нукеров больше сходства с хускарлами, гвардейцами англосаксонских правителей[480]. Если могущественный вождь племени способен обеспечить достойную поживу и защиту от внешних угроз, то простой монгол не будет разбираться в нюансах мифических и реальных генеалогий.

Чингисхан превосходно знал слабости человеческой натуры и понимал, что в глубине души каждый монгол хотел бы стать ханом или по крайней мере сохранять свою свободу и независимость. Рядом с традиционным почтительным отношением к хану и всаднику в душе монгола всегда соседствовали индивидуалистические и даже анархические устремления. Удовлетворить такой менталитет, обиженный тем, что никогда не станет ханом, можно было лишь большими количествами награбленного добра[481]. Надо было внушать верность хану, а не племени или клану, и такую верность можно было поддерживать только достаточно весомыми наградами и дарами. Чингисхан понимал бесперспективность политической базы, построенной лишь с опорой на аристократию: интересы своего племени она всегда поставит выше интересов верховной власти или державы (отсюда поощрительные действия на принципах меритократии — награждение конюхов и табунщиков на курултае 1206 года). Тогда еще разрыв в благосостоянии между олигархами и простолюдинами, владевшими большими стадами скота, не был столь разителен, как в более поздние времена. Чингисхан назначил нукерами менее высокородных аристократов, простолюдинов и даже возвышал бывших крепостных; кичливую знать он ублажал иными средствами[482].

При поддержке верных паладинов и простонародья в великом совете, которое могло не согласиться с ним в деталях, но не в стратегии, Чингисхан мог ставить перед собой любые цели. Для построения сверхдержавы ему был необходим постоянный приток материальных ресурсов и богатств, а это означало перманентную потребность в завоеваниях; чересчур длительный период мира мог расслабить стражей его нового государства.

Чингисхан был и превосходным тактиком. Он понимал, что слишком быстрые перемены могут насторожить и оттолкнуть людей, и поэтому действовал осмотрительно, создавая видимость последовательности и преемственности[483]. Великий новатор создавал военизированный режим, но закамуфлировал его десятичной системой устройства. Он изобрел новый тип клановых связей, фактически повторив давнюю десятичную схему под другим соусом и подтвердив преемственность старой традиции мифических родословных. В сущности, Чингисхан совершил двойной трюк — породил умозрительные, мифические клановые построения, основанные на первоначальных схемах, которые тоже были надуманными[484].

Основу военно-государственного устройства после 1206 года составляли два новых структурных образования — тумен и кешик. Тумен в буквальном смысле означал войско численностью десять тысяч человек, что примерно соответствовало размерам римского легиона; кешиком называлась преторианская гвардия Чингисхана. Но самым главным его нововведением была обязательная воинская служба для всех мужчин в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет. Армия численностью 95 000 человек состояла из десятков (арбанов), сотен (ягунов), тысяч (минганов) и десятков тысяч (туменов). Все мужчины, женщины и дети Монголии, население которой тогда составляло около двух миллионов человек, приписывались к минганам, и каждый знал, что на ратном поприще и надо проявлять свою верность[485]. Минганы функционировали как основные политические, социальные и военные ячейки нового государства Чингисхана, хотя в истории наибольшую известность получили тумены. Минганы должны были заменить кланы, племена и родовые сообщества в формировании монолитной монгольской нации.

Примечательно, что Чингисхан ставил во главе этих новых военизированных формирований и бывших пастухов и плотников. Возможно, до 20 процентов военачальников были назначены Чингисханом исключительно с учетом их особых талантов, около 10 процентов были его прямыми или приемными родственниками и остальные 70 процентов представляли класс традиционных племенных вождей. Все они наделялись правом владеть военной поживой, когда хан объявлял «открытый сезон», и охотничьими трофеями[486]. Всем назначался испытательный срок, и любой начальник мог быть уволен, если не исполнял должным образом свои обязанности или не удовлетворял требованиям хана. Все командиры минганов подчинялись командующим туменами, темникам, самым верным друзьям хана.

Характер отношений между «паладинами» и темниками не совсем ясен. Логично было бы всех их назначить темниками, но Чингисхан предпочел не делать этого[487]. Хорчи, которого на курултае наградили лишь семью прелестными девушками, был послан командовать туменом у лесных народов Сибири. Получил назначение темником и Хунан, который в качестве значительной фигуры больше нигде и ни по какому другому поводу не упоминается. Темниками стали также Наяа и Бучжир, которые не были паладинами[488]. С другой стороны, в «Тайной истории» без каких-либо объяснений утверждается, что Субэдэй и Джэбе получили под командование всего лишь минганы, хотя и были паладинами. Более того, другой паладин Чилаун вообще остался без поста командующего[489]. Из всех паладинов только Мухали, Боорчу и Хубилай были назначены командовать туменами. Непонятно также, почему Чингисхан не назначил военачальником Борохула.

Десятичная система военно-государственного устройства не уничтожила клановость, но она позволяла Чингисхану обходить традиционные механизмы племенной субординации. Найманы, кереиты и другие покоренные племена были раздроблены и рассеяны по всей Монголии, чтобы они больше не смогли объединиться. Начальники минганов решали, где и как будут жить их люди, но последнее слово всегда было за великим ханом. Реально командующих туменами было восемьдесят восемь, а не девяносто пять: в силу особого благоволения хана самые верные племена — унгираты, онгуты и икересы — удостоились права создавать свои объединения, поэтому по одному единому командующему было у трех туменов унгиратов, у пяти туменов онгутов и у двух туменов икересов[490] под страхом смертной казни запрещалось покидать свое соединение и переходить в другое[491].

Из этого эмбриона и родилась государственно-административная система монгольской империи. По мере расширения географии завоеваний требовалось вносить усовершенствования в эту систему прежде всего для управления отдаленными территориями, вводить новые должности гражданской администрации технократов и финансовых экспертов и так называемых семуренов и дарухачи, наместников императора, хотя все эти новшества появились в двадцатые и тридцатые годы[492]. Пока же Чингисхан проводил реорганизацию, сравнимую со знаменитыми реформами Клисфена в Афинах в начале VI века до нашей эры. Аналогия оправдана, поскольку Клисфен трансформировал политическую базу в Афинах, заменив традиционное родовое деление на территориальные «кланы» согласно местожительству или «дему»: жители теперь должны были именоваться не по отчеству, а по названию местности, родового «дема», деревни. Там тоже присутствовала десятичная система и существовали мифические родственные группы или фратрии, члены которых вели свое происхождение от древних предков, затерявшихся во мгле античной мифологии. Демы объединялись в тридцать триттий, а в каждом десятке новых племен должны были создаваться три особых триттия: один — городской, один — прибрежный, один — внутриматериковый[493].

И наконец, феномен «супертрайбализма» из возможности, которая постоянно присутствовала в монгольской истории и упускалась вследствие фракционности и недальновидности вождей, стал реальностью. Используя книжный язык политологии, можно сказать, что мы наблюдаем типичный процесс «государственного строительства». Прежние попытки проводить политику панмонголизма преследовали кратковременные цели максимизировать военные успехи[494]. Чингисхан блистательно разрушил старую клановую систему, заменив ее, по выражению одного комментатора, «реформатированной десятичной клановой структурой»[495]. Новое сословие сановников не могло передать по наследству свои привилегии детям, поскольку меритократическая система «вознаграждения по способностям и заслугам» исключала непотизм и кумовство. Лишь одна проблема, связанная с открытым приемом на службу, как это казалось «старым монголам», могла возникнуть со временем, когда в минганах и туменах большинство с неизбежностью будет состоять из представителей покоренных народов[496].

Критики Чингисхана иногда подвергают сомнению его достижения, педантично указывая на то, что десятичная система искони принадлежала киданям, одно время доминировавшим в степях. Но такими упрощенными замечаниями вряд ли можно умалить историческую роль Чингисхана и его монголов. Они во многом шли непроторенными путями, проявляя самобытность и находчивость, не всегда удобную и приятную для соседей. Их идеология была глобалистской, они были способны молниеносно мобилизоваться, преодолевать огромные расстояния и вести немыслимо опустошительные войны. В своем менталитете и образе жизни они многое переняли из других культур, в том числе от тюрков, персов, китайцев и киданей[497]. И новое государство Чингисхана было самобытное, не простое скопление племен, а унитарное национальное образование, созданное путем слома старой клановой системы, перераспределения отдельных элементов, сращивания и слияния их в новое государственное содружество.

Есть смысл еще раз напомнить о том, насколько Чингисхан смог революционизировать степное сообщество. Изначально монголы жили семьями, которые эволюционировали в кочевые группы из пятидесяти до сотни человек, переросшие в кланы, по определению означавшие фракционность и разлад. Бытовало фактическое рабство или, по крайней мере, вассальная зависимость — бедные семьи отправляли сыновей в услужение вождю клана в обмен на обеспечение средствами для существования. Такие молодые люди (их называли «отогу боолод») не могли уйти от хозяина, в отличие от свободных соплеменников[498]. Два главных монгольских клана — тайджиуты и борджигины — постоянно враждовали по любому поводу, спорили даже по поводу того, кто из них проявляет больше милосердия в отношении крепостных (историки сделали вывод, что борджигины)[499]. В каждом племени, предположительно, были традиционные «сыны света», «нируны», и менее достойные существа «дарлекины»; оба клана считали себя «нирунами», относя соперника в категорию, можно сказать, «морлоков»[500][501]. Взаимодействие могло быть только во время охоты за добычей или грандиозного налета. Чингис родился, когда монголы все еще платили дань цзиньцам и были «маленьким народом, глупым народом, жадными и грубыми варварами». После реформ 1206 года отдельные индивиды и целые племена сражались бок о бок с воинами, которых прежде следовало убивать: Чингисхан мудро определил безопасную численность побежденных кереитов, найманов и других племен в каждом мингане[502]. До Чингисхана племена Монголии сражались только за поживу или в гражданской войне за наследие. После 1206 года можно было не только вдоволь поживиться добычей, но и возникла новая атмосфера в войсках, позволявшая каждому человеку прославиться без того, чтобы автоматически приписывать подвиги таланту полководца, как это случалось раньше.

Но были и негативные моменты. Вместе с водой — родословными и другими атрибутами клановой системы — Чингисхан выбросил и ребенка — включая и традицию взаимоотношений «анд», которая стала отмирать после 1206 года. Наряду с возникновением того, что мы называем государством, чему способствовала крупномасштабная мобилизация всего населения, углубилось неравенство в богатстве, статусе и рангах; парадоксально, но меритократия породила новый класс «жирных котов»[503]. Безусловно, все эти тенденции взаимно переплетались, однако именно новая вера в небывалые экономические возможности погубила значимость отношений побратимства. Как верно заметил один историк, «после унификации Чингисханом жизни в степях отмерла необходимость во взаимоотношениях анд, поскольку вожди кочевников стали неотъемлемой частью нового императива и утратили свою автономию»[504].

Последним необходимым дополнением к новой системе государственного устройства стало формирование собственной версии преторианской стражи — кешиктенов. О степени милитаризации нового государства свидетельствует статистика. До 1206 года у Чингисхана было 150 телохранителей: 80 ночных и 70 дневных стражей. После курултая 1206 года Чингисхан довел численность дневной стражи до 10 000 человек, утвердив, кроме того, 1000 человек ночными стражами и 1000 человек колчаноносцами[505]. Они и составляли знаменитый кешик Чингисхана. Резкое увеличение численности стражи не имело никакого отношения к безопасности: после успешного завершения монгольских войн угроза хану значительно снизилась, но именно такой железной хваткой Чингисхан брал в руки свою новую государственную систему. Для того чтобы обеспечить преданность командующих минганами, да и всех власть имущих в своем государстве, Чингисхан призвал на службу, по крайней мере, одного сына из каждой семьи фактически в качестве заложника и гаранта хорошего поведения[506]. Забирая детей в возрасте пятнадцати лет и приобщая их к нормам меритократии и безусловной верности хану, Чингис создавал воинство, абсолютно преданное ему и его государству и чуждое клановым ценностям, народным обычаям и традиционному флибустьерству. Многоплеменная элита исполняла только приказы Чингисхана.

В основе преданности лежала правдоподобная видимость того, что Чингисхан знал в лицо и имена каждого кешиктена из 10-тысячной стражи; имена, которые он не помнил, ему нашептывали приближенные: этот феномен потом в точности повторит Наполеон[507]. По обыкновению Чингисхан предельно точно определял обязанности стражи и колчаноносцев: к примеру, ночным стражам запрещалось покидать лагерь, несмотря на опасность, если, конечно, вылазку не устраивал сам хан. Дисциплина была суровая. За пропуск дежурства в первый раз полагалось наказание из трех палочных ударов, во второй раз — семь палочных ударов, а в третий раз — тридцать семь палочных ударов и ссылка в места не столь отдаленные. Начальникам стражи не разрешалось снимать с дежурства кого-либо без позволения самого хана, бить стражников (если они не уходили с поста) и казнить. Стражникам за хорошую службу полагалось вознаграждение деньгами, выпивкой и женщинами, и, кроме того, по своему положению они были выше армейского воина, включая и командующих минганами[508]. Возникала абсурдная ситуация: Субэдэй и Джэбэ теоретически уступали любому стражнику в кешике, хотя командовали минганами и входили в узкий круг из девяти самых преданных паладинов.

Кешик был типичным примером военной паранойи Чингисхана. Военное формирование постепенно взяло на себя и гражданские функции, превратившись одновременно и в штабной колледж, и в школу для подготовки гражданской администрации. На его основе были организованы десять ведомств, на которые возлагались определенные задачи — от обслуживания двора, кухни, лагеря, ухода за стадами скота и табунами лошадей до отправки посланников в зарубежные миссии[509]. С годами Чингисхан все чаще использовал стражу в роли гражданских администраторов: в соответствии с привычными аномалиями в его системе эти люди, занимавшие скромные должности в охране, назначались на высокие посты в имперской администрации[510]. Ночные стражники также участвовали в разрешении судебных дел наравне с верховным судьей Шиги-Хутуху[511]. Кешик сыграл главную роль в становлении администрации будущей монгольской империи[512].

Система управления империей, созданная Чингисханом, была столь эффективной, что она пережила несколько лет острейшей фракционности, последовавших за смертью его сына и преемника Угэдэя в 1241 году, перед тем как окончательно распасться. Сам Чингисхан подорвал почти совершенное государственное устройство, проявив обыкновенную человеческую слабость, когда пошел на уступки сыновьям, недовольным решениями 1206 года. В общем-то, их недовольство было надуманное. Толуй был назначен главнокомандующим армией. Джучи заведовал всем охотничьим хозяйством. Джагатай должен был повсюду наладить исполнение Ясы, нового законодательства Чингисхана, а Угэдэй был верховным управляющим империи[513]. Но все они, кроме Толуя, были в ранге командира мингана, а таких тысячников в империи насчитывалось более чем девяносто. Им не нравилось и то, что Чингисхан использовал их как пешки в своих играх с завоеванными народами, женил на чужеземных принцессах: Угэдэю дал в жены найманку Дорегене, вдову меркита, а Толую — кереитку Сорхахтани[514]. Они даже не могли жить там, где им бы хотелось; Чингисхан сам назначал местожительство своих главных командиров, а те, в свою очередь, определяли, где жить начальникам минганов, а тысячники указывали, где жить сотникам, и т. д.[515]

В 1209 году Чингисхан объявил новое деление империи, распределяя между сыновьями войска, земли и деньги. Система апанажей в средневековой Европе означала дарение земли или денег младшим сыновьям королей, но в Монголии принцип дарения младшему сыну применялся только в отношении наследуемых земель. Здесь Чингисхан и совершил свою самую большую ошибку. Создав централизованную бюрократию, игнорировавшую традиционные узы родства, он восстановил их под давлением сыновей.

Сначала Чингисхан распределил войска. От всей армии 44 500 воинов он выделил для своей семьи. Джучи получал 9000 воинов, Джагатай — 8000, Угэдэй и Толуй — по 5000. Хасару выделялись 4000 воинов, Бельгутаю — 1500, любимцу хана Эльджигидею — 2000, а Оэлун и Тэмуге на двоих — 10 000[516]. Мать Чингисхана обиделась, спросив: почему ей надо делиться с одним из сыновей?[517] Сыновья и братья наделялись также и землями. Джучи даровались земли на Иртыше и далее на запад, «куда только смогут доскакать наши кони», что в итоге означало завоевание всей Евразии и России. Джагатаю достались Западный Тянь-Шань и бассейн реки Тарим, а позднее он завладел Западным Туркестаном, и его владения простирались от Самарканда до государства Каракитаев. Угэдэй получил Джунгарию, западные склоны Алтая и территории на востоке и северо-востоке озера Балхаш — то есть в сущности бывшие земли найманов. Толуй, младший сын, как и полагалось по монгольским традициям, унаследовал Центральную Монголию. Отпрыски Хасара завладели землями в долинах рек Аргунь и Хайлар, а Тэмуге после 1219 года наследует вассальное государство Корею[518]. Апанажи будут называться улусами, вместе с территориями перейдут в собственность и люди в качестве подданных, луга и пахотные угодья для пропитания населения и подати для поддержания двора и достойного уровня жизни. Сама система улусов требовала перманентных завоеваний, поскольку доходы обеспечивались в основном данью[519].

В то же время система улусов создавала и проблемы, которые перевешивали их достоинства. Хотя апанажи, дарованные сыновьям, не предназначались для того, чтобы из них в будущем выросли независимые царства, эта опасность всегда существовала, и с неизбежностью так и случилось, а мы получили еще один пример той роли, какую играют в истории непредвиденные обстоятельства. Чингисхан вследствие обыкновенной родительской слепоты утерял проницательность и дальновидность[520]. Он даровал сыновьям улусы, исходя из того, что они будут ими заниматься, развивать, возмещать затраты, однако, кроме Джучи, никто больше его надежд не оправдал. Предполагалось, что они будут также содержать войска, пополнять казну, подчиняться отцовскому надзору, но сыновьям не по нраву пришлись любые ограничения.

Чингисхан попытался разрешить проблему неповиновения сыновей и исключить возможность бунта, назначив в апанажи политических комиссаров (яргучи)[521]. Эти люди должны были стать его «ушами и глазами», проводить переписи и оценку наличной добычи и богатства с тем, чтобы доходы улусов распределять между сыновьями и центральной властью[522]. Со всей очевидностью возникали вопросы, касающиеся коррупции и растрат. Желая избежать этих трудностей, Чингисхан назначил сборщиков налогов (дарухачи)[523], которые должны были обеспечить поступление в казну 70 процентов налогов на шелк. Регулярное и организованное взимание налогов было непривычно для кочевого образа жизни (в отличие от набора рекрутов на войну) и для властей представляло серьезную проблему; сами кочевники решали ее очень просто — переезжали в другое место[524].

Еще одну непростую проблему создавало отсутствие четких границ между улусами, из-за чего возникали споры и раздоры как между братьями, так и между братьями и местными правителями. Система улусов не действовала в соответствии с замыслами Чингисхана: ведь он же хотел властвовать со стороны и давать определенную свободу местным владыкам, пока они исправно платили подати. Альтернативой этому могла быть только дорогостоящая военная оккупация. Заносчивость сыновей тоже создавала головную боль: сановники Чингисхана неизбежно вступали с ними в конфликт, когда они чересчур рьяно защищали свой суверенитет и достоинство. Чингисхану приходилось приставлять к ним командующих гарнизонами из числа своих кешиктенов, чтобы напоминать сыновьям, кто здесь главный[525].

В крайнем случае, непослушных отпрысков можно было вызвать на суд великого монгольского собрания (яргу), единственного органа власти, наделенного полномочиями расследовать проступки чиновников, неправомерные действия вассалов и фракционеров в государевой семье. На таких процессах в роли обвинителя обычно выступал Бельгутай, Чингисхан вызывал экспертов в стиле инквизиции, а царевичей защищали советники-адвокаты[526]. Чингисхан очень остро реагировал на любые проявления (реальные или надуманные) неуважительного к себе отношения со стороны сыновей, и не раз помощникам приходилось отговаривать его от намерений предать казни кого-нибудь из них за неповиновение.

Но самая большая проблема создавалась тем, что свободы, предоставленные улусам, вступали в противоречие с общим правилом, устанавливавшим, что империя является собственностью всего государева семейства, а в силу того, что Чингисхан отождествлял себя с государством, и всего государства[527]. Это был классический пример конфликта частной собственности и общего блага. Отчасти по этой причине и отчасти из-за опасений гражданской войны после своей смерти Чингисхан в последний год жизни сократил численность войск, приписанных к семье, с 44 500 до 28 000 человек. Толуй, как главнокомандующий армией, в войске не нуждался, троим другим сыновьям и их потомкам предназначалось по четыре тысячи воинов. Главными бенефициариями в данном случае оказались Эльджигидей, Тэмуге и Кюльхан, сын Чингисхана от любимой жены Хулан, которым прежде полагалось гораздо меньше воинов[528].

В один из дней 1207 или 1208 года (точную дату установить невозможно) Чингисхан столкнулся с неожиданной домашней проблемой. Его главный шаман Теб-Тенгри (имя от рождения Кокочу), старший из семи сыновей Мунлика, верно служил Чингисхану уже более двадцати лет. Именно он первым провозгласил Тэмуджина ханом борджигинов, и он же на курултае в 1206 году объявил Чингисхана посланцем Неба. Теб-Тенгри засвидетельствовал, что до пришествия спасителя Чингисхана в степях не стихала «война всех против всех»[529]. Возможно, Теб-Тенгри считал, что заслужил высоких наград, в то время как их удостоились Боорчу, Мухали, Джэлмэ и другие паладины, всякие пастухи и «ничтожные людишки».

Как бы то ни было, после курултая 1206 года он повел себя отчужденно и замыслил свергнуть Чингисхана: разве он — не верховный жрец, имеющий доступ к самому богу Неба? И его титул Теб-Тенгри означает не что-нибудь, а «Всенебесный».

Шаман начал подговаривать братьев и сеять недовольство среди «старых монголов», внушая им, что их выбросили на помойку, а все награды и привилегии достались новым нукерам Чингисхана, темникам и ночным стражам[530]. Теб-Тенгри решил нанести удар по самому слабому, как ему казалось, месту в семействе Чингисхана — его отношениям с братом Хасаром. Такая возможность представилась, когда Хасар возвратился после неудавшейся попытки приструнить бунтарей в племени хонхотан. Чингисхан в гневе устроил ему выволочку за проявленную слабость, а Хасар, обидевшись, в полном расстройстве выбежал из юрты[531]. Тогда-то шаман и приступил к реализации своего злого умысла. Хасар отсутствовал целых три дня, и за это время Теб-Тенгри успел вселить в хана подозрения, будто Хасар готовит против него мятеж.

Чингисхана не надо было долго убеждать в этом, у него уже накопилось немало претензий к брату. Хасар повел себя двулично во время длительного противостояния с Тоорилом, брату даже пришлось приказать обезглавить посла Тоорила в доказательство своей верности[532]. Кроме того, после казни Сэчэ-беки, Джамухи, Алтана и Хучара единственным реальным претендентом на ханский престол в случае государственного переворота действительно оставался только Хасар. И последний и очень неприятный раздражитель, возможно, хитрая задумка: Теб-Тенгри сообщил, будто Хасар брал за руку Хулан, любимую жену Чингисхана. Великий хан, не задумываясь, приказал схватить брата и приготовить к казни. Хасару завязали рукава, сняли с него пояс и шапку, символы монгольской свободы — и заковали в цепи.

Затем и произошел один из самых драматических эпизодов в семейной летописи Чингисхана. Он выдал мать замуж за Мунлика, желая приручить трудное семейство[533]. В юрте Мунлика Оэлун слышала, как братья похвалялись измывательствами над Хасаром. Почувствовав неладное, она вскочила на белого верблюда и всю ночь гнала его до ставки Чингисхана. Здесь она кинулась в ноги к сыну и стала умолять его пощадить Хасара. Сначала Чингисхан бычился, но она рассердилась и набросилась на него с такими словами, что самодержец смутился, поднял мать и пообещал, что ничего не сделает Хасару ради ее покоя и своей любви к ней[534].

В действительности трое самых доверенных нукеров — Боорчу, Мухали и Борохул — убедили хана в исключительной неразумности казни Хасара. Чингисхан последовал их совету, но решил изыскать другой способ наказать брата: публично унизить его. На курултае в 1206 году Хасару было назначено 4000 воинов, теперь он оставил ему только 1400. Будто бы это и стало причиной смерти матери Оэлун[535]. С определенной уверенностью можно лишь говорить о том, что она в самом деле скончалась вскоре после эпической ночной езды на верблюде. В 1211 году Чингисхан начал вторжение в Китай; на фронт, естественно, был послан и Хасар, где он по прошествии некоторого времени погиб[536].

Высокомерие и зазнайство Теб-Тенгри еще больше возросли после моральной расправы с Хасаром. Следующей жертвой он избрал Тэмуге, тоже брата Чингисхана. Поскольку на курултае в 1206 году 10 000 войск выделялись Тэмуге и Оэлун в совместное владение, что мать восприняла как оскорбление, и поскольку она, когда умирала, уже была женой Мунлика, то Теб-Тенгри потребовал, чтобы теперь все 10 000 человек были отданы его роду, лишая таким образом Тэмуге каких-либо прав[537]. Но Чингисхан ничего не предпринимал, говоря приближенным, что Теб-Тенгри горячится, поднимает бурю в стакане, которая скоро утихнет.

Искушая провидение, Теб-Тенгри нагло объявил, что 10 000 войск принадлежат только ему. Тэмуге возмутился, примчался в юрту Теб-Тенгри, потребовал, чтобы он отрекся от своих слов и признал законность его прав. Теб-Тенгри не только отказался сделать это, но и заставил братьев побить его с позором и принудить встать на колени перед шаманом; род Мунлика публично оскорбил принца крови. Чингисхан все еще, похоже, не знал, как ему поступить, пока Бортэ, лучшая советчица, не сказала ему: если хан не даст достойный ответ, то в следующий раз сам станет главной мишенью[538]. Чингисхан послал за Тэмуге и сказал ему, что уже вызвал Теб-Тенгри для разъяснений, но разрешает Тэмуге предпринять любые ответные действия по своему усмотрению.

Задиристый Теб-Тенгри явился в юрту Чингисхана в сопровождении шестерых братьев. Тэмуге, не говоря ни слова, схватил его за горло и вызвал на единоборство. Чингисхан выразил недовольство, запрещая устраивать такое неподобающее зрелище в царской юрте, и повелел дуэлянтам выяснять отношения снаружи; братья же должны были оставаться при нем. Оказавшись снаружи, Тэмуге кивнул своим телохранителям. Они схватили Теб-Тенгри и бросили наземь, сломав хребет, поскольку, согласно правилам, нельзя было проливать кровь аристократа. Тэмуге вернулся в ханскую юрту и сообщил, что дело сделано. Братья Тенгри, вначале оторопевшие, рассвирепели и бесцеремонно стали окружать хана, одновременно преграждая выход. Чингисхан позвал стражников; те моментально ворвались и скрутили буйных сыновей Мунлика[539]. Чингисхан подверг Мунлика публичному порицанию, а когда старик начал что-то говорить в свою защиту, резко оборвал его. Поведение сыновей заслуживало смертной казни, но Чингисхан решил ограничиться бесчестием семьи. Он повелел лишить Мунлика и его сыновей всех титулов, привилегий и льгот; отныне им предписывалось жить в глуши и под неусыпным надзором. Затем великий хан сделал публичное заявление о попытке совершить государственный переворот, указав: Теб-Тенгри пускал в ход руки против моих младших братьев, распускал дурные и клеветнические слухи; вот за это невзлюбило его Небо и унесло его душу и тело[540]. Потом еще Чингисхан принародно осудил Мунлинка за то, что он не контролировал сыновей, сказав, что если бы мог предвидеть, то уничтожил бы все семейство: знал бы я о ваших повадках, давно поступил бы так, как с Джамухой, Алтаном и Хучаром[541][542].

Конфликт, вызванный строптивым поведением Теб-Тенгри, интерпретируется по-разному. Одни историки видят в нем отражение борьбы между светской и духовной властью, подобие противостояния между Генрихом II и Томасом Беккетом в Англии, имевшего место сорока годами ранее. Допускается даже возможность того, что Чингисхан потворствовал кризису с тем, чтобы ликвидировать Теб-Тенгри, представлявшего последнюю преграду на пути к абсолютистской власти[543]. Весь инцидент лишь усиливал презрительное отношение, выражавшееся среди приближенных, к жрецам и шаманам, этим тунеядцам и паразитам, но с ними приходилось считаться, так как они имели влияние в народе, хотя и были совершенно бесполезны в войне, истинном мериле ценности человека[544]. В соответствии с другой точкой зрения, этот конфликт утверждал победу новой системы Чингисхана над старым режимом, основанном на родственных и клановых узах. Согласно старым обычаям степей, Мунлик и его род имели все права на наследование войска Оэлун; Чингисхан ясно дал понять, что теперь главными факторами являются его воля, его команды и его указы.

Затем он назначил новым шаманом баарина Усун-беки, повышая престиж нового сана беки, но еще не устанавливая, что отныне все жрецы будут подчиняться хану[545]. Он уже взял на себя многие функции верховного жреца и, по некоторым сообщениям, самым натуральным образом входил в транс, выступая в роли шамана[546]. И все же главным результатом свержения Теб-Тенгри стало снижение влияния шаманизма в Монголии и повышение значимости языческой космологической веры в небесное божество и других религий. Шаманизм в большей мере соответствовал той эре, когда монголы представляли собой набор воюющих, разъединенных племен, а поклонение Тенгри, небесному божеству, уже было созвучно мировой империи[547]. Найманы, удостоенные высоких государственных должностей, получили дополнительные возможности благодаря широкому распространению несторианского христианства после гибели Теб-Тенгри. Его уход из жизни означал триумфальное пришествие несторианских христиан, утверждению которых Чингисхан способствовал, видя в этой вере религию, ему не противостоящую[548]. Интересно, что даже после дискредитации Мунлика и его семейства Чингисхан и его сподвижники считали очень важным напоминать монголам заявление Теб-Тенгри о том, что хан — избранник бога[549]. Может быть, он интуитивно понимал, что нельзя слишком быстро загонять монголов в новую эру, что ускоренный темп перемен приведет их в замешательство и деморализует.

В то же время он был решительно настроен на то, чтобы утверждать в жизни свой новый свод законов с тем, чтобы земные интересы преобладали над религиозными чувствами, чтобы так называемые светские, мирские помыслы ценились больше так называемых священных, духовных. Подразумевая, что Теб-Тенгри фактически совершил предательство, Чингисхан провозгласил новую правовую норму, предусматривавшую смертную казнь за любые контакты с иностранной державой без его соизволения[550].

Еще одно замечание по поводу смерти Теб-Тенгри касается ее поразительного сходства с гибелью Джамухи, исключая, конечно, бескровное убийство шамана. Они оба обладали недюжинными способностями, перед обоими Чингисхан был в большом долгу и обоих безжалостно предал смерти, когда они стали для него бесполезны или начали представлять угрозу его гегемонии. Две смерти, произошедшие с временным разрывом в несколько лет, были страшным предупреждением для всех, кто посмел бы бросить вызов воле великого хана или его законам[551].

Одним из самых значительных нововведений курултая 1206 года было утверждение свода законов — Великой Ясы. Она обновлялась курултаем 1218 года и последующими общегосударственными собраниями. Этот документ можно рассматривать с разных точек зрения. Отчасти это был воинский устав, отчасти систематизация традиционных обычаев и табу степи, отчасти собрание различных идей, заметок и суждений самого великого хана и отчасти иллюстрация искреннего желания обдумать и предугадать проблемы, с которыми империя может столкнуться уже в ближайшем будущем.

Каждый из этих аспектов нуждается в детализации. Самая благодатная сфера — нормы, ценности, мифы, идеи и специфические особенности, характеризующие кочевой образ жизни монголов. Взять, к примеру, обычай забоя животных. Монголы укладывали животное на спину, успокаивали или держали, не давая брыкаться, пока мясник разрезал грудную клетку и обрывал аорту, вызывая обильное внутреннее кровотечение[552]. Вся кровь затем выкачивалась и использовалась для приготовления колбасы. Монголы редко забивали животных летом, но если какое-то животное погибало, его тушу разрезали на полосы и высушивали. Даже зимой на еду обычно забивали овец, если только не надо было забить лошадь по случаю важной религиозной церемонии[553]. Любые грубые действия, совершенные в отношении лошади, сурово наказывались, в том числе и случайный удар уздой или поводьями, не говоря уже о ранении или краже. Конокрад был злейшим врагом, потому что лошадь часто спасала жизнь человеку: в крайней нужде монгол вскрывал вену на ноге лошади, пил кровь и заклеивал рану. Запрещалось опираться на кнут, которым вы погоняете лошадь, и касаться кнутом стрел, потому что он был таким же священным, как и сам конь.

Общее благоговейное отношение к животному миру распространялось и на птиц, особенно птенцов. Очевидно, действовал инстинкт самосохранения: убийство детенышей неизбежно приведет к вымиранию всего вида[554]. Другие табу касались стихий. Особенно священным был огонь. Запрещалось вонзать в него нож и даже касаться им огня, нельзя было рядом с ним и колоть дрова: это могло означать, что и огню «отрубают голову». Боги огня тогда могут в отместку наслать лесные пожары[555]. Множество суеверий было связано с водой, видимо, в силу боязни гроз, часто случавшихся в Монголии и, вероятно, разрушительных, особенно когда они обрушивались на огромные стада в открытой степи[556]. Страхом, который вызывался сверканием молний (монголы верили, что их извергало животное, наподобие дракона), следует, очевидно, объяснять запрет на купание в струящейся воде весной и летом. Не врожденным отвращением к гигиене, как думали некоторые западные визитеры, а боязнью оскорбить духов воды, которые могут вызвать грозы и наводнения; по этой же причине запрещалось мочиться в воду или проливать что-либо на землю[557].

Табу, относившиеся к еде, тоже были связаны с опасениями навредить духам и демонам. Очень строго наказывалось выплевывание еды: нарушителя протаскивали через дыру в стене и казнили[558]. Запрещалось наступать на порог юрты хана. Обычным наказанием была смертная казнь, но когда Карпини и его монахи ненароком нарушили табу в 1246 году, им просто вынесли предупреждение: чужеземцы могли и не знать обычаев степей[559]. В дверном косяке и пороге для монгола заключался таинственный смысл: образы божеств домашнего очага находились по обе стороны дверного проема[560].

Большинство запретов Чингисхан счел необходимым включить в свой новый кодекс, но главная его цель состояла в том, чтобы создать атмосферу органичной солидарности в нации и государстве, разрушить старые стереотипы культуры и мышления и сформировать новую универсальную идеологию. Он сам и вложил в свою Ясу главное противоречие, пытаясь одновременно и сохранить преемственность, и разрушить старые корни[561].

К сожалению, все, что касается Ясы, является предметом жесточайших научных дискуссий. Главная проблема заключается в том, что кодекс не сохранился в письменном виде, уцелели лишь отдельные фрагменты неясного происхождения. Это дает возможность некоторым скептикам в академическом сообществе сомневаться в том, что Яса существовала в письменном виде, и даже предполагать, что она вообще представляла собой лишь набор отдельных высказываний, максим и афоризмов Чингисхана, так сказать, obiter dicta[562][563]. Скепсис выражается в самых разных формах. Некоторые авторы указывают на то, что в писаных законах не было никакого смысла, так как монголы были поголовно неграмотные. Другие утверждают, что для Чингисхана было важно насаждать веру в существование такого кодекса, даже если его и не было в действительности, поскольку это предоставляло ему свободу действий в обнародовании законов, которые в другом варианте воспринимались бы как приказания и указы деспота[564]. Арабский ученый Ибн Баттута в то же время заверяет нас в том, что полный текст документа действительно существовал в исполнении на уйгурском языке[565]. Так называемая «Великая книга Ясы», возможно, была неким справочным пособием для императора и имперских юристов наряду с публичными указами, широко применявшимися и известными под названием «билики»[566]. Имели хождение и «малые ясы» — сборники племенных и клановых обычаев, народных традиций и нравов. Они почитались, но если вступали в противоречие с Великой Ясой, то побеждали положения главного закона.

Если Великая Яса была действительно эзотерическим документом и, как и «Тайная история», была доступна только элите под предлогом того, что она священная или запретная, то возникает закономерный вопрос. Зачем кому-то понадобилось держать в неизвестности положения закона, которые в то же время надлежало соблюдать?[567] Такая ситуация неизбежно порождает проблемы почти библейского толкования Ясы, явно обреченного на искажения. Кроме хорошо известного принципа, гласящего, что незнание закона не освобождает от ответственности, существует и другое правило, уходящее своими истоками в глубокую древность и утверждавшее, что не может быть тайных законов: lex non promulgata non obligat[568]. Однако, судя по многим свидетельствам, аргумент «таинственности», несмотря на оригинальность, явно страдает экзальтацией. Сторонники этой точки зрения любят ссылаться на то, что о Ясе совершенно не упоминает великий персидский историк Рашид ад-Дин, хотя ясно, что уже тогда кодекс был признанной частью правого мирового поля и не нуждался в разъяснениях. Кроме того, другой не менее авторитетный историк, Джувейни, уделяет документу большое внимание, и его свидетельства можно игнорировать только в том случае, если к нему злонамеренно применить аргументы ad hominem[569][570].

Для понимания значимости Великой Ясы правильнее было бы сопоставить ее с другими знаменитыми правовыми кодексами в истории человечества. Можно найти, например, определенное сходство системы Чингисхана с известным вавилонским кодексом законов Хаммурапи, обычно датирующимся XVIII веком до нашей эры, не только в драконовских мерах наказания («око за око» у Хаммурапи), но и в положениях, касающихся семьи, наследства, отцовства, развода, сексуальных связей, коммерческих контрактов. В кодексе Хаммурапи выражено намного больше симпатии к труженику и потребителю (особые статуты о заработках погонщиков волов и хирургов и наказания для «шабашников»), чем в Ясе[571].

Другой пример правого кодекса древности являют законы Моисеевы, законы чистоты, личной гигиены, чистой и нечистой еды, жертвенности и жертвоприношений, моральные предписания об убийстве, воровстве, браке, разводах, прелюбодеянии, собственности, наследовании и т. п.[572] Эти темы отражены и в Ясе, как и другие созвучия с Пятикнижием. Сюжет зарабатывания выкупа невесты, пережитый Чингисханом в молодости в семье унгиратов, необъяснимо повторяет библейскую историю об Иакове, семь лет служившим Лавану за Лию и семь лет — за Рахиль. Оба кодекса осуждают скотоложство и содомию[573].

Можно сравнить Ясу и с другими знаменитыми кодексами, действовавшими в краях, далеких от мира Чингисхана. Кодекс Юстиниана VI века, в сущности, был компендиумом действующего римского права, включая публичное, частное и обычное право, все имперские распоряжения, начиная со времен Адриана, и все комментарии сведущих юристов. Здесь была более сложная и утонченная среда, чем мир степей Чингисхана, но и в этой среде опальных ересей и язычества господствовал менталитет надзора и контроля[574]. Некоторые аналитики утверждают, что даже кодекс Наполеона не свободен от монголизма, к примеру, в явных инквизиторских склонностях уголовного законодательства и в отсутствии прецедентного права, из-за чего невозможно реализовать на практике теоретическое различие между исполнительной и законодательной властью[575]. Естественно, в империи Чингисхана и мысли не возникало о возможности законодательного оспаривания решений исполнительной власти, но и сегодня можно услышать заявления консервативных критиков о том, что Верховный суд в Соединенных Штатах узурпирует функции, обыкновенно принадлежащие исполнительной власти. А некоторые циники во всеуслышание заявляют, что Яса Чингисхана была либеральнее кодекса Наполеона, так как французский император лишил женщин прав на развод.

Все сходства и расхождения становятся понятнее при более внимательном рассмотрении содержания Ясы. Вряд ли стоит удивляться тому, что в военизированном обществе, какое и существовало в монгольской империи, значительная часть кодекса посвящена военным вопросам: мобилизации армии, проведения военных кампаний, поддержания отношений с иностранными державами. За неисполнение долга и неподчинение хану полагалась смертная казнь, и даже те, кто совершал явные и объяснимые ошибки, могли понести такое же наказание, если у хана от бешенства закипала кровь[576]. Командиры минганов могли контактировать друг с другом только через хана, и если они нарушали предписанные им правила, то им надлежало распластаться ниц перед гонцами императора, посланными, чтобы вызвать их для объяснений. В каждом таком случае Чингисхан посылал самого негодящего гонца, чтобы усилить унижение[577]. Все командующие обязывались раз в год являться на доклад и инструктаж, и Чингисхан постановил: те, кто не услышат его слов, исчезнут «подобно камню, падающему в глубокую воду, или стреле, улетающей в камыш, поскольку такие люди не подходят для командования войском»[578]. Привлекательность воинской службы обеспечивалась специальным указом, предписывавшим лицам мужского пола, не занятым ратным делом, трудиться безвозмездно на государство, но и участь воина была нелегкой. Кочевнику-солдату надлежало прибыть по первому зову с оружием, в латах и в первоклассной боевой готовности или подвергнуться штрафованию; если его не оказывалось на месте сбора, то призывника заменяли его жена или любая другая женщина из семьи. Если воин начинал заниматься грабежом до приказа командира, его казнили. Если он не поднимал оружие, оброненное солдатом, шедшим впереди, с ним поступали таким же образом[579]. Если в битве погибало слишком много монголов, то уцелевших воинов чаще всего ожидала казнь за то, что они не дрались в полную силу. Чингисхан поднимал боевой дух воинов тем, что перед битвой держал их на полуголодном рационе и загружал тяжелой работой; они рвались в бой, подобно стае разъяренных одичавших собак, жаждущих после победы насладиться грабежом, едой и отдыхом[580]. Как и у спартанцев, суровый военный режим подразумевал жесточайшую дисциплину и понимание того, что ты должен вернуться из битвы либо со щитом, либо на щите[581].

Охота была одним из методов военной учебы в мирное время, и для звериных облав тоже существовали строгие правила поведения. Воины, упускавшие зверя из окружения, наказывались битьем палками во время прохождения через строй. Запрещалось убивать оленей, антилоп, зайцев, диких ослов и пернатую дичь зимой с октября до марта[582].

В Ясе очень скудно представлено частное право, поскольку эти проблемы решались на основе племенных обычаев. К публичному праву, помимо военных дел, следует отнести вопросы, связанные с налогообложением, административным устройством, статусом хана и его семьи. В сфере налогообложения особыми привилегиями пользовались религиозные общины и иноземные купцы. Историки всегда отмечают уважительное отношение Чингисхана ко всем верованиям, однако он руководствовался чисто прагматическими мотивами: в религии он видел инструмент социального контроля, продления жизни и даже бессмертия. В любом случае, освобождение жрецов, лам, имамов, проповедников и священников разных вероисповеданий от воинской повинности и налогов представляется исключительно великодушным. Лекарям и ремесленникам тоже даровались поблажки, но не такие тотальные, как духовенству[583]. Исходя из практической целесообразности, он создавал необычайно благоприятные условия для купцов и даже прощал им некоторые нарушения закона. Жестко регулировались случаи утраты собственности и присвоения животных, отбившихся от стада. Чингисхан опасался, что купцы могут понести убытки от воровства и угона скота, а это, в свою очередь, станет причиной новых раздоров и вендетт[584]. Высказывались догадки, что многие положения Ясы, благосклонные к купцам, были добавлены после 1218 года или скорее всего около 1222 года после завоевания Хорезма, породившего лавину купцов и богатых путешественников, хлынувших в империю Чингисхана. В той степени, в какой Pax Mongolica («Монгольский мир») уже существовал (о чем мы будем вести разговор позднее), этот протекционизм играл существенную роль[585].

Такое же допущение применимо и к положению о смертной казни для всех, кто не оплачивал штраф или банкротился в третий раз; оно является более поздним дополнением, принятым, возможно, после завоевания цзиньцев Китая в 1234 году[586]. Кодексы предсовременности за банкротство в большинстве своем предусматривали тюремное заключение, поэтому высшая мера наказания за деяние, обычно не относящееся к категории уголовных преступлений, может вызывать недоумение; но и в данном случае мы видим свидетельство того, что Чингисхан стремился поддерживать порядок в жизни купеческого класса. Рабы были важной частью товарного ассортимента внешней торговли; поэтому, согласно одному из установлений, под страхом смертной казни надлежало возвращать беглого раба. По законам Чингисхана, смертной казнью карались даже проступки, которые, согласно традиционным обычаям степей, считались мисдиминорами[587]: бандитизм, разбой, внутриплеменные конфликты[588].

В рубрику публичного права можно условно занести квазинабожное предписание, касавшееся забоя животных, который следовало совершать только в соответствии с монгольскими традициями (не перерезать горло): нарушителей казнили. Эта норма в особенности не устраивала мусульман. Они заявляли, что Чингисхан ввел наивысшую меру наказания за то, что в их системе нравственных и законодательных установок не только не считается преступлением, но и надлежит делать в обязательном порядке. По мнению некоторых историков, Чингисхан особенно дорожил этим положением Ясы, но племена-конфедераты его игнорировали, командующие не могли уследить за его повсеместным исполнением; ойраты, например, продолжали умерщвлять животных, забивая их дубинками. Ко времени избрания четвертого великого хана в 1251 году, когда Западная Монголия уже была исламизирована, стало ясно, что если следовать Ясе Чингисхана, то надо было бы казнить за убийство животных мусульманским способом всех присутствовавших на церемонии, включая государево семейство[589].

Другой важной категорией публичного права было поддержание почтительного отношения к хану и его семье. Хотя Чингисхан придерживался принципов меритократии в армии и чуть ли не коммунистического равенства в нижних сословиях, а в войнах с Джамухой, кереитами и найманами успешно опирался на бедноту, он не терпел никакого панибратства и эгалитарности, когда дело касалось личных и семейных прерогатив. Все его указы были обращены к аристократии, а не к народу[590]. Он присвоил себе право вмешиваться в мельчайшие детали жизни любого клана или семьи, если ему казалось, что возникала угроза миру и правопорядку в ханстве. Назначая своего фаворита Шиги-Хутаху верховным судьей, Чингисхан руководствовался потребностями текущего момента, а не положениями Ясы. Не раз высказывалось мнение, что так называемая забота Чингисхана о массах всегда была мнимой, и она была в большей мере свойственна прежним степным вождям[591].

Великая Яса устанавливала, что все претенденты на пост великого хана должны быть прямыми потомками Чингисхана. Не признавались никакие иные титулы, кроме хана и беки. Сознательно не вводилось ничего подобного иерархии дворянских титулов в Соединенном Королевстве. Даже вассальным вождям и союзным правителям не разрешалось пользоваться почетными званиями. Если подлежал суду член царской семьи, то его дело рассматривалось только лишь на заседании специально избранного и созванного верховного суда[592]. Если обвинение подтверждалось, то за этим следовали изгнание или тюремное заключение; если выносился приговор смертной казни, то обвиняемого надлежало предать смерти бескровно, удавлением или удушением коврами. Чингисхан с удовольствием применял конфуцианское правило «не подвергать физическому наказанию сановников» и при случае вообще мог освободить фаворитов от уголовных наказаний[593].

Хотя Чингисхан должен был исполнять собственные законы и соблюдать правовые нормы, в целом он был волен поступать так, как ему заблагорассудится, а карательные решения, особенно в отношении собственных стражей, он принимал сам[594]. Ответ на вопрос «что было в основе общества при Чингисхане — право или тирания?» может быть двояким[595]. Единственными ограничителями деспотизма Чингисхана были публичный характер суда и понимание того, что явная несправедливость может оттолкнуть людей. На знаменитый вопрос британского философа Юма — как человеку, привыкшему править силой, удается принуждать собственных стражников и солдат? — Чингисхан дал бы такой же ответ: формированием единого мнения и ощущения легитимности. Иными словами, он создавал впечатление, будто получил мандат от Неба, и, если гранды и аристократы не будут повиноваться законам Ясы, то государство развалится: «Народ будет лихорадочно искать Чингисхана, но уже не найдет его»[596].

Яса примечательна не только драконовскими наказаниями, но и тем множеством положений, которым придан криминально-уголовный характер. Из тридцати шести статутов, дошедших до нас, четырнадцать предусматривают высшую меру наказания, но это количество может вырасти вследствие «сброса» из других сфер[597]. Хотя утверждения и показания в суде и должны были подкрепляться тремя свидетелями, оправдательные приговоры были редкостью. Смертная казнь назначалась за самые разные преступления: убийство, прелюбодеяние, совокупление с чьей-то дочерью или рабыней, содомию, гомосексуализм, изнасилование, скотоложество, предательство, дезертирство, ложь, кражу, хищение, выхватывание еды из рук другого человека, нежелание поделиться едой, вхождение в проточную воду, загрязнение проточной воды водой, в которой уже мылись, писание в проточную воду, кража лошадей и другого скота. Этот перечень дополнялся множеством других «правонарушений». Достаточно упомянуть некоторые из них: злостное банкротство (если несостоятельность объявлялась в третий раз); домогательства к рабу или пленнику; покровительство рабам и беглым узникам; предоставление еды узнику без разрешения его хозяина; препятствование религиозным культам и свободам; осквернение праха; забой животных иным, не монгольским способом; колдовство; шпионаж; проявление милосердия к пленным; уход с поста без позволения; преступная халатность солдата или охотника; неимение собственности для уплаты штрафов, жен или детей для отправки в рабство в порядке возмещения долга; дача ложных свидетельств; неуважение к старшим и обжорство; нажатие ногой на порог юрты вождя; повреждение глаз лошади; трапеза на виду у другого человека при нежелании его угостить[598]. Частое упоминание смертной казни неудивительно в условиях, когда человеческая жизнь ценилась не более стоимости домашней скотины. Мало того, вся семья могла быть обвинена в совершении преступления, а жены и дети могли быть приговорены к смертной казни как «соучастники»; монголы твердо верили в то, что за грехи отцов должны страдать и дети[599].

Элемент «накладок» был неизбежным сопутствующим фактором, когда пострадавшая сторона имела полное право на то, чтобы определять характер наказания после провозглашения приговора о «виновности». Иногда лица, обвиненные в клевете или оговоре другого человека, тоже приговаривались к смерти[600]. Бытовал и так называемый «скрытный смертный приговор». Аристократа могли отправить на фронт в смертоубийственной войне или послом к неприятелю, известному пристрастием к расправам над чужеземными дипломатическими представителями. Простолюдинов обыкновенно забивали палками, например, за кражу овец. Поскольку телесное наказание обычно состояло из семиста семи ударов плетью или палками, оно, как правило, заканчивалось смертью осужденного[601]. С другой стороны, богатые воры или убийцы (если жертвами были не монголы, а китайцы или мусульмане) зачастую откупались от смертного приговора; в случае краж оплачивалась девятикратная стоимость похищенных товаров или имущества[602].

Версия «Кровавого кодекса»[603], разработанная Чингисханом, была, вне сомнения, жестокой, но не более жестокой, чем аналогичные законы того времени в Китае, исламском мире или в средневековой Европе. К тому же, монгольские зверства всегда утрировались враждебными комментаторами. Хотя один из способов исполнения приговора к смертной казни, конечно, отличался исключительным варварством. Лишая жертву возможности скорой смерти, монголы привязывали ее к столбу и покрывали толстым слоем жира; когда в нем появлялось достаточно личинок, они съедали человека живьем[604]. В исполнении законов Ясы всегда присутствовал элемент произвола. К примеру, монголы намного жестче поступали с насильниками, чем другие народности. Наказания за изнасилование в Средневековье варьировались от оскопления в норманнской Англии до штрафа или шестимесячного тюремного заключения в средневековой Венеции[605]. Чингисхан выпустил особый приказ-инструкцию, постановив, чтобы всех красивых женщин, захваченных в ходе военной кампании, вначале провели строем перед ним, его сыновьями и фаворитами, чтобы они могли выбрать партнерш в постель. Аналогичный приказ получили все монгольские семьи: им оказывается большая честь, если дочерей забирают в наложницы[606]. Как это можно было бы назвать, если не изнасилованием, возведенным в норму повседневной жизни? Чингисхан определил смертную казнь за прелюбодеяние среди монголов, поскольку это могло вызывать кровную вражду, но не запрещал адюльтер с чужеземными женщинами, если эта связь не нарушала гармоничное развитие монгольской нации[607]. В общем, можно сказать, что монгольские завоевания привнесли немало новых элементов в отношения между полами. В Ясе не было положений, которые запрещали бы насильственное похищение женщин. Это можно объяснить тем, что ко времени кодификации Ясы у монголов имелись полчища полоненных женщин, способных удовлетворить либидо воителей в любых объемах, тогда как до эпохи Чингисхана в условиях безудержной и ненасытной похоти насильственное похищение женщин было одной из самых страшных напастей в степях[608].

Чингисхан решил обойтись без предписаний относительно человекоубийства и кровной вражды, которые сопутствовали и его собственным деяниям. В сфере международного права он тоже ничего не изобрел, кроме положения о том, что мир с чужеземной державой невозможен до тех пор, пока она не покорена, однако это не означало прямой и непосредственной угрозы применения силы. Чингисхан исходил из того, что все решает Бог, а поскольку он считал себя посланником Неба, то было совершенно ясно, какие могут быть приняты решения. Формула, использовавшаяся монголами в отношениях с другими странами и гласившая — «никто не знает, что с нами будет, и только Бог может это знать», — неизбежно приобрела более конкретный и практический смысл: «Сдавайся или умри»[609]. Другой аспект международного права — неприкосновенность посланников — являлся личным приоритетом Чингисхана и не имел никакого отношения к законам Ясы.

Была ли Великая Яса инструментом деспотического режима, орудием насаждения господства аристократии или новым средством управления народными массами? В этой связи возникают и другие вопросы. Не была ли Яса собранием максим, изречений и остроумных афоризмов Чингисхана, трансформировавшихся в законы?[610] И есть ли в ней народные элементы?

Ответ на последний вопрос дают многочисленные догматы, табу и установки кодекса, основанные на народных культурных и религиозных обычаях. Особое значение для монголов имело все, что было связано с едой, и именно в этой сфере мы находим прямые аналогии с народными традициями степей. К примеру, если человек давился во время еды, это означало, что в него вселился демон, предвещая смерть: изгнать его можно было только казнью[611]. Другим серьезным преступлением считалась порча еды. Монголы патологически боялись отравления; поэтому в Ясе содержалось предупреждение: если вам предлагают еду, вы не должны приниматься за нее до тех пор, пока ее не отведает сам хозяин[612]. Многие табу касались воды. Тяжелым правонарушением было выплевывать любую жидкость на землю, и целый набор указаний определял правила поведения в проточной воде. Мы уже упоминали причины, объясняющие кажущуюся неопрятность монголов: благоговейное почитание воды и запреты, касающиеся купания. Им запрещалось стирать одежду в проточной воде, хотя некоторые историки утверждают, что Яса запрещала стирку только во время грозы: грозы занимали второе место после ядов в перечне страхов[613].

Во многих случаях Яса просто констатировала привычки. Показательный пример — угроза опалой лжецам. В монгольском образе жизни ложь всегда подвергалась осуждению (хотя в отношениях с другими нациями монголы были искусными ловкачами). Можно привести известную историю, иллюстрирующую то, насколько монголы не любили, когда их заставляли «говорить то, чего не было» (по выражению Джонатана Свифта)[614]. Во время афганской кампании в начале двадцатых годов XIII века двоих часовых, заснувших на посту, привели к командующему, и они на допросе признали, что задремали, хотя и понимали, что признание означает верную смерть. Один афганец изумился и честности монголов, и суровости наказания, на что командующий ответил: «Чему вы удивляетесь? Вы, афганцы, отдаете такие же приказы и продолжаете лгать»[615].

Определенная «народность» Великой Ясы, безусловно, иллюстрируется ее связью с традициями и обычаями степной жизни, но не только. Можно отметить и другие факторы. К примеру, следуя своей идеологической стратегии равенства (по крайней мере, в пределах армейской меритократии), Чингисхан будто бы хотел установить «ящик для жалоб» на столбе посередине своего лагеря. Любой из его подданных мог написать жалобу или петицию, скрепить печатью и положить в ящик. Хан затем каждую пятницу вскрывал бы ящик и принимал решения[616]. К сожалению, мы не располагаем данными о том, насколько успешной оказалась эта инициатива. Он также пытался инкорпорировать в положения Ясы некоторые элементы несторианского христианства (люби своего ближнего, молча сноси оскорбления, подставь другую щеку), имея в виду, конечно, что все эти рекомендации даются только монголам касательно их отношений только с монголами. Один историк писал в этой связи: «Если правило любить ближнего, как самого себя, не отвечать на оскорбления и так далее было частью положений Ясы, нарушение которых каралось смертной казнью, то первым человеком, заслуживавшим смерти, стал бы сам Чингисхан, стерший с лица земли такие города, как Газни, Балх и другие и посекший мечом их обитателей»[617]. Тем не менее, несмотря на все попытки учесть народные традиции и интересы, Великая Яса была инструментом укрепления гегемонии аристократии и подавления простых людей. Главным аргументом в защиту Чингисхана было бы лишь то, что до него убийства, прелюбодеяние, грабежи и изнасилования были обыденными в степях, при нем и после него они случались редко[618].

Напрашивается следующий более или менее благоразумный вывод: Великая Яса подобно двуликому Янусу была обращена и в прошлое — кодифицировала важнейшие нравственные и культурные правила степей — и в будущее — пыталась предупредить проблемы мировой империи. Некоторые историки обнаружили разнообразные сторонние влияния на кодекс Чингисхана. По мнению монголоведов, во многих положениях просматриваются явные следы каракитайской культуры[619]. Это спорное предположение, тогда как для всех совершенно очевидно существенное влияние китайской культуры, особенно после 1218 года. Достаточно привести один типичный пример. В Ясе говорится о битье палками, что является китайской техникой; монголы до Чингисхана всегда использовали кнуты. Очевидно китайское влияние и в том, что после ухода из жизни Чингисхана смертную казнь все чаще стали заменять штрафами и выкупами[620]. Иногда обращают внимание на парадоксальное противоречие между общим вольным отношением монголов к сексуальным связям и жесткими положениями Ясы, касавшимися адюльтера: в этом противоречии обычно тоже усматривают воздействие китайской культуры[621]. Некоторые историки говорят, что едва положения Ясы получили сколько-нибудь широкое признание, как их начали выхолащивать, и главным виновником был великий хан Угэдэй (преемник Чингисхана), поборник ислама[622]. Его свирепый брат Джагатай был ярым хранителем Великой Ясы и противником ислама, но Угэдэй считал, что религиозная терпимость гораздо важнее для сохранения и безопасности империи. Некоторые постановления Угэдэя, дававшие привилегии фаворитам так называемыми «ярлыками», вступали в противоречие с духом кодекса законов отца[623]. Позднее монгольские ханы принимали законы по своему усмотрению и утверждали, что они полностью согласуются с положениями Великой Ясы, хотя это и была явная ложь. Ради утверждения собственной легитимности никто не осмеливался даже косвенным образом умалить значимость деяний Чингисхана, поэтому все прилежно следовали политике «благородной лжи» или «благой фикции»[624].

Позже в более оседлых регионах Монгольской империи влияние положений Великой Ясы вряд ли было значительным. Монголы разрешали китайцам, персам, русским руководствоваться собственными законами, если они не противоречили кодексу Чингисхана. Великая Яса, по всей видимости, не отменялась, но и не действовала на Руси, поскольку не совмещалась со славянской культурой и религией, и это обстоятельство создает определенные трудности для историков, доказывающих, что Россия пострадала от «монгольского ига»[625]. В Китае мы сталкиваемся с парадоксом: при огромном первоначальном влиянии китайского менталитета и культуры на содержание Великой Ясы мы наблюдаем их более позднюю незначительную роль (влияние законов китайской провинции Юань в монгольском подчинении было минимальное), исключая положение о мировой империи, хотя эта идея могли прийти и от «мировой» христианской церкви на Западе[626]. Главное воздействие законы Великой Ясы уже после Чингисхана оказали на кочевые народы Центральной Азии, и здесь оно столь же велико, как и следовало ожидать. Здесь с большим почитанием отнеслись к заветам основателя империи. Неизбежно перемены и упадок империи после 1241 года должны были способствовать и забвению кодекса Ясы[627]. Чингисхан отчасти предвидел такой ход событий и отнесся к этому стоически: sic transit gloria mundi[628].

После нас наши потомки будут носить вышитые золотом одеяния, есть роскошные и вкусные кушанья, ездить на великолепных конях, обнимать прекрасных женщин, но они вряд ли скажут, что всем этим обязаны своим отцам и старшим братьям, и они позабудут о нас и о том великом времени[629].

Глава 5 Всепобеждающая армия <empty-line/>

В 1206–1209 годах Чингисхан занимался делами администрации и реформирования, готовя монголов к реализации своей заветной мечты — завоеванию империи Цзинь на севере Китая. Для этого ему необходимо было решить две задачи: полностью усмирить всю Монголию, чтобы не возникало бунтов и восстаний, когда он уйдет в Китай, и сформировать в высшей степени дисциплинированную и эффективную армию для боев с грозным противником. Ему надо было организовать все так, чтобы армия была хорошо накормлена, вооружена и обучена, способна справиться с любыми трудностями, чтобы различные племена сосуществовали в полной гармонии, а полководцы не имели никаких задних мыслей или амбиций, которые отвлекали бы их от похода на цзиньцев.

Он начал с оттачивания боевого искусства двух главных нововведений: туменов и кешиков. Теоретически Чингисхан разделил армию на три крыла, хотя это и не определяло фактическое расположение войск для битвы. Самым мощным было левое крыло под командованием Мухали и его заместителя Наяа, хотя это крыло иногда и подразделялось на «центр» Наяа и «настоящий левый фланг» Мухали; ко времени вторжения в Китай в нем насчитывалось 62 000 человек[630]. В правом крыле, которым командовали Боорчу и Борохул, было 38 000 воинов. Хубилай возглавлял штаб. Центральным войском, обычно игравшим роль резерва, командовал сам Чингисхан. Сформировав личную охрану из 10 000 человек, включая ночных стражей — кешиктенов, он приступил к созданию элиты в элите, наподобие «бессмертных» Ксеркса в персидских войнах или «старой гвардии» Наполеона. Тысяча всадников и четыре тысячи не знающих промаха лучников, набранных из бывших «колчаноносцев», образовывали железное кольцо вокруг Чингисхана во время битвы; командовал ими тангут Чаган, приемный сын Чингисхана[631].

Изменились правила организации туменов. Командующий минганом (тысячей) должен был иметь заместителем собственного сына, одного близкого родственника среди командиров и десять доверенных товарищей; командующий сотней тоже обязывался брать на службу близкого родственника и пятерых товарищей; даже командиру десятка (фактически отделения) полагалось окружить себя близким родственником и тремя преданными и проверенными товарищами[632]. Хотя Чингисхан понимал, что в силу разных причин не всегда представится возможность набрать тумен из магических десяти тысяч воинов (в этом отношении его тумен напоминал римский легион, теоретически состоявший из 6000 человек), командующим надлежало приложить максимум усилий для поддержания именно такой численности основного войскового соединения[633]. Темникам запрещалось общаться и контактировать друг с другом во избежание заговоров; если у Чингисхана возникали подозрения на этот счет, то он назначал в тумен двоих командующих. Перечень деяний, достойных смертной казни, дополнился новыми проступками, например, за отступление во время битвы без приказа[634]. Словно предвидя ситуацию, когда к его ногам падут завоеванные народы, Чингисхан обучал тумены тактическим особенностям службы в качестве оккупационной армии, формирования тамм — гарнизонов, которые обычно набирались из местных предателей, коллаборационистов, противников прежнего правительства[635].

Кешик тоже был реорганизован на более строгой и режимной основе. Десятитысячная личная гвардия была разделена на четыре очереди или смены, каждой из которых полагались три дневных и три ночных дежурства. Чингисхан постановил, что ночью должен дежурить и начальник смены; за споры с караульными назначались суровые наказания; стражник имел право задержать любого человека, «слоняющегося» без дела после наступления темноты; любого человека, осмелившегося приблизиться к царской юрте без позволения, надлежало казнить на месте. Строго-настрого запрещалось подходить к стражам и вступать с ними в разговоры; каждодневно менялись пароли и часы дежурств; разглашение паролей и времени дежурства, составлявших военную тайну, каралось смертной казнью. Все посещения в ночное время подлежали согласованию и утверждению дежурным начальником; каждая смена заступала на дежурство после предъявления соответствующих значков, которые тоже постоянно менялись с тем, чтобы исключить изготовление подделок[636].

В кешике Чингисхана зарождались и эмбрионы гражданской службы. Одиннадцать старших штабных кешиктенов надзирали за деятельностью специализированных служб: медиков, дипломатов, переводчиков, землемеров, учетчиков, картографов, квартирмейстеров-интендантов, тайных агентов и разведчиков-аналитиков[637]. Чуть ли не с первых дней Чингисхан уже располагал шпионской сетью, или профессиональной разведкой, которая добывала информацию не только о численности, оружии и местоположении вражеских сил, но и о настроениях в собственной армии, выискивала сведения о фальсифицированных отчетах и платежах, широко практиковавшихся в средневековых армиях[638]. Ничего зазорного не было в должности квартирмейстера: присматривать за табунами лошадей и стадами коров было престижно и почетно. Кроме того, квартирмейстеры отвечали за организацию интендантства и коммуникаций, а по завершении перехода в конце дня они должны были правильно расположить становище, так, чтобы элитное войско Чингисхана было развернуто на юг, левое крыло — на восток, а правое крыло — на запад[639]. Служба в кешике была нелегкой, а промахи и ошибки чаще всего предвещали смертную казнь. Дабы она не казалась стражникам пыткой в аду, единственной компенсацией которой было осознание превосходства над армейскими чинами, Чингисхан, проявив здравомыслие, создал для них осязаемые символы «сладкой жизни». Они надевали черные kalats, выезжали на вороных конях с красной кожаной сбруей и седлами, и их доспехи тоже обрамлялись красным цветом. Но самым желанным стимулирующим средством была организованная система внебрачного сожительства, доступная для всех чинов; Чингисхан лучше всех понимал реальную силу такой мотивации[640].

Самым действенным способом поддержания боеготовности и стражи и туменов в мирное время была охота или, вернее сказать, звериная облава, обучавшая многим тактическим приемам, необходимым на войне: сигнализации и связи на больших расстояниях, маневренности, умению окружать и загонять жертву, сжимая круг, в западню. Охота могла длиться и месяц, и три месяца и начиналась обычно с наступлением зимы. Звериная облава занимала центральное место в монгольском календаре и приносила пользу в трех измерениях: как военное учение, как заготовка провизии и как важное социальное мероприятие, развивавшее чувства органической национальной солидарности. Устроителем этого ежегодного празднества был Джучи. За малейшие нарушения протокольного регламента охоты суровые наказания предписывались в том числе и положениями Великой Ясы[641].

Тумены выстраивались в стартовую линию, которая могла быть протяженностью восемьдесят миль. Финиш находился примерно на расстоянии ста миль, и общая площадь территории, обозначенной для звериной облавы, могла составлять несколько тысяч квадратных миль. Каждый сегмент возглавлялся командующим мингана, у которого были помощники, руководившие отрядами, разбитыми на группы в соответствии с десятичной системой. При полководце находился барабанщик, подававший сигналы только по его команде. Весь процесс имитировал военную операцию, высылались в разведку лазутчики, наносились на карту передвижения соседних подразделений на обоих флангах. По мере продвижения армии фланги сходились и образовывали полукруг. С каждым днем у животных оставалось все меньше свободного пространства, пока наконец полукруг не смыкался у финишной линии, формируя оцепление. Наступал самый ответственный момент, самым жестоким наказаниям подвергался командир, упустивший зверя из оцепления или позволивший убить его до появления хана[642]. Животные в панике носились по замкнутому кругу, окрестности наполнялись воплями обезумевших львов, оленей, буйволов.

Сам Чингисхан в это время обычно располагался где-нибудь поблизости в живописном месте и с хорошим круговым обзором, пиршествуя с семьей и наложницами. Когда ему докладывали о завершении оцепления, он спускался вниз с приближенными, и начиналась настоящая бойня[643]. Животных, предназначавшихся для пополнения мясных запасов, убивали быстро, больше времени отводилось для «большой охоты». Выпускались на волю привезенные леопарды, гепарды и тигры, которые с яростью набрасывались на беззащитных копытных — оленей. Источники не сообщают нам, отлавливали ли монголы обратно свирепых хищников или они тоже становились жертвами общего кровопролития. Когда хан и его приближенные заканчивали насыщать свою страсть к убийству, наступала очередь командующих[644]. Довершали охоту простые воины. Для них это была прекрасная возможность продемонстрировать хану, наблюдавшему за ними, свои способности и удостоиться повышения в чине. Подобно римским гладиаторам, самые отважные из них сражались с хищниками мечами и кинжалами, а уж самые отчаянные использовали только лишь технику рукопашного боя.

Наконец, Чингисхан, устав, давал команду прекратить охоту. Несколько животных отлавливали для разведения, уцелевших зверей отпускали после символической церемонии, во время которой группа старцев просила «помиловать» их[645]. Затем охотники девять дней пировали и веселились. По окончании пиршества остатки еды отдавали в войска.

Звериными облавами можно отчасти объяснить секреты военных удач монголов. Охота позволяла воинам совершенствовать навыки сигнализации флагами и факелами, систему почтовой и курьерской связи, умение ориентироваться на местности, повышать общий уровень боевой выучки и, помимо всего прочего, обеспечивала войска высококалорийной провизией[646]. Некоторые из придворных предупреждали Чингисхана о том, что суматоха, царящая на охоте, создает блестящие возможности для покушений на него, но он не соглашался, доказывая, что такая опасность существует только во время небольших частных выездов на охоту; никому не придет в голову напасть на него, когда вся его стража при нем[647].

Чингисхан следил за тем, чтобы его воины имели самое лучшее оружие, доспехи и снаряжение. Отличительной особенностью одеяния монголов были меховые полушубки ниже колен, войлочные сапоги и меховые шапки с ушами. Во время битвы они надевали шлемы со стальным верхом, от которого вниз опускались кожаные шторки, защищавшие шею и уши. Доспехи, надевавшиеся поверх шелковой рубахи, состояли из многослойных полос крепкой и эластичной кожи, покрытых лаком, предохранявшим от намокания, либо из железных пластин, наложенных внахлест, соединенных ремешками и до блеска начищенных. Воина также защищали наплечники и дополнительные пластины на руках и ногах. Иногда доспехом могла быть кираса из железных пластин, покрытых кожей. По спецзаказу изготовлялись доспехи для старших военачальников: из шести слоев кожи, прошитых и подогнанных по фигуре после размягчения в кипятке[648]. Чингисхан заявлял, что ему принадлежит это простое и удачное изобретение — ношение шелковой нижней рубахи под доспехами, которое он ввел сразу после первого сражения с тангутами. Шелк оберегал человека при ранениях стрелой; крутящаяся стрела затягивала шелковую ткань в рану, что уменьшало глубину проникновения наконечника и облегчало его удаление: достаточно было сдернуть рубашку. Кони тоже облачались в доспехи. Росинанты двух бригад тяжелой кавалерии с головы до колен были защищены металлическими ламмеллярными (чешуйчатыми) панцирями; три бригады легкой кавалерии не нуждались в них; им была нужна скорость и маневренность[649].

Помимо главного оружия — лука, всадники монгольской тяжелой кавалерии имели при себе двенадцатифутовое копье с серповидным крюком, которым они стаскивали из седла вражеского конника; командующим дополнительно полагалась слегка изогнутая сабля, остро заточенная с одной стороны[650]. Каждый всадник должен был иметь также боевой топор, аркан из конского волоса, котелок, точильный камень и плеть для того, чтобы стегать коня по ногам. В обязательную экипировку входили два кожаных мешка: один — для хранения воды, другой — для упаковки оружия и одежды при переправе через реки. Во время холодов монголы надевали овечьи тулупы. По нормам в одной юрте помещались десять человек[651].

У монголов было три типа щитов. Самый большой щит, изготовленный из кож или ивовой древесины, использовался стражниками, несшими караульную службу. Щитами меньшего размера, сделанными из ивовых прутьев, воины, стоявшие в авангарде, отражали вражеские стрелы. Третьим щитом, собранным из панцирей черепах, монголы прикрывались, штурмуя крепости[652]. Конник легкой кавалерия был вооружен обычно мечом, булавой, двумя или тремя дротиками. Перед битвой монголы заменяли традиционные войлочно-кожаные шапки с ушами, в которых они шли маршем, на кожаные каски-шлемы.

Главными спутниками монгольского воина всегда были лук со стрелами и верный боевой конь, и верховой лучник всегда был самой примечательной фигурой в войнах кочевников. Монголы использовали два лука — короткий и длинный, и у всадника всегда были наготове шестьдесят стрел в двух колчанах, по тридцать штук в каждом. Составной, загнутый назад лук представлял собой довольно сложный артефакт. Он состоял из слоев рога и сухожилий, наложенных на деревянную основу и покрытых лаком для предохранения композиционного материала от влаги, и это было простое, крепкое и гибкое изделие. Лук находился в чехле, который всадник пристегивал ремнями к лошади, а на большом пальце правой руки всадника постоянно присутствовало кольцо из камня для захвата тетивы. Длинный лук имел силу натяжения 166 фунтов, намного больше, чем английский лонгбоу, и дальность стрельбы до 300 ярдов[653]. Надо было обладать немалой физической силой и тренироваться с детства, чтобы достойно пользоваться этим оружием, но композитный лук мог служить долго, сохраняя надежность и эластичность.

Искусность монгольских лучников была легендарной. Особенно славился умением стрелять из лука Хасар, брат Чингисхана, но самым сильным и метким оказался Есунгэ, сын Хасара: на состязании лучников в 1225 году он пустил стрелу на расстояние 550 ярдов[654]. Навыки высочайшего мастерства стрельбы из лука и верховой езды, превращавшие монгола в грозного противника, прививались с малолетства: ребенка сажали на лошадь еще до того, как он начинал ходить. Юные лучники специально обучались пускать стрелы в тот момент, когда лошадь всеми копытами отрывалась от земли, чтобы удары копыт по земле не нарушали точность прицела. У монголов были три типа стрел: с коротким древком для охоты на тигров, медведей и быков; два варианта боевых стрел — легкие, с острыми небольшими наконечниками для дальней стрельбы и преследования противника и тяжелые, с крупными, массивными наконечниками для ближнего боя; и так называемые свистящие стрелы для сигнализации. В колчанах всадника хранились все виды стрел, и он должен был в одно мгновение решать, какую из них вставить в лук[655]. Стрелы должны были разить противника наповал, как мечом, а не только расстраивать его ряды издалека, и для того чтобы они пробивали доспехи, их закаляли, опуская наконечники, разогретые докрасна, в рассол. Наконечники обычно были костяные (иногда металлические), а древки либо деревянные, либо (для большей точности попадания) тростниковые[656]. В дальневосточных войнах стрелы обыкновенно начинялись ядом — в Монголии использовался яд змей, собранный в тот период времени, когда он наиболее опасен[657].

Грозную силу монгольский воин представлял прежде всего благодаря своему коню. Каждый всадник должен был иметь по крайней мере шесть скакунов, а некоторые воины обладали табуном из восемнадцати лошадей. Согласно уложению, один минган обязывался выставить 5000 лошадей в полной экипировке. По нормам призыва, каждый собственник обязывался выделять одну лошадь из каждой сотни в табуне, насчитывавшем не менее тридцати голов, но во времена правления Угэдэя потребность в лошадях была столь высокой, что хан забирал одного коня из каждого десятка[658]. Монгольские лошади отличались необычайной выносливостью, их можно было выпасать и поить один раз в день, и они могли за девять дней пройти более 600 миль. Их начали подковывать только после эпохи Чингисхана, и, как отмечали хронисты, они могли скакать по скалистым холмам, как горные козлы. Седла были промаслены и плотно пригнаны, чтобы лучник мог легко разворачиваться в любую сторону и стрелять назад, когда его конь мчится галопом вперед[659].

Стратегия обсуждалась на ежегодном курултае в феврале — марте. Всесторонне рассматривались все проблемы, связанные с предстоящим военным сезоном: цели, их осуществимость, интендантские и другие штабные осложнения, обеспеченность скотом и лошадьми, общая логистика и оптимальные решения. В стратегическом менталитете Чингисхана уже сложились определенные установки: идти раздельно и атаковать вместе; всегда опираться на превосходство монгольских лошадей в скорости и маневренности; не позволять противнику предугадать твои намерения; избегать необходимости сражаться на два фронта; навязывать противнику бой как можно раньше, гасить сопротивление и сокращать его численность любыми средствами. Гарантией успеха была непредсказуемость действий: затеяв поход против найманов в апреле 1205 года, Чингисхан поступил вопреки распространенному мнению, будто нельзя начинать военную кампанию ранней весной, когда лошади еще не в теле; инициируя военную кампанию зимой, он игнорировал расхожее мнение, будто зимой надо держать войска на зимнем постое[660].

Перед любой военной кампанией Чингисхан всегда старался собрать как можно больше информации о противнике, интересуясь буквально всем: особенностями культуры и религии, характерами представителей элиты, топографическими деталями местности, традициями и народными обычаями племен. Он выискивал слабые места. Разобщена ли элита? Есть ли недовольство среди местного населения? Есть ли претенденты на трон? Действуют ли в данном регионе отряды мятежников и повстанцев? Эти сведения поступали из разных источников: от собственных шпионов и лазутчиков, от местных бунтарей и мусульманских купцов, с готовностью предоставлявших информацию за торговые привилегии[661]. Он создал превосходную разведывательную сеть, дополнив ее деятельной службой дезинформации.

Самый простой и относительно эффективный метод мистификации противника заключался в том, чтобы раздобыть официальные печати и пергаменты и подделать письма и другие документы о передвижениях монгольских войск или мятежах[662]. Поскольку монголам почти всегда приходилось выдерживать битвы с превосходящими силами, то Чингисхан был одержим поиском способов, как скрыть или гиперболизировать реальную численность своих войск. К примеру, он сажал на коней женщин из обоза и даже манекены, чтобы издали его армия казалась исполинской, или заставлял конюхов привязывать к лошадиным хвостам ветки ивы, поднимавшие тучи пыли. Ночью сбивать с толку противника было еще легче: он приказывал воинам нести по три-четыре факела или на стоянках зажигать по нескольку костров на каждого[663]. Разведка и контрразведка Чингисхана становилась все более изощренной и дерзкой. Первоначально малоопытные в осадах городов, монголы вскоре освоили технику осад, научились пользоваться катапультами и осадными машинами[664].

Монголы вторгались в другие земли несколькими колоннами, шедшими на приличном расстоянии друг от друга. Вперед на расстояние от тридцати пяти до семидесяти миль выдвигался мобильный отряд, сообщавший главной армии о наиболее удобных стоянках, селениях с провиантом, потенциальных местах сражений, расположении сил противника. Аналогичные отряды прикрывали главную армию на флангах и с тыла: практически было невозможно застать монгольскую армию врасплох[665]. На марше монгольские войска шли поразительно быстро, собранно и маневренно, совершая необычайно длительные однодневные переходы, хотя их и сопровождали обозы, семьи, стада скота и отары овец.

Оказавшись в глубине вражеской территории, колонны могли еще больше удалиться друг от друга в поисках травы для лошадей, но они всегда сохраняли возможность для молниеносного воссоединения в случае опасности. Эти раздельные войска выбирали для стоянок возвышенности, расставляли патрули и дозоры, поддерживали ежечасную курьерскую связь. Для предупреждения внезапных налетов монголы создавали вокруг своих лагерей чуть ли не пустыни и вводили систему сменных паролей, используя имена дежурных офицеров. Эффективность и оперативность связи между колоннами и отрядами, безусловно, были одними из условий, обеспечивавших военные успехи Чингисхана[666]. Другим действенным фактором можно считать тактику Чингисхана обходить укрепленные города в расчете на то, что после разгрома противника их будет легче «зачистить». Но великий хан твердо верил в необходимость захвата и разграбления малых городов и селений для того, чтобы беженцы хлынули в эти большие твердыни, провоцируя панику, беспорядки и нехватку продовольствия. Тем временем вольный грабеж в селениях и малых городах поднимал моральный дух в войсках и подтверждал «демократизм» хана: в прежние времена вожди делили добычу среди аристократов-прихвостней, теперь же она принадлежала всему народу[667].

Это обстоятельство очень много значило, поскольку воины Чингисхана не получали жалованья, они воевали за долю в грабеже и мародерстве. Если же они лишались возможности раздобыть еду, то на марше у них всегда имелся неприкосновенный запас, состоявший обычно из двух литров кумыса, некоторого количества консервированного мяса и десяти фунтов сгущенного молока в расчете на одного человека; полфунта этой субстанции смешивались с водой, взбалтывались во фляге и употреблялись в виде сиропа или жидкого йогурта. Мясо, обычно в виде «джерки» (вяленое), хранилось под седлом, где оно «отбивалось» движениями лошади. В чрезвычайных ситуациях кочевники вскрывали вену у коня, пили кровь и перевязывали рану жильной ниткой[668].

Успех стратегической фазы войны обеспечивался сочетанием дисциплины, скорости передвижения и маневра, эффективной связи и первоклассной штабной работы. Воины были приучены спать и на марше в полном вооружении в седле, и во время выпаса коней. Они могли проскакать за день шестьдесят пять миль (600 миль — рекордное расстояние, пройденное за девять дней; до Наполеона в истории мира не было другой такой же стойкой и выносливой конной армии), преодолевая огромные пространства и координируя свои действия с поразительной топографической точностью и взаимопониманием, без карт, пользуясь только сигнальными флагами, рупорами и факелами. При форсировании рек они упаковывали одежду и снаряжение в кожаные бурдюки, завязывая их наподобие подушек, укладывали на них седла, сооружая нечто вроде плота, который затем крепили к хвосту лошади, а опытные пловцы направляли лошадей в сторону берега[669].

После того как передовой отряд вступал в контакт с вражеской армией, бой завязывался не сразу. Вначале соединялись все разрозненные колонны. Лазутчики оценивали численность сил противника, обследовали топографические особенности местности, где намечалось сражение. Затем, пока первые отряды дразнили авангард противника, основное войско разлеталось в обе стороны и обтекало вражеские фланги. Командующий (после 1206 года обычно не Чингисхан) разбивал армию на пять частей, каждая из которых состояла из эскадронов по сотне всадников. Первые два ряда формировала тяжелая кавалерия в пластинчатых стальных доспехах, массивных кирасах и с длинными копьями. За ними выстраивались три дивизиона легкой конницы — с луками, в кожаных доспехах и легких кирасах[670]. Ряды располагались примерно на расстоянии двухсот ярдов друг от друга.

Основной тактический прием заключался в том, что легкая конница проскакивала через коридоры, оставленные в рядах тяжелой кавалерии, и обрушивала на противника град стрел, стремясь разрушить его боевое построение. Обычно этого не случалось при первой атаке, и конница возвращалась обратно по тем же коридорам, не переставая пускать стрелы, развернувшись в седлах спиной вперед[671]. В этот момент лобовой удар наносила тяжелая кавалерия. Иногда этого было достаточно; если же монгольский командующий видел, что ему почти удалось совершить прорыв, он применял, по определению самих монголов, тактику «долота»: атаки тяжелой кавалерии следовали одна за другой до тех пор, пока противник не начинал бежать с поля боя. Кульминацией этого процесса обычно был coup de grâce, когда на противника со всех сторон одновременно наваливались все эскадроны, иногда по перекрестным направлениям[672].

Однако более типичной была тактика изматывания противника, напоминающая корриду, заканчивающуюся тем, что матадор наносит загнанному быку последний и смертельный удар. В таком случае противнику ничего не остается, как отражать атаки легкой конницы, осыпающей его тучами стрел, и нести тяжелые потери или самому наброситься на мучителя. Но тогда ему придется иметь дело с тяжелой кавалерией. Уже высказывалось мнение о том, что именно монголы впервые в истории применили тактику бомбардировки противника стрелами в качестве «огневой мощи» для подготовки решающего удара[673]. Но дисциплинированные и изобретательные монголы поступали иначе: легкая конница обходила тыл и фланги, нападая на противника одновременно с разных направлений, расстраивая его ряды, ослабляя и готовя к решающему удару тяжелой кавалерии[674]. Действительно стойкий и упорный противник мог бы зарыться в землю и оградить себя частоколом, направленным остриями против монголов, которым пришлось бы подвергать риску своих лошадей. Если бы возникла именно такая ситуация, то монголы держались бы на расстоянии, по-прежнему поливали бы противника стрелами, терпеливо выжидая, когда у него иссякнут запасы еды и воды. Тогда монголам ничего не стоило бы его добить или заставить капитулировать[675].

В кратком обзоре трудно описать все своеобразие, многогранность и гибкость монгольской военной тактики и искусность монгольских полководцев. Сам Чингисхан любил загонять противника в западню у подножия горы. После этого он отправлял отряды разведчиков обследовать проходы и ущелья в тылу противника и внезапно появлялся там, где его не ждали, со вторым войском[676]. Иногда он приказывал лучникам спешиться, провоцируя вражескую кавалерию на то, чтобы атаковать их. Прикрываясь щитами и лошадьми, лучники блокировали атаку лавиной стрел, вынуждая противника ввести в бой резервы. Тогда Чингисхан бросал на них тяжелую кавалерию, которая сминала и полностью расстраивала вражеское наступление. Для того чтобы привести противника в замешательство, Чингисхан применял и такой простой прием: гнал на вражеские колонны табуны лошадей или стада коров[677]. В триумфальном сражении с тайджиутами в 1200 году Чингисхан тоже использовал несложный, на первый взгляд, тактический ход: на одном фланге лагерь, окруженный повозками, защищали женщины и дети, в то время как на другом фланге сосредоточилась тяжелая кавалерия. Он создавал видимость слабого и отступающего центра, скрытно усиливая кавалерийское крыло. У тайджиутов было много союзных войск, позарившихся на легкую добычу: они-то и напали на лагерь, забаррикадированный повозками, рассчитывая с ходу завладеть им и разграбить. Но лагерь оказал более ожесточенное сопротивление, чем рассчитывал противник, и, когда тайджиуты и их союзники переформировались для решающего удара, с тыла их внезапно атаковала тяжелая кавалерия Чингисхана, что для них было полной неожиданностью[678].

Любил Чингисхан загонять противника и на берег реки, окружить его с трех сторон и припереть к воде. Следует заметить, что все эти тактические перестроения и атаки совершались «молча», с использованием сигнализации флагами, боевыми знаменами и световыми вспышками. Только после команды начинать завершающий удар бешеной массовой конной атакой молчание нарушалось барабанной дробью, воплями, гиканьем и воем распаленных всадников. Монголы обладали еще одним психологическим преимуществом — от них самих и от лошадей исходило жуткое зловоние, пугавшее противника не меньше, чем истошные крики[679]. Монгольские полководцы мастерски применяли тактику двойного охвата, доведенную до совершенства во время звериных охотничьих облав, или флангового обхода крыльями на большом расстоянии от центра: этот метод позже стал называться «рогами быка» в зулусских войнах[680]. Стоит упомянуть еще одну примечательную тактическую уловку, применявшуюся, когда противник оказывался в трудном положении, но не сдавался. Монгольская армия вдруг распадалась, как бы в замешательстве; в ее рядах образовывались большие бреши, в которые сразу же направлялись вражеские отряды, пытаясь бежать. Когда через бреши проходило достаточно много вражеской конницы, монголы, по обыкновению собранные и организованные, закрывали их, и монгольский арьергард начинал играючи преследовать и добивать беглецов[681].

Когда тактические уловки оказывались неэффективными, монголы применяли самый расхожий прием: имитацию отступления. Они создавали правдоподобную видимость деморализованного и потерпевшего поражение воинства, действительно уходили с поля боя, оставляя различные ценности, золото и серебро в доказательство того, что они не блефуют. Преследователи тогда попадали в тщательно продуманную и подготовленную засаду и уничтожались[682]. Такие ложные отступления могли длиться днями и совершаться на больших расстояниях — до сорока миль, позволяя к тому же дать отдых лошадям. Когда наступало время захлопнуть ловушку, конница противника была уже уставшая, а монгольские кони находились в превосходной форме и в полной силе[683].

Можно ответить еще две особенности военной тактики монголов. Насколько это было возможно, они избегали рукопашных схваток. Несмотря на стереотипное представление, будто азиатские орды сминали противника массовостью армий, не считаясь с человеческими жизнями, монгольские полководцы старались свести к минимуму потери и приходили в бешенство, если победа доставалась слишком высокой ценой[684]. Далее. Современные понятия о том, что побеждает тот, кто завладел полем битвы, для них были неизвестны и бессмысленны. Победа для монголов означала истребление противника, и они в этом отношении проявляли исключительную целеустремленность и беспощадность. После завершения битвы они могли гнаться днями за отступавшим противником. Особенно важно для них было не дать возможности разгромленным полководцам перегруппироваться, переформироваться или создать новый центр сосредоточения и объединения сил[685].

Военные кампании 1206–1218 годов были сумбурными, и уяснение деталей осложняется тем, что «Тайная история» совмещает (непреходящий изъян этого источника) не только две разные операции против меркитов, но и два разных похода против лесных народов. Для большей ясности целесообразно попытаться рассмотреть эти кампании тематически, а не в хронологическом порядке. Упрощая процесс, мы сведем внешние события 1206–1218 годов (исключая вторжение в Китай) к пяти главным темам: сведение счетов с найманами; избавление от меркитов; покорение и последующее восстание лесных народов; вступление на престол особо важной империи уйгуров; война против тангутов. Погоня за Кучлуком, оказавшаяся самым трудным приключением и частично переплетавшаяся с другими кампаниями, будет отображена позднее, поскольку она имела более существенные геополитические последствия.

В период между 1206 и 1209 годами Чингисхан только один раз лично командовал армией в битве. В конце 1206 года, узнав от лазутчиков о том, что непобежденный найманский князь Буйрук настолько обнаглел, что охотился в Алтайских горах, он совершил молниеносный переход через степь и напал на найманов, застигнув их врасплох. Разгром был сокрушительный и окончательный, погиб и сам Буйрук[686]. Меркиты, уцелевшие после поражения, нанесенного ранее в том же году Субэдэем в битве, в которой был убит Тохтоа-беки, переметнулись к найманам, надеясь найти у них безопасное укрытие. Они продолжали представлять угрозу, и Субэдэй снова был послан, чтобы добить их. В 1208 году Субэдэй еще раз разгромил меркитов, убив двоих сыновей Тохтоа-беки, но многоголовая меркитская гидра не желала исчезать. Остатки меркитского воинства сбежали на территорию уйгуров, но местный правитель, опасаясь гнева Чингисхана, прогнал пришельцев[687].

Меркиты тогда решили бежать на дальний север и примкнуть к хозяевам западных степей — куманам. Субэдэй, одержавший две победы над меркитами, подвергся обструкции за то, что упустил одного из самых ненавистных врагов. Незадачливого паладина долго держали в немилости, пока наконец в 1216 году не призвали ко двору и не поручили добить меркитов, где бы они ни находились[688]. Меркиты уже значительно окрепли за счет новых куманских союзников, когда Субэдэй схватился с ними в 1217 или 1218 году в местности Джэм-Мурэн севернее реки Сырдарья (Яксарт) и окончательно ликвидировал досаждавшую Чингисхану помеху; тогда пал и последний царевич клана Худу, брат Тохтоа-беки[689][690]. В этой кампании Субэдэй преодолел большие расстояния — прошел через горный хребет Тарбагатай, через Алмалык и земли дружественного племени карлуков, обитавших к югу от озера Балхаш. Иногда ему приходилось координировать свои действия с Джэбэ и Джучи[691].

Прежде чем отправиться в Китай, Чингисхан должен был обеспечить себе безопасный тыл. С этой целью в 1207 году он послал Джучи покорять независимые племена северо-запада Монголии и юга Сибири. Эти племена известны под общим названием лесные народы. Можно перечислить лишь некоторые, основные из них: киргизы, ойраты, буряты, туматы, тувинцы, бархуты (бархуны), урсуты, хабханасы, шибиры, кескидиины, тухасы, баяуты (баиты), кем-кемджиуты, тенлеки, тоелесы, тасы, баджигины (бачжигины); самыми значимыми считались первые шесть племен. Буряты обитали по берегам реки Ангара и ее притоков, восточнее озера Байкал, бархуты — к северу от них, урсуты и хабханасы — западнее озера Байкал, киргизы и кем-кемджиуты — в долине Енисея, туматы — на берегах рек Ия и Ангара, тувинцы — на территории современной Танну-Тува юга Сибири, а остальные племена — в верховьях Иртыша[692].

Это огромное пространство занимали в основном таежные леса — береза, тополь, кедр, лиственница, пихта, перемежавшиеся зарослями рододендрона, полянами мха и лишайников. В этих бескрайних лесах протекали все четыре величайшие реки Северной Азии — Лена, Енисей, Обь и Иртыш. Здесь во множестве водились самые разнообразные представители животного мира: лоси, лесные олени, северные олени, мускусные олени, вапити[693], волки, медведи, куницы, выдра, бобры, сибирские белки. Лесные народы добывали пропитание охотой и рыболовством и, как думали эксперты, обладали совершенно другим менталитетом, чем монголы. У кочевника-скотовода в силу необходимости складывались коллективистские установки и образ жизни, ориентированный на взаимодействие и сотрудничество, тогда как таежный охотник, вынужденный полагаться только на свои силы, от природы становился индивидуалистом; возможно, именно по этой причине шаманизм был могущественнее в северных регионах, чем в степях[694]. Коллективистское самосознание давало монголам очевидное преимущество в войнах. Их отношение к лесным народам было покровительственное, уничижительное и пренебрежительное; особенно они презирали «лесных людей» за привычку ездить без седла на оленях, а не на лошадях. Принято считать, что невежественность и культурную отсталость лесных народов монголы отразили в поговорке: «Птица, не видевшая прозрачной воды, всегда будет совать свой клюв в протухшую воду»[695]. Другую часто цитируемую поговорку приписывают легендарному монгольскому вождю Бодончару: «Хорошо, когда у тела есть голова, а у шубы — воротник… Люди… у кого нет ни малого, ни большого, ни хорошего, ни плохого, ни стад и ни копыт, склонны считать, что у них все равны… Пора их грабить»[696].

Все эти племена старались сохранять нейтралитет в нескончаемых монгольских войнах, но некоторые из них заняли сторону Джамухи в недалеком прошлом. Худуха-беки, вождь ойратов, выступал против Чингисхана и с меркитами, и с найманами, и с Джамухой[697]. И в силу этих причин, и просто из-за общей непредсказуемости поведения лесных народов Чингисхан решил подчинить их, прежде чем пойти на юг.

Миссия Джучи увенчалась полным успехом. Ойраты и Худуха-беки не оказали никакого сопротивления, и Джучи смог не спеша ознакомиться с новыми землями на берегах реки, впадающей в озеро Доод-Цаган, откуда они простирались далеко на юго-запад. Чингисхан, следуя своему обычному правилу крепить альянсы брачными союзами, отдал вторую дочь Цэцэйхен (Чечегейн) замуж за сына Худуха-беки; сочетались браками с большой семьей Чингисхана и другие дети Худуха-беки[698]. Кроме того, Чингисхан включил 4000 воинов Худуха-беки в свою армию и назначил его командующим мингана. Худуха-беки почти сразу же доказал, что может быть полезен: он дал монголам альпинистов, которые провели их через Уланский перевал высотой 9000 футов к верховьям реки Бухтарма, притока Иртыша, где Субэдэй одержал знаменитую победу в 1208 году[699].

В 1207 году Чингисхан мирно подчинил своей воле киргизов в долине Енисея, грозное племя, имевшее 10 000 воинов и занимавшееся выращиванием ценного зерна. Примеру этих двух сильнейших племен последовали и другие лесные народы. Чингисхан разрешил им формально пользоваться независимостью при условии признания его сюзеренитета и регулярной выплаты дани[700]. Джучи вернулся к отцу с триумфом, и Чингисхан тоже был доволен его достижениями. Ойраты, киргизы и туматы прислали ему дорогие подарки: черного соболя, редчайшую пушнину, другие меха, соколов (в том числе редкого белого цвета) и белых меринов, которыми обычно владели только беки[701]. Северные границы теперь были безопасны, и Чингисхан мог сосредоточиться на подготовке вторжения в Китай.

Однако безопасность, достигнутую Джучи демонстрацией военной силы, оказалось трудно поддерживать в мирное время. Хотя лесные народы не приносили беспокойств в первые годы пребывания Чингисхана в Китае (1211–1216 годы), проблемы создало неумелое руководство Хорчи, которого Чингисхан поставил верховным правителем региона. Реальная власть монголов на Иртыше, Енисее, Ангаре и Селенге была зыбкой и призрачной[702]. Серию мятежей, произошедших в 1217 году, можно объяснить лишь безответственностью и равнодушием со стороны Хорчи; к счастью для монголов, они случились после возвращения Чингисхана из Китая. Хорчи, ненасытного женолюба, на курултае 1206 года одарили семью прелестными женщинами, но их оказалось недостаточно для удовлетворения его беспредельных желаний. Он попросил Чингисхана в качестве компенсации за исполнение тяжелой роли властителя над лесными народами позволить ему самому отобрать тридцать самых красивых туматских девушек для гарема. Не увидев в этой просьбе ничего предосудительного, Чингисхан разрешил паладину это сделать, и Хорчи прибыл в туматскую деревню подбирать женщин, но туматы оскорбились и взбунтовались. В ярости они изловили Хорчи и взяли его под стражу[703]. Чингисхан обратился к Худуха-беки, вождю ойратов, который первым ему подчинился, и поручил в доказательство своей верности разрешить возникшее недоразумение: он же лучше всех знал обычаи лесных народов. Но когда Худуха-беки появился в туматской деревне, его тоже взяли под стражу. Это уже походило на объявление войны. Ситуация усложнялась тем, что в случае восстания туматов их могли поддержать все лесные народы. Чингисхан столкнулся с угрозой крупномасштабного восстания. Более того, когда он попросил вроде бы лояльных киргизов прислать войска для подавления мятежа, они наотрез отказались[704]. Вся северная граница превратилась в зону повышенной опасности.

Сначала Чингисхан попросил Наяа взять на себя командование карательной экспедицией против лесных народов, но тот сослался на недомогание, явно не желая добровольно подвергать себя риску. Тогда Чингисхан обратился к Борохулу, и тот, хотя его и не покидало предощущение смерти, согласился: чувства верности хану возобладали над опасениями. Вначале ему везло, но вскоре туматы его убили, устроив засаду[705]. Чингисхан, рассвирепев, хотел сам отправиться наказывать туматов, но его отговорили Мухали и Боорчу[706]. Он набрал большое войско и поставил во главе Джучи. Сын Чингисхана должен был благодарить судьбу за то, что она дала ему в помощники доблестного Дорбей-Докшина, вождя дорбенских монголов на северо-западе Монголии.

Джучи решил начинать карательные действия против «малых» лесных народов, следуя совету отца никогда не выбирать для первой атаки самую трудную цель. Он отправил Дорбей-Докшина расправляться с туматами, пообещав присоединиться к нему после победы над другими мятежными войсками. Джучи прошел на север от озера Убсу-Нур по горному перевалу через хребет Танну-Ола в долину Верхнего Енисея[707]. Зимой 1217/1218 года он переправился по льдам Селенги и Енисея и подавил сопротивление мелких племен, прежде чем пойти воевать с неверными киргизами. Затем он перешел по замерзшей реке Бий-Хем[708] к Саянскому хребту, вышел к реке Туба, разгромил тувинцев и отряды других соседних племен[709]. После этого Джучи разделил армию, отправив один отряд на север в Абаканские степи (между Абаканом и Енисеем), поставил на колени всех киргизских вассалов, переправился через реку Кемчик в «житницу» киргизов и начал методично опустошать их земли. Несчастные киргизы запросили пощады, и Джучи, уходя, забрал с собой всю племенную знать, чтобы больше никто не мог возглавить какой-либо мятеж[710].

Тем временем Дорбей-Докшин совершил один из тех tours de force[711], которыми переполнена монгольская военная история. Он перехитрил туматов, притворившись, что устроил засаду на дороге, ведущей к туматской ставке (но таким образом, чтобы об этом им стало известно), а сам скрылся, ушел звериными тропами, внешне непролазными, загроможденными корнями, кустами, зарослями акации и дикой смородины. Затем он обошел туматов и с тыла напал на них, когда они пировали. Он застал их врасплох и многих перебил[712]. Хорчи и Худуха-беки были освобождены. Хорчи все время помнил о ханском даре и получил полагавшиеся тридцать прекрасных наложниц. Сообщив Джучи об успешном завершении операции, Дорбей-Докшин остался стеречь земли туматов в ожидании дальнейших приказаний от Джучи[713].

Вести о победах Джучи и Дорбей-Докшина дошли до Чингисхана, и он был ублаготворен. Великий хан повелел сотню старших туматских аристократов принести в жертву для успокоения тени Борохула, взял на себя заботу о детях павшего друга и осыпал их щедротами и богатствами. Все уцелевшее туматское население около 44 000 человек он распределил по регионам империи рабами в наказание за мятеж. Худуха-беки за муки в плену вознаградили, отдав ему в наложницы Ботохай-тархун (Ботохай-Толстую), царевну туматов. Наконец, в укор Хорчи правителем всей завоеванной территории Чингисхан назначил Джучи[714].

В 1209 году Чингисхан мог записать на свой счет грандиозную политическую удачу: по своей воле ему покорился вождь уйгуров. Этот тюркоязычный народ, доминировавший в Монголии в VIII и IX веках, долгое время был в зените величия, прежде чем прийти в упадок. С 745 года и до середины IX века уйгуры владели империей, простиравшейся от Маньчжурии до Каспия, но затем их ниспровергли киргизы. Однако ниспровергатели не имели имперских амбиций и вернулись в свои отчие земли на Енисее[715]. Вакуум, образовавшийся в Монголии, заполнила династия Ляо в Китае, оттеснив многие тюркские племена на запад, и, как отметили некоторые историки, в итоге создав жизненное пространство для монголов и поспособствовав их пришествию[716].

Уйгуры расселились в двух главных регионах. Часть диаспоры обосновалась в китайской провинции Ганьсу, где Уйгурский каганат существовал с 850 по 1036 год, пока его не завоевали тангуты Си Ся. Второе государство уйгуров (царство Кочо) возникло вокруг городов Кочо и Бешбалык (современный Джимсар) в Восточном Туркестане (Синьцзян на юго-западе Монголии)[717]. Уйгуры, первоначально манихеи, в XI веке переняли и буддизм, и несторианское христианство, сохранив религиозный дуализм до монгольской эры. Это был образованный народ, имел свою письменность, понимал толк в ремеслах и торговле, но неизбежно попал под сюзеренитет западного государства Каракитаев[718].

В начале XIII века недовольство уйгуров подневольным положением стало перехлестывать через край. Оно вызывалось двумя причинами. Каракитаи наживались на податях, которые платили им уйгурские купцы, но когда уйгуры попросили номинальных хозяев помочь и ликвидировать коммерческую деятельность мусульман в государстве, они получили отказ. Каракитаи вели себя все более деспотично, специально посылали к ним в Бешбалык «министрами-резидентами» самых отвратительных и властных индивидов[719]. Окончательно вывел из себя уйгуров новый «посол», буддистский монах, вопреки своей вере проявлявший самый злостный деспотизм и произвол, нагло демонстрируя неуязвимость и безнаказанность.

В 1209 году всерьез возмутился правитель уйгуров, идикут («святейшее величество») Барчук арт-Тегин. Посоветовавшись с ключевыми сановниками, он принял решение перейти в подданство к монголам; одним из ярых сторонников этого решения был его главный жрец Бильге-Бука. Монах сбежал, укрывшись в высокой башне, и был убит, когда уйгуры разрушили башню[720]. Идикут тогда формально обратился к Чингисхану с просьбой защитить уйгуров и признать его «слугой и сыном». Чингисхан отправил послов, которые изучили ситуацию на месте и дали благоприятный отзыв. Барчук проявил тонкое знание человеческой психологии, одарив нового заступника самыми проникновенными и льстивыми словами: «С великой радостью слышу о славе Чингисханова имени! Так ликуем мы, когда рассеются тучи и явит себя матерь всего — солнце. Так радуемся мы, когда пройдет лед и откроются вновь синие воды реки»[721].

На Чингисхана уже произвели впечатление богатства и таланты уйгуров, и он предвкушал, сколько даровитых людей поступят к нему на службу[722]. Для этого он и призвал к себе лично Барчука. Идикут, как положено, потянул время и появился при монгольском дворе по прошествии почти двух лет — в 1211 году, когда Чингисхан стоял лагерем у реки Керулен[723]. Обстоятельства промедления не совсем ясны. Возможно, Барчук потребовал гарантий безопасности; может быть, купеческое лобби в уйгурской элите хотело получить от Чингисхана заверения в том, что он избавится от мусульманских торговцев; не исключено, что и Чингисхан мог потребовать доказательств верности — к примеру, совершить символическое нападение на каракитаев. Некоторые историки усматривают причину в том, что Чингисхан в 1209–1211 годах был поглощен войной с тангутами, однако известны случаи, когда он принимал высокопоставленных гостей и во время военных кампаний. Какой бы ни была истинная причина, в нормальных обстоятельствах промедление вряд ли могло означать успешный исход встречи. Тем не менее результат превзошел все ожидания. Чингисхан принял Барчука радушно и заявил, что берет его к себе «пятым сыном», оказывая ему честь, редкую среди приближенных и самую высокую среди чужеземцев при дворе[724].

Уйгуры служили верно и преданно Чингисхану, его сыновьям и полководцам, а идикут сопровождал его во всех важнейших кампаниях, помогал Джэбэ преследовать Кучлука в 1216 году, а позже участвовал в походах против хорезмшахов в 1220–1221 годах и против тангутов в 1226–1227 годах. Чингисхан настолько полюбил уйгуров, что удовлетворил просьбу Барчука (в 1225 году) и разрешил всем уйгурам, рассеянным по Монгольской империи, вернуться в родные края. Не все уйгуры могли это сделать (многие уже служили в монгольской армии и администрации), но, без сомнения, Чингисхан совершил нестандартное деяние, поскольку нарушил собственное правило расселять немонголов по всей империи, чтобы они не могли объединиться для восстания, и уже казнил несколько знатных уйгуров за неизвестные нам проступки[725].

Чингисхан крепил связи с уйгурами и браками: отдал в жены идикуту свою пятую и любимую дочь Ходжин. Когда она умерла, Барчук женился на ее сестре Алталун-беки: ее позднее казнили, подозревая в отравлении Угэдэя[726].

Трудно переоценить ту роль, которую сыграли уйгуры в истории Монгольской империи. За пределами Монголии это было первое государство, и добровольно покорившееся, и снабдившее империю талантливыми специалистами. Уйгуры, служившие полководцами, армейскими офицерами, судьями, писцами, тайными агентами, дарухачи, сборщиками податей и во множестве других должностей, помогали монголам эффективно управлять оседлыми народами и не допускать хаоса и беспорядка[727]. Предоставив в распоряжение империи свои профессиональные навыки, таланты и культурные ценности, в том числе и письменность, они наделили ее идеологической и духовной легитимностью; теперь уже никто не мог сказать, что эта империя состоит из полчищ жестоких и кровожадных варваров. Геополитический успех монголов отчасти можно объяснить и тем, что они набирали чужеземный персонал из среды покоренных наций для управления теми же нациями, справедливо полагая, что эти люди превосходно знают местные особенности земледелия и скотоводства, дренажа и орошения, городского строительства и налогообложения[728].

Чрезвычайно довольный прибавлением уйгуров Барчука, Чингисхан провозгласил, что все правители, пожелавшие покориться ему без войны, будут удостоены почестей и привилегий. В 1211 году принял предложение Арслан, правитель карлуков, вассалов государства Каракитаев, совершил дальнее путешествие из своей столицы в долине реки Или на южной стороне озера Балхаш и прибыл в лагерь Чингисхана с богатыми дарами и с одной из дочерей для замужества. Ему был оказан теплый прием, он получил в невесты монгольскую царевну, став зятем великого хана и заняв таким образом второе почетное место в иерархии близких людей из числа чужестранцев после уйгурского идикута. Может быть, он и не был вполне удовлетворен своим новым положением, поскольку его титул понизился с Арслан-хана до Арслан-сартактая, но надо было понимать, что ханом мог называться только Чингисхан[729].

Следующим этапом подготовки к вторжению в Китай была война с тангутами. Современный Китай в начале XIII века состоял из четырех отдельных наций-государств: империи Сун к югу от реки Янцзы, царства Цзинь от Великой китайской стены у границ монгольского юга и до реки Янцзы, государства Каракитаев на дальнем северо-западе и страны тангутов Си Ся на территории современных китайских провинций Ганьсу и Нинся.

Держава Си Ся (называвшая себя «Великим государством Белого и Высокого») была основана тибетцами в 1038 году и насчитывала более трех миллионов жителей. Это было достаточно многонациональное сообщество, в котором большинство составляли тангуты, тибетцы и китайцы, но где проживало и немало уйгуров, киданей и представителей других тюркских народностей, подавших нам один из ранних исторических примеров мультикультурализма[730]. Все здесь, казалось, способствовало спокойной жизни и приумножению богатства: благодатный климат с умеренными двадцатью дюймами осадков в год, удобное географическое местоположение на перекрестке дальних торговых путей между Китаем и Западной Азией[731]. Экономика Си Ся основывалась на оседлом земледелии и кочевом скотоводстве. Тангуты были не только превосходными животноводами и соколятниками, широкой известностью пользовались ковры из верблюжьей шерсти, книгопечатание, высококачественная соль, лечебные травы, в том числе и ревень: на все это имелся большой спрос, что стимулировало взаимовыгодный бартер. На достаточно высоком для того времени уровне развития находилось материальное производство: ткачество, выделка кож, чеканка монет, изготовление бумаги, вин и спиртных напитков, а также разнообразных предметов роскоши; ремесленничество создавало необходимую базу для международной торговли. Больших успехов тангуты достигли в сооружении объектов общественной значимости и ирригационных систем, солидные доходы им приносил экспорт лошадей в империю Цзинь; в самом деле, по мнению некоторых авторов, главным достоянием и источником богатства для тангутов были кони и верблюды[732].

Тангуты имели свой письменный язык и шрифт (в определенной степени соотносящиеся с тибетским и бирманским языками и родственные китайскому языку), но в их происхождении и ранней истории очень много неясного и смутного[733]. Некоторые эксперты полагают, что государство Си Ся постоянно испытывало нестабильность вследствие конфликта интересов земледелия и номадизма, которые подталкивали его развитие в разных направлениях. Этому аргументу противостоит другое мнение: причиной политической энтропии скорее были войны с соседями в XI веке — жесточайшие битвы с Ляо в Северном Китае (практически безостановочные в 1069–1099 годах) и Сун[734]. Многие историки считают, что к 1100 году Си Ся выдохлась и была на грани коллапса. Три обстоятельства помешали царству тангутов продемонстрировать неизбежность повторения центральноазиатского феномена «сегодня появился, назавтра пропал». Это — консолидация буддизма как государственной религии и гомогенной культуры[735]; новый экономический подъем; централизация и усиление государственного управления на протяжении длительного властвования двух царей (или «императоров», как тангуты привыкли называть своих повелителей). Цянь-шунь[736] (1086–1139) и Жэнь-цзун (Жэнь-сяо) (1140–1193) правили мудро и ответственно. Они не метались и не суетились, как их предшественники, а проявляли твердость и здравомыслие, сначала поддерживали династию Ляо в борьбе против восставших чжурчжэней в Маньчжурии, а потом, когда чжурчжэни свергли династию Ляо в 1125 году, стали оказывать поддержку новому режиму — империи Цзинь. Новые границы отрезали Си Ся от империи Сун; настал длительный период мира; тангуты занимали нейтралитет в кровопролитных войнах между империями Цзинь и Сун в середине XII века. В 1185 году Сун попыталась втянуть Си Ся и Каракитай в кампанию против Цзинь, но тангуты разумно устранились от конфликта, не желая подвергать риску превосходные экономические связи с цзиньцами[737].

После Жэнь-цзуна правители Си Ся сменялись чаще. Рейд Чингисхана в 1205 году спровоцировал переворот: Ань-цюань убил Хуань-цзуна (Чунь-ю) (1193–1206) и объявил себя «императором» Цзунь-сяном. Рейд монголов в 1205 году был непродолжительным, но они увели множество домашнего скота, особенно верблюдов[738]. Через два года они вернулись, на этот раз с более серьезными намерениями. Главная цель заключалась в том, чтобы нарастить доходы. Содержание военизированного государства обходилось очень дорого, и оно, подобно акуле, нуждалось в постоянной подпитке, чтобы не испустить дух, в новых завоеваниях, приносящих новые подати. В смысле обогащения мало пользы было от преследования меркитов и покорения лесных народов.

Соответственно, приращение податей занимало первостепенное место в мотивации похода Чингисхана в Си Ся в 1207 году[739]. Но нажива, конечно же, не была единственным побуждающим фактором, иначе Чингисхан не стал бы в наших глазах тем тонким и дальновидным стратегом, каким он вошел в историю. Он уже замыслил вторжение в Китай, но сначала ему нужно было испытать свою реформированную армию в битвах с противником, сражавшимся в китайской манере с использованием эффективной военной системы, сочетавшей применение конницы, пехотных лучников, колесниц, артиллерийских средств, перевозимых на спинах верблюдов, амфибийных отрядов или «морских пехотинцев»[740]. Кроме того, Чингисхан знал, что непрестанные битвы, которые он вел до 1206 года, значительно сократили поголовье табунов и стад (возможно, повлияли и малозаметные климатические изменения), и их надо было пополнить. Страна тангутов в совершенстве подходила для реализации всех этих целей[741]. Через Си Ся проходили главные торговые пути, и вторжение в эти земли, помимо всего прочего, могло принести и экономическую пользу. С чисто военной точки зрения, оно открывало дорогу в Китай с западного направления, в дополнение к имевшемуся северному маршруту.

Немаловажное значение имел фактор возмездия. Чингисхан не забыл, как в недавнем прошлом тангуты поддерживали его врагов и предоставляли им прибежище, кереитам и прежде всего Сэнгуму Нилхе, сыну Тоорил-хана. Нельзя было игнорировать и потенциальную возможность вмешательства тангутов в дела Великой степи; сохранялась угроза того, что тангуты нападут на соседа, и Чингисхан, можно сказать, намеревался нанести удар возмездия первым[742].

В силу всех этих факторов война в Си Ся представлялась политическим императивом. Чингисхан совершил все необходимые приготовительные действия. В первую очередь он определил наиболее слабые места противника. А они были существенные. Во второй половине XII века постепенно вызрел раскол между административным и военным аппаратом с нежелательными негативными осложнениями для отлаженной тангутской военщины. Коррумпированное чиновничество высасывало жизненные силы из государства еще до того, как монголы подорвали его стабильность после 1205 года. И, крайне важный фактор, тангуты были прежде всего торговцами и учеными, а не воинами, естественными индивидуалистами, а не коллективистами, как монгольские офицеры и солдаты[743]. Тем не менее военная мощь Си Ся была грозной, хотя тангуты и не могли, в отличие от прежних времен, выставить армию численностью более 150 000 человек[744].

В 1207 году Чингисхан вновь вторгся в Си Ся, быстро завладел землями и объявил, что возвратит их только после того, как тангуты согласятся выплачивать ежегодную дань[745]. Тангуты обратились за помощью к империи Цзинь, напомнив о своей давней верности и поддержке, оказываемой чжурчжэням в Китае. Цзиньцы отказались помогать. Они сами вели войну с империей Сун, и, кроме того, им досаждали купцы Си Ся. Цзиньцы утверждали, что тангуты обменивают «дрянные камни и клячи» на ценные китайские шелка и полотняные ткани и наводнили рынок всяким хламом[746].

Предоставленные самим себе, тангуты не смогли выстоять против монгольских войск и отошли в укрепленные города, неприступные для монголов, еще не знавших техники осад. Но разрушения были столь основательные, что тангуты решили откупиться от интервентов и предложили выплачивать ежегодно дань в обмен на уход монголов с их земель. Сам Чингисхан не хотел прекращать кампанию, но полководцы уговорили его вернуться домой, сославшись на то, что войска испытывают гораздо более серьезные трудности, чем ожидалось, и лучше дать им отдых и использовать это время для изучения полиоркетики — науки завоевания городов посредством осад[747].

Два года в отношениях с тангутами все было нормально, и они аккуратно платили дань. Вдруг в 1209 году тангуты приостановили исполнение обязательств. На этот раз Чингисхан решил, что только суровое наказание может заставить тангутов повиноваться. Он набрал самую большую экспедиционную армию за все времена. Штаб скрупулезно отработал маршрут похода, состав экспедиционных сил, схемы снабжения и коммуникаций. За месяц — с 6 апреля по 5 мая 1209 года — монголы прошли 650 миль по восточному берегу соленого озера Дабсун-нур, направляясь к городу-крепости Урахай[748], который они брали в 1207 году[749]. На протяжении первых 450 миль пути лишь иногда появлялась скудная трава для подножного корма, а остальные двести миль была пустыня, состоявшая либо из холмов, покрытых редким кустарником, либо из классических пирамидальных песчаных дюн. Первую часть пути армию кормили овечьи отары, спрятанные в укромных местах людьми Чингисхана, в переходе через пустыню все надо было нести с собой. На подступах к Урахаю провизия сама шла к монголам в руки, они забирали овец по мере необходимости[750].

Правитель тангутов Цзунь-сян послал 50-тысячное войско под командованием племянника Ли-Цзун-сяна и доверенного полководца Гаолян-хуэя дать отпор монголам у крепости Урахай. Тангуты победили в первой схватке, но не знали, что делать дальше и как использовать успех. Чингисхан сам вызвал их на решающее сражение и разгромил тангутов. Племянник сумел скрыться, но полководца взяли в плен и казнили, после того как он отказался поклониться монгольскому хану. Монголы затем овладели городом Урахай в ожесточенных уличных боях за каждый дом[751].

Потом Чингисхан двинулся в сторону гор Хэланьшань (Алашань), чтобы захватить столицу тангутов Чжунсин (современный Иньчуань). К столице можно было пройти лишь через горы у крепости Кей-Мэнь, защищавшей подходы к Чжунсину. Тангуты послали наперехват войско Вэймина, остановили монголов, одержав, по сути, пиррову победу, поскольку понесли тяжелейшие потери[752].

Два месяца Чингисхан терпеливо ждал очередного массированного нападения тангутов, которое он намечал встретить «рогами быка», но тангуты не проявляли никакой активности. Чингисхану же было необходимо вызвать тангутов на открытое сражение, и тогда он решил применить стандартную монгольскую тактическую уловку. Он объявил отступление, снял лагерь и отошел, оставив арьергард и удалившись на необычайно большое расстояние, что должно было насторожить противника, поскольку между арьергардом и главными силами монголы устроили засаду. Вэймин впал в соблазн и спустился со склонов на равнину, предвкушая легкую победу, которая принесет ему славу. Монгольский арьергард превосходно разыграл спектакль «панического бегства» и завел тангутов в засаду, где элитное воинство Чингисхана перебило их в считаные минуты[753]. Вэймин потерпел сокрушительное поражение, его взяли в плен, а крепость Кей-Мэнь капитулировала. Дорога в столицу была свободна.

Хотя за последние два года монголы научились брать осадой малые города, крупные фортификации все еще были недоступны. Осада Чжунсина началась в августе, но и к октябрю не было заметно существенных перемен. Чжунсин держался стойко, замкнутая система каналов значительно продлевала его жизнеспособность[754]. Чингисхану, не сумевшему сокрушить стены, оставалось надеяться на погоду. К концу октября полили осенние дожди, и хан заметил, как набухает Желтая река, протекавшая неподалеку. Ему пришла в голову идея соорудить запруду и затопить город. В январе 1210 года дамба рухнула, и вода затопила лагерь монголов, вынудив их подняться повыше и еще больше затруднив осаду города[755].

К этому времени тангуты, устав от напора монголов, снова призвали на помощь Цзинь, предлагая самые привлекательные условия. Многие придворные сановники убеждали императора в необходимости поддержать тангутов. Они доказывали: если не вмешаться и не остановить монголов сейчас, то скоро настанет и черед Цзинь защищаться от жутких кочевников[756]. Бывший князь Вэй, теперь император Вэйшао-ван, занял позицию «плевать мне на оба ваши двора», сказав, что и монголы и тангуты являются злейшими врагами его царства, и лучше всего помочь им «сожрать друг друга»[757]. Но если Си Ся была на последнем издыхании, готовая капитулировать в любой момент, то и Чингисхан потерял надежду добиться успеха, предложив переговоры. Стороны быстро заключили мир. Тангуты теперь с облегчением ждали, когда интервенты уйдут: почти год шла война, они были на грани экономической катастрофы, практически остановились сельскохозяйственные работы и торговля.

Тангуты согласились повиноваться монгольскому хану, направлять воинские подкрепления для любых экспедиций, предпринимаемых против третьей стороны, обязались выплачивать ежегодную дань, сразу же внесли платеж верблюдами, шерстяными изделиями и дочерью тангутского государя, отданной в жены Чингисхану[758]. Тангуты компенсировали унижение тем, что объявили войну Цзинь, переправились через Желтую реку в 1210 году, грабя и опустошая города. Война продлится до 1225 года[759]. Для Чингисхана вся кампания завершилась блистательным успехом. Он теперь был уверен, что тангуты не будут угрожать ему с тыла. Он мог приступить к исполнению своей заветной мечты.

Глава 6 Жены и дети Чингисхана <empty-line/>

Какими бы малопривлекательными качествами Чингисхан ни обладал, он был, без сомнения, политическим гением. И эта гениальность отображена четырьмя особенностями его деятельной натуры. Его можно назвать непревзойденным военным стратегом, хотя вряд ли он был в такой же мере талантливым тактиком и полевым командующим. Он обладал даром административного управления высочайшего уровня, способностью понимать людей и человеческую психологию, богатым воображением и интуицией, позволявшей предвидеть не только масштабы империи, но и мириад проблем, которые могут возникнуть при ее создании.

Гораздо сложнее описать противоречивость, закомплексованность и явную расплывчатость его индивидуальности. В ней можно обнаружить следы нервозности, даже неврастении, возможно, проистекавшие из психологических травм, перенесенных в раннем периоде жизни: забвение семьи соплеменниками после смерти отца и нищенское существование; дезертирство родичей (Хасара, Алтана, Хучара, Даритая), избравших его ханом; бесконечные распри с родственниками после вхождения во власть[760]. В источниках имеется немало указаний на отдельные характеристики личности Чингисхана, но, к сожалению, образ, создаваемый «Тайной историей», выглядит нечетким, неопределенным, амбивалентным. С одной стороны, он предстает дальновидным, проницательным, выдержанным, справедливым, великодушным, талантливым, стоическим, волевым и прирожденным лидером, а с другой стороны — человеком трусливым, коварным, непорядочным, злым, жестоким, неблагодарным, мстительным и даже глупым. Он плачет, когда от него требуется стоицизм[761]. Моление на горе Бурхан после рейда меркитов и похищения Бортэ вовсе не демонстрирует ни благородства натуры, ни ее величия. «С тяжелым телом, на коне дебелом я бежал, искал спасения, как бабочка, от страха трепеща»[762][763]. Более того, в ситуации с похищением Бортэ он ведет себя как паникер-трус. Он бросил жену, оставив ее меркитам, хотя большинство женщин, включая и Оэлун, смогли скрыться. Из «Тайной истории» можно заключить: вместо того чтобы защитить честь и достоинство жены, Тэмуджин прихватил и ее лошадь, из-за чего, как можно понять, меркиты ее и полонили[764]. Собственная мать отчитала его за трусость, когда он убил Бектера, называла диким псом и душегубом[765]. Бельгутай, Боорчу, Джэлмэ и даже Хасар изображаются более мужественными, чем великий хан.

По крайней мере, в отношении одного пункта обвинений в трусости его можно оправдать. Нам приводят в качестве якобы очевидного свидетельства малодушия то, что Тэмуджин боялся собак[766]. Более здравое осмысление этой проблемы подсказывает, что в действительности он всего лишь проявлял благоразумие: монгольские собаки отличались особенной злостью и непредсказуемостью поведения. В данном случае можно сослаться на мнения очевидцев. «Монгольские собаки огромные, сильные и крайне опасные для чужаков; они нападают на вас, если вы даже сидите на лошади или верблюде; с ними невозможно справиться, если вы стоите на ногах»[767]. Или: «Громадные и тощие зверюги, лохматые, с дурным нравом и ужасно громким лаем, их надо опасаться и избегать»[768]. В степях все знали, что только круглый дурак может приблизиться к чужой юрте. В 1885 году такую ошибку в Монголии совершил один неосторожный казак, и его в клочья разорвали псы, размерами и внешним видом походившие на мастифов[769]. Без натяжек можно сделать следующий вывод об отваге Чингисхана: он был l'homme moyen[770]. Чрезвычайно осторожный и осмотрительный, он не считал нужным подвергать себя риску и лезть на рожон, как это делали Ричард Львиное Сердце (в итоге с фатальными последствиями) или Тамерлан. В конце концов, истинная отвага, возможно, и заключается не в том, чтобы следовать моментальным безумным и самоубийственным импульсам, а в рациональной оценке рисков и опасностей[771].

К числу очевидных негативных качеств следует отнести неблагодарность, патологическую подозрительность и паранойю, коварность, злобность и ревнивость. Примером самой черной неблагодарности служит его отношение к человеку, фактически спасшему его от верной гибели после ранения в шею ядовитой стрелой Джэбэ в сражении с тайджиутами в 1200 году. Джэлмэ сохранил ему жизнь, отсасывая кровь из раны и сплевывая ее на землю. Вместо благодарности Чингис грубо сказал: «Не мог ли ты сплевывать подальше?» Потом он еще заподозрил Джэлмэ в предательстве, когда тот ушел в лагерь тайджиутов, чтобы принести молока хану, измученному жаждой[772].

Чингисхан повел себя не самым лучшим образом, но это был далеко не единственный случай, когда он проявлял неблагодарность и параноидное недоверие к людям. Даже к родне он относился с недоверием, а иногда и со злобой, везде ему мерещились заговоры, подлинные или надуманные, он казнил не один десяток потенциальных претендентов на ханский престол и приходил в ярость от одной мысли, что кто-то наступает ему на пятки. Он чуть не казнил Хасара без суда и расследования, на основании лишь инсинуаций и наговоров шамана Теб-Тенгри[773]. Вследствие склонности к приступам бешенства он превратил пьяную драку с кланом джуркинов в полномасштабную межплеменную вражду[774]. Он подверг пыткам и чуть не убил очень способного и преданного Наяа, заподозрив в совершении прелюбодеяния со своей царицей Хулан[775]. Ясно, что задолго до сведения счетов с Джамухой он уже испытывал к нему недружественные чувства, завидуя, что анда обладает качествами, которых нет у него, в частности, пользуется репутацией человека цельного и искреннего, рыцаря sans peur et sans reproche[776], имеющего код чести и моральных принципов и строго его соблюдающего[777].

Чингисхан был совершенно непредсказуем в ярости. В двадцатых годах XIII века после покорения Трансоксианы он нанял местного лингвиста и писца для обмена посланиями с исламскими князьями Западной Азии. Джэбэ сообщил, что Мосул, персидский эмир, собирается напасть на Сирию, и великий хан повелел запретить персу это делать. Секретарь, возомнив себя дипломатом, перефразировал и отредактировал послание в персидском стиле, придав ему высокопарность и многоречивость и используя льстивую форму обращения, принятую в исламском сообществе. Когда письмо перевели на монгольский язык и прочитали Чингису, он рассвирепел. «Ты — предатель, — рявкнул он секретарю, который уже дрожал от страха. — Эмир Мосул, прочитав это, еще больше обнаглеет!» Чингисхан хлопнул в ладоши, вызвав стражу, и приказал казнить секретаря[778].

Вспышки ярости были тем более удивительны, что он не терпел проявления эмоций со стороны кого-либо. Сам он не стыдился несдержанности, но выпустил указ, повелевавший всем придворным контролировать свои чувства, запретив даже Джагатаю открыто скорбеть по поводу утраты сына. Истории известен лишь один случай, когда Чингисхан взял себя в руки — не ответил на замечание священника-мусульманина, упрекнувшего его в том, что он погубил столько жизней в исламском мире. Великий хан хотел сделать из этого человека фаворита, исходя из его прежних заявлений, но, услышав выговор, побагровел от гнева и бросил наземь лук и стрелы. Все, кто стоял рядом, были уверены, что Чингис прикажет казнить священника. Но, напрягшись, он смолчал, унял возмущение, готовое вот-вот взорваться, и лишь резко вышел. Придворные посоветовали незадачливому имаму поскорее удалиться и больше никогда не показываться на глаза хану[779].

Если ко всем этим деталям добавить бесцветное поведение Чингисхана на поле битвы, то мы получим довольное негативную картину. Из «Тайной истории» следует, что все сражения на пути к вершинам власти в Монголии Тэмуджин выиграл благодаря искусству своих полководцев либо в результате обыкновенного везения или предательства. Он потерпел поражение от Джамухи при Далан-Балджуте и выиграл битву в урочище Койтен только благодаря фортуне, когда конфедерация антиборджигинов распалась; разгромить меркитов ему помогли Джамуха и Тоорил; кереитов поверг Чаурхан; победа над найманами была одержана благодаря советам Додай-черби и усилиям Джэбэ, Хубилая, Джэлмэ и Субэдэя. Возникает вопрос: как этот посредственный полководец, неблагодарный и болезненно недоверчивый параноик, подверженный припадкам неконтролируемой ярости и не испытывавший добрых чувств даже к своим родичам, смог создать мировую империю?[780]

Понятно, что этот отрицательный образ вырисовывается из подборки негативных штрихов в том расплывчатом портрете Чингисхана, какой можно увидеть в «Тайной истории». Для создания более полного, сбалансированного и объективного портрета у нас имеется достаточно и позитивных характеристик. Чингисхан был превосходным слушателем и судьей как людей, так и мнений. Он знал, что у него великолепные полководцы, и опирался на них. Тэмуджин, впоследствии Чингисхан обладал редчайшим обаянием, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что под его знамена шли самые разные люди после мимолетного знакомства: Боорчу, кидань Елюй Ахай, дети Сорхан-ширы, сыновья Дай-сечена. Он действительно обходился сурово с родственниками, но проявлял великодушие к фаворитам и к тем, кто помог ему в беде. На курултае 1206 года Чингисхан осыпал щедротами не только великих соратников, как Боорчу и Мухали, но и простых смертных Бадая и Кишлиха, табунщиков, предупредивших его о заговоре Тоорила и Нилхи[781]. Он всегда заботился о детях павших героев, один пример — Хуилдар, другой — Нарин-Тоорил, сын Чаган-гоа, убитого Джамухой при Далан-Балджуте[782].

С особой теплотой Чингисхан относился к сводному брату Шиги-Хутуху: начальник лагеря чуть не лишился жизни за халатность, когда 15-летний Шиги убежал из стана на охоту. Историки всегда отмечают его любовь к внукам: когда позднее одного из них убили во время осады Бамиана, он повелел истребить в крепости все живое вплоть до кошек, собак и домашней птицы. Он был способен совершать и внезапные акты великодушия — по наитию или капризу: однажды, увидев крестьянина, изнемогшего от тяжелой ноши и палящего солнца, великий хан распорядился освободить его от всех податей и крепостной повинности. В другом случае он избавил целый город от резни во время тангутских войн, откликнувшись на мольбы тангутского мальчика Чагана, объяснившего, что правитель, его отец, хотел сдать цитадель без кровопролития, но ему помешала клика твердолобых офицеров. Впоследствии Чингисхан усыновил мальчишку[783].

Никто и никогда не пытался изображать Чингисхана святым. Общепринято представление о нем как о человеке жестоком, мстительном, вероломном и двуличном. Некоторые авторы утверждают, будто он был настоящим психопатом, скрывавшим страсть к убийству под маской рационализма и считавшим, что надо лишать жизни за предательство, измену и трусость[784]. Но насколько жестоким он был? В глазах современников он не был чрезмерно жесток, и зверства, совершенные им и расцененные нами в XXI веке как преступления против человечности, были обычными деяниями у многих народов XIII века, в том числе в среде крестоносцев. Вряд ли современники считали его таким же исключительно жестоким, каким называли своего короля современники Генриха VIII в XVI веке; вряд ли он превосходил злодействами Тамерлана; наверняка можно документально доказать, что он был менее кровожаден, чем его современники кидани, персы и цзиньцы Китая[785]. Чингисхан предстает менее жестоким, чем его современник и заклятый враг Джелал ад-Дин (см. главы 9 и 10). Джелал с ухмылкой наблюдал за тем, как его люди вбивали колышки в уши монгольских пленников, отдавал узников на растерзание толпам и потом сам обязательно отрубал кому-нибудь голову.

Некоторые историки приводят такие примеры злодейств Чингисхана, как вливание расплавленного свинца в горло правителю Отрара (см. главу 9) или вспарывание живота старухи, проглотившей жемчуг: эти истории апокрифичные и являются продуктом воображения вражеской пропаганды[786]. Политика Чингисхана «сдаваться или умереть» всегда давала противнику возможность сохранить свою жизнь. Один из советников так изложил отношение Чингисхана к массовой бойне: «Основу государства составляет народ. Если после завоевания страны уничтожается ее население, то какая выгода от этого государству? Более того, если убивают невинных людей, то укрепляется воля противника к сопротивлению. Это никак не согласуется с желаниями государя»[787].

Оправданием «достойных сожаления» убийств, согласно монгольской идеологии, могло быть положение о том, что любой человек, выступающий против желаний хана, ipso facto[788] является бунтовщиком, и во всех государствах признается право суверена казнить бунтовщиков. Чингисхан, как утверждает легенда, был сыном Бога, поскольку он был зачат, когда луч света проник в лоно матери и оплодотворил ее; официально несчастный Есугей играет роль статиста, подобно Иосифу по отношению к Марии в Библии. Если вы представитель Бога, то, по убеждению испанских конкистадоров, имеете право убивать аборигенов, когда они отказываются креститься и признать слово Божье; какую же силу приобретает этот аргумент, если завоеватель, сын Бога, зачат смертной матерью от бессмертного отца, подобно всем другим величайшим героям мифологии?[789] Доказательством божественности Чингисхана служили не только видения, сообщенные ему шаманом Тенгри, но и собственные чудодейственные избавления от смерти, особенно во время засады у брода. Невозможно убить человека, которого Бог назначил специальным посланником Провидения[790].

* * *

В возрасте сорока четырех лет Чингисхан обладал импозантной внешностью, приличествующей великому хану. Это был крепконогий и высокорослый здоровяк, широкобровый и длиннобородый, с большими кошачьими глазами. В годы борьбы за власть в степях высокий рост, крепкое телосложение, отсутствие седины и немигающий кошачий взгляд завораживали, создавали впечатление полного хладнокровия, беспощадности, расчета и выдержки. В 1203 году на последнем этапе кампании против Тоорила и кереитов он заметил седину в волосах и незамедлительно использовал это обстоятельство в свою пользу, провозгласив, что Небо, назначившее его владыкой на земле, теперь наделяет и всеми знаками gravitas[791]. Историки отметили, что седина в бороде придала ему еще больше обаяния[792].

Возможно, значительное прибавление самоуверенности к 1205 году и разгром врагов побудили его к тому, чтобы изречь несколько максим на самые различные темы, занесенные в историю писцами и глашатаями. Естественно, многие из них имеют отношение к военным делам. Он учит нас, что военачальник, неспособный поддерживать порядок в войске, является преступником[793]. С другой стороны, если военачальник слишком крут нравом, это тоже нехорошо. У него служил некий Есун-бей, ратник, «храбрейший из храбрейших», но чересчур требовательный к людям и потому не годившийся на роль командующего. Только человек, испытавший голод и жажду, будет следить за тем, чтобы были накормлены и напоены его войска и животные[794]. О лошадях Чингисхан говорил примерно те же слова, которые произнес один из цыган Джорджа Борроу: «Любая лошадь, хорошо бегающая и тучная, и наполовину тучная, и тощая, — хорошая лошадь; лошадь, хорошо бегающая лишь в одном из этих состояний, — плохая лошадь»[795]. Человек по-разному проявляет себя в условиях мира и войны: «Среди людей надо вести себя, подобно теленку, маленькому и молчаливому; на войне надо уподобляться голодному соколу, когда он охотится, надо идти в бой, вопя»[796]. Чингисхан дает множество советов относительно домашних дел. Нельзя рассуждать неопределенно или абстрактно, без ссылки на признанного и известного мудреца. Слово истины, сказанное и всерьез, и в шутку, нельзя ни вернуть, нельзя от него и отречься[797]. Чингисхан поучает нас, что о мужчине можно судить по его жене и наоборот; в целом же разумно судить о мужчине по его жене[798]. Некоторые максимы звучат скорее цинично, нежели искренне. «В каждом человеке есть польза, даже тогда, когда он пригоден лишь для того, чтобы собирать высохшее коровье дерьмо в Гоби для топлива». Или: «Каждый, кто способен очищать свои внутренности, способен очистить и царство от бандитов»[799].

К 1206 году, когда Монгольская империя расширилась настолько, что получила доступ к неслыханным предметам роскоши, включая прекрасные вина Западной Азии, которые постепенно вытесняли кумыс, Чингисхан столкнулся с проблемой алкоголизма среди своих подданных[800]. Как знаток человеческой психологии, он знал, что бессмысленно вводить запрет или «сухой закон», и пытался снизить остроту проблемы указом, постановившим, чтобы его подданные напивались не более трех раз в месяц. Некоторые его поучения на этот счет звучат, как афоризмы: «Если совсем нельзя отказаться от выпивки, то следует напиваться три раза в месяц; если вы напиваетесь чаще трех раз в месяц, то заслуживаете порицания; если напиваетесь два раза в месяц, то вы ведете себя уже лучше; если напиваетесь один раз в месяц, это еще более похвально; если не пьете совсем, что же может быть лучше? Но где найти такого человека? Если такой человек найдется, то он достоин самого высокого почитания… пьяный человек глух, слеп и неразумен… его будто стукнули по голове… в таком состоянии он заслуживает только позора. Пьющий суверен неспособен на великие дела. Военачальник, любящий выпить, не пригоден для того, чтобы командовать людьми. Этот порок (алкоголизм) лишает силы всех, кого он поражает»[801].

Чингисхан оригинально обозначает цели и задачи в жизни, и его кредо можно назвать военизированным гедонизмом: «Моей целью и намерением есть желание насладить их уста сахарными дарами, украсить грудь, спину и плечи парчовыми одеяниями, усадить на великолепных меринов, напоить водой из чистых и прозрачных рек, обеспечить их животных богатыми и обильными пастбищами, очистить дороги от мусора и стволов поваленных деревьев и другого хлама, не позволять грязи и колючкам пачкать юрту»[802]. И далее: «Благостно и радостно подчинять бунтовщиков, покорять и истреблять врагов, отбирать у них все, чем они владеют, видеть, как воют их слуги, текут слезы по их лицам и носам, скакать на их грациозных меринах, пользоваться животами и пупками их жен, как постельными принадлежностями, надевать на себя тела их женщин, как ночные рубашки, восторгаться их розовыми щечками, зреть и целовать их розовые груди, лобзать и засасывать их алые губы»[803].

Чингисхан всегда предстает в облике безжалостного и прагматичного человека, одержимого завоеваниями, абсолютно неразборчивого в средствах достижения цели, энергичного, проницательного, харизматичного, решительного, бесстрашного, неумолимого, кровожадного живодера, великодушного и доброжелательного в отношениях с доверенными и близкими друзьями, но раздражительного, недоверчивого, завистливого и даже злобного по отношению к тем, кто находится вне замкнутого магического круга приближенных лиц. Он претендовал на то, что стоит выше общепринятых верований, поскольку считал себя шаманом и мог общаться как с Тенгри, так и с демонами — то есть настоящим суперменом Ницше avant la lettre[804][805].

Его действительное отношение к религиям, тем не менее, примечательно. Как прагматик, он интересовался, по выражению Уильяма Джеймса, «наличной стоимостью» различных религиозных кредо: насколько они помогают добыть еду, выиграть сражение, прожить долго и счастливо и даже удостоиться бессмертия? Поэтому он терпимо относился ко всем ритуалам и системам верований, которые могли содействовать в решении этих задач[806]. С другой стороны, как человек суеверный, он не был вполне убежден в пустопорожности организованных религий или в том, что священники, ламы и имамы не обладают сверхъестественными силами. Кроме того, религиозные войны были коварные, опасные и разрушительные и создавали реальную угрозу царству. Поскольку Чингисхан имел «неспешный» взгляд на конкурирующие религии и позволял совершать традиционные религиозные обряды, если они не вступали в противоречие с его законами — как, например, омовение у мусульман[807], — то получила распространение хвала монголов за религиозную свободу. В то же время повсеместно стали признавать ислам как религию воителей. Буддизм не приобрел популярности в Монголии, и Чингисхан по крайней мере вначале посчитал эту веру неуместной. Концепция видения мира через вуаль иллюзий и веры в то, что добро может победить зло посредством полной бездеятельности, показалась ему чудовищной ложью. Хотя Монгольская империя со временем будет разрываться между буддизмом и исламом[808], в эпоху Чингисхана и вплоть до смерти Угэдэя в 1241 году главное религиозное воздействие извне на нее будет оказывать вероисповедание кереитов и найманов — несторианское христианство, имевшее непропорционально большое число приверженцев[809].

Это верование названо именем Нестория, архиепископа Константинополя в 428–431 годах нашей эры, выдвинувшего доктрину разграничения человеческой и божественной природы Иисуса Христа: по его версии, не было Непорочного зачатия, а идею Пресвятой Девы Марии привнесли позднее без ратификации в Евангелиях. По понятиям несториан, Иисус Христос не то же самое, что Сын Божий, хотя и воспринял его природу. Его сущностная природа — человеческая, каким-то образом «абсорбировавшая» божественную составляющую[810]. На Эфесском Вселенском соборе в 431 году эти взгляды были осуждены как ересь, и несториане перебрались в Сирию; многие приверженцы веры обосновались в Персии. В общем, доктрина Нестория получила самое широкое распространение на Востоке, иногда в тандеме с манихейством.

Манихеи различали Иисуса — носителя гнозиса и исторического Иисуса из Назарета, хотя это размежевание было весьма нечеткое. Несториане давали более вразумительное представление, отмечая противоречие между Богом как логосом или «мировым духом» («словом» в Евангелии от Иоанна) и догмой Святой Троицы. Осмысленность различным традициям и приращениям может дать только постулат о том, что Иисус имеет две природы — божественного логоса и человеческого Иисуса. Именно человеческую ипостась родила Мария, кем бы она ни была в действительности, и поэтому ее правильнее было бы титуловать Christotokos (Христоносица), а не Theotokos (Богоносица)[811]. Ортодоксальным христианам идея совмещения двух ипостасей, имеющих разную природу, в одном образе кажется абсурдом, но для несториан в ней было гораздо меньше абсурда, чем в концепции трех персонажей в одном Боге.

Манихейство почило в бозе к 1000 году, но несторианское христианство набирало силу, в VII веке распространилось по всей Азии, а к 635 году появилось и в Китае, где ему был оказан радушный прием[812]. Халифат покровительствовал несторианам, а династия Тан в Китае (618–907) предоставила их миссионерам статус одной из основных религиозных меньшинств Поднебесного царства[813]. В VIII веке императоры Тан запретили буддизм, но разрешили христианство — по крайней мере до перемены умонастроений в 845 году, когда в империи Тан объявили вне закона и христианство, и буддизм, и манихейство. Последние два вероисповедания пережили времена гонений успешнее, чем несториане, и в некоторых районах происходили процессы слияния или смешения буддизма и манихейства[814]. В империях Ляо и Цзинь христианство пришло в упадок, ожило и активизировалось, когда монголы завоевали Китай, создав династию Юань, и вновь и довольно быстро захирело при династии Мин после 1368 года[815].

Чингисхан ценил несторианское христианство, потому что оно было главным верованием и идеологией для немонгольских народов, завоеванных в Азии, включая кереитов, найманов и уйгуров. Некоторые из его самых важных сановников были несториане, в том числе и Чинкай, самый влиятельный среди них[816]. Благодаря Чингисхану несторианские христиане полвека жили припеваючи в степях, чем досадили францисканским миссионерам с Запада Карпини и Рубруку, побывавшим у монголов в сороковых годах XIII века[817]. Надо отдать должное проницательности Чингисхана, жившего на островке шаманизма и язычества в окружении массовых универсальных религий-идеологий — конфуцианства, даосизма, буддизма, ислама, несторианского христианства, — и никогда не ощущавшего ни малейшего комплекса неполноценности или угрозы от соседства с великими духовными соперниками.

Отдельная тема — пренебрежительное отношение Чингисхана к родственникам, прежде всего к братьям. О раздорах с Хасаром мы уже упоминали, и им не суждено было закончиться счастливо. У Хачиуна, дружившего с Хасаром и не ладившего с Тэмуге, самые лучшие отношения будто бы сложились именно с Тэмуджином, но, если некоторые источники считают его «человеком, которого не было», то и эти слова, возможно, ничего не значат. К Тэмуге Чингисхан обычно выказывал презрение, но иногда мог и похвалить, как это, например, случилось во время войны с найманами в 1204 году. «Тэмуге, — сказал он, — сын матушки Оэлун. Слывет отчаянным смельчаком. Из-за непогоды не подведет, из-за стоянки не отстанет»[818][819].

Тэмуге родился в 1168 году и прожил дольше всех среди сыновей Оэлун (его казнили в 1246 году в возрасте семидесяти восьми лет после неудачной попытки совершить переворот). Он был младшим сыном или отчигином («царевичем — хранителем очага»), самым значимым отпрыском в семье, согласно монгольским обычаям; ему достались в наследство и первоначальное жилище отца, и все его жены[820]. Он был любимчиком матери, искусным политиком, и вместе с Оэлун правил Монголией, когда Чингисхан отвлекался на военные кампании. Возможно, определенная неприязнь к нему Чингисхана возникла вследствие того, что он отличался леностью (якобы), интеллектуальными запросами и проявлял интерес к культуре империи Цзинь, государства Каракитаев и Си Ся[821].

Но неприветливость или бездушность Чингисхана не распространялись на сыновей, которых он любил безумно (по крайней мере, вначале). Старший сын Джучи родился приблизительно в 1182 году, и его происхождение всегда окутано тайной: его считают незаконнорожденным ребенком, плодом изнасилования Бортэ вождем меркитов. Этому обстоятельству сам Чингисхан не придавал никакого значения, что делает ему честь, и не раз ругал Джагатая, ненавидевшего Джучи, требуя от него не забывать, что оба они выношены одной матерью[822]. Джучи впервые упоминается в связи с попытками Чингиса закрепить альянс с Тоорил-ханом «перекрестными» браками с Нилхой (Сэнгумом, сыном Тоорил-хана) и его сестрой в 1203 году и уже более зримо предстает на курултае в 1206 году, получая щедрые дары[823]. Хотя Чингисхан относился к нему благожелательно, источники не оставляют никаких сомнений в том, что Джучи не переносил отца, сам Чингисхан считал его недостаточно жестким военачальником, и между ними нередко возникали ссоры. Возможно, Джучи мало видел отца в годы формирования характера — Чингисхан почти постоянно отсутствовал, проводя военные кампании, и это сказалось на их взаимоотношениях.

Так, по крайней мере, думал Кокоцос, один из наиболее интеллектуальных придворных Чингиса, назначенный «наставником» Джагатая в 1206 году. Он говорил: многие годы Чингисхан был так занят, что не сходил с коня, не спал в нормальной постели, голодал и всегда пребывал на волоске от гибели: «Черная голова его к седлу приторочена, черная кровь его слита в огромный кожаный бурдюк»[824]. Другая причина могла заключаться в том, что Джучи, человек, безусловно, кичливый, возможно, был самым головастым среди сыновей и склонным к тому, чтобы подвергать сомнению политические решения и то будущее, которое Чингисхан наметил для империи. Несмотря на неверие отца в его военные таланты, все имеющиеся свидетельства доказывают, что он был воинственный, энергичный и отважный человек, любил охоту, стрельбу из лука и драки; некоторые считают, что Чингис втайне испытывал перед ним благоговейный страх[825].

Джучи всегда был против политики Чингисхана «сдавайтесь или умрите», убеждая его в том, что он лишает себя таким образом одаренных людей. Однажды после победы над меркитами Джучи попросил отца сохранить жизнь превосходному меркитскому лучнику Хултукану, который станет украшением армии будущей империи. Чингис ответил непреклонно, что не пощадит ни одного меркита: они — первейшие враги монголов, предатели, вероломная пятая колонна в Монголии для цзиньцев и прочих недругов. «Я собрал столько земель для тебя. Какая от него польза тебе?»[826] Возможно, этот инцидент и положил начало отчуждению Джучи от отца. Джучи женился на Бек-Тутмиш-фуджин, сестре Ибака-беки, одной из жен отца, и Сорхахтани-беки, жены Толуя. Она родила ему, как говорят (можно ли знать об этом со всей определенностью?), четырнадцать сыновей. Только трое из них вошли в историю: Орда, ничем не примечательная личность, Батый (Бату) и Беркэ, прославившиеся как ханы Золотой Орды (северо-западная часть Монгольской империи). Джучи, кроме того, имел множество и других жен и наложниц, принесших ему, как говорят, еще около сорока сыновей. Понятно, что сведения о количестве жен и детей Джучи весьма путаные[827].

Джагатай (ок. 1184–1242), второй сын Чингиса, вступает в «Тайную историю» довольно поздно, когда он участвует в дележе добычи на курултае в 1206 году. Это обстоятельство кажется странным, если учесть, что к тому времени и Джучи и Угэдэй уже проявили себя в нескончаемых войнах Чингисхана. Может быть, вследствие того, что отец старался держать его в тени, пока не возмужает?[828] Существует и другое объяснение: возможно, воспитание сыновей Чингиса изменилось, когда Тататонга, хранитель печати, которого отец приставил к ним в качестве учителя, переключился на уйгурскую педагогику[829]. В любом случае, Джагатай, повзрослев, стал суровым, бесстрастным, безапелляционным, лишенным воображения педантом, «солдатом из солдат». В то же время все источники отмечают его ограниченность, вспыльчивость и горячность[830].

Фанатическую твердолобость он проявлял по двум проблемам. Во-первых, Джагатай наотрез отказывался признавать братом Джучи, меркитского бастарда. Он часто заговаривал на эту тему, даже на совещаниях, чем страшно раздражал отца. Чингисхану настолько досаждала эта вражда, что он решил лишить обоих старших сыновей прав наследования, оставив в списке претендентов только Угэдэя и Толуя. Хан не раз пытался примирить их, но всегда отказывался идти на уступки Джагатай, хотя Чингис и урезонивал его, напоминая, что в беде можно положиться только на родню, а не на придворных, льстецов и так называемых «друзей»[831].

Другим объектом фанатического неприятия был ислам; возможно, зная о том, что Джагатай никогда не позволит убивать животных так, как это делают мусульмане, Чингисхан и назначил его хранителем Великой Ясы — свода законов. И после смерти Чингиса новый хан Угэдэй (младший брат Джагатая), стремившийся подружиться с исламом, должен был соблюдать осторожность в таких делах. Однажды Джагатай прямо заявил, что Чингисхан, привидевшийся во сне, потребовал убить всех мусульман, представляющих угрозу Монгольской империи[832].

Джагатай создавал еще одну проблему тем, что оказался самым большим женолюбом в роду. Для монгольских царевичей были доступны сотни красивых женщин, но, похоже, только Джагатай испытывал особенно большую потребность в сексе (Толуй и Угэдэй предпочитали предаваться алкоголю). Вся империя знала, что если Джагатаю понравилась женщина, то она должна либо подчиниться, либо подготовиться к тяжелым последствиям, и это касалось всех женщин, в том числе и замужних, несмотря на формальный запрет Чингисханом адюльтера[833]. К дурным чертам натуры Джагатая можно добавить и такие, как заносчивость и привередливость. В числе самых прельстительных наложниц Чингисхана была Мога-хатун из племени бакрин (или макрин). Чингисхан ее очень любил, но детей она ему не принесла. Когда Чингисхан умер, красавицу Могу сразу же взял в жены Угэдэй, всегда находившийся поблизости. Джагатай в это время пребывал на границе Монголии и, узнав о смерти отца, попросил нового хана Угэдэя отдать женщину ему. Угэдэй ответил, что, увы, запрос Джагатая появился слишком поздно, он уже женился на Моге и может лишь предложить любую другую женщину в ханстве. Джагатай ответил резко и грубо: «Мне нужна она, и если я не могу ее иметь, то мне не надо никакой другой женщины»[834]. У Джагатая было много жен, но на первом месте у него всегда были Есулун-хатун из племени унгиратов и ее сестра Тоген, на которой он женился после смерти Есулун. В законном браке он народил восьмерых сыновей (все стали хроническими пьяницами), среди которых любимчиком был второй по времени рождения сын Мутугэн[835], убитый при Бамиане в ходе Хорезмской кампании в двадцатых годах XIII века[836].

Угэдэй (ок. 1186–1241), третий сын Чингиса, обладал многими качествами, позволявшими ему стать самым выдающимся потомком, если бы не алкоголизм в самой тяжелой форме. Возможно, интеллектуально одаренный не меньше, чем Джучи, он превзошел его умом и поддерживал дружественные отношения со всеми братьями, особенно с Толуем, таким же выпивохой. Тучный, веселый и жизнерадостный Угэдэй, названный одним историком «нескладным и обворожительным забулдыгой»[837], отличался добродушным и общительным характером и, очевидно, показался Чингисхану идеальным правителем мирной империи, ханом ретраншемента[838] и консолидации. Гибкий, рассудительный, одаренный способностями дипломата и государственного деятеля, обычно настроенный примирительно и сочувственно, уравновешенный, приземленный, здравомыслящий и доброжелательный Угэдэй мог вдруг рассвирепеть и разъяриться под воздействием алкоголя. У него было четверо официальных жен — Борахчин, Мога, царевна из племени бакрин, бывшая супруга Чингисхана, Джачин и Дорегене, необычайно умная мать пятерых сыновей, среди которых был и будущий великий хан Гуюк. Угэдэй, кроме того, имел шестьдесят наложниц и еще двоих сыновей Кадана и Малика[839].

Чингисхан особенно ценил в Угэдэе великодушие, поскольку всегда не терпел в людях жадность и пристрастие к деньгам[840]. Кроме того, Угэдэй не мог вызвать у военной знати Монголии опасения, что превратится в деспота, и спровоцировать бунт или восстание. Именно по этой причине Чингис не предназначил на ханский трон младшего сына Толуя, которого любил больше, чем кого-либо из детей.

Толуй (1192–1232) отличался излишней жестокостью, даже садизмом, по мнению некоторых историков, и мог стать тем деспотом, который разжег бы конфликт и погубил бы империю. По замыслу Чингисхана, после его смерти должен был наступить период мира и единения, так как к этому времени он предполагал покончить с главными врагами. Толуй, превосходный полководец, мог исполнять роль хана только в условиях непрекращающихся войн. Нельзя было игнорировать еще одно обстоятельство: Чингисхан не доверял его жене Сорхахтани, кереитке и несторианской христианке (племяннице Тоорила), склонной к либерализму и реформам и вряд ли настроенной на то, чтобы сохранять великие монгольские традиции[841].

И все же лишение Толуя прав наследования ханства не давало покоя самому Чингисхану. Из всех сыновей он больше всего походил на отца характером: прирожденный воитель и полководец еще в подростковом возрасте совершал героические деяния. Чингисхан чувствовал, что Небо посылало ему знаки, отмечавшие, что Толуй пользуется особым расположением Тенгри. Однажды Толуй, будучи еще мальчишкой, сказал матери, когда Чингисхан был в очередном походе, что хан сегодня вернется домой. Мать посмеялась, зная, что Чингисхан находится за сотни миль от дома, но он действительно приехал, как и предсказал Толуй, и тогда монгольские старейшины сделали вывод, что мальчишка обладает даром ясновидения[842].

Рассказывают обычно и такой случай. Когда Толую было пять лет, пойманный татарин-разбойник вдруг высвободился и приставил нож к горлу ребенка, взяв его в заложники. Поблизости находились Борохул и его жена Алтани. Жена его закричала, начали сбегаться монголы, но Борохул успел повалить татарина и выбить у него нож[843]. Так излагается этот инцидент в «Тайной истории»[844]. Рашид и некоторые другие авторы утверждают, что это легенда, придуманная придворными Чингиса для того, чтобы оправдать награды, дарованные Борохулу ханом и им не заслуженные. По официальной версии, инцидент произошел в 1202 году, но тогда Толую было десять, а не пять лет. Мало того, как свидетельствует Рашид, ножом угрожал не татарин, а тайджиут (и это звучит правдоподобно, поскольку в том году была война с Таргутаем), и спасителями были Бортэ и Шиги-Хутуху; еще один штрих — Борохул женат на Беки, а не на Алтани. В этом сюжете немало и других странностей[845].

Чингисхан гордился Толуем (на монгольском языке означает «зеркало»). Для него было важно, что сын бесстрашный и дерзкий командующий, одержимый завоеваниями. Кроме того, лишь он один из трех братьев никогда не язвил по поводу происхождения Джучи[846]. В определенном смысле Толуй оказался самым нужным продолжателем рода. Его собственные четверо сыновей от официальных жен (всего же было десять сыновей, включая детей от других жен и наложниц) тоже сыграли значительную роль в истории Монголии: Мункэ — как великий хан, Хулагу — как первый монгольский правитель Персии, Хубилай — как один из наиболее знаменитых китайских императоров и Ариг-буга — как предводитель грозного (хотя и безуспешного) восстания монгольских традиционалистов против Хубилая[847]. Чингисхан фактически предугадал такое развитие событий: «Если у тебя будет большая армия, то и дети твои будут сильнее и могущественнее всех других царевичей»[848].

В дополнение к четверым сыновьям от Бортэ Чингисхан также удостоил титула «пятого сына», дававшего весомые привилегии, еще троих человек. Это были люди, к которым по той или иной причине Чингисхан проникся симпатией: Шиги-Хутуху, уйгурский предводитель или идикут Барчук и тангутский сановник по имени Учаган-нойон. Кроме того, у Чингисхана было еще двое сыновей, рожденных не Бортэ, а другими женами — Урухучи и Кюльхан, о которых известно очень мало[849]. Шиги-Хутуху, похоже, обладал некоторыми способностями, но недостаточными для того, чтобы закрепить свое высокое положение в монгольской иерархии. Он был одним из тех ханских фаворитов, фигурировавших почти во всех сферах придворной жизни. По легенде, Тэмуджин и Бортэ его усыновили в начале супружества, когда Бортэ еще не забеременела, а нуждалась в ребенке, чтобы заботиться о нем. Как повествует легенда, это был татарский ребенок, найденный в люльке после разгрома монголами его соплеменников, хотя хронология напрочь отвергает ее достоверность, поскольку Чингисхан назначил Шиги-Хутуху верховным судьей на курултае в 1206 году. Тогда, в соответствии с легендой, он должен был все еще пребывать в подростковом возрасте. Возможно, он родился около 1180 года; видимо, его усыновила Бортэ, и он быстро завоевал симпатии Чингиса, получив назначение верховным судьей, когда ему исполнилось двадцать шесть лет; во всяком случае, он оказался в числе немногих монгольских долгожителей[850].

С сыновьями, и нарожденными, и назваными, Чингисхан любил предаваться самому большому удовольствию — охоте, особенно охоте соколиной. Трудно на таком удалении эпох передать страсть к ловчим птицам, которая была присуща элите Средневековья; тогда, без сомнения, это был «спорт королей»[851]. Фридрих II, современник Чингисхана, император Священной Римской империи, прозванный "Stupor Mundi"[852], прославился и как знаток соколиной охоты. Но и он вряд ли мог превзойти в этом искусстве Чингисхана, такого же властителя степей, каким был до него предводитель гуннов Аттила, щит которого украшало изображение сокола. Эти птицы являются частью образного ряда монгольской народной культуры с тех давних времен, когда они стали одной из самых популярных форм перевоплощения в шаманизме[853]. В Монголии эти птицы священны, и умерщвление сокола приравнивалось к убийству. Увлечение соколиной охотой всегда было и признаком мужественности; в менталитете средневекового человека прочно закрепилось мнение, будто приручить сокола не менее трудно и почетно, чем соблазнить женщину[854]. Чингисхан содержал восемьсот соколов и столько же сокольничих, и по его приказу в лагерь еженедельно на пятидесяти верблюдах доставлялись лебеди, излюбленные жертвы этих хищников[855].

Если Чингисхан действительно ценил сыновей, то к женам и дочерям относился рутинно, можно сказать, с точки зрения функциональности. По крайней мере, у него было пять родных дочерей: Ходжин-беки, Цэцэйхен (Чечегейн), Алахай, Тэмулэн и Алталун, и он использовал их как шахматные фигуры в игре династических бракосочетаний[856]. Для себя и своих сыновей он подбирал жен, исходя из двух принципов: они должны были представлять либо племена, с которыми надо крепить союз, такими как унгираты или икересы, либо олигархические семьи из покоренных племен, таких как найманы, кереиты, меркиты, татары, тангуты и прочие. Напрасно было бы ожидать, что Чингисхан женился на Бортэ по любви. Скорее всего, он вообще не «любил» ни одной женщины так, как это чувство понимается на Западе в XXI веке, но, без сомнения, испытывал некоторое влечение и симпатию к Хулан, жене «номер Два», которую брал с собой в военные походы. Хулан (ок. 1164–1215) была меркиткой, дочерью вождя Даир-усуна: от нее родился сын Кюльхан, убитый впоследствии в Руси[857].

Поскольку связь с ней началась вскоре после женитьбы на Бортэ, Чингисхан первое время беспокоился на предмет того, как жена «номер Один» отреагирует на жену «номер Два». Посредником стал Мухали. Он терпеливо объяснял, что Чингис не остыл к Бортэ и вовсе не пренебрегает ею, но монголы не будут уважать хана, предпочитающего моногамию, и, кроме того, он женился на Хулан ради государственных интересов. Бортэ заверила посланника, что у нее нет никаких возражений, ибо желания господина — закон. Хотя и было видно, что Хулан предпочтительнее для Чингисхана, он продолжал оказывать внимание Бортэ, демонстративно усадив ее рядом на коронации в 1206 году[858].

Есуген, татарка, занимала третье место в иерархии жен, Гунджу, дочь императора Цзинь, полученная в качестве дара за мир, была женой «номер Четыре» и Есуй, сестра Есуген, была женой «номер Пять». Как сообщают источники, Гунджу была некрасива, и Чингисхан не имел от нее детей (она играла роль Анны Клевской при Генрихе VIII). Мы должны упомянуть и жену «номер Шесть». Ею была Ибаха-беки, дочь Джаха-Гамбу, брата Тоорил-хана. Когда Чингис женился на ней, одну из ее сестер он отдал в жены Толую, а другую — Джучи[859]. В общей сложности у Чингисхана было двадцать три официальные жены, шестнадцать постоянных наложниц и гарем из пятисот любовниц, посещавшихся нерегулярно; среди наложниц самой любимой была найманка Гурбесу, с которой у него сформировались очень близкие отношения после довольно тяжелого начала[860]. Вдобавок, действовал приказ-инструкция, постанавливавший, чтобы перед ним проводили всех плененных женщин, и он мог выбрать из них ту, которая ему больше понравится. Персидский историк Джузджани рассказывает, что во время Хорезмской кампании 1220–1221 годов караван Чингисхана сопровождали двенадцать тысяч девственниц, отобранных среди пленников[861]. У него еще был девичий оркестр из семнадцати инструментов. Тем не менее биограф Чингисхана пытается убедить нас в том, что Чингисхан никогда не позволял себе сексуальные излишества![862]

Жены доставляли немало хлопот повелителю степей, хотя и непреднамеренно. Сначала похищение Бортэ, потом переживания из-за подозрений, что Наяа задержал доставку Хулан на три дня, чтобы воспользоваться ею[863]. Узнав, что Есуй помолвлена, а ее жених хорош собой и она без ума от него, Чингис выследил его и казнил как шпиона[864]. Возможно, все это вызывалось не сексуальной ревностью, а ощущениями унижения или оскорбления чести и достоинства или негодованием по поводу дерзкого lèse-majesté[865] главы государства. Но проблемы время от времени возникали. Есуген ясно дала понять, что Чингис ей противен, и он отомстил ей тем, что понизил ее статус, повысив ранг сестры Есуй до титула жены «номер Три»[866]. Супружеские неурядицы даже стали сниться Чингисхану. Однажды от какого-то кошмарного сновидения он даже пробудился, весь в поту. Содержание сна можно разгадать по тем действиям, которые он предпринял наяву. Чингисхан вызвал начальника охраны, сообщил ему о том, что разводится с женой «номер Шесть» — Ибахой, сейчас же, и приказал офицеру жениться на ней и получить все ее хозяйство, имущество, состояние — в сущности, удостоив его значительного повышения по службе[867].

Возможно, и покажется неправомерным применять современные мерки к женщинам XIII века, но Бортэ, безусловно, являет собой поразительный пример героического поведения женщины, компенсирующей прохладное отношение мужа активной программой усыновления чужих детей, кстати, очень добродушно воспринимавшейся Чингисханом. В числе приемных детей были бесут Кокочу, ушин Борохул и тангут Учаган-нойон, ставший одним из трех «пятых сыновей» хана. Некоторые авторы утверждают, что все эти усыновления сомнительны в документально-историческом отношении. Однако, учитывая широкое распространение практики усыновления в средневековой Монголии, мы можем с большой долей вероятности признать действительными приведенные выше факты. И ввиду очевидных признаков чернового экуменизма в практике усыновления, мы также можем предположить, что это была осознанная политика Чингисхана.

Его отношение к дочерям отличалось прагматизмом на грани бесчувственности. Возможно, он не согласился бы с мнением Наполеона, считавшего самой лучшей женщиной ту, которая приносит больше детей, поскольку мыслил категориями пользы: по его мнению, самой лучшей женщиной была та, которая помогала создавать и крепить политические союзы. Все пятеро дочерей от Бортэ были выданы замуж исключительно в династических интересах — в семьи влиятельных правителей и вождей племен. Цэцэйхен была выдана замуж в семейство вождя ойратов Худуха-беки за одного из его сыновей. В источниках нет единого мнения относительно того, за кого именно она вышла замуж — за старшего сына Инальчи или младшего сына Торольчи[868]. Младшая дочь Алталун (любимица) обручилась с одним из его главных командующих — Тайчу; Тэмулэн стала женой Чигу, внука унгирата Дай-сечена[869]. Старшая дочь Ходжин вышла замуж за икереса Боту, а третья дочь Алахай — за предводителя онгутов, племени, обитавшего возле северных границ Китая и имевшего жизненно важное значение для реализации планов Чингисхана завоевать империю Цзинь. Перед отбытием на обручение с Алахуш-дигитхури, вождем онгутов, Чингисхан инструктировал дочь:

«Ты должна служить мне опорой. Когда я отправляюсь в экспедицию, ты остаешься моим помощником; когда я иду галопом, ты должна быть моим скакуном. Помни: жизнь коротка, а слава вечная! Нет лучшего друга, чем твоя благородная душа. Самого злостного врага страшнее душа обидчивая и слабая[870]».

Иными словами, Алахай должна была стать его «глазами и ушами» при онгутском дворе, оказывать воздействие на политику в интересах Монголии и предупреждать Чингиса обо всех неблагоприятных тенденциях и намерениях в ее окружении. Он настолько доверял ей, что поручил надзирать за своим великим полководцем Мухали. Алахай оправдала его надежды. Она была женой четырех онгутских князей: сначала — самого Алахуш-дигитхури, потом, когда он умер, — его сына Алахуша, затем — Шенгуя, племянника Алахуша, и наконец — Боёха, брата Алахуша Младшего — в духе героического самопожертвования, только для того, чтобы Чингис мог держать онгутов в ежовых рукавицах[871].

В неустанном стремлении сохранить политическую экзогамию Чингисхан всегда опирался на племя унгиратов, прежде всего на клан Дай-сечена[872]. Он разрешал заключать смешанные браки только с унгиратами, икересами и ойратами; браки с уйгурами и онгутами носили преднамеренно односторонний характер: то есть Чингис запрещал сыновьям жениться на уроженках этих племен, хотя уйгуры и онгуты могли брать в жены монгольских царевен[873].

Статус монгольских женщин был достаточно высок — естественно, по средневековым, не современным стандартам. Главную причину мы уже упоминали: в условиях кочевого и охотничье-собирательского образа жизни узкая специализация и разделение труда были невозможны. В оседлых, земледельческих обществах Средневековья первостепенную значимость приобрело землевладение, женщины получили свое четко обозначенное место в жизни, их главным назначением стало воспроизведение наследников для обработки земли[874]. В монгольском обществе, напротив, женщины были призваны исполнять множество функций, которые в более развитых странах возлагались на мужчин, и особенно насущная необходимость в этом возникала во время военных кампаний[875]. Одна из максим Чингисхана на эту тему звучала так: «Мужчина не может уподобляться солнцу и повсюду присутствовать; когда хозяин на охоте или на войне, женщина должна поддерживать домашний очаг в хорошем состоянии и в надлежащем порядке»[876]. В словах «хорошее состояние» и «надлежащий порядок» заключается масса дел. В дополнение к рутинным обязанностям по ведению домашнего хозяйства и уходу за скотом женщина должна была уметь править повозкой, в которую могли быть запряжены до двадцати лошадей, когда после 1206 года вошло в привычку перевозить с места на место огромные и богато убранные юрты кочевой знати. Зачастую одной женщине приходилось управлять тридцатью телегами, соединенными друг с другом; семеро женщин требовалось для перевозки имущества одного олигарха, поскольку все пожитки и детали его роскошной юрты можно было уложить только на двухстах телегах; мало того, один олигарх-многоженец мог иметь несколько таких передвижных юрт-дворцов[877]. Женщины должны были в совершенстве владеть мастерством возниц, знать, как выстроить весь «поезд», правильно рассчитать груз для каждой лошади и каждого верблюда. А после выбора нового места для стойбища те же самые женщины должны были установить все юрты таким образом, чтобы между юртами жен олигарха было расстояние не менее дальности броска камня[878].

Женщины иногда становились и воителями. Когда монголы покинули Оэлун после смерти Есугея, она подняла над юртой боевое знамя борджигинов наперекор тайджиутам и даже участвовала в стычках[879]. Известны еще более драматические эпизоды, случившиеся в поздней истории. Во время войны в Трансоксиане в 1220–1221 годах в один из домов ворвался разъяренный монгол и начал рубить всех наповал. Не сразу аборигены поняли, что это «всего лишь» женщина, ее скрутили и убили[880]. У Хайду, племянника Хубилая, была дочь, не знавшая поражений в борьбе. Подобно Аталанте Калидонской, она дала обет, что никогда не выйдет замуж за мужчину, который не победит ее в борьбе. Каждый раз, когда она побеждала противника, а это ей всегда удавалось, побежденный обязывался заплатить за поражение сотней отборных коней. Она повалила наземь более ста мужчин и получила более 10 000 лошадей[881].

У монголов были распространены и полигамия (многоженство), и полигиния (сожительство с несколькими наложницами или любовницами), но строго соблюдалось правило наследования сыновей, рожденных главной женой. Практиковался и левират — обычай, когда сын после смерти отца мог жениться на мачехе, а младший брат или кузен покойного имел право или обязывался жениться на вдове[882]. Браки заключались не по прихоти или по любви, а в интересах рода или, что еще важнее, всего племени. Они заключались не пожизненно, а навечно, в расчете и на загробную жизнь. Кочевники считали экзогамию исключительно важной для того, чтобы предотвратить межродственное скрещивание, и для этого они соблюдали первую и вторую степень кровного родства и не различали родство по браку. Вдове не разрешалось выходить замуж «вовне» на случай, если она понадобится супругу в загробной жизни; по этой причине младшие сыновья могли жениться на всех женах усопшего отца, но не на матери[883]. Члены клана борджигинов не брали в жены представительниц клана тайджиутов, потому что это считалось бы эндогамией.

Как бы то ни было, в более поздний период истории Монгольской империи опасения Чингисхана по поводу межродственного скрещивания постепенно забывались, как и барьеры кровного родства. Причина одна: множество смешанных браков с унгиратами. Неслучайно историки отметили резкое сокращение продолжительности жизни ханов с двадцатых годов XIII века к пятидесятым годам XIV века — только Хубилай в Китае прожил дольше Чингисхана — и некоторые авторы связывают это обстоятельство с единокровными браками[884].

В браках женщины, без сомнения, рассматривались как предметы движимого имущества, то есть как крепостные, каковыми они были во всех средневековых обществах. Хотя надо сказать, что и большинство мужчин, не принадлежавших к сословию олигархов, таких как дровосеки или водоносы, были, в сущности, рабами или такими же невольниками и находились не в лучших условиях. Тем не менее, реальное положение женщин при Чингисхане существенно изменилось в лучшую сторону. Во-первых, изнасилование стало противозаконным деянием, тогда как прежде похищение и сексуальные домогательства были неминуемой повседневностью. Мало того, до Чингисхана только женщин казнили за адюльтер, теперь наказывались представители и того, и другого пола, если, конечно, кому-то не удавалось откупиться[885]. Женщины теперь сами решали, выходить или не выходить замуж, а «малозначительные», далекие от олигархии женщины — выходить или не выходить замуж повторно. Монголы никогда не придавали особого значения девственности как предварительного условия для женитьбы, хотя секс с незамужней девственницей карался смертной казнью, и никого не интересовало наличие прежних браков и прежних детей. Вот почему ворчание Джагатая по поводу сомнительных обстоятельств рождения Джучи считалось неуместным и недостойным.

Новый свод законов Великая Яса допускал возможность развода при взаимном согласии, хотя хан не дал женщинам автоматического права уходить от мужей по своему усмотрению, предоставленного, тем не менее, мужчинам[886]. Но женщина могла распоряжаться всем семейным имуществом, покупать и продавать, обменивать и торговать им при условии исполнения главного требования Чингисхана: женщины ответственны за то, чтобы их мужчины всегда были готовы к войне, и они всегда должны иметь достаточные запасы еды к зиме. Благосостояние женщин значительно повысилось после того, как Монголия обрела статус империи в Азии. Знаменитый женский головной убор «богтак» («богта») стал еще более нарядным и замысловатым с появлением новых материалов, в том числе и парчи[887].

С учетом изложенных выше оговорок можно все-таки сделать вывод о том, что женщинам при Чингисхане жилось лучше, чем их подругам в любой другой стране Средневековья. Здесь не было явного женоненавистничества: монголы почитали мудрых старух, верили в то, что некоторые из них обладают сверхъестественными магическими силами[888]. Свобода монгольских женщин не была скована китайским обычаем бинтовать ступни ног или персидскими чадрами и арабскими бурками, они были вольны выходить в общество, свободно передвигаться по своему желанию и не вели уединенный образ жизни, как это положено в исламе. О высоком статусе женщин в Монголии свидетельствовали иностранцы, как христиане, так и мусульмане, не одобрявшие то, что женщины там могли быть шаманами, советниками и даже регентшами; Ибн Баттута писал, что следующим шагом будет «полный кошмар» — равенство полов[889]. Однако с возрастанием влияния ислама, буддизма и конфуцианства на женщин налагалось все больше ограничений; особенно это было заметно в Золотой Орде; не осталась в стороне и империя Юань в Китае[890].

Благодаря Чингисхану мы располагаем целой галереей знаменитых монгольских женщин XIII века. Первое место в этом ряду блистательных женщин принадлежит кереитке Сорхохтани-беки, дочери Джаха-Гамбу и жене Толуя. Когда умер Толуй, Угэдэй пытался обручить ее со своим сыном Гуюком, чтобы объединить два двора, но она отказалась и имела на это право, поскольку левират не распространялся на цариц и царевен. Переждав кратковременное правление Гуюка, она добилась избрания ханом своего сына Мункэ, несмотря на противодействие Батыя[891].

Другой яркой личностью была тоже кереитка, несторианская христианка Докуз-хатун, супруга Хулагу, будущего императора Ильхана[892], оказывавшая большое влияние на его религиозные взгляды[893]. Заметный след в истории оставила Эргэнэ-хатун[894], жена Хара-Хулагу, внука Джагатая, правившая Джагатайским улусом десять лет в роли регентши при малолетнем сыне. Для иллюстрации женского политического властолюбия обычно рассказывают о Дорегене, вдове Угэдэя, о том, как в период междуцарствия после смерти мужа она пыталась возвести на ханский престол своего сына Гуюка. Источники расходятся в оценке мотивов: одни отмечают ее острый ум, другие видят в ней хитрую и высокомерную интриганку[895]. Расправа над наместниками, администраторами и придворными, учиненная вдовой в сороковые годы XIII века, была необычайно жестокая и кровавая. Вершить самосуд помогала наперсница Фатима, прежде занимавшаяся сводничеством на базаре. Дорегене умерла при загадочных обстоятельствах, возможно, ее отравили; последовал переворот, и Фатиму судили за колдовство и казнили, как полагают источники, утоплением[896].

Мы рассказали лишь о некоторых женщинах, чьи имена получили наибольшую известность. Но этот перечень можно дополнить и другими именами: Калмыш-ака, Кутлук-Турхан-хатун, Падишах-хатун, Хутулун, Багдад-хатун[897]. Без преувеличения можно сказать, что эти имена никогда не вошли бы в историю без уникального женолюбия Чингисхана.

Глава 7 Вторжение в империю Цзинь <empty-line/>

В 1211–1216 годах Чингисхана не было в Монголии; он пытался реализовать свою заветную мечту завоевать Северный Китай. Когда впервые ему пришла в голову эта идея, установить невозможно. Некоторые историки полагают, что уже во время контактов с унгиратами, когда он был еще ребенком, у него зародились представления о несметных богатствах империи, простиравшейся на юге. Другие эксперты более правдоподобно отправным пунктом считают войну с татарами в 1196 году, утверждая, что неизгладимое впечатление на Тэмуджина тогда произвели серебряная люлька и драгоценное одеяло, украшенное жемчугом[898]. Завоевание Китая народом, составлявшим лишь одну сотую часть его населения, и сейчас кажется немыслимой затеей. Однако череда событий после курултая 1206 года подтверждает существование именно такого замысла: сначала подавление всех противников в западных степях, затем нейтрализация потенциальных угроз от тангутов, уйгуров, карлуков и онгутов[899].

Осуществлению мечты Чингиса благоприятствовал ряд факторов, но главным из них было то, что тогда не существовало такого могущественного государства, каким мы знаем сегодня Китай. Древняя земля или, по крайней мере, часть ее, составляющая восточную половину современной нации, была поделена между тремя могущественными и антагонистичными военными династиями: тангутами Си Ся (продержалась с 1038 по 1227 год), империей Сун в Южном Китае (960–1279 годы) и империей Цзинь на севере Китая (1115–1234). Все три государства были историческими преемниками последней великой династии, правившей единым Китаем, славной династии Тан (618–907), время царствования которой вошло в историю как эпоха китайской поэзии, «золотого века»[900].

Постоянные набеги кочевников на северное приграничье Китая с целью грабежа и наживы дали повод некоторым историкам заключить, что и великое вторжение Чингиса на север Китая в 1211 году было продолжением этой традиции, но он просто увлекся завоеваниями под воздействием побед[901]. На это очень сомнительное допущение следует один ответ: Чингисхан не ставил перед собой лишь грабительские цели. У него был совершенно иной и оригинальный замысел. Все прежние степные вожди совершали одну и ту же ошибку: вторгаясь на север Китая, они устанавливали там новую правящую династию. В результате возникал вакуум власти в степях, который заполнялся другими племенными конфедерациями. Новизна стратегии Чингиса состояла в том, чтобы нанести поражение Китаю и сохранить базу своей власти в степях с тем, чтобы его династия владела и Китаем, и Центральной Азией как единой империей[902].

В этой связи совершенно бессмысленной представляется академическая дискуссия на тему нападения кочевников на слабый или сильный Китай. Здравый смысл подсказывает, что слабый Китай оказался бы легкой добычей. В действительности же Китай обычно откупался от «варваров» на северных границах, и в интервенции не было особой необходимости; вторжение оправдывалось только в том случае, если Китай был слишком силен для запугивания его пустыми угрозами и малозначащими налетами[903]. Исторические описания свидетельствуют, что в 1211 году империя Цзинь не была ни слабой, ни сильной, поэтому и интерпретировать вторжение Чингисхана можно двояко.

Практических мотивов для вторжения было более чем достаточно. Когда идет речь о монголах, никогда нельзя забывать о такой мотивации, как месть, и Чингисхан не скрывал, что в кампании против Цзинь он мстил за унижения и злодейские надругательства над монголами в XII веке, в том числе и за распятие на деревянном осле Амбагая; Чингис сводил счеты с цзиньцами и за свое униженное пребывание в роли заложника, хотя в действительности он был узником не цзиньцев, а их вассалов. Мало того, на протяжении тридцати лет после его рождения (а точнее в 1162–1189 годах) цзиньцы постоянно совершали набеги в степи и похищали монгольских детей в рабство[904]. Досаждали цзиньцы и своим высокомерием, в особенности тем, что не пропускали монгольских послов, направлявшихся в империю Сун[905].

Далее, как это не раз демонстрировала суперменская натура Чингиса, своим вторжением он подвергал испытанию силу духа цзиньцев. Чингисхан считал себя сыном Неба, и император Цзинь претендовал на мандат Небес, поэтому только война могла доказать, что подлинным и единственным держателем этого титула является Чингисхан; монгольская идеология утверждала веру в то, что все другие нации должны признать превосходство монголов[906]. Вдобавок ко всему, возникали опасения, что цзиньцы, пренебрегавшие северными границами, вдруг обеспокоились, начали наращивать силы в этом регионе, перестраивать стены и крепости у северо-западных рубежей, возможно, намереваясь нанести удар по Монголии; эту информацию Чингисхан получил из надежного агентурного источника — от мусульманских купцов в Азии. Соответственно, Чингисхану ничего не оставалось, кроме как нанести упреждающий удар[907].

Но подталкивали Чингисхана к войне и более основательные, глубинные причины — сугубо социально-экономического свойства. Он должен был гарантированно добиться того, чтобы его империя, построенная и державшаяся на богатствах и ресурсах, приобретенных захватническим путем, не взорвалась вследствие внутренних конфликтов. Цзиньцы раздражали и вызывали ненависть квотами и эмбарго на продажу излишков продукции скотоводства[908]. Военные кампании порождали специфические проблемы для монгольской экономики. Почти безостановочные военные столкновения, не прекращавшиеся с 1196 по 1206 год, означали, что, в сущности, поголовье крупного рогатого скота съедалось, а не наращивалось. Чингисхан должен был начинать новые завоевания только для того, чтобы прокормить армию. В результате создавалась лихорадочная атмосфера «перманентной революции»: монгольское государство должно было решать замысловатую проблему поддержания жизнеспособности целого народа, перманентно вооруженного и пребывающего в состоянии войны — проблему, с которой еще не сталкивалось ни одно общество за всю историю человечества. Ни одна власть не выживет без денег, и самый распространенный способ их приобретения — налогообложение — не эффективен, если весь народ состоит из солдат. Если даже Чингис смог бы каким-то образом ввести всеобщую подать и набрать достаточно средств для содержания империи, то рано или поздно назрел бы беспощадный бунт. Втягивая все степные племена в войну не на жизнь, а на смерть с империей Цзинь, он отвлекал энергию потенциального восстания, направляя ее против китайцев[909]. Он получал в руки два козыря. Если все боеспособные воины будут сражаться в Китае, то некому будет поднимать вооруженные восстания в самой Монголии. С другой стороны, все необходимые материальные ресурсы можно будет набрать грабежами, вымогательствами, штрафами, посредством Danegelds[910] — финансовой алчности, принесшей монголам недобрую славу прожорливых волков[911]. Подобно акуле (еще одна метафора), Монгольская империя должна была постоянно выискивать новую жертву.

Имеются убедительные свидетельства серьезных экономических затруднений, возникших в Монголии именно в те годы, когда Чингис входил во власть. Историки отмечают, что не вся добыча поступала в казну из-за коррупции, разворовывания, разбоя и других субъективных факторов «усушки имущества»[912]. Другие исследователи склонны видеть действительную проблему в климатических переменах — длительный засушливый период в степях — и даже в перенаселенности, пагубной для слабой экономики, основанной на пастушестве[913].

Иными словами, по всем объективным и субъективным признакам, Чингисхан не мог не вторгнуться в китайскую Цзинь. Для новых приобретений уже не осталось кочевых племен и сообществ; все они были завоеваны. Это означало, что теперь надо было переключаться на оседлые народы, но организовать такие хищнические экспедиции и объединить разношерстные племена империи можно было только в условиях «супертрайбализма», супергосударства, и для финансирования всего этого грандиозного предприятия объективно возникала необходимость в нападении на Китай[914]. Прежде кочевые племена не изъявляли желания иметь над собой некую высшую власть, справедливо полагая, что вполне могут обойтись без централизации привычной торговли и товарного обмена с земледельческими сообществами. Завоевания Чингисхана сформировали политическую и административную структуру, позволявшую осуществить предприятие, которое он давно замыслил. Вторжениями в китайскую Цзинь Чингисхан переступал пределы бывших кочевников, остроумно названных одним историком «кандидатами в маньчжуры»[915].

Возникает закономерный вопрос: почему цзиньцы не заметили грядущую опасность и вовремя не предприняли никаких мер? Ответы могут быть самые разные. Они не обратили внимания на процессы объединения в степях, потому что были заняты войной с империей Сун на юге Китая. Они были уверены, что в длительной межплеменной борьбе в Монголии победят найманы и Чингис потерпит поражение. Им была присуща уступчивость; на протяжении всей предыдущей истории Китаю удавалось сосуществовать с угрозой с севера. Они переоценили свои успехи в «переделывании» племен внутренней Монголии, которые действительно были в определенной мере китаизированы, и недооценили то, насколько монголы отличаются от этих племен[916]. В то же время их бессистемные попытки разрешать пограничные проблемы были неуклюжи и топорны. Сначала они умудрились оттолкнуть от себя племя джуин, этнически смешанный народ, живший у границ с цзиньцами, тангутами и онгутами. В результате их главный «жандарм» в Гоби, онгутский вождь Алахуш-дигитхури переметнулся к Чингисхану. Затем цзиньцы еще больше обострили отношения с соседями, убив Алахуша. Устранение вождя ничего не решило, на его место пришел племянник, формально признавший господство монголов[917]. Цзиньцы продолжали, как и во время нападения Чингисхана на Си Ся и тангутов, обратившихся к ним за помощью, придерживаться политики «посылать к черту и тех и других».

Понять странное поведение правителей Цзинь невозможно без знания, хотя бы в общих чертах, истории образования этой империи.

После того как великая династия Тан развалилась, подобно карточному домику в 907 году, Китай пережил почти четыре столетия раздробленности и еще более длительный период «чужеземного» владычества. Первыми вакуум власти заполнили кидани — одно из лесных племен Маньчжурии, существовавшее как организованное племя с IV века до н. э., но получившее известность в степях с начала VII века[918]. Кидани образовали государство Ляо в 907 году (передав ему свое название в форме Катай, распространившееся в Северной и Центральной Азии и на средневековом Западе, а в России — в русском варианте Китай); прародителем его был Абэоджи (872–926), в 907–926 годах почитавшийся первым императором Ляо[919][920].

В 960 году на юге Китая появилась новая династия — Сун. Она пыталась вытеснить киданей из Китая, но войны с ними привели лишь к усилению могущества тангутов, которым императоры Тан разрешили обосноваться на плато Ордос в излучине Желтой реки (Хуанхэ)[921]. В результате Сун пришлось платить дань и Ляо, и тангутам. В 1005 году сунцы согласились принять унизительные условия мирного договора, навязанные Ляо и предусматривавшие ежегодную дань в размере 200 000 кусков шелка и 100 000 унций серебра в обмен на неприкосновенность границ[922]. Наученные горьким опытом, сунцы старались поддерживать внешне доброжелательные отношения большую часть XI века (малые войны происходили в 1042 и 1074–1076 годах). В то же время империя Ляо практически не знала покоя после 1050 года и особенно в 1069–1099 годы: участились набеги кочевых племен из Монголии и Маньчжурии, а сама Ляо, обеспокоенная растущим могуществом тангутов на западе, вела непрерывные (хотя и не длительные) войны с государством Си Ся[923].

Ощетинившаяся и всегда готовая к драке, династия Ляо правила землями, простиравшимися от Кореи до Алтайских гор, и ее изоляционистская политика отрезала Китай от западной и Центральной Азии. Эту династию, обуреваемую подозрениями и национальной паранойей, иногда описывали в таких образах: «Окруженная с четырех сторон воинственными народами… она как тигрица, сжавшись, прижималась к земле, и никто не осмеливался бросить ей вызов»[924]. Причины упадка объяснялись по-разному. Одни историки усматривают главную проблему в том, что китаизация, интегрирование в китайскую культуру, заимствование традиционных норм китайского образа жизни ослабили режим Ляо, другие корень зла видят в послаблениях по отношению к буддизму в роли национальной религии[925]. Существует и третье мнение: Ляо позволила въехать слишком большому числу чжурчжэней из Маньчжурии, создавших ситуацию, аналогичную наплыву англо-американцев на мексиканскую территорию Техаса в 1821–1836 годах[926].

Конец династии Ляо наступил внезапно. Их карой стала новая конфедерация чжурчжэней. Этот народ пришел из Восточной Маньчжурии, занимался и земледелием, и охотой, и рыболовством, и скотоводством и отличался от степных кочевников. Главным в хозяйстве у них был вол, а не лошадь, и они пользовались репутацией людей предприимчивых и состоятельных, славились своими орлами и соколами, золотом, жемчугом, пчелиным воском, женьшенем[927]. К концу XI века они начали заниматься разведением лошадей и свиней и уже прославились как искусные верховые лучники. Они обладали почти всеми навыками, присущими монголам, но не отказывались от привычного деревенского образа жизни. Чжурчжэньскому обществу всегда была свойственна раздвоенность: одни сохраняли приверженность традиционным племенным обычаям, другие, более «прогрессивные», окультуренные группы, жившие в регионе современного Владивостока, пытались подражать киданям и перенять у них как можно больше опыта и знаний; в особенности, им удалось овладеть тактикой и искусством кавалерийских атак[928].

Агуда (1068–1123), вождь чжурчжэней, поставил целью свергнуть династию Ляо и сделать это с помощью Сун. Сейчас трудно установить, почему сопротивление Ляо оказалось слабым, когда Агуда пошел в наступление. По-видимому, сыграли свою роль политический кризис, разлад среди киданей, крестьянское восстание и особенно размолвка между аристократией и соплеменниками в провинциях[929]. Один историк описал коллапс династии Ляо таким образом: «Унизительное поражение, понесенное киданями на родной земле, разгром превосходных армий, капитуляция имперских кланов, все это подтверждало, что династия утеряла связь со своим народом»[930].

Еще более удивительна стремительность завоевания киданей. Как заметил тот же историк, «вторжение на территорию Ляо происходило настолько быстро, что оно больше напоминало государственный переворот, чем завоевание». Аналогичную точку зрения о необычайном успехе чжурчжэней высказывает и другой историк: «Стремительность их вхождения в историю впечатляет не меньше, чем пришествие монголов через сотню лет»[931]. В 1121 году окончательно сформировался альянс чжурчжэней с династией Сун, ускоривший завоевание всего Северного Китая. В годы господства киданей границы китайской Ляо заканчивались берегами Желтой реки. Соглашение с Агудой утверждало и эти границы навечно, и анклавы сунцев на дальнем севере Китая. Агуда в этом отношении повел себя честно. Захватив после 1116 года четыре или пять главных городов Ляо и фактически начав полномасштабную войну, в 1122 году он взял последний крупный бастион (Чжунду, впоследствии Пекин) и передал его союзникам — сунцам[932]. Но вскоре он умер, а его преемник Тай-цзун, император Цзинь (1123–1135), сразу же отверг партнерство с Сун и фактически предал давнего союзника. В 1125 году чжурчжэни выдворили Сун из Северного Китая.

Затем чжурчжэни Цзинь захватили все земли между реками Хуанхэ и Янцзы. В 1129 году они перешли через Янцзы и вторглись в самую сердцевину Сун. Поначалу казалось, что они сметут все на своем пути, но их остановили и возникшие проблемы из-за растянутости собственных линий коммуникаций, и искушенность Сун в военно-морских операциях. Война затянулась до 1141 года, когда наконец стороны заключили мирный договор, признающий владениями Цзинь все земли севернее реки Хуайхэ (протекавшей между Хуанхэ и Янцзы). Империя Цзинь таким образом расширила границы прежней Ляо. Победу чжурчжэней в борьбе с Ляо и Сун, самыми могущественными нациями в Восточной Азии, можно считать фантастическим достижением[933].

Цзинь была грозным противником, но Чингисхан не мог не найти и слабые места в ее мощи. Первый и самый главный изъян имел отношение к китайцам и другим этническим подданным. В этническом составе населения всегда таилась опасность, поскольку в Северном Китае насчитывалось всего лишь около четырех миллионов чжурчжэней, то есть одна десятая часть населения (основная масса чжурчжэней расселилась на завоеванных территориях во время «великой миграции» в 1125–1145 годах, когда около трех миллионов чжурчжэней въехало в Китай, получив земли и волов)[934]. Если этнические китайцы успели свыкнуться с Ляо и вели себя мирно, то они категорически не желали признавать династию Цзинь, что сопровождалось беспорядками и мятежами.

Более того, затаили зло на гонителей кидани. Лишь около половины киданей эмигрировали на запад в новое государство Каракиданей (Каракитаев), другая половина, угрюмая и недовольная, продолжала жить на прежних местах, повинуясь цзиньцам, но дожидаясь реставрации Ляо[935]. Зловещим предзнаменованием для Цзинь было хотя бы то, что немало киданей занимали высокие посты в цзиньской армии[936]. Еще одно немаловажное обстоятельство: если кидани отвергали китайскую культуру и заставляли аборигенов примыкать идеологически к ним, то цзиньцы охотно китаизировались[937].

Режим Ляо перед агонией терзала примитивная распря между дворцовой знатью и провинциальным простонародьем. Империю Цзинь раздирал тройной разлад: между чжурчжэнями, обосновавшимися в Китае, и «истинными» чжурчжэнями, продолжавшими жить в Маньчжурии; между двором и бюрократией, между двором и военной элитой. И предводители племен Маньчжурии, и военачальники были недовольны чрезмерной централизацией власти императоров Цзинь и их стремлением привести все и вся к общему знаменателю, даже поставить вне закона религиозные отклонения вроде даосизма и различных буддистских направлений[938]. Самым толковым и успешным оказался император Ши-цзун (1162–1189), выдвинутый коалицией знати Южной Маньчжурии, аристократией и местными военными главарями[939].

Наиболее здравомыслящие политики при дворе Цзинь понимали рискованность агрессивного восприятия императорами внешнего мира. Правителям Цзинь не нравились успехи новых государств Си Ся и каракитаев, их взаимодействие друг с другом; они злились, видя тесные контакты каракитаев с тангутами, в результате чего на длительное время заблокировали доступы на свои западные рынки[940]. Против тангутов они иногда применяли военную силу, но обычно предпочитали вести экономическую войну, прибегая к торговым эмбарго, чтобы поставить на колени «малышню»[941]. В числе непредвиденных последствий такой политики стало отчуждение мусульманских купцов Центральной Азии и их сближение с Чингисханом. Они решили, что только после завоевания монголами Северного Китая они смогут получить доступ к перспективным рынкам «Катая»[942].

И все же самый большой вред нанесли себе цзиньцы войной с империей Сун. Династия Ляо, если не считать ранние конфликты, мирно сосуществовала с Сун большую часть своего исторического времени, тогда как цзиньцы и сунцы были на ножах на протяжении почти всего XII столетия. Вряд ли уже имело какое-то значение прежнее надувательство чжурчжэней, поскольку цзиньцы горели желанием завоевать весь Китай, а среди сунцев преобладали реваншистские настроения[943]. По сути, две империи существовали в разных мирах, чем отчасти и можно объяснить странный характер их взаимоотношений. Северный Китай — это сухие почвы, на которых растет пшеница или просо, здесь холодные зимы и жаркое лето. Китай южнее Янцзы выглядит совершенно иначе: здесь много озер, рек и равнин, здесь теплый, мягкий климат, благоприятный для выращивания риса. Ни одна из империй не могла добиться гарантированной победы. Для завоевания севера требовалась хорошо обученная кавалерия — а именно в этом и заключалось одно из самых слабых мест Сун в военной сфере — в то время как кавалерия была совершенно бесполезна южнее Янцзы, поскольку конница там утопала бы в грязи, и для успешной войны с сунцами в большей мере пригодилась бы военно-морская подготовка.

К тому же отношения между империями Цзинь и Сун были гораздо более сложными, чем обыкновенная вражда двух противников. В мирное время они прекрасно торговали друг с другом. Главными экспортными товарами сунцев были чай, медикаменты, имбирь, ладан, шелк и парча. Из Цзинь сунцы завозили золото, жемчуг, кедровые орехи, корень лакричника, меха. Через гавани Южного Китая импортировались меха, пушнина, ковры, персидские и индийские хлопчатобумажные ткани, иностранные шелка, оружие, доспехи, седла, красное и черное дерево, фармацевтические препараты, благовония, акульи плавники, бетель, черепашьи панцири, кораллы, самоцветы, слоновая кость и специи. Доходы от торговли покрывали ежегодную дань, которую сунцы платили Цзинь по условиям мирного договора 1142 года[944]. В экономическом отношении их государство было сильное; они знали, как стимулировать торговлю снижением пошлин, и некоторые историки провозгласили их «посредниками мирового рынка»[945].

Помимо законных торгово-экономических связей, процветала и контрабанда. Причем поток контрабандных товаров шел в обоих направлениях. С юга завозились специи, скот и рис, которые в империи Сун было запрещено экспортировать. С севера контрабандисты гнали лошадей, а их в Цзинь всегда не хватало и коневодство жестко контролировалось. Тем не менее, коней вывозили, и сунцы таким образом вызнали в Цзинь некоторые секреты применения кавалерии в войне. В то же время дезертиры из Сун передали цзиньцам секреты кораблестроения и ведения боевых действий на море[946]. В сухопутной войне всегда одерживали верх цзиньцы: сунцы не могли противостоять их коннице. Но Чингисхан прекрасно знал, что империя со 100-миллионым населением способна мобилизоваться и создать серьезную угрозу для северного соседа с населением сорок миллионов человек, среди которых всего лишь четыре миллиона чжурчжэней[947]. Великий хан всегда держал наготове сунскую козырную карту, чтобы пустить ее в ход в любой момент.

В финансово-экономическом отношении империя Цзинь тоже была достаточно сильная, и Чингисхану было бы нелегко найти в ней слабые места. В экономике важное место занимали все три ведущие отрасли — земледелие, шелководство, скотоводство. В провинции Шаньдун добывалась соль, в больших количествах изготавливались разнообразные вина, смешанный тип экономики развивался и в других провинциях. Внешняя торговля была монополизирована государством, но добычей золота, серебра, меди и железа занимались частные предприятия. Цзиньцы жили за счет налогов на землю, имущество и коммерческие транзакции, но внезапно разбогатели, разгромив сунцев и завладев их казной в Кайфыне в двадцатых годах XIII века. Добыча тогда была фантастическая: 54 миллиона кусков шелка, 15 миллионов кусков парчи, 3 миллиона слитков (150 миллионов унций) золота, 8 миллионов слитков (400 миллионов унций) серебра, миллионы бушелей зерна, целые склады с оружием, множество картин и других предметов искусства, ценных текстильных изделий.

Как бы то ни было, к 1191 году в резервах государственной казны Цзинь осталось 1200 слитков золота и 552 000 слитков серебра[948]. Причины отчасти связаны с традициями и отчасти с коррупцией. В народных обычаях чжурчжэней большое значение придавалось подаркам, и огромных трат требовало соблюдение правил этикета, гостеприимства и вознаграждения. Один победоносный полководец получил в знак благодарности две тысячи унций серебра, две тысячи кусков холста, одну тысячу рабов, одну тысячу лошадей и один миллион овец[949]. Коррупция поразила все высшие эшелоны власти. Бюрократы, назначенные проводить земельную реформу и устанавливать равенство землевладений, обыкновенно старались в первую очередь захватить земли для себя и для своих обширных семейств. Мораль в войсках была низкая, процветала та же коррупция, в ходу были все те же мошеннические трюки — приписки и урезывание рационов. Развращенные чжурчжэньские вельможи и сановники захватывали государственные транспортные суда, вымогали «мзду» у купцов, очищали и продавали соль, занимались нелегальным изготовлением и продажей алкоголя[950]. Никто не отвечал за сохранность жизненно необходимых запасов риса и зерна, хотя они и составляли основу армейского рациона питания, не говоря уже о том, что эти продукты, в отличие от драгоценных металлов, больше всего страдали от засух и наводнений.

На боеспособности армии Цзинь сказывалась и хроническая нехватка лошадей. Судя по историческим источникам, в империи Ляо коневодством занимались гораздо более эффективно, чем в Цзинь[951]. В этой сфере негативно повлияли два фактора. В восточной части империи широкое распространение получил бандитизм, и в основном он заключался в краже скота, прежде всего лошадей. Кроме того, восстание киданей в 1160–1162 годах привело почти к полному исчезновению имперских табунов. Благодаря талантам «хорошего» императора Ши-цзуна, к концу его правления поголовье домашнего скота возросло: в империи насчитывалось 470 000 лошадей, 130 000 волов, 4000 верблюдов и 870 000 овец, хотя, если говорить о численности овец, то их поголовье все равно не достигло размеров выше упомянутого дара полководцу-триумфатору. Численность лошадей в империи Цзинь ничтожна в сравнении с табунами у монголов, и указанные почти полмиллиона лошадей — это всего лишь половина тех табунов, которыми располагала династия Ляо столетие тому назад — в 1086 году[952].

И все же самый большой изъян империи Цзинь таился не где-нибудь, а в реке Хуанхэ (Желтой реке). Шестая по протяженности река в мире (3395 миль), Хуанхэ протекает по девяти китайским провинциям и впадает в Бохайское море (залив Бохайвань Желтого моря). В начале своего маршрута она огибает царство тангутов Си Ся, направляется на северо-восток, потом на восток, на юг, образуя три стороны неправильного треугольника, и наконец несет свои воды строго на восток через проход Хангу и Северо-Китайскую равнину в море[953]. Эта треугольная часть реки и формирует знаменитую излучину Ордос, где мало осадков и много пустынных или полупустынных ландшафтов. К северу от долины Вэй располагается Лёссовое плато — из-за лёсса этого плато река и имеет желтый цвет. Наводнения и бесконечные перемены русла на протяжении всей истории и побудили китайцев назвать Хуанхэ «мукой Китая» и «бичом сыновей Хама»[954]. За период в 2540 лет до конца Второй мировой войны река выходила из берегов и затопляла все вокруг 1593 раза и меняла направление русла двадцать шесть раз; и в тех, и в других случаях люди страдали от массового голода и эпидемий. Во время наводнений 1887 года погибло два миллиона человек; в 1931 году это стихийное бедствие погубило от одного до четырех миллионов человек; аналогичное бедствие в 1332–1333 годах (монгольская эра) унесло жизни, по сообщениям хронистов, семи миллионов человек. Основная причина наводнений — огромные массы тончайшего лёсса, выносившегося рекой с Лёссового плато: в результате отложения осадков формировались естественные дамбы. Со временем дамбы нарастали, но вода прорывалась и не возвращалась обратно, когда река поднималась выше окружающей местности. Наводнения вызывались также разрушением ледяных запруд в верховьях Внутренней Монголии[955].

Сильные разливы Желтой реки происходили и в XI–XII веках. Наводнения и смены русла течения реки в плодородных землях неизбежно вызывали массовый голод и восстания: они случались с поразительной регулярностью — в 1166–1168, 1171–1177, 1180, 1182, 1186 и 1187 годах. Император Ши-цзун прилагал все усилия для того, чтобы помочь населению, но в условиях политического хаоса, воцарившегося после его смерти в 1189 году, администрация не смогла совладать со стихией Желтой реки[956]. В 1194 году река сокрушила дамбы, затопила провинцию Шаньдун и проложила новое русло к морю южнее полуострова, спровоцировав массовый голод, совпавший с острым финансовым кризисом. Доверие к финансовой системе рухнуло, когда администрация Цзинь не смогла погасить бумажные денежные знаки, выпущенные и имевшие хождение как наличные деньги. Потом выяснилось, что для оказания помощи и восстановительных работ нужны золото и серебро, а именно из-за нехватки драгоценных металлов власти Цзинь и выпустили бумажные деньги[957].

С начала нового столетия империя Цзинь столкнулась с целым комплексом неприятных проблем: разлив Желтой реки, финансовый крах, немощь императоров, раздоры по поводу наследования, сомнительная верность киданей и неблагонадежность других элементов военной готовности, коррумпированное чиновничество, нарастание внешних угроз, прежде всего со стороны доселе неопасных монголов. Чингисхан всегда удачно выбирал время для войны с внешними противниками. Проявил он политическое чутье и на этот раз, правильно уловив, как отметили историки, что упадок переживают все азиатские общества, чье благосостояние зависит от оседлого земледелия: Цзунь, Сун, Хорезм, тангуты, каракитаи[958]. Наступил «золотой век» для воинов-кочевников.

В это же самое время империя Сун вспомнила о своих реваншистских настроениях. В 1204 году сунцы форсировали Желтую реку, но потерпели сокрушительное поражение. Император Чжан-цзун (1189–1208) убедительно доказал, что, несмотря на проблемы, империю Цзинь все еще нельзя считать «бумажным тигром». В 1206 году цзиньская армия численностью 145 000 человек перешла через Янцзы, нанесла второе сокрушительное поражение сунцам, заставив их попросить мира. Цзиньцы выставили жесткие условия. Во-первых, они потребовали дать им голову Хань То-чжоу (ок. 1151–1207)[959], министра, командовавшего сунцами, что и было сделано. Потом они значительно увеличили размер дани. По договору 1208 года Сун обязывалась выплачивать ежегодно 340 000 унций серебра и 250 000 кусков шелка, как и было установлено прежним договором от 1165 года, плюс контрибуцию в размере 390 000 унций серебра. Вдобавок, сунцы должны были отдать ряд городов в долине Хуай и признать сюзеренитет императора Цзинь[960].

Однако все блага, добытые победой, были загублены внутренними раздорами. В 1207 году на севере подняли восстание кидани, и к ним примкнули джуины. Цзиньцы собирались построить новую пограничную стену на севере, которую должны были охранять частично собственные войска и частично тангуты. Однако после того как начался мятеж киданей, к нему присоединились и джуины, и тангуты, и собственные деморализованные и недовольные воины[961]. Со стороны подливал масла в огонь Чингисхан. У монголов с киданями установились добрые отношения. Они говорили на родственных языках, имели некую культурную общность, поддерживали тесные политические связи, и кидани были надежными интерпретаторами событий, происходивших в Китае. Кроме того, они пришли к пониманию, что перед ними возникает общая угроза: Цзинь, разочаровавшись в бесплодных войнах с сунцами, может развязать полномасштабные военные действия в степях[962].

Уже в конце девяностых годов XII века кидани начали массово перебегать к монголам. Елюй Ахай съездил послом Цзинь к Чингисхану: его настолько поразили достижения монголов, что он сразу же предложил свои услуги великому хану. Он вернулся в Китай и привез брата Тухуа заложником в доказательство своей честности. Чингисхан назначил брата стражем в личную охрану, а Елюй Ахая — одним из советников. Елюй Ахай, оставивший жену и детей у цзиньцев, которые сразу же бросили их в темницу, верой и правдой служил монголам, добившись высоких постов. Оба брата участвовали в заключении Балджунского договора, Ахай командовал войсками в кампаниях против тангутов, а в 1211 году возглавлял один из передовых отрядов во время вторжения в Китай армии Джэбэ[963]. В 1208 году к монголам переметнулись еще четверо этнических китайцев, высокопоставленных сановников Цзинь, подтвердивших мантру Елюй Ахая об уязвимости империи, намеченной для завоевания[964].

Чингисхан еще в 1206 году задумал вторжение в империю Цзинь, но не проявлял спешки, хотя на его месте любой другой триумфатор давно бы решил, что жертва уже готова к закланию. Несмотря на бесспорные преимущества, появившиеся в результате восстания киданей и внутренних раздоров в империи Цзинь, Чингисхан перешел китайскую границу лишь после массового голода 1210–1211 годов. Безусловно, это был «дерзкий пришелец, замахнувшийся на всеобъемлющую власть и готовый предпринять последние решающие усилия для захвата этой власти»[965], но в нем все же было больше холодного расчета игрока в шахматы, а не в карты. Для достижения главной цели он должен был сначала нейтрализовать тангутов так, чтобы они не могли создавать угрозу фланговой атаки (задача выполнена в кампании 1209–1211 годов), подчинить уйгуров (их идикут возведен в ранг фаворита) и обеспечить лояльность онгутов.

Последнюю проблему он решал в своем традиционном стиле. После убийства Алахуша возник вакуум власти, и Чингисхан не был уверен в том, что сыновья вождя племени пойдут по стопам отца и поддержат монголов. И, как это уже случалось, он выдал свою дочь Алахай-беки, вдову Алахуша, замуж за преемника вождя онгутов (становившегося и его преемником тоже)[966].

Обеспечив безопасный тыл и создав условия, при которых будет сохраняться полнота его власти и никто не посмеет восстать, пока он находится в Китае, Чингисхан в начале 1211 года созвал великий курултай на берегу реки Керулен, чтобы в узком кругу приближенных и союзников изложить стратегию и тактику предстоящих битв, в которых он, без сомнения, намерен побеждать. В числе присутствующих были идикут Барчук и Арслан, хан карлуков[967].

Вряд ли Чингисхан рассказывал на этом собрании о причинах своего враждебного отношения к новому императору Цзинь, но самые близкие соратники об этом знали. Принц Вэйшао-ван, самый главный олигарх в империи, присутствовал на курултае в 1206 году, когда Тэмуджина объявляли Чингисханом, и тогда уже Чингису он показался чопорным, властолюбивым, высокомерным и недостаточно почтительным. Следующая встреча с принцем Вэйшао-ваном состоялась через два года: тогда Чингисхан заявил о том, что больше не будет платить дань цзиньцам. Принц снова совершил длительное путешествие на север, чтобы юридически растолковать хану: монголы обязаны платить дань, потому что завоевали кереитов, на которых прежде лежала эта обязанность. Чингис отмахнулся от его рассуждений, посчитав их бредом человека, ничего не смыслящего в принципах власти[968]. На обратном пути домой принц узнал о том, что умер император Чжан-цзун, и его избрали преемником. Он взял себе имя императора Ваньянь Юнцзи, вступив на престол 27 декабря 1208 года.

Узнав о том, кто стал новым императором, Чингисхан прилюдно захохотал. Если раньше он скрывал пренебрежительное отношение к этому человеку, то теперь демонстративно выставлял его напоказ: «Как это цзиньцев угораздило избрать принца Вэя своим правителем! Он же недоумок»[969]. Публичная издевка, доложенная, на что и рассчитывал Чингисхан, новому императору, не подействовала на Ваньянь Юнцзи. Словно подтверждая оценку монгольского хана, он отправил к нему посланника с требованием совершить церемонию преклонения в знак верности. Монголы выпроводили несчастного дипломата, поручив ему передать императору очередное оскорбительное замечание, чего посланник, вернувшись ко двору, предпочел не делать[970].

На курултае Чингисхан в деталях изложил свою стратегию. Он объяснил, что намерен завоевать Китай, сохраняя власть в степях и не повторяя ошибок прежних интервентов, включая киданей и чжурчжэней. Конечная цель — создание империи, охватывающей весь Китай и Центральную Азию[971]. По его словам, монголы могут опереться на поддержку мусульманских и уйгурских купцов, которые хотят, чтобы именно он был верховным правителем на Востоке. Начиная примерно с 1200 года, заморская торговля стала рискованным занятием из-за войны между государствами Киш и Ормуз, пытавшихся закрыть Персидский залив для всех других судов[972]. В то же время на восточных морских торговых путях усилилось влияние китайских конкурентов (сунцев и цзиньцев). Проблема торговых путей приобрела особую значимость для купцов, и они явно надеялись решить ее с помощью Чингисхана. Исламских купцов особенно привлекал простейший вариант содействия монголов: когда китайские купцы взвинчивали цены, Чингисхан приказывал захватить и конфисковать их товары. Желая, очевидно, снискать благосклонность хана, один мусульманский купец сделал ему подарок, состоявший из товаров, которыми он торговал. Когда караван хана отправлялся, верблюды были нагружены золотом и серебром. Этот эпизод придал новый оттенок понятию «торговля»: путешественники, приезжавшие с запада Азии, везли хану богатые дары и потом ждали его милостей перед отъездом[973]. Помимо даров, Чингисхан получал от представителей купеческого класса и ценнейшую разведывательную информацию.

Затем Чингисхан описал наиболее уязвимые места в обороноспособности Цзинь, перечисленные нами выше. Но кампания не будет легкой, предупредил он: в военном отношении цзиньцы — грозный противник. В отличие от других побежденных народов, эти люди следуют правилу guerre à outrance («стоять насмерть»), тогда как разумная нация предпочитает покориться, стать сателлитом и пользоваться местной автономией. Наверняка Чингисхан, произнося эти слова, одобрительно кивнул в сторону своего фаворита — идикута[974].

Потом он приступил к рассмотрению военных проблем. Действительно, в империи Цзинь насчитывается более шести миллионов человек, которых можно призвать на войну, регулярная армия состоит из полумиллиона пехотинцев и 120 000 конных лучников и располагает несколькими вроде бы неприступными крепостями[975]. Но за этими устрашающими общими сведениями скрываются реальные тактические изъяны. Неравенство в численности войск можно компенсировать мобильностью монгольской конницы. Могут ли лучники Цзинь выпустить точно в цель пять стрел и уйти за пределы досягаемости, как это привычно делают монголы? Для того чтобы достичь мастерства монгольских лучников, недостаточно посадить человека на коня и дать ему лук со стрелами, этому искусству его надо обучать с детства. И мобилизация монгольских воинов не наносила такой же ущерб благосостоянию кочевого племени, какой причинялся земледельческому обществу: государству Цзинь дорого обходилась подготовка всадников; для монголов это был повседневный образ жизни[976]. Сама жизнь естественным образом готовила их к военному противоборству. Монгольская обычная лошадь — пони — могла заменить двух боевых скакунов. Монголам не надо было приобретать особых боевых коней, на которых должны выезжать специально подготовленные всадники. Главное оружие монгола — лук — использовался им постоянно, на охоте. Крупный рогатый скот и овечьи отары, которые монголы гнали с собой, помогали решать все проблемы с провиантом; к тому же, всем было известно, что в Китае свирепствовал голод. Для монгольских женщин с детьми не составляло никакого труда следовать в обозе с войском; в оседлых обществах такое сопровождение исключалось[977]. Под конец собрания Чингисхан призвал соратников быть беспощадными и не проявлять милосердия к цзиньцам, которые уже дважды пытались истребить монгольскую нацию — в 1135–1147 и 1162–1189 годах[978].

Чингисхан вначале отправил на юг передовой отряд под командованием Джэбэ, чтобы убедиться в готовности онгутов к войне. Император Цзинь тоже выслал на север свою армию, которая должна была остановить продвижение монголов, но его командующие не отважились войти в пустыню Гоби и занялись разграблением онгутских племен, обитавших у Великой стены. Джэбэ напал на этот анархический сброд и молниеносно расправился с ним, окончательно убедив и онгутов и джуинов в том, что им лучше связать свою судьбу с монголами[979]. Ваньянь Юнцзи заточил провинившихся полководцев и советников в тюрьму, но это не помогло ему отвлечься от тяжелых дум о «непослушании» монголов и их немыслимой дерзости. В его сознании издавна утвердилось представление о кочевниках-варварах, как о существах менее развитых и недостойных его внимания. Он и сейчас думал, что у него достаточно сил для того, чтобы прогнать Чингисхана и его орду; просто ему было непонятно, откуда у этой орды взялось столько ударной мощи, организованности, дисциплины и тактического мастерства[980].

Тем временем Чингисхан поднялся на священную гору Бурхан-Халдун, чтобы посоветоваться с Тенгри, а его подданные совершали трехдневный пост. Он снял шапку и бросил через плечо пояс, демонстрируя полное повиновение божеству. Затем он преклонился девять раз и предложил ритуальное возлияние кумыса, прежде чем погрузиться на семьдесят два часа в каталептический транс. На четвертый день Чингисхан спустился вниз и провозгласил, что бог Неба пообещал ему победу[981].

Он прекрасно понимал, что идет на риск, вторгаясь в Китай. Если его постигнет неудача, то по всей империи прокатится нечто вроде цепной реакции восстаний против монгольского ига, и от его младенческой империи останется рудимент размером не более исходного отцовского племени[982]. Для успеха кампании надо было в первую очередь подготовить эффективную систему материального и продовольственного снабжения. Вероятно, Чингисхан отправился в Китай с армией численностью около 110 000 человек, рассчитывая дополнить ее вспомогательными войсками онгутов — от десяти до двадцати тысяч рекрутов[983].

Для такой армии требовалось по меньшей мере 300 000 лошадей, обеспеченных водопоями и фуражом. Надо было гнать с собой многотысячные стада крупного рогатого скота и отары овец, чтобы обеспечить войска достойной едой. Нужны были тысячи верблюдов и волов для перевозки имущества и военного снаряжения. Конечно, монголы привыкли к переездам на большие расстояния, но и они должны были научиться рационально использовать ресурсы. Главным естественным препятствием была пустыня Гоби, где всегда недоставало колодцев и водопоев. С учетом этого обстоятельства Чингисхан и спланировал поход. Он знал, что ранней весной обычно скудные запасы воды значительно пополнятся таянием снега, и она будет скапливаться в глиняных впадинах и рытвинах. Чингисхан заблаговременно послал разведчиков, и они тщательно обследовали пустыню, наметив возможные маршруты передвижения, водопои и выпасы[984].

Чингисхан оставил править империей брата Тэмуге, а зятю, онгуту Тохучару, поручил командовать двадцатитысячным войском и пресекать любые попытки мятежа. Он разделил армию на западное и восточное крылья, а восточное, самое большое крыло поделил еще надвое, чтобы уменьшить риски, связанные с обеспечением водой и пропитанием. Два восточных корпуса вышли от реки Керулен в марте 1211 года. Чингисхан командовал главными силами, Толуй был его заместителем, а Мухали командовал левым корпусом. Слева от него и дальше к востоку шли войска Джэбэ, Субэдэя и Хасара. Мухали, обладавший импозантной внешностью и статью физически сильного человека, превосходный лучник и выдающийся военный стратег, в прошлом один из «четверых витязей» Чингисхана, теперь стал его самым доверенным полководцем[985]. Западное крыло, где войсками командовали царевичи Джучи, Джагатай и Угэдэй, начало движение от реки Тола, и его главной целью была крепость Чжунчжоу, располагавшаяся в пятидесяти милях севернее Желтой реки, там, где она резко поворачивает на юг, чтобы завершить фигуру подковы. Эта армия вначале шла строго на юг, потом повернула на юго-восток и вступила в пределы Китая на западной окраине онгутских земель.

Здесь нельзя не отметить особенно важную роль онгутов во всей операции. Этнические тюрки, они, подобно кереитам, найманам и меркитам, исповедовали несторианское христианство. Они занимали огромную территорию, простиравшуюся от излучины Ордос на севере вдоль линии современной Великой стены до земель унгиратов на востоке[986]. Их союзничество обеспечивало Чингисхану доступ в империю Цзинь, куда в противном случае было бы трудно пройти: на западе ее прикрывали империя Си Ся и Желтая река, на северо-востоке — густые леса, а на востоке — море. В марте и апреле обе армии шли на юго-восток параллельными курсами на расстоянии 230 миль друг от друга, при этом царевичам надо было пройти несколько большее расстояние — 530 миль, а главным силам — 500. Несмотря на довольно большое расстояние, отделявшее Чингисхана от сыновей, он поддерживал с ними постоянную связь с помощью почтовых лошадей и мог воссоединиться с ними максимум за сорок восемь часов[987].

На западе Гоби царевичи не встретили никакого отпора. В это время года пустыня приобретает самый гостеприимный вид; весна окрашивает в мягкие тона по обыкновению суровую среду обитания с желтыми дюнами, плоскими солончаками, глиняными ложбинами, солеными озерами и низкими кустарниками. Царевичи подошли к Чжунчжоу в мае и без особых затруднений завладели крепостью. Они ждали контрнаступления цзиньцев, но, получив от Чингисхана извещение о том, что противник не собирается идти на запад, решили изучить и нанести на карту излучину Ордос, а также северное и восточное приграничье Си Ся (кстати, монголы начинали свою кампанию против тангутов в 1209 году тоже с берегов реки Толы и нападали на западный регион их государства). Экспедиции обследовали Лёссовое плато на северной стороне подковы Хуанхэ — здесь очень замысловатый ландшафт: 45-футовые песчаные дюны, редкие лесные заросли у кромок воды, луговины и низкие кустарники перемежаются нагромождениями песка, обнаженными лентами глины и отдельными деревьями, в зарослях встречаются сибирская груша, полынь горькая, лакричник[988]. На Ордосе монголы даже смогли пополнить продовольственные запасы: на солончаках быстро набирали вес и овцы и козы. На этом огромном плато водились дикие лошади, дикие ослы, бактрианы и даже снежные барсы[989].

В мае колонны Чингисхана и Джэбэ подошли к стенам Цзинь, отмечавшим границы Китая. Эти фортификации существенно отличались от более поздней Великой стены, которая в виде целостной непрерывной структуры появилась лишь в эру династии Мин (то есть после 1368 года). Тогда севернее Пекина стояли две параллельные линии стен. Поскольку они не соединялись в одну непрерывную цепь, то монголы просто обошли их. В любом случае, они охранялись джуинами, которые восстали, как только началось вторжение монголов[990].

Чингисхан сразу же приступил к опустошению земель между этими стенами и пустыней Гоби, провоцируя цзиньцев на то, чтобы завязать сражение в условиях местности, благоприятной для монголов. Но император Ваньянь Юнцзи проявил благоразумие. Он выпустил из тюрьмы полководцев и поставил их командовать двумя большими армиями. Затем император послал командующего армией на северо-западе к Чингисхану для переговоров: трудно сказать, было ли это с его стороны искренним желанием или попыткой выиграть время? В любом случае, переговоры ни к чему не привели. Тогда он отправил других командующих усиливать горные фортификации, заграждавшие проход к важнейшим городам в восточной части империи[991]. Обе армии вначале имели некоторый тактический успех, на время остановив продвижение монголо-киданьского альянса и предотвратив массовое дезертирство.

Видя нежелание противника вступить в открытое сражение, Чингисхан решил пойти дальше вглубь китайской территории, несмотря на то, что ему, возможно, придется принять бой на условиях цзиньцев. Его войска быстро сокрушили статичные позиции цзиньцев, пытавшихся выстроить нечто вроде стационарной линии обороны — химерическая затея для исполнения на пограничье[992]. Тем временем две главные китайские армии оставались в стороне. Скоро стало ясно, что цзиньцы намеренно игнорируют царевичей на западе. Командующие цзиньцев исходили из элементарной логики: если нанести поражение главным силам Чингисхана, то и царевичам придется без промедления уходить домой в Монголию, чтобы не подвергнуться уничтожению. Цзиньцы разделили свои силы, назначив одной из двух армий угрожать монгольскому правому флангу; эта же армия могла в случае необходимости перехватить войска царевичей в долине Верхней Ян, если они вздумают пойти на восток.

Предвидя именно такой тактический сценарий, Чингисхан и задумал сначала расправиться с меньшей угрозой, чтобы обезопасить свой фланг перед сражением с главными силами противника[993]. Эту миссию он возложил на Джэбэ, который уже доказал полководческий дар, вместе с Субэдэем завладел двумя крепостями — Хуаньчжоу и Ташуйлуань. Отсюда Джэбэ направился прямо на запад позади войск Чингисхана, пересекся с линией предыдущего марша и вышел к расположению другого цзиньского отряда, проявлявшего полную беспечность и поглощенного исполнением приказаний императора усилить фортификации крепости Ушабао (Ушапу). Монголы напали на цзиньцев как коршуны, внезапно и стремительно разгромили ошеломленного противника и одним ударом ликвидировали угрозу правому флангу Чингисхана. Джэбэ разрушил до основания крепость и двинулся к форту Вэйнин, где запаниковавший комендант сбежал со своего поста, спустился по веревке с крепостной стены и предложил свои услуги монголам. Его отослали обратно с заданием побудить горожан к капитуляции, что он с готовностью и сделал. Джэбэ вознаградил его за службу, назначив разъездным комиссаром и поручив склонять к добровольной капитуляции все другие города в этом регионе. Джэбэ затем воссоединился с Чингисханом в конце августа у крепости Фучжоу, приняв участие в штурме очередного бастиона[994].

Цзиньцы, потерявшие одну из армий и стратегически проигрывавшие монголам, тем не менее не прекращали сопротивление, завлекая Чингисхана вглубь провинции Шаньси. Из Монголии в Китай обычно проходили по двум ущельям: один путь лежал через Уайлд-Фокс Ридж (хребет Дикой Лисы) в десяти милях к северо-западу от Чжанцзякоу и в пятнадцати милях к северо-востоку от Ваньчжуаня, другой — через Баджерс-Снаут (Барсучий Нос)[995]. Здесь и поставил свою армию генерал Чжи-чжун[996], ветеран войны с сунцами в 1206–1207 годах: ему придавали уверенности численное превосходство и благоприятные для него условия местности, ограничивавшие свободу маневра для монголов. Действительно, его войска обладали численным преимуществом в соотношении десять к одному, если не учитывать исключительную особенность китайских армий, которая заключалась в том, что в них нестроевого персонала было в четыре раза больше, чем воинов[997]. Кавалерия состояла в основном из чжурчжэней и киданей, а пехота набиралась из китайских крестьян. Численность подлинно боеспособного воинства составляла примерно 100 000 человек. Чжи-чжун отправил посла к Чингисхану якобы для переговоров, но на самом деле для того, чтобы создать впечатление слабости своей армии и усыпить бдительность монголов, и, как это не раз случалось с эмиссарами Цзинь, посланник перебежал к монголам и выдал все секреты.

Далее обычно рассказывается о том, что детали внезапного нападения Чжи-чжуна перебежчик изложил за трапезой, и Чингисхан прервал обед, приказав всем выйти для построения[998]. Но Чингисхан всего лишь разыграл сцену спешки. На рассвете он выбрал наиболее подходящее место, где цзиньцы не могли в полной мере использовать свое численное превосходство и свободу маневра. Тем не менее Чжи-чжун принял вызов. Чингисхан полагался на лучников, приказав обрушить на ряды китайцев лавину стрел. Мухали затем провел две стремительные конные атаки: во втором налете участвовала и стража Чингисхана[999]. Отступая под напором монгольской конницы, кавалеристы цзиньцев давили свою пехоту. Скоро в цзиньских колоннах началась паника, и они обратились в бегство. К полудню Чингисхан одержал безусловную победу. Цзиньцы, за которыми по пятам гнались монгольские конники, несли ужасающие потери[1000]. Наконец, возле Хуэйхэбао, в тридцати милях от покинутого поля битвы у Барсучьего Носа, Чжи-чжун встретился с другим полководцем, собратом по несчастью, уже потерпевшим поражение от Джэбэ. Они объединили свои силы, надеясь, что вместе смогут остановить монголов. Увы! Цзиньцы снова были наголову разбиты. Чжи-чжун бежал с уцелевшими воинами к реке Санганьхэ, где примкнул к большому отряду чжурчжэньских всадников. На следующее утро они сразились с монголами, держались достойно, и битва длилась весь день[1001]. В конце концов, у цзиньцев сдали нервы, и они снова бежали, а монголы их преследовали. Чжи-чжун, не привыкший к такой войне, когда победоносный враг не останавливается, чтобы поживиться добычей, а продолжает гнаться, жаждая смертоубийства, вознегодовал не на себя и не на монголов, а на императора, не обеспечившего его надежной поддержкой. Прискакав в город Лайшуйсянь, он в ярости высек магистрата. Поменяв лошадей, полководец снова умчался куда-то с монголами на хвосте, пытавшимися его изловить. Теперь он окончательно убедился в том, что предоставлен только самому себе, никому не подчинен и должен вести партизанскую войну[1002].

В сентябре 1211 года состоялись три ожесточенных сражения, в результате которых Цзинь как боеспособное государство перестало существовать; начиналась война на истощение. Трудно определить степень тяжести китайских потерь. И спустя девять лет путешественники сообщали о полях массовых кровавых побоищ, испещренных белыми костями[1003]. К самым пагубным последствиям поражений в войне надо, видимо, отнести то, что они стали причиной массового бунта. В этом смысле поведение цзиньского посланника, приехавшего к Чингисхану, было типичным для того времени. Уже после первой битвы он признался Чингису, что давно собирался сбежать к монголам и вызвался сыграть роль посла только с этой целью[1004].

При дворе императора в неудаче обвиняли только Чжи-чжуна. Его винили и в робости, и в том, что он должен был бросить против монголов конницу раньше, когда они еще были заняты грабежами, и не применять на поле боя одновременно конницу и пехоту. Благодаря победе при Хуэйхэбао монголам достался не только этот город, но и немало других городов-крепостей: Тяньчэн, Суаньбин, Байдэнчэн, Дэсинчжоу. Монголы настолько уверовали в свое всесилие, что с тыла напали на Сицзин (современный Датун), хотя в данном случае эта попытка оказалась безуспешной[1005]. Так или иначе, монголы завладели тремя самыми укрепленными городами на севере Китая. И тогда Чингисхан приказал Джэбэ взять Цзюйюнцзуань, укрепленный проход, на южной оконечности которого находился Нанькоу, — всего лишь в двадцати пяти милях от Пекина (тогда называвшегося Чжунду)[1006].

Джэбэ не смог с лету взять город, и монголы разыграли свой излюбленный трюк: ложное отступление. Весь пятнадцатимильный проход охраняли крепости, стоявшие на крутых склонах. Как только Джэбэ начал отходить, все гарнизоны выскочили из-за стен и бросились вдогонку. Джэбэ дразнил их на протяжении тридцати пяти миль, вынуждая преследователей рассеиваться и удаляться друг от друга. Затем он внезапно развернулся и устроил настоящую бойню, уничтожая по отдельности каждый отряд и вызывая панику, которая быстро докатилась и до остальных защитников Цзюйюнцзуаня, заставив их сдаться на милость победителя. Все подкрепления, посылавшиеся на подмогу, моментально «съедались» монголами. Писали, будто окрестности были усеяны грудами мертвых тел, наваленных друг на друга, подобно дровам[1007].

В начале ноября Чингисхан спустился по перевалу и разбил лагерь в двадцати милях от Пекина, приняв капитуляцию еще трех важнейших крепостей: Вэйчуань, Цзиньшань, Чанпин. Все они поняли бессмысленность противостояния после падения Цзюйюнцзуаня. Чингисхан послал вперед Джэбэ испытать и основательность защиты Пекина. Триумфы великого хана довершились известиями о том, что Елюй Ахай окончательно предрешил судьбу и результат предстоящих сражений. Совершив дерзкий налет, Елюй захватил императорские конюшни, табуны и выгоны, полностью парализовав возможности восстановления кавалерии. А монголы получили в свое распоряжение десятки тысяч верховых лошадей, привычных к природным условиям Китая. Это имело чрезвычайно важное значение, поскольку в почвах Китая практически отсутствовал селен, необходимый для монгольских лошадей[1008].

Императора Вэйшао-вана охватили смешанные чувства злости и отчаяния. Он ввел в Пекине военное положение и запретил всем мужчинам призывного возраста покидать город под страхом смертной казни. Сам же он намеревался перебраться в южную столицу Кайфын, но командующий императорской стражей убедил его остаться, пообещав, что стражники будут сражаться до последней капли крови. И это были не пустые слова. Пять тысяч гвардейцев отбросили авангард Джэбэ, когда он появился возле города. Успешные действия стражи приободрили императора. Чингисхан посчитал преждевременным идти на штурм Пекина и отозвал Джэбе[1009].

Император имел все основания для печали: у цзиньцев только в 1211 году были реальные шансы нанести поражение монголам, и он должен был прежде всего винить самого себя за инертную реакцию на угрозу с севера. Более того, и после вторжения монголов он не удосужился призвать ополчение[1010]. Всего лишь за полгода доверие к нему упало до самого низкого уровня. Советники перешептывались за его спиной, вспоминая о том, как он бравурно утверждал, что не составит никакого труда прогнать монголов, истощенных войной с тангутами. Еще одно свидетельство его необоснованной самонадеянности содержалось в письме, якобы посланном Чингисхану: «Наша империя подобна океану; ваша страна — всего лишь горсть песка»[1011]. Советники без устали твердили ему о необычайной физической выносливости монголов, о том, как они могут без огня готовить еду, сутками обходиться вообще без еды, магически мобилизоваться и координировать свои действия, словно повинуясь единой воле, как касты муравьев[1012].

Хуже того, тангуты были настолько рассержены отказом Вэйшао-вана помочь им во время нашествия монголов, что и сами вторглись в Цзинь Китая в сентябре 1210 года: состояние войны сохранялось до 1225 года. Вдобавок империя Цзинь не породила военных талантов, тогда как у монголов было по меньшей мере трое военных гениев — Мухали, Джэбэ и Субэдэй, подрастали и молодые командующие: тангут Чаган, приемный сын Чингисхана, и двое братьев-киданей Елюи Ахай и Тухуа[1013].

Безусловно, репутацию людей, искусных в военном деле, цзиньцы завоевали благодаря победам над сунцами, народом, вовсе не воинственным. Но и помимо мастерства на поле брани, Чингисхан превосходил императора Вэйшао-вана во всех других сферах. Один пример — его высочайшее умение употребить в свою пользу национальные, социальные и религиозные раздоры в стане противника. Другой — великодушное отношение к перебежчикам, если они не нарушили личную клятву, данную хозяину. Тем не менее, несмотря на поражения в решающих сражениях, цзиньцы все еще могли выиграть войну. Монголам не хватало людских ресурсов для крепостей, которыми они завладели, они не обладали опытом и средствами для осад, и даже традиционная практика массовых убийств — умерщвления всех подряд, солдат, гражданских лиц, заключенных — была малоэффективна в силу огромной численности населения[1014]. Когда монголы ушли на зиму домой в декабре 1211 года, отягощенные награбленным добром, цзиньцы моментально заняли большинство крепостей.

1211-й — был годом триумфов для монголов; 1212-й — стал годом разочарований. Он начинался неплохо. Лю Болинь, комендант, сбежавший из крепости по веревочной лестнице в прошлом году, в этом году получил назначение одним из главных советников Чингисхана. Он и предложил разумный проект военной кампании на дальнем северо-востоке, в Маньчжурии, с тем чтобы инициировать всеобщее восстание киданей со стратегической целью захвата города Ляоян. Эти места находились на расстоянии более двухсот миль от того региона, где начинали воевать монголы. Хотя избранным полководцем и тактиком у Чингисхана всегда был Мухали, дерзкие и дальние походы он поручал Джэбэ. Все необходимые распоряжения были незамедлительно подготовлены. Джэбэ отправился на север в декабре 1211 года, прошел на северо-восток вверх вдоль побережья, перебрался по льду через реку Ляохэ и прибыл в окрестности Ляояна в январе 1212 года[1015].

Город оказался хорошо защищенным, и Джэбэ изобразил паническое отступление, оставив позади обоз. Соблазнившись легкой победой, защитники Ляояна вышли из города поначалу для того, чтобы разграбить обоз, а потом бросились и преследовать уходящего врага. Джэбэ оставил и ложный след, на основе которого лазутчики цзиньцев сообщили, что до монголов уже не меньше сотни миль (шесть дней пути), и они возвращаются к Пекину. Ляоян предался празднованию, а Джэбэ, пользуясь фактором долгих зимних ночей, прискакал обратно за двадцать четыре часа и ворвался в город, прежде чем гарнизон успел организовать хоть какое-то сопротивление[1016]. Затем последовали обычная кровавая бойня и дотошное разграбление города, после чего Джэбэ и его воинство неспешно возвратились в окрестности Пекина.

Дождавшись возвращения Джэбэ, Чингисхан приказал всем корпусам вокруг Пекина отойти обратно к стенам Цзинь и оставить лишь войска, необходимые для охраны главных проходов из Монголии в Китай[1017]. Он должен был дать отдых коннице и обдумать дальнейшие действия, особенно с учетом складывающейся ситуации в Китае. Наконец, Чингисхан решил дать волю царевичам на западе — Угэдэю, Джучи и Джагатаю. Не желая идти опасными перевалами за равниной Фэнчжоу, они свернули на юг, потом пошли на восток к реке Хунда, где разделились. Один корпус отправился на юг осаждать Нинбянь, а главные силы двинулись вверх по течению реки, чтобы захватить перевал Шахухоу и оттуда выйти на штурм городов Шуобин и Суаньнин, располагавшихся поблизости от Датуна. Царевичи затем воссоединились, чтобы пройти через провинцию Шэньси[1018].

Переход по этой провинции мог доставить и некоторый отдых душе удивительным многообразием ландшафтов. В северные районы простирались ответвления Лёссового плато и пустыни Ордос, в центре провинция делилась пополам горами Циньлин, пересекавшими ее с запада на восток, на юге преобладал субтропический климат; вследствие широтных географических особенностей здесь сосуществуют несколько микроклиматов. В Шэньси обитало множество животных, хорошо знакомых монголам — олени, антилопы, верблюды, снежные барсы — и совершенно им неизвестные: гигантские панды и курносые обезьяны[1019].

Чингисхан тем временем тоже отошел для восстановления сил к озеру Хулун на самом краю онгутских земель. Альянс с онгутами оказался зыбким. За то время, пока Чингисхан пребывал в Китае, они совершили антимонгольский переворот, сопровождавшийся убийством двух ключевых сторонников Чингисхана. Когда Чингисхан появился на земле онгутов в начале 1212 года, путчисты уже сбежали на запад в Ордос. Он не стал гоняться за ними, хотя это было ему несвойственно. Ему помогли цзиньцы: изловили и казнили вожака заговорщиков. Может показаться странным то, что они обезглавили человека, ненавидевшего монголов, и среди историков бытует идея, будто они хотели привлечь на свою сторону промонгольскую фракцию. В любом случае, цзиньцы навредили самим себе, настаивая на признании их сюзеренитета над онгутами; тем самым они ожесточили колеблющихся, теперь окончательно решивших занять сторону монголов[1020].

Пока царевичи проводили военную кампанию на китайских землях, цзиньцы пытались возместить потери, и им удалось возвратить большинство крепостей, отданных монголам в 1211 году. Но два обстоятельства помешали им воспользоваться временным отсутствием Чингисхана. В апреле 1212 года в Северном Китае разразился массовый голод — очевидное следствие разрухи предыдущего года. Это несчастье дало повод тангутам снова напасть на цзиньцев. Тогда же вспыхнуло восстание киданей в Маньчжурии, которое возглавил Елюй Люге, провозгласивший себя царем независимого киданьского государства.

Историки расходятся во мнениях относительно побудительных мотивов восстания. Одни полагают, что монголы к нему практически не причастны, оно спровоцировано цзиньцами, пославшими в Маньчжурию оккупационную армию для устрашения киданей, и накалил страсти твердолобый китайский генерал[1021]. Другие авторы, более правдоподобно, считают бунт результатом долговременной стратегии Чингисхана, утверждая, что вторжение Джэбэ в Маньчжурию и должно было воспламенить мятежников[1022].

Маньчжурия XIII века, отделенная от Монголии горами Хинган на севере и хребтом Цзэхол на юге (огромное пространство между ними получило название Великой Азиатской степи), состояла из четырех отчетливо различимых зон. Одна из них охватывала китаизированный сельскохозяйственный регион реки Нижняя Ляохэ; другая — степное пространство между двумя горными хребтами, обжитое кочевниками-скотоводами; третья — густые лесные массивы между Кореей и Сибирью, где обитатели деревень занимались и земледелием, и разведением скота (включая свиней, непривычных для кочевников); четвертая — дальний север с общинами рыбаков и охотников. Несмотря на суровые зимы, здесь сложились благоприятные условия для безбедной жизни, население приумножалось, бок о бок мирно соседствовали разные культуры и традиции[1023]. Восстание киданей давало возможность получить вассала, который освободит от необходимости вести непрестанные военные кампании и преодолевать оппозицию, как это приходится делать в китайской Цзинь. Для управления этими территориями Чингисхану требовался сильный человек, способный соединить различные культуры, и таким человеком, похоже, был Елюй. Потеря огромной территории нанесла бы смертельный удар империи цзиньцев. Насколько важны были эти земли для цзиньцев, можно судить хотя бы по одному такому факту: незадолго до восстания Елюя они перебросили из Маньчжурии подкрепления для усиления обороны Пекина — двадцать тысяч всадников[1024].

Как и следовало ожидать, цзиньцы не захотели терять эти земли и выслали армию против Елюя. Помня о прежних контактах с Джэбэ, Елюй сразу же обратился за помощью к монголам. Чингисхан отправил к нему двух послов — Шиги-Хутуху и Анчара-нойона, младшего брата Бортэ. Согласно описаниям, монгольские посланники буквально столкнулись с Елюем на дороге где-то неподалеку от современного города Чанчуня в Центральной Маньчжурии. Елюй заверил монголов в том, что будет преданным союзником, и, в общем-то, сдержал свое слово. Он сообщил, что цзиньцы, безусловно, получили последнее конное подкрепление из Маньчжурии, но ему крайне нужна помощь монголов, особенно и прежде всего из-за того, что в Маньчжурии трудно набирать войска, поскольку племена охотников и рыбаков по обыкновению апатичны[1025]. Анчар добился от Чингисхана присылки небольшого войска численностью около 3000 человек, но вместе с киданями их было достаточно для того, чтобы разгромить армию Цзинь. Одержав победу, Елюй, здравый политик, отправил Чингису весь вражеский обоз и имущество, а великий хан, довольный даром, присвоил Елюю титул Ляо-ван (правитель Ляо)[1026].

Ранним летом Чингисхан вернулся в Китай и возобновил кампанию: он был уверен в том, что массовый голод ослабил цзиньцев, особенно в провинциях Шаньси и Шэньси. На этот раз он преследовал две цели: первая — воссоединиться с сыновьями на западе и взять Датун, вторая — оккупировать на постоянной основе дальний север Китая — «нутро» Цзинь. Чингисхану досаждало «расточительство» людскими ресурсами: возможно, это стало результатом жизненной умудренности или советов людей типа Лю Болиня.

«Внутриполостная» операция возглавлялась Толуем, ему помогал Чаган, приемный сын Чингисхана[1027]. Сам великий хан в сопровождении Лю Болиня и еще одного перебежчика по имени Гобаоюй отправился на запад и, координируя свои действия с тремя старшими царевичами, осадил все еще упорствовавший Датун. На этот раз Чингисхан был совершенно уверен в успехе. Перебежчики раскрыли тайны техники осад, и в его распоряжении имелись все последние модели баллист и катапульт. Осада началась в октябре. Войском, посланным на выручку, командовал молодой полководец, представлявший новое поколение военачальников. Он атаковал Чингисхана с фланга, монголы по своему обыкновению устроили ложное отступление и беспощадно перебили преследователей, заманив их в узкую ложбину[1028]. Когда Чингисхан вернулся к осажденному городу, его тяжело ранили стрелой, выпущенной с крепостной стены. Он прекратил осаду, и армия отошла на север[1029].

Толуй тем временем нанес поражение войску цзиньцев численностью около 3000 человек, взял с большим трудом город Дэсинчжоу и ушел из него, чтобы присоединиться к отцу, отдав его обратно цзиньцам. Ни одна из армий не смогла повторить блестящие достижения прошлого года, и кампанию 1212 года можно считать неудачной; причиной этому было, скорее всего, ранение Чингисхана. Монголы могли утешиться только тем, что успешно обучались технике осад, а неудачная попытка цзиньцев снять осаду Датуна означала, что даже самые закоренелые оптимисты среди них поняли, что не смогут одолеть монголов в открытом сражении[1030].

Хотя относительно вялые действия монголов в этом году и могли вселить некоторую надежду на спасение, три обстоятельства в долгосрочном плане играли на руку интервентам. Империю продолжал терзать массовый голод; в северные провинции продовольствие завозилось из Кайфына и низовий Желтой реки; вследствие вторжения монголов провинцию Шэньси во второй раз поразил массовый голод в самой тяжелой форме. К этому времени нехватка людских ресурсов приобрела настолько острый характер, что начали выпускать из тюрем преступников при условии, что они будут служить в армии. Участились бунты. Восстание Елюя было лишь одним из них, и к концу года он настолько уверовал в свои силы, что провозгласил себя императором Ляо-ваном. Тангуты вторглись в провинции Ганьсу и Шэньси, захватив целый ряд городов[1031].

После долгого зимнего отдыха в оазисе Долон-Нур, располагавшемся севернее стен Цзинь, Чингисхан вернулся в Китай в 1213 году для проведения третьей кампании. Он осадил город Дэсин и взял его менее чем за месяц. Мухали взял северную столицу цзиньцев после сорокадневной осады. Не желая признавать очевидный факт — неспособность противостоять монголам в открытом бою, цзиньцы вновь решили попытать счастья, ввязавшись в битву с ними при Вэйчуане, и снова потерпели кровопролитное поражение. Цзиньцы построились в своей обычной манере: в центре — пехота, конница — на флангах. Монгольские верховые лучники привычно обрушили на пехоту шквал стрел, косивший как траву неуклюжих рекрутов, набранных из крестьян. Видя, что центр все еще держится, Чингисхан послал в атаку лавину конницы. Вынужденные отойти под натиском кавалерии, цзиньцы оказались на открытой местности, где на них с флангов накинулся Толуй. Монголы неслись по горным склонам, сжимавшим лощину с обеих сторон, и набрасывались на оторопевших цзиньцев и с тыла, и с флангов, возникая «словно из ниоткуда». Писали, будто потом на этом месте «наподобие снежных бугров белели нагромождения костей, и земля была покрыта жижей из человеческой плоти»[1032].

Но и после этого триумфа Чингисхан целый месяц не мог преодолеть сопротивление, оказанное ему у прохода Цзюйюнцзуань. Он призвал на помощь эксперта по разрешению таких ситуаций — Джэбэ. Войско Джэбэ поднялось выше по течению реки Санганьхэ и нашло другой проход, позволявший обойти и оставить ни с чем цзиньцев, охранявших столь упорно Цзюйюнцзуань. Чингисхан тогда отрядил войско надзирать за этим проходом, а сам отправился на воссоединение с Джэбэ. Цзиньский командующий попытался перехватить его и занять позиции между двумя армиями, но не успел. Он появился, когда армии Чингисхана и Джэбэ уже соединились, проход был захвачен, и монголы изготовились к битве. Увидев монгольские полчища, готовые к бою, цзиньцы повернули обратно и бежали, даже не показавшись на глаза противнику. После этого инцидента Чингисхан отправился брать город Ичжоу, а Джэбэ и Субэдэю дал задание форсированным маршем подойти к Цзюйюнцзуаню с другого направления — с южной оконечности прохода. Цзиньцы, оказавшиеся запертыми с обоих концов прохода и уже голодавшие, сдались без боя[1033].

На все эти бои и маневры ушло немало времени, и лишь в начале ноября 1213 года Чингисхан появился у стен Чжочжоу, находившегося в нескольких милях южнее Пекина. Осаду он поручил Мухали, а на всех подходах к городу выставил войска численностью около 5000 человек. Вскоре ему стало досаждать упорное сопротивление цзиньцев. Тогда Чингисхан отправил посланника-тангута к императору с предложениями о заключении мирного договора, но император их сразу же отверг.

Непримиримость императора многим его советникам казалась неразумной, и в результате все больше полководцев и сановников перебегало к монголам. В армии Чингисхана из перебежчиков уже сформировалось сорок шесть полноценных отрядов[1034]. Китайская Цзинь быстро погружалась в хаос. В этом хаосе возникали бесчисленные банды разбойников и головорезов, дружины самообороны, вожаки и князьки, захватывавшие зерно, шелк, оружие, женщин и юношей (в рабство), экспроприировавшие дома, имущество и даже целые деревни[1035].

Драматические события происходили и в самом Пекине. Неуемный Чжи-чжун, которому надоело убогое существование на мелкой поживе партизанского главаря, каким-то образом сумел восстановить благосклонность императора, даровавшего ему должность заместителя верховного главнокомандующего империи и преторианскую стражу численностью 5000 человек. Это лишь добавило спеси Чжи-чжуну, наглецу и «запальчивому башибузуку», по словам одного историка[1036]. Император удостоил его особых знаков внимания, предполагая, что он останется в городе, но Чжи-чжун уже задумал доказать, что не император, а именно он является подлинным правителем империи. Когда император послал гонца, чтобы вызвать его к себе и потребовать объяснений, заместитель командующего игнорировал приказания. Затем он заманил коменданта гарнизона на переговоры и убил его, «оправдав» злодейство тем, что комендант замышлял переворот[1037].

Следующий его поступок был в особенности дерзким. Он появился со своей когортой у ворот Пекина, объявив, что за ним гонятся монголы. Когда стражники открыли ворота, чтобы впустить его, наглецы всех поубивали и отправились приканчивать императорскую охрану. Захватив монарха, 11 сентября 1213 года Чжи-чжун провозгласил себя регентом империи. В тот же день он убил и монарха. Вэйшао-вану, бывшему принцу Вэй, седьмому цзиньскому императору и третьему по счету в списке убитых императоров, было всего сорок пять лет[1038]. На его место Чжи-чжун назначил «марионетку» Сюань-цзуна (царствовал в 1213–1223 годах), всегда относился к нему с пренебрежением и демонстративно сидел в его присутствии.

Вначале Чжи-чжун вроде бы соответствовал пропагандистскому образу спасителя Китая. В ноябре он нанес поражение монголам возле Пекина — достижение, особенно примечательное тем, что полководец болел и командовал сражением, лежа на повозке. Монголы возобновили схватку на следующий день, и снова победил Чжи-чжун. Он плохо знал Чингисхана, иначе понимал бы, что великий хан не остановится, пока не получит результат, который его устроит. Возможно, в первых битвах не принимали участие его лучшие полководцы, потому что в третьем сражении монголы одержали полную и сокрушительную победу[1039]. Чжи-чжун все еще недужил и поручил командование заместителю (генералу Гао-цзи), пригрозив смертной казнью за поражение. Неустрашимый генерал поспешно примчался в императорский дворец с отрядом соратников и ворвался в покои своего палача. Чжи-чжун, изумленный внезапным налетом, попытался сбежать через крепостную стену, но упал и повредил себя. Его скрутили и незамедлительно обезглавили. День или два назревала гражданская война: преторианцы Чжи-чжуна были возмущены тем, что их выгнали из сфер высшей власти. Император успокоил их, приняв соломоново решение: помиловал Гао-цзи и назначил его новым заместителем верховного главнокомандующего[1040].

Поражения и дезертирства вынудили императора Сюань-цзуна просить мира, но его петиция содержала столько условий, предостережений, разъяснений и оговорок, что Чингисхан пренебрежительно отверг ее. Теперь он окончательно понял, что поставить на колени императора и заставить его осознать реальную ситуацию можно только одним способом: опустошить и разорить все земли вплоть до южных границ и низовий Желтой реки. Оставив 5000 воинов стеречь дороги, ведущие к Пекину, Чингисхан разделил армию на четыре самостоятельных корпуса. Угэдэй, Джагатай и Джучи с Лю Болинем в роли проводника и интенданта должны были завладеть провинцией Шаньси и западным регионом Хэбэя[1041]. Хасару, Анчару и командующим вспомогательного плана Джурчедаю, унгирату Бухе и Толубу-черби было назначено опустошать территорию между Пекином и побережьем Бохайского залива. Командующим-асам Мухали, Джэбэ и Субэдэю предстояло завоевать восточный регион Хэбэя и провинцию Шаньдун. Сам Чингисхан намеревался вместе с Толуем пройти насквозь всю империю Цзинь до Желтой реки[1042]. Кампания устрашения и террора должна была убедить аборигенов севера Китая в том, что им нет смысла надеяться на императора Цзинь. Чингисхан совершенно верно уловил, что цзиньцы уже настолько деморализованы, что у них нет ни средств, ни силы духа для отпора монгольским армиям. В Пекине все еще находились войска численностью 36 000 человек, но цзиньцы, наученные горьким опытом, опасались очередного монгольского подвоха: если они вздумают напасть на одну из армий, то получат удар в спину или во фланг.

Самая простая задача была поставлена перед Хасаром. Сначала он дошел до Юн-пина на побережье Бохайваня, затем выдвинулся на северо-восток к реке Ляохэ, следуя маршрутом, которым шел в прошлом году Джэбэ, и вторгся вглубь Маньчжурии, придерживаясь русла Сунгари (Сунхуа), самого большого притока великого Амура. Извилистая река, обрамленная по обоим берегам бесчисленными старицами и озерами, в это время года была закована льдом. Далее он пошел вниз по течению Нуньцзян, главного притока Сунгари, следуя ее руслу и направляясь прямо на север через хребты Большого и Малого Хингана[1043]. На всем пути он преднамеренно разрушал цзиньские поселения и фортификации, беспощадно убивал тех, кто выражал верность режиму. Монголы без труда заняли такие города, как Цзичжоу, современный Цзисян, находящийся к востоку от Пекина, и Ичжоу в Южной Маньчжурии (на северо-востоке от современного Цзиньчжоу)[1044].

Главная цель этого эпохального перехода заключалась в том, чтобы продемонстрировать силу и вселить уверенность в киданей, поскольку Чингисхан уже предуготовил Маньчжурию для Хасара и посылал брата завоевывать себе этот апанаж[1045]. В любом случае эта историческая деталь представляет чисто академический интерес: Хасар после завершения экспедиции умер при обстоятельствах, так и оставшихся невыясненными в источниках[1046]. Да и сама маньчжурская эпопея Хасара окружена загадками и домыслами, для которых нет убедительных свидетельств. К примеру, можно встретить повествования о том, как Хасар решительно бросается на коне в Сунгари в разгар половодья, хотя хорошо известно, что в это время года река полностью покрывается льдом[1047]. Популярна и байка о взятии им Нинцзяна на восточном берегу реки. Он попросил дать ему 10 000 ласточек и тысячу кошек, приказал привязать к хвостам зажженную шерсть и катапультировать через зубцы крепостных стен для того, чтобы запалить город. Это очень древняя история, уходящая своими корнями во времена викингов. Аналогичная легенда содержится в исландском «Хеймскрингле» (Heimskringla, «Круг земной», сборник скандинавских саг). Мавры в Испании, как повествуется в другой легенде, тоже привязывали горящие головешки к хвостам быков и гнали их в колонны противника. Источником всех этих былин, похоже, является библейский сюжет о Самсоне, привязывавшим зажженные факелы к хвостам лисиц[1048]. Как бы то ни было, подчинение Хасаром племени солонов в долине реки Таоэрхэ вошло в историю как подлинное событие[1049].

Мухали был старшим в трио командующих, которым было назначено опустошать провинцию Шаньдун, и это еще раз доказывало особое расположение к нему Чингисхана, хотя в эту троицу входили и знаменитые полководцы Джэбэ и Субэдэй. Полуостров, выступом отгораживавший Бохайвань на севере от Желтого моря на юге, имел протяженность 250 миль по линии север — юг и 450 миль по линии восток — запад. Это была географическая и климатическая диковина — с равнинами, морскими бухтами, холмами, террасами, дельтами рек и горными ландшафтами, усиливавшими природное своеобразие. Север и юг провинции с дельтой Желтой реки понижаются почти до уровня моря (река несколько раз меняла русло, втекая в море то на севере, то на юге), но центр, включая большую часть полуострова, состоит из возвышенностей, среди которых есть и гора Тай на западе высотой 5000 футов. Чингисхан всегда принимал во внимание факторы стихий, старался не проводить активные действия в сезон дождей или жары и на этот раз послал Мухали в Шаньдун зимой, самое благоприятное время для военной кампании. Он советовал полководцу сосредоточиться на северной зоне полуострова, поскольку и сам собирался идти в дельту Желтой реки[1050]. Как свидетельствуют хроники, Мухали, исполняя приказ Чингисхана, уничтожил все посевы хлопка, пшеницы, маиса и сорго, какие только смог обнаружить. Чингисхан исходил из простой житейской логики: если китайский император готов заставить свой народ страдать во имя собственной гордыни и сохранения трона, то люди должны знать, что цена жертвенности будет непомерно высокой.

Мухали также разрушил до основания Дэнчжоу (современный Бэнлай), прославившийся винами, и Чжэнцзин, хранилище шедевров искусства, прекрасный во всех отношениях город, наполненный озерами, парками, лотосами и получивший особую известность как один из признанных центров буддизма и шелковых мануфактур[1051]. Всегда отмечается, что Мухали был первым монгольским полководцем, увидевшим Желтое море.

Вторая самая успешная кампания 1213–1214 годов была проведена царевичами. Они совершили набег по левому берегу Желтой реки на города Баодин и Лаань, потом пошли на запад к Хуацзину, где Хуанхэ соединяется со своим вторым самым большим притоком Фэнь[1052], и почти сразу же повернули на север, следуя по долине Фэнь. Царевичи захватили такие города, как Пиньян, Фэньчжоу и Тайюань, богатейшую столицу провинции Шаньси, важный винодельческий и металлургический центр. Похоже, что жители были застигнуты врасплох: они были уверены, что монголы должны прийти с севера, а не с юга[1053]. Выйдя к верховьям реки Фэнь, монголы пошли на север и разграбили города Тайчжоу и Датун. В числе других значительных городов и опорных пунктов, сдавшихся трио царевичей Угэдэю, Джучи и Джагатаю, были также Чжэндин, Чжаосянь, Дунпин и Шанцисянь. Чингисхан и царевичи обыкновению ставили пленных перед своими войсками в качестве заградительного щита, значительно уменьшая тем самым собственные потери. Нередко оборонявшиеся узнавали родичей в первых рядах наступавших монголов; это приводило их в замешательство и обеспечивало воинству Чингисхана легкую победу. Нагруженная награбленным добром, армия царевичей воссоединилась с войсками Мухали, Чингисхана и Толуя возле Пекина в марте 1214 года[1054].

Четвертая и самая большая армия Толуя и Чингисхана затем отправилась через провинции Хэбэй и Шаньси на юг к Желтой реке и подошла к столице южной Цзинь Кайфыну на расстояние слышимости голосов противника. По пути Толуй и Чингисхан овладели городом Хэцзянь, пропустив Цзинань и Дамин, поскольку они считались зоной ответственности Мухали. Пропаганда цзиньцев утверждала, что эти города оказались не по силам для Чингисхана, но мы уже видели, как легко взял Мухали город Чжэнцзин. Перехлест армий Мухали и Чингисхана на полуострове Шаньдун, на первый взгляд, кажется странным, хотя некоторые хронисты допускают, что великий хан просто-напросто хотел взглянуть на море: он действительно спустился на коне к морю у Дэнчжоу на северо-западной оконечности полуострова[1055].

Армия Чингисхана шла к Желтой реке, грабя и опустошая все вокруг, круша деревни, города, любое поселение, попадавшееся на глаза, уничтожая посевы риса, проса, сорго, маиса и даже виноградники либо из-за незнания их реальной пользы и ценности, либо вследствие сознательного применения тактики «выжженной земли». Монголам было легко и удобно ехать на конях по великой северной китайской равнине, где реки встречались крайне редко. Считается, что за время долгого 300-мильного пути Чингисхан и его всадники захватили восемьдесят шесть городов, разграбили их и оставили нетронутыми лишь девять городов на всем пространстве к северу от Желтой реки. В числе жертв оказались и семь городов с населением более 100 000 человек[1056]. Лишь одно это обстоятельство доказывает, насколько возросло у монголов мастерство осад[1057]. Возможно, следует добавить, что монголы наверняка видели по дороге, пусть и на расстоянии, необычайное многообразие животного мира китайской Цзинь. Здесь им встречались и неизвестные прежде виды животных и птиц — красно-гребешковые (японские) журавли, большие дрофы, виверры, беркуты и морские орлы, белые и черные аисты, желтые горностаи, пятнистые олени — и давно знакомые тигры, выдры, куницы, дикие кабаны, лисы, барсуки, зайцы, фазаны, куропатки, стервятники[1058].

В цзиньской кампании особенно проявились потрясающая мобильность и стремительность монгольских конных атак. Чингисхан благоразумно обходил стороной трудные цели вроде теперь уже современных городов Линьфэня и Тайюаня в провинции Шаньси и концентрировал силы на сравнительно легких объектах, завоевав репутацию «непобедимости»[1059]. За три месяца кампании четыре отдельные монгольские армии прошли империю Цзинь вдоль и поперек. Как писал один историк: «На всем пространстве севернее Желтой реки можно было видеть только пыль и дым, а барабанная дробь звучала до самых небес»[1060]. К тому времени, когда Чингисхан воссоединился с Мухали и сыновьями в местности к северу от Пекина, монголы уже могли пользоваться великим множеством захваченных лошадей и волов, тянувших огромные возы с добычей, в которой особую ценность представляли шелковые ткани, и владели многими тысячами юных пленников обоего пола[1061]. Не выпуская из тисков Пекин, Чингисхан отошел на отдых и восстановление сил в оазис Долон-Нур, но прежде отправил Мухали в очередную экспедицию.

На этот раз Чингисхан послал Мухали в совершенно новый регион — на полуостров Ляодун, располагавшийся между Бохайским морем и Корейским заливом[1062], для того, чтобы усилить монгольское присутствие в Маньчжурии, поддержать восстание Елюя, закрепить и развить успехи Хасара, с которым он успешно взаимодействовал и в прежние времена. У него были замечательные помощники — Буха, Уэр и Ши Тяньсян; с ним не было лишь фаворита Ши Тяньни, чей отец перешел на сторону Чингисхана в 1213 году и привел с собой несколько тысяч человек. Доказывая исключительную преданность Мухали, он сформировал целый полк из перебежчиков. Ши Тяньни стал жертвой заговора генерала У Сяня[1063], внешне лояльного к монголам, но втайне строившего козни против них. Ши Тяньни распознал его тайные замыслы. У Сянь понял это и пригласил его на пирушку, после которой устроил западню и убил Ши Тяньни, когда тот возвращался домой[1064].

Мухали прошел холмы и леса Ляодунского полуострова (современная провинция Ляонин) вплоть до реки Ялу на границе с Кореей. К этому времени полководец уже привык к морским панорамам: береговая линия полуострова составляет 1300 миль (около 12 процентов всего китайского побережья)[1065]. В ноябре 1214 года он разграбил главный город Гаочжоу на севере провинции, отметив для доклада Чингисхану, что во многом исполнение задания ему облегчила программа вырубки лесов, осуществлявшаяся правителями Ляо и Цзинь на протяжении двух столетий[1066]. Затем он отправил Ши Тяньсяна на запад брать Бэйцзин (современный Чифэн) и опустошать селения в радиусе пятидесяти миль: эта миссия была выполнена к январю 1215 года.

Завершив экспедицию на Ляодунском полуострове, Мухали сначала пошел на северо-восток, потом круто повернул на запад, чтобы соединиться с Ши Тяньсяном, который сообщил, что ему не удается взять Бэйцзин, проявивший стойкость. Мухали с юга провел разведку, подошел к лагерю Ши Тяньсяна и понял, что даже объединенными силами они потратят слишком много времени на осаду этого города. Однако их присутствие возле Бэйцзина оказалось полезным. Цзиньцы решили предпринять последнюю попытку сокрушить монголов на севере, отправив армию численностью 20 000 человек под командованием Ин-сина. Мухали разгромил воинство Цзинь в марте 1215 года у Хото, устроив настоящее побоище: на поле брани остались лежать 8000 китайцев[1067]. После этого кровавого поражения цзиньцы отказались от своих территорий на дальнем севере.

Мухали теперь задумал соединиться с Хасаром, но верховые посыльные, поддерживавшие связь между армиями, сообщили, что Хасар уже покинул свой лагерь на реке Нэньцзян и идет домой в Монголию. Хасар миновал верховья реки Таоэрхэ, перешел через Хинган к озеру Халха, а оттуда к родной реке Керулен, завершив тысячемильный эпохальный поход в январе 1215 года[1068]. Хасар и Мухали сообщили Чингису о том, что Елюй и кидане сохраняют верность, обрадовав этим известием великого хана[1069].

Чингисхан, всегда не любивший жару, отошел в оазис Долон-Нур на лето 1214 года, замкнув Пекин войсками, контролировавшими все города «чжоу» вокруг столицы (Ичжоу, Чжочжоу, Бачжоу, Цзичжоу) и важнейшие проходы, по которым император мог получить подкрепления. Чингис попытался в апреле уговорить императора заключить мир, сообщив ему, что, хотя его полководцы и жаждут крови, сам он предпочитает мирное урегулирование, но переговоры сорвались из-за настойчивого требования монголов, чтобы Сюань-цзун отказался от титула императора и принял титул царя[1070]. Чингисхан отправил ему следующее послание: «Весь Шаньдун и Хэбэй в моей власти, а у тебя — только Пекин. Небеса лишили тебя сил, и я не знаю, что они скажут, если я и дальше буду терзать тебя. Я хотел бы отвести армию, но ты должен дать мне что-нибудь для успокоения ропота моих генералов»[1071]. Он поручил вести дальнейшие переговоры доверенному советнику Джафару.

В Поднебесном городе разгорелись споры между «ястребами» и «голубями». Одни настаивали на том, чтобы император согласился на мир и переместил двор в Маньчжурию, где еще можно опереться на давнюю племенную верность чжурчжэней. Это предложение с ходу было отвергнуто: результат уже произошедшей в империи Цзинь китаизации. «Ястребы» доказывали, что монголы измотаны войной и ослаблены болезнями, и сейчас самое время пойти на них в наступление. Командующий пекинским гарнизоном умерил их пыл, напомнив о том, что моральный дух в войсках низок, а лояльность — неизвестна: «При малейших признаках поражения они улетят и разбегутся подобно напуганным птицам и животным; в случае победы они уйдут домой в свои семьи, и кто тогда будет охранять столицу?»[1072]

В полной нерешительности пребывали сам император и его придворные. К тому же, сунцы объявили, что более не будут платить дань по договору 1208 года. Сунцы, такие же боязливые, как и их враги цзиньцы, колебались и не могли сделать выбор: занять сторону монголов или поддержать цзиньцев в их войне против Чингисхана. В итоге они «разрешили» дилемму, отказавшись исполнять обязательства по договору с цзиньцами[1073].

Узнав о демарше сунцев, император с неохотой, но согласился принять условия мира с монголами. А они были суровые: требовалось отдать дочь в жены Чингисхану и вместе с ней пятьсот юношей и девушек в качестве приданого, а также выплатить контрибуцию, предоставив монголам 3000 лошадей, 100 000 слитков золота и 300 000 ярдов шелка. Кроме того, император обязывался выпустить на свободу поименованных политических заключенных, родственников сановных киданей, сбежавших к монголам[1074]. Это был принужденный, «однобокий» мир, поскольку монголы продолжали захватывать города в провинции Шаньси. Но Чингисхан прекратил осаждать Пекин, хотя и сохранял блокаду всех подходов к городу. Видимо, обе стороны рассматривали эту ситуацию в большей степени как временное перемирие. Будущее казалось неопределенным; однако империя Цзинь была покорена и демонстративно унижена кочевником, о существовании которого она даже не догадывалась двадцать лет назад[1075].

Глава 8 Завоевание Северного Китая <empty-line/>

Перемирие продержалось недолго, как, собственно, и предполагали противники. Едва закончились все формальности, император Сюань-цзун, устав от осадных забот, решил перебраться на юг в Кайфын (июнь 1214 года). Члены совета, поддерживавшие проект, доказывали, что этот город защищать легче, чем Пекин, поскольку протяженность его периметра составляет 120 миль, обнесенных крепостными стенами, валами и рвами, перемежающимися садами и огородами[1076]. Это был заключительный этап в китаизации чжурчжэней, означавший необходимость уйти из Внутренней Монголии и Маньчжурии. Тушань-и, императорский советник, главный представитель «старого» поколения чжурчжэней, уговаривавший императора переехать на север в Ляоян, будто бы умер от разрыва сердца, когда узнал о таком решении Сюань-цзуна. Вместе с императором отправился на новое место верховный главнокомандующий Гао-цзи, но кронпринц остался в Пекине, опровергая слухи, будто его отец сбежал; остался в Пекине и военный советник[1077].

Мотивы Сюань-цзуна можно по-разному интерпретировать. Вроде бы он боялся севера, где слишком много киданей, опасался, что его положение столь же ненадежное, как и у предшественника, бывшего принца Вэй (он пришел к власти посредством переворота, таким же образом мог и лишиться ее). Не последнюю роль мог сыграть и простой, но циничный расчет: земли севернее Желтой реки доставляют больше беспокойств, нежели благ, тогда как дельта Хуанхэ, регулярно приносящая богатые урожаи и доходы, является подлинной житницей империи. Для ублажения народа, который он собирался покинуть, император объявил амнистию для всех бунтовщиков[1078].

И сын, и военный советник, остававшиеся в Пекине, вели себя достойно, героическими усилиями отвоевали Ляоян, хотя вскоре опять его потеряли. В любом случае, переезд на юг сопровождался целым рядом плохих предзнаменований. Огромный караван отправился из Поднебесного города в июле, предполагая провести в пути два месяца: тридцать тысяч подвод, три тысячи верблюдов, нагруженных разнообразными богатствами и сокровищами. Уже через тридцать миль в императоре проснулась паранойя: он приказал двум тысячам киданей в императорской страже возвратиться в Пекин на своих двоих, поскольку к ним не было никакого доверия, а командующему стражей — конфисковать у них лошадей. Кидани взбунтовались, а когда другие стражи получили приказ разоружить их, началась потасовка. Бунтовщики ускакали в Пекин, забрали у городских ворот других лошадей и отправились на север, оповестив Чингисхана о готовности покориться и служить ему. Так несчастливо для императора закончилась попытка усмирить непокорных киданей[1079].

В Пекине отъезд императора восприняли как побег, и это лишь увеличило число дезертиров. Чингисхан, узнав о перемещении двора в Кайфын, рассвирепел, обвиняя Сюань-цзуна в надувательстве и нарушении условий перемирия. Он сразу же возобновил военные действия, обрадовав сторонников жестких мер, таких как Субэдэй, убежденных в том, что при отсутствии военной опасности цзиньцы постепенно вернут утерянные города и земли. Формально Чингисхан использовал в качестве casus belli отказ цзиньцев предоставить его послам свободу передвижения к сунцам[1080]. Он отправил также Мухали на север помогать восстанию киданей; Мухали как всегда блестяще справился с заданием, отвоевав и Ляоян[1081].

Положение цзиньцев в Маньчжурии стало совершенно безнадежным. Показательна в этом отношении история генерала Пусянь Ваньну, посланного в свое чжурчжэньское отечество в 1214 году. Когда его экспедиция с треском провалилась, он решил не возвращаться в Пекин — там уже вошло в привычку казнить генералов-неудачников на основании подозрений в том, что они «должно быть, продались» Чингисхану — и создать собственное царство. Весной 1215 года он объявил себя царем Дачжэня, являющимся единственным и подлинным правителем Цзинь ввиду бегства императора на юг. Он назначил визирем шарлатана по имени Ван Гуй, даоса, исполнявшего роль и прорицателя, и толкователя «Ицзин» («Книги перемен»)[1082]. Агония империи Цзинь сопровождалась одновременно и трагедией и фарсом.

Чингисхан поручил осаду Пекина Самухе из племени салджиут, еще одной восходящей полководческой звезде. Самухе не потребовалось много времени, чтобы понять: главная причина безуспешных попыток взять Пекин в первые месяцы 1214 года — излишняя самонадеянность и недооценка сильного противника. Монголы дважды прорывались в город, но каждый раз их вышибали обратно. Они понесли тяжелейшие потери, когда пробились во внешний город и оказались отрезанными: противник поджег улицы позади них и перекрыл пути отхода[1083].

Средневековый Чжунду действительно был почти неприступен. Он располагался в южном секторе современного Пекина, но имел периметр фортификаций протяженностью тридцать миль, включая двенадцать ворот, сорокафутовые зубчатые стены из обожженного кирпича, 900 боевых башен, три концентрических вала и, самое устрашающее, четыре малые крепости вне городских стен, соединенные с цитаделью подземными туннелями. Каждая из этих крепостей была размерами в одну квадратную милю, имела двое ворот, башни, рвы, амбары, собственные арсеналы и сокровищницы. Угроза атак из одного или всех четырех фортов создавала серьезную проблему для монголов при штурме главной твердыни[1084].

Другая трудность была связана с численностью населения: сколько бы человек монголы ни убили в сражениях, на место погибших всегда находились десятки тысяч новых воинов, и монголы сталкивались с геркулесовой проблемой борьбы с многоголовой гидрой. Население внутреннего города возросло с 82 000 человек в начале эры Цзинь в 1125 году до невероятных четырехсот тысяч к 1207 году, а Большого Пекина — с примерно 340 000 человек до 1,6 миллиона. Внутренний город охраняли 20 000 закаленных в боях ветеранов, гарнизон каждого отдельного форта состоял из четырех тысяч бойцов, но к оружию обычно призывалась добровольно или по принуждению вся остальная часть взрослого мужского населения. Самуха мог выставить против этих гарнизонов около 50 000 воинов (в основном киданей)[1085]. Монголы еще не овладели осадной техникой в той мере, в какой они применяли ее позднее в войнах на западе, и брать город бомбардировкой метательными снарядами они не умели. Их главным оружием было экономическое удушение и истощение противника голодом.

Однако и использование всех этих методов предполагало, что армия должна находиться в превосходном состоянии. Но в 1214–1215 годах обе воюющие стороны страдали от болезней и нехватки еды. Монголов поразила эпидемия заболевания, которое хронисты назвали «чумой»: возможно, это была некая комбинация холеры и дизентерии («походная лихорадка» или тиф), отягощенная летней жарой. Следует отметить, что монголы подхватили эту заразу во время осады или оккупации городов; не имеется свидетельств распространения подобных заболеваний до контактов с городскими поселениями[1086]. Вдобавок, животных вдруг начала косить эпизоотическая инфекция, похожая на «конский грипп» или скорее на «вирус синего языка», который переносится насекомыми и активизируется при резких переменах температуры[1087]. Нехватка продуктов питания в осажденном Пекине отчасти была объяснима. Но на голодном пайке теперь существовали и монгольские войска. Тактика «выжженной земли» рикошетом задела и самих ее исполнителей. Чингисхану пришлось выпрашивать еду у цзиньцев под предлогом, что это поможет укротить воинственных генералов. Бытует мнение о каннибализме в обоих лагерях. Антропофагия среди монголов не отмечалась в нормальных бытовых условиях, но в тот период не было нормальных условий жизни ни у тех, ни у других. Многие источники, заслуживающие доверия, фиксируют случаи каннибализма в чрезвычайных ситуациях, хотя мы, возможно, должны скептически отнестись к живописаниям монаха Карпини о том, как Чингисхан приказал провести децимацию в войсках, осаждавших Пекин, с тем, чтобы остальные 90 процентов солдат могли наесться мясом своих товарищей[1088].

Самуха выжидал, полагаясь на истощение и удушение противника и не желая повторять ошибки предшественника бессмысленными попытками идти на штурм города. Он рассчитывал на своевременную помощь своих союзников — эпидемий и голода, зная, что император не пошлет войск из Кайфына на север для освобождения Пекина. В январе 1215 года Чингисхан вернулся после длительного отдыха в Долон-Нуре. Он был уверен в том, что потеря Маньчжурии и массовое бегство из цзиньской армии создали необходимые условия для решающего штурма. Чингис завладел еще одним важным городом Тунчжоу, нанеся очередной удар по самообладанию противника, которое с каждым днем иссякало и могло уступить место панике[1089].

В марте Чингисхан отправил посольство в Кайфын, чтобы обсудить с императором условия возможной капитуляции, но его опередила другая делегация, прибывшая в южную столицу из Пекина и каким-то образом миновавшая монгольские кордоны: она потребовала от императора незамедлительных действий, пока еще не поздно. Император Сюань-цзун, выведенный наконец из состояния тупого оцепенения, решил предпринять последнюю попытку спасти город от краха. В провинции Хэбэй были сформированы две армии, одна — на западе, а другая — на юго-востоке, и им предстояло соединиться под Пекином. Монголы перехватили и уничтожили юго-восточную армию, бросив против нее гораздо менее многочисленное войско[1090]. Западную армию постигла такая же участь. Ее командующего Ли-ина, беспробудного пьяницу, монголы разгромили, когда он все еще был навеселе, забрав около тысячи возов с продовольствием, предназначавшимся для голодающих защитников Пекина.

Командующие в Пекине, узнав об этих трагедиях, пришли в полное замешательство. Двое самых старших военачальников предлагали взаимоисключающие решения: один из них настаивал на том, чтобы дать последний бой и «стоять насмерть», другой — советовал «украдкой» отойти на юг. Ваньянь Фусин, командующий, сторонник «последнего смертного боя», был настолько удручен трусостью коллеги, что незаметно исчез и покончил жизнь самоубийством — утопился[1091]. Его преемник и кронпринц отправили императору послание, призывая к капитуляции, но их призыв остался без ответа. Чжи-чжун, оппонент Ваньяня и сторонник тайного побега, от слов приступил к делу, а кронпринц упрашивал его взять с собой. Пообещав не забыть о нем, Чжи-чжун ночью сбежал вместе с семьей, под покровом темноты пробрался через монгольские посты и прибыл в Кайфын, где император после традиционных колебаний и сомнений казнил его[1092].

Пока Самуха осаждал Пекин, Чингисхан продолжал расширять географию завоеваний, овладев в начале мая еще шестью городами. В самом Пекине и гарнизон и жители бились отчаянно, зная, что их ожидает, если придут монголы. В обстановке хаоса, голода и каннибализма начали сдавать нервы даже у самых стойких защитников города. Ушел к Чингисхану один из самых способных генералов кронпринца кидань Шимо Мингань. Возможно, его переход к монголам и сыграл решающую роль: он почти сразу же организовал массовое бегство из города своих подчиненных, в том числе специалистов в сфере штурмовой и осадной техники, с готовностью поступивших на службу к монгольскому хану[1093].

Скорее всего, именно с этим ожесточенным противоборством историки и ассоциируют один из первых в истории примеров применения некоего подобия огнестрельного оружия. Пионерами в этом деле обычно считают китайцев: они первыми создали примитивные подобия пушек, орудия, заряжавшиеся с дула. Когда у них заканчивались обычные метательные снаряды, они будто бы использовали серебро и золото, переплавленные в боеприпасы[1094]. Защитникам Пекина эти новшества не помогли. Поняв, что их бросили на произвол судьбы, они капитулировали и открыли ворота Шимо Минганю, ставшему теперь уже заместителем Самухи, который в это время пребывал в ставке Чингисхана, находившейся в нескольких милях к северу от Пекина[1095].

Начавшееся разграбление города, длившееся целый месяц, отмечено как одно из самых ужасных происшествий в далеко не безмятежной истории жизни Чингисхана. Победоносные войска крушили храмы и массивные ворота, жгли парки, опустошали дворцы, насиловали и убивали. Интервенты дотла спалили один из дворцов императора. Человекоубийство было неимоверное. Согласно одному повествованию, 60 000 девственниц покончили жизнь самоубийством, прыгнув с крепостных стен, чтобы не стать жертвами похоти «варваров»[1096]. Распространялись сообщения о курганах из белых костей и черепов у стен города. Послы из Западной Азии якобы видели горы мертвых тел и окрестности, залитые жижей из человеческой плоти[1097]. Конечно, в этих историях немало преувеличений. В таких случаях всегда сталкиваются две точки зрения. Согласно одной из них, авторы историй о зверствах, сгущая краски, ничем не рискуют. Другое мнение сводится к тому, что истории о зверствах могут претендовать на объективность, но человеческое сознание не способно поверить в ужасную реальность и пытается преуменьшить масштаб человеческих жертв, чтобы сохранить здравость ума. В самом деле, невозможно найти или дать точную оценку численности жертв осады Пекина. По одной версии, население внутреннего города сократилось до 91 000 человек в 1216 году, по другой — население Большого Пекина уменьшилось до 285 000 человек. В первом случае смертность составляет 300 000 человек, во втором — более миллиона[1098].

Вне зависимости от системы оценок утраты человеческих жизней, разгром Пекина в 1215 году был одним из самых трагических событий в истории Китая[1099]. Только одно обстоятельство монголы могли бы привести в оправдание разрушительного вандализма: смерть товарищей от голода, эпидемий и стрел противника. Примечательно, что монголы даже не пытались что-либо разрушать за пределами города. Невредимым остался каменный мост Лу-гэу на юго-западе Пекина, о котором Марко Поло позже написал как об одном из «немногих великолепных сооружений такого рода в мире».

Избежал разрушения и другой очевидный объект агрессии в таких ситуациях — Великий канал[1100]. Его начали строить еще в пятом веке до нашей эры и почти закончили в седьмом веке нашей эры. Он имел протяженность 1104 мили и пролегал через провинции Хэбэй, Шаньдун, Цзянсу и Чжэцзян к городу Ханчжоу, столице династии Сун, в те времена крупнейшему городу мира с населением около миллиона человек[1101]. В эпоху единого Китая (при династии Тан) его главным назначением было соединять две величайшие реки — Хуанхэ и Янцзы. Благодаря шлюзам, изобретенным в X веке сунским инженером, канал действовал и на высоте 138 футов в горах Шаньдун[1102]. Из-за проблем, создававшихся половодьями на Желтой реке и войнами (прежде всего военными конфликтами между династиями Цзинь и Сун в XII веке), канал долгое время не использовался и постепенно пришел в негодное состояние. Кидани государства Ляо преднамеренно вывели канал из строя южнее Желтой реки в 1128 году, чтобы преградить путь интервентам-чжурчжэням, разрушив дамбы. По иронии судьбы монголы возродили жизнедеятельность уникальной водной артерии[1103].

Всю осень огромные караваны тянулись из Пекина в Долон-Нур, перевозившие несметные богатства Чингисхана; подводы, казалось, еле передвигались под тяжестью слитков золота и серебра. Проведя зиму 1215 года в Долон-Нуре и дирижируя оттуда покорением Пекина, Чингис вернулся в Монголию весной 1216 года; фактически он не был дома пять лет. Он щедро одарил сподвижников, назначив Мухали генералиссимусом Китая, Шимо Минганя, руководившего завершающим штурмом Пекина, — губернатором города.

Затем он отправил посольство к Сюань-цзуну в Кайфын, предлагая заключить мир, если Сюань согласится быть не императором, а царем Хэнаня. Когда император наотрез отказался принять его предложение, Чингисхан решил напасть на Цзинь южнее Желтой реки и поставил во главе двадцатитысячного войска Самуху, поручив ему эту миссию[1104]. Уже совершенно уверовав в свою непобедимость, Чингисхан вывел воинства Джэбэ и Субэдэя из Китая. Он щедро одарил Джэбэ большими владениями, но почему-то обошел вниманием Субэдэя, и эта неблагодарность по отношению к Субэдэю с его стороны, а впоследствии и со стороны его преемника Угэдэя, и сейчас вызывает недоумение.

Щедро вознаградил великий хан и Чинкая, ветерана Балджуна, а впоследствии главного администратора, фактически канцлера монгольской империи. Оценив по достоинству заслуги в войне с найманами, Чингис пожаловал ему табун отменных породистых лошадей. Чинкай отличился также во время осады Фучжоу в 1212 году, когда он продолжал биться, несмотря на тяжелую рану, нанесенную стрелой в левую руку. После захвата Пекина в 1215 году Чинкай взобрался на вершину Башни Великого Сострадания и пустил стрелы на все четыре стороны горизонта. Восхитившись находчивостью соратника, Чингисхан повелел отдать ему во владение все дома, имущество и угодья на расстоянии полета четырех стрел[1105]. Немалый фьеф достался и купцу-мусульманину по имени Джафар, с которым Чингисхан дружил со времени заключения Балджунского договора. В 1213 году Чингисхан столкнулся с неприятным затруднением — не мог с ходу преодолеть переход Цзюйюн. Оказалось, что Джафар часто бывал в этих местах по торговым делам; он и провел монголов по малоизвестным лесным и горным тропам, обеспечив внезапность нападения: цзиньцы даже не выставили караулы, монголы окружили их и перебили[1106].

Киданьский чиновник и способный администратор Елюй Чуцай тоже удостоился ханских почестей[1107]. Но самая лестная и заслуженная похвала выпала на долю Шиги-Хутуху. После взятия Пекина Чингисхан послал Шиги и еще двоих офицеров-стражников Онгура и Архая провести инвентаризацию императорских сокровищ в городе. Цзиньский казначей, встретив первыми Онгура и Архая, предложил им «урезать» итоговую сумму и поделить денежный «навар» между собой. Онгур и Архай с готовностью согласились, но Шиги, когда и ему предложили участвовать в дележе, возмутился. Его ответ был резкий и суровый: все, что имеется в Пекине, теперь является собственностью хана, и предложение казначея провоцирует предательство. Шиги доложил об этом Чингисхану, а великий хан всего лишь отчитал стражей, но не казнил. Однако Чингисхан был чрезвычайно доволен поведением Шиги-Хутуху. Особенное удовольствие ему доставила нижеследующая фраза из доклада Шиги: «Это все принадлежит тебе; как же я посмею красть у тебя?»[1108]

Странно, но в 1215–1216 годах империя Цзинь устояла, хотя проблем у нее было более чем достаточно. Рейды монголов не задели лишь провинцию Хэнань к югу от Желтой реки, но во второй половине 1215 года там разразился массовый голод[1109], вызванный отчасти наплывом около миллиона дополнительных едоков — войск и их семейств, пришедших на юг вместе с императором. Сюань-цзун пытался снять остроту кризиса продажей и перераспределением государственных земель, но этим занимались продувные лендлорды, присваивавшие общественные земли или наживавшиеся на их продаже[1110]. Особенно тяжелая ситуация сложилась в провинции Шаньдун, где на исходе 1215 года крестьяне подняли восстание. Для правителей Цзинь это было настоящим шоком: они думали, что все недовольные крестьяне ушли на юг во владения Сун в двадцатых годах XII века[1111]. Проявляя необычайную энергию или просто желая сокрушить слабого противника после унизительных поражений от монголов, цзиньцы нанесли яростный удар. Они отправили в Шаньдун целую армию подавлять восстание, положив начало партизанской войне, погубившей около 40 000 человек только за шесть месяцев 1215 года. Вожаков восстания привезли в Кайфын и казнили, но вирус мятежа был живуч, во главе восстания появлялись новые лидеры. В свалку ввязались сунцы, стремясь к своей выгоде использовать мятеж, заключили альянс с «красными куртками», как называли восставших крестьян, и к 1217 году отобрали провинцию Шаньдун у цзиньцев[1112].

Цзинь также подверглась нападению Си Ся в 1214 и 1215 годах, и тангуты захватили западный город Линьтао. Цзиньцы теперь оказались почти в безвыходном положении, им перекрыли все пути пополнения конницы — в Маньчжурии, по онгутской границе, а теперь — и на западе[1113]. Снова Сюань-цзун, проявив недюжинную силу воли и энергию, собрал огромную армию и нанес сокрушительное поражение тангутам у стен Линьтао. Но тангуты не успокоились, вновь напали летом 1216 года, а цзиньцы опять нанесли им поражение. Возможно, цзиньцам было приятно думать о том, что, несмотря на побои от монголов, они все-таки способны побеждать тангутов, «красные куртки» и сунцев. Тем временем Ши Тяньни, один из лучших полководцев, прекратил бессмысленную борьбу против монголов в провинции Хэбэй и перешел к Чингисхану. Объединенное монголо-китайское войско захватило город Дамин-фу и выдвинулось к городу Дунпин, оказавшему неожиданно стойкое сопротивление. Располагавшаяся на восточном берегу озера и хорошо защищенная, крепость отбивала все атаки. Монголы отступились от нее: у них не было опыта ведения боевых действий на воде, они не могли штурмовать крепость по озеру или реке, им надо было идти в атаку по узкой береговой полосе на виду у защитников форта[1114]. Как бы то ни было, монгольская кампания в Хэбэе конца 1215 года в основном перекрыла для цзиньцев все подходы в Шаньдун с севера и распространилась на Шаньси, где монголам удалось захватить несколько небольших городов. Для цзиньцев в 1215–1216 годах самым неприятным было ощущение непреходящего ежедневного кризиса. Как написал один историк: «Для людей, обитавших севернее Желтой реки и оказавшихся между монголами с одной стороны и "красными куртками" — с другой, жизнь была сплошным кошмаром»[1115].

Столкнувшись с необходимостью противостоять одновременно четырем враждебным силам (монголам, сунцам, тангутам и «красным курткам»), цзиньцы объявили всеобщую воинскую повинность и стали применять принцип меритократии в назначениях и продвижениях по службе. Они усилили гарнизоны вокруг Кайфына, чтобы создать «стальное кольцо», и начали сооружать бункеры и блокгаузы севернее Желтой реки. Появились новые правила присвоения званий и наград. Любой человек, отвоевавший Пекин, мог стать фельдмаршалом; победитель монгольской армии в любой реальной стычке мог получить назначение губернатором города; предусматривались и финансовые вознаграждения за разгром монгольского войска численностью три тысячи, две тысячи и даже в одну тысячу человек[1116]. Во всех этих новшествах имелся определенный здравый смысл, хотя многие другие решения были малопонятные или просто дурацкие. Самым верным решением было бы добиваться альянса с сунцами любой ценой, чтобы нанести поражение монголам, но Сюань-цзун настаивал на продолжении войны против сунцев, несмотря на силовое давление с севера. Но если он действительно надеялся набрать пропагандистские дивиденды похвальбой победами над сунцами, чтобы нейтрализовать плохие вести с монгольского фронта, реальность вскоре развеяла его иллюзии. Цзиньцы понесли тяжелейшие потери в 1219 году, пытаясь форсировать реку Янцзы[1117]. Война на юге с сунцами все еще не прекращалась и в 1224 году, когда умирал Сюань-цзун.

В марте — июле 1216 года цзиньцы все-таки смогли предпринять небольшое контрнаступление севернее Желтой реки и отвоевать несколько городов. Но вскоре монголы отбросили их обратно, когда Чингисхан начал наступление по четырем направлениям: в Шаньси, на западе Хэбэя, на востоке Хэбэя и на юге Шэньси. Это была последняя и самая значительная кампания, которую он возложил на Самуху, и Чингисхан даже пошел на то, чтобы попросить у тангутов разрешения пройти по их территории на Ордосе. В Си Ся не только удовлетворили его просьбу, но и выделили для содействия Самухе большую армию[1118].

Но прежде чем отправить в путь свои орды, Чингисхан предпринял еще одну попытку договориться о мире. Условия он выдвинул простые и ясные: ему незамедлительно должны подчиниться все города в Хэбэе, Шаньдуне, Шаньси и Шэньси, а император должен отказаться от этого титула и стать царем Хэнаня. Сюань-цзун вновь наотрез отказался принять монгольские требования[1119]. Какое-то время Чингисхан не трогал Шаньдун, надеясь, что цзиньцы и «красные куртки» слопают друг друга, как кошки в сказке о Килкенни. Он проявил здравомыслие, ибо в 1217 году Желтая река вновь вышла из берегов, воспрепятствовав любым попыткам вести какие-либо военные действия. Людские потери в Китае тогда были ужасные, но самый страшный удар пришелся на провинцию Шаньдун[1120].

Тем временем монголы тоже столкнулись с определенными осложнениями в Маньчжурии. Их союзник Елюй Люгэ почувствовал в себе достаточно уверенности для того, чтобы сформировать гражданскую администрацию, а Чингисхан отправил к нему Анчара в роли посла или политкомиссара. После провальной попытки сманить Елюя подкупом и дипломатией цзиньцы прибегли к силе, но их полководец сразу же потерпел поражение не без помощи монголов. Цзиньцы отступили в Ляоян, подлечились, напали еще раз, их снова разгромили, но теперь поверженный генерал Пусянь Ваньну сам поднял мятеж и объявил себя правителем нового государства, названного им Дачжэнь. Потерпев третье поражение от монголов, уступавших ему в численности, Ваньну бежал в Корё (Корею), а Елюй провозгласил себя и правителем Ляояна[1121].

На этот раз приспешники побуждали его к тому, чтобы он отверг Чингисхана и объявил себя императором Маньчжурии. Но дальновидный Елюй прекрасно знал, чем чревато предательство монголов, и принял прямо противоположное решение: в декабре 1215 года отправился с визитом к Чингисхану в его ставку на реке Керулен[1122]. Чингисхан принял гостя радушно: агенты уже сообщили ему о хвалебных речах Елюя в его адрес. Однако Чингисхан был больше польщен роскошными дарами, привезенными Елюем: девяносто повозок с золотом, серебром и тюками шелковых тканей. Сияющий Чингисхан наградил его титулом старшего союзника в Китае и поручил провести перепись населения в Маньчжурии. Это была неимоверно трудная миссия, особенно в военное время, но Елюй справился с заданием и сообщил, что население Маньчжурии тогда составляло три миллиона человек.

Надо отдать должное Елюю: он удачно разрешал и другие проблемы, смог удержаться во власти во время восстания, поднятого против него под предлогом, будто он — марионетка монголов[1123]. Поводом послужило тривиальное обстоятельство. В ставке на Керулене Елюй пожаловался, что один из старших монгольских представителей в Маньчжурии по имени Кэтэкэ не исполняет его приказания и взял в наложницы покинутую жену сбежавшего Ваньну. Как объяснил Елюй, из-за этого Ваньну может вернуться из Кореи и нарушить мир в государстве. Чингисхан осерчал и приказал арестовать Кэтэкэ, связать по рукам и ногам и привести к нему лично. Перепуганный Кэтэкэ обратился за помощью к Есыбу, главе гражданской администрации, зная, что тот втайне зол на Елюя из-за того, что он не объявил независимое царство киданей[1124]. Они замыслили поднять мятеж, к ним присоединился и начальник штаба Дун-гуюй (Tung Kuyu). Заговорщики умышленно распространяли слухи, будто Елюй умер в Монголии, предательски убили триста монголов и устроили облаву на выдающихся киданей, симпатизировавших монголам, наметив арестовать около трех тысяч человек. Трем жертвам удалось бежать, они прибыли в ставку на Керулен и сообщили обо всем Чингисхану. Последовали и другие плохие вести. Есыбу отправился на юг, похитил жену Елюя и объявил себя императором Ляо-ваном. Кража жены особенно покоробила Чингисхана. Видя, как поник Елюй, Чингис сказал ему: «Не расстраивайся. У нас хорошие пастбища и кони в теле, и я дам тебе армию»[1125].

Чингисхан отправил две армии, следуя своему излюбленному методу всегда избирать две цели. Он одновременно решал две задачи: занимал позицию между Китаем и Маньчжурией, чтобы не допустить взаимодействия цзиньцев с повстанцами, и поручал Мухали подавить бунт. Мухали нацелился на Бэйцзин (современный Чифэн), находившийся в 150 милях западнее Ляояна и теперь являющий собой огромный город, ничем не напоминавший поселение XI века, названное одним китайским путешественником «славным караван-сараем»[1126]. Взял этот город Шимо Есянь, верный сподвижник Мухали. Так случилось, что цзиньцы послали нового правителя в Бэйцзин, и он отправился туда морем, высадился на берег Бохайваня и решил добираться до места назначения на лошадях. Прознав об этом, Есянь изловил его на дороге и похитил. Воспользовавшись его именем и мандатом, он выдал себя за нового правителя города и появился в этом качестве у городских ворот Бэйцзина. Оказавшись в городе, он отправил стражей отдыхать, сославшись на то, что монголы ушли. Затем Есянь приказал воинам, охранявшим городские стены, спуститься вниз и подал сигнал Мухали, который вступил в город той же ночью, не встретив никакого сопротивления[1127].

Это был несомненный и грандиозный успех, снабдивший монголов вооружениями, доспехами и запасами различного военного снаряжения. Под их юрисдикцию перешли 108 000 семей, обязанных платить подати, тридцать два города и 10 000 воинов, которых Мухали спас от казни, когда они согласились служить монголам. Благоразумие Мухали дало свои плоды, когда цзиньский генерал Чжан Цзин убил своего командующего на береговом узком плацдарме и покорился монгольскому полководцу[1128]. Узнав об этом происшествии, Чингисхан назначил Чжан Цзина темником — командовать десятью тысячами цзиньских воинов, которых пощадил Мухали.

Монгольский полководец закрепил успех, отправив войска зачищать территорию вокруг Бэйцзина. Они овладели по меньшей мере двадцатью крепостями, взяли в плен до 8000 человек и предотвратили партизанскую войну, спланированную двумя способными молодыми цзиньскими военачальниками. Мухали затем нанес разгромное поражение цзиньской армии в битве у реки Ляохэ. Правда, эта победа была омрачена неудачами, постигшими в другом сражении его соратников Уэра и Ши Тяньсяна. Уэр чуть не погиб в рукопашном единоборстве с цзиньским генералом; Ши Тяньсян спас и его от верной гибели, и монгольскую армию — от краха[1129].

Монголы теперь полностью контролировали долину реки Ляохэ, и Чингисхан приказал Мухали идти на юг — в северо-восточный угол Хэбэя. Тогда-то вдруг и проявилось вероломство Чжана Цзина: он отказался исполнять приказ, его судил военный трибунал и заключил под стражу, откуда узник умудрился сбежать, чем вынес себе смертный приговор. Мухали казнил Цзина, а его брат Чжан Цзи поднял мятеж, убил монгольского посланника, прибывшего, чтобы доставить его к Чингисхану, и вскоре набрал и возглавил внушительную армию. Мухали отменил поход на юг: прежде он должен был сокрушить мятежников, уже завладевших густо населенным регионом в материковой части северо-западного побережья Бохайского залива. Пока Мухали расправлялся с бунтовщиками, Чингисхан вызвал к себе Ши Тяньсяна, чтобы вознаградить за героизм. Великий хан назначил его командующим десятитысячного войска из Бэйцзина и вручил ему вожделенную золотую печать с тигром[1130].

С приходом лета 1216 года Чжан Цзи отважился предпринять наступление. Мухали воздерживался от контрудара до июля, давая коннице время для восстановления сил после перенесенного инфекционного лошадиного заболевания мыт. Чжан Цзи укрылся за стенами Цзиньчжоу возле берега, не желая завязывать сражение с монголами на открытой местности[1131]. Мухали попытался выманить его, отправив явно менее многочисленное войско штурмовать соседний форт, представлявший определенную стратегическую ценность. Чжан Цзи соблазнился и выслал навстречу монголам большую армию, а Мухали оперативно выдвинул свою главную армию на позиции между Цзиньчжоу и цзиньским войском, перекрыв ему пути для отступления. Атаковал противника и Уэр, зажав цзиньцев между двумя монгольскими армиями. В начавшейся безудержной бойне погибло 12 000 человек. Мухали затем вернулся осаждать значительно ослабленную крепость Цзиньчжоу. Чжан Цзи в отчаянии предпринял последнюю дерзкую вылазку, завершившуюся гибелью еще 3000 человек, многие из которых утонули в реке Сяолин[1132]. Разозленный поражением, Чжан Цзи приказал казнить двадцать военачальников, вменив им вину за совершение «тяжкого преступления» — капитуляцию перед монголами. Один из его генералов, опасаясь казни, изловил Чжана Цзи, передал его Мухали и сдал город в обмен на гарантии того, что ему сохранят жизнь. Мухали без промедления казнил Чжана Цзи[1133]. Однако вопреки монгольским традициям он не стал устраивать массовую резню и, как в случае с армией Бэйцзина, включил 12 000 воинов поверженного противника в состав своей армии, благоразумно заручившись согласием Чингисхана.

Вскоре выяснилось, откуда у Чжана Цзи взялось столько сил и стойкости. Он командовал элитным подразделением, каким-то образом сохранившимся и называвшимся «черной армией» из-за черной униформы. Города Ичжоу и Гуаннин все еще проявляли упорство и не сдавались. Мухали избрал их для показательной кары и, захватив после осады и штурма, повелел не оставить там ни одной живой души, естественно, сохранив лишь жизни людям полезных профессий: каменотесам, плотникам, различным ремесленникам и кустарям[1134]. Теперь Маньчжурия, пусть и временно, была покорена. Последним повиновался Ваньну, приславший покаяние из Кореи. Гарантом его верности стал сын, отправленный заложником к Мухали, а сам Ваньну получил разрешение вернуться в горные районы Маньчжурии, граничащие с Кореей, где он и владычествовал в роли местного вождя до 1233 года[1135]. Собственно, не внакладе от смутного времени в Маньчжурии 1215–1216 годов остались лишь эти два человека — Мухали и Ваньну[1136].

Деяния Мухали в Маньчжурии были поистине героическими. Однако самым главным событием 1216 года, без сомнения, была кампания Самухи на юге. Самуха не входил в узкий круг приближенных Чингисхана, все достижения он совершал исключительно благодаря своим талантам. У него не сложились отношения с Шиги-Хутуху, который, по неизвестным причинам, не раскрытым в источниках, ненавидел его и распространял злостные слухи, будто в юности он совокуплялся с козой[1137]. Отправившись в экспедицию в сентябре из Дуншэна (близ современного города Баотоу), где Хуанхэ круто поворачивает на юг, завершая формирование подковы, он шел параллельно руслу реки чуть западнее ее через Ордос и Шэньси и в ноябре вышел к реке Вэй, разграбив город Сянь (современный Вэйнань) на ее южном берегу[1138]. Пройдя еще 375–400 миль к югу, где Вэй сливается с Желтой рекой, Самуха смог увидеть самые разные климатические зоны — от луговых просторов Монголии до субтропиков бассейна Янцзы[1139]. У Яньаня к нему примкнули 30 000 всадников-тангутов, и уже вместе они двигались к реке Вэй, обходя три «чжоу» (Фанчжоу, Яочжоу и Тунчжоу), форсировали Вэй и вторглись на территорию Сун[1140].

Поскольку цзиньцы находились в почти перманентном состоянии войны с сунцами, они не испытывали никаких нравственных неудобств из-за того, что преследовали Самуху. Император Сюань-цзун был убежден, что Чингисхан наконец совершил глупейшую ошибку, позволив монгольской армии действовать так далеко от дома. Он набрал пять отдельных армий, отправив их догонять монголов. Самуха, плутуя, петляя, идя окольными и кружными путями, смог избежать встреч с ними и подойти в декабре к Кайфыну на расстояние всего лишь семи миль и даже захватить город Цзю-чжоу, прежде чем цзиньцы догнали его[1141]. Кайфын был слишком неприступен, но появление монголов вблизи южной столицы вызвало некоторую тревогу. Самуха преднамеренно опустошил окрестные селения и угодья, чтобы еще больше поколебать самонадеянность цзиньцев[1142].

Чингисхан поручал ему провести разведку местности южнее Желтой реки и оказывать постоянное силовое давление на цзиньцев, и это задание Самуха блестяще исполнил. Пока ему все удавалось благодаря мобильности, быстроте маневра и целеустремленности, но сейчас за ним гнались пять армий, жаждавших возмездия. Постоянно маневрируя, он смог разделить их и, не теряя темпа, отступил, избрав наиболее легкий маршрут по южному берегу Желтой реки и долине Ло; прямой путь на север был закрыт укрепленными городами, защищавшими Кайфын на северной стороне. В январе 1217 года Самуха развернулся у Меньчжоу и сокрушил одну из армий преследователей, которая оторвалась от других четырех корпусов. Цзиньцы изумлялись необычайной мобильности и стремительности монгольских ударов: «Они возникали, будто падая с неба, и исчезали, как молнии»[1143].

Потом Самуха перешел Желтую реку по льду и двинулся в направлении Пиньяна на западном берегу Фынь (современный город Линьфынь). Цзиньцы, объединившись в одну огромную армию, продолжали его преследовать. Тангуты, у которых истек срок контракта, ушли от него возле брода Хочин, где Фынь сливается с Желтой рекой. Тогда же император Сюань-цзун надумал объявить амнистию для всех китайцев на службе у монголов, ловко объяснив свое решение тем, что их заставили служить насильственно. Акция была успешной: не менее 13 000 человек дезертировали из войска Самуахи[1144]. Если первоначальная численность его армии составляла 60 000 человек, включая 30 000 тангутов, то после ухода китайцев и с учетом понесенных потерь можно предположить, что от его рати осталось всего-навсего 15 000 боеспособных воинов. Вынужденный почти непрерывно принимать бой, чтобы не оказаться зажатым между цзиньским гарнизоном Пинъяна и огромной армией, наступавшей с тыла, Самуха обошел Пинъян с потерями, которые и он сам считал неприемлемыми. От смертельной опасности его избавила чрезвычайно дееспособная монгольская курьерская служба. Верховное командование, узнав о тяжелом положении Самухи, предприняло отвлекающие атаки на фантомные цели, запутавшие и сбившие с толку цзиньцев, позволив ему уйти от преследования. В феврале он наконец добрался до города Датун, который монголы уже к тому времени захватили, применив все-таки тактику осады на истощение после многих безуспешных лобовых атак[1145].

Поход Самухи вошел в число самых выдающихся достижений монгольских полководцев. Имея всего лишь 30 000 воинов до подсоединения тангутов, он проник вглубь цзиньского государства, все время передвигаясь по землям, усеянным фортификациями и крепостями, и противостоя значительно более многочисленным армиям. С середины ноября 1216 года и до третьей недели января 1217 года он прошел 700 миль за пятьдесят дней, исключая дни боев и осад. Цзиньцы были ошеломлены, опасаясь, что это было лишь предвестие новых монгольских вторжений, и предполагая, что придут, по меньшей мере, две армии, одна из которых пройдет по тому же маршруту, а другая — нападет на Хэбэй. Они думали, что командовать войсками будут Самуха и Джэбэ (не зная, что он уже отбыл из Китая)[1146].

Цзиньцы отправили посольство к Чингисхану, чтобы выяснить новые условия мира. Великий хан, следуя совету Самухи, ответил, что, помимо прежде указанных территорий в Шаньси и Шэньси, они должны отдать монголам все земли в Хэбэе и Шаньдуне; остаются в силе и требования к Сюань-цзуну отказаться от титула императора и стать царем Хэнаня. Снова переговоры сорвались, и война продолжилась. Чингисхан уже не видел никакого смысла в переговорах о мире, поняв, что теперь он в состоянии удовлетворить свои амбиции без каких-либо компромиссов. Он говорил: «У нас сложилась ситуация, как на охоте. Мы взяли всех оленей, осталось поймать зайца. Почему же его не отпустить!»[1147] Странным образом имя Самухи больше нигде не упоминалось. Он исчез из монгольских хроник, как будто его никогда и не было.

Непосредственным результатом кампании Самухи стало то, что Чингисхан вызвал генералиссимуса Мухали в свою ставку на реке Тола для обсуждения на высшем совете главной военной стратегии в Китае. Когда он появился в ставке в феврале 1217 года, ему был оказан прием, какого не удостаивался ни один монгольский полководец. Помимо даров и похвальных слов, Чингисхан присвоил ему наследственный титул князя (го-вана) и назначил наместником в Китае. По всей империи было объявлено, что войска должны исполнять его приказы так же, как если бы они были отданы самим Чингисханом. Перед отбытием Чингисхан вручил ему печать, удостоверявшую властные полномочия и исполненную в виде золотой фигурки тигра, и девятибунчужное знамя[1148].

Обсуждения заняли столько времени, что Мухали вернулся в Китай только в сентябре 1217 года. Оба, и Чингисхан и Мухали, считали, что надо полностью очистить от цзиньцев все земли к северу от Желтой реки, прежде чем наносить завершающий удар в провинции Хэнань. Хотя Чингисхан и был удовлетворен успехами Мухали в освоении техники осад, он опасался, что монголы еще недостаточно подготовлены для штурма Кайфына. Великий хан также поручил Мухали создать надежный аппарат управления завоеванными территориями, ставшими уже неотъемлемой частью Монгольской империи, используя опытных киданьских и китайских бюрократов[1149]. С другой стороны, войска, которыми располагал Мухали, были невелики. В элитной монгольской коннице насчитывалось около 10 000 всадников, в остальной армии было 10 000 онгутов, 3000 унгиратов, 20 000 конников из Маньчжурии, до 15 000 киданей и джуинов, примерно 10 000 бывших цзиньских воинов из Хэбэя, в общей сложности около 70 000 человек, в полном снаряжении, на конях. Вряд ли можно было рассчитывать на стойкость и верность этого разношерстного воинства: в нем было немало дезертиров и перебежчиков, искариотов, готовых в любой момент переметнуться в лагерь побеждающей стороны. Если Мухали начнет терпеть поражения в Китае, то эти люди, однажды совершившие предательство, могут вновь поступить таким же образом[1150].

Замысел Мухали заключался в том, чтобы разделить армию на три корпуса: один должен был опустошать западные и южные районы Хэбэя, другой — отвоевать восточный Хэбэй и вторгнуться в Шаньдун, третий — крушить север провинции Шэньси[1151]. Успех третьего направления зависел от поддержки тангутов, однако новый главный министр в Си Ся испытывал к монголам неприязнь и побудил императора к тому, чтобы отказаться от политики сотрудничества с монголами, которая помогла экспедиции Самухи. С учетом этого обстоятельства Чингисхан, посчитав «трехгранную» стратегию Мухали чересчур амбициозной, предложил, что руководство западным направлением кампании возьмет на себя. В феврале 1218 года Чингисхан отправился в свой последний поход, переправился по обледеневшей Желтой реке, осадил тангутскую столицу Чжунсин (Иньчуань) и заставил тангутов задуматься о своей судьбе. Они сразу же запросили мира на прежних условиях, то есть обязались поставлять войска по первому требованию[1152].

1217–1221 годы Мухали провел в походе по землям Шаньси, Хэбэя и Шаньдуна, вначале действительно разделил армию на три полка или корпуса и до января 1218 года брал только малые города, разорял селения, придерживаясь тактики истощения противника и обходя крупные и хорошо защищенные города-крепости[1153]. Один из его корпусов, дислоцированный в Шаньси, фактически исполнял роль «подсадной утки», совершая отвлекающие и ложные маневры. Но развернуться в полную силу Мухали не позволяла малочисленность армии, в том числе и нехватка войск для гарнизонов захваченных городов. Цзиньцы, предприняв в начале 1218 года контрнаступление, отбили большинство городов, взятых воинством Мухали. Одно лишь зримое численное множество китайцев могло внушить оторопь, а завоевание симпатий местного населения исключалось по причине того, что монголы уже прославились «пристрастием к массовой резне»; Мухали пытался опровергнуть эту репутацию, демонстрируя снисхождение и некоторую мягкость, но его благородные намерения не имели успеха[1154]. Мало того, моральный дух цзиньцев продолжал оставаться на высоком уровне, несмотря на обильное дезертирство, и взятие каждого города стоило монгольскому полководцу больших потерь. Ему пришлось умерить свои амбиции, отложить отвоевание Шаньдуна и оккупацию восточного района Хэбэя и сосредоточиться на усилении позиций в западном Хэбэе и полном покорении Шаньси.

Иногда подвергают сомнению целесообразность концентрации усилий на трудной и гористой провинции Шаньси, хотя его решение было здравое. Он руководствовался тремя обстоятельствами. Первое — обладатель этой территории получит превосходные условия для обороны. Второе — оккупация провинции позволит заблокировать все пути для переброски подкреплений цзиньским гарнизонам в западных регионах. И третье — завоевание Шаньси окажет деморализующее влияние в Хэбэе, а без взятия этой провинции не будет иметь успеха и кампания в Шаньдуне.

Мухали признавал, что вначале просчитался, надеясь, что цзиньцы сосредоточатся на войне с династией Сун и не будут контратаковать монголов севернее Желтой реки[1155]. Ему дважды повезло. Чингисхан, ведя войну на дальних рубежах против хорезмшаха Мухаммеда, значительно нарастил людские ресурсы Монгольской империи. К исходу 1218 года в армии Мухали уже насчитывалось 100 000 воинов, в том числе 23 000 монгольских всадников[1156]. А в Хэбэе он мог совершать еще более грандиозные деяния благодаря появлению нового полководческого гения.

Чжан Жоу[1157] начинал свою деятельность на военном поприще командиром отряда ополчения — фактически партизан, но признаваемых властями Цзинь: эти отряды позволяли цзиньцам продолжать борьбу после перманентных поражений на поле боя. Чжан Жоу сдался Мухали в 1217 году, и если бы он оказался в руках любого другого монгольского военачальника, то был бы без промедления казнен, поскольку не стал кланяться и преклоняться перед образом Чингисхана и исполнять такой приказ. Согласно общепринятой истории, Мухали взял в заложники родителей, принудив его таким образом служить ему, но это, скорее всего, апокрифичное сказание[1158]. Так или иначе, Чжан Жоу, человек жестокий и вероломный, стал преданным соратником, к тому же наделенным даром полководца. Легендарно известна его дуэль с цзиньским генералом У Сянем, согласно хроникам, самым способным военачальником императора и одним из девяти могущественных «дьюков» (фельдмаршалов), назначенных в 1218–1220 годах. Чжан Жоу нанес поражения У Сяню в четырех битвах, захватил тридцать городов в Хэбэе и привлек к себе внимание Чингисхана успешной организацией обороны Маньчэна: он сумел отразить внезапный штурм цзиньцев, когда основные силы еще не подошли, сформировав отряды из стариков, женщин и воинов, находившихся на лечении[1159].

Мухали, уверенный в защищенности фланга превосходным полководческим даром Чжан Жоу, в 1218 году ворвался в Шаньси, занимая один город за другим, так что к наступлению 1219 года в руках противника оставалась лишь самая южная оконечность провинции. Он овладевал двумя стратегически важными регионами: плодородной долиной Фынь и нагорьем между реками Фыньхэ и Хуанхэ. Затем Мухали возвратился в Хэбэй, чтобы летом 1220 года принять капитуляцию остальных городов провинции, включая гарнизон ключевой крепости Дамин. К августу 1220 года он уже мог приступить к реализации второй части стратегии — окончательному покорению всей провинции Хэбэй и повторному завоеванию Шаньдуна[1160].

Можно лишь поражаться тому, как легко к исходу 1220 года Мухали завладел Хэбэем после тяжелой и ожесточенной кампании в Шаньси. Капитуляция главного города Цзинань была поворотным, решающим событием в завоевании монголами Северного Китая: впервые оккупантам добровольно сдавались целые регионы. Отчасти это было следствием примиренческой и сдержанной политики Мухали, но вероятнее всего главная причина заключалась в том, что китайцы перестали доверять Цзинь и поняли, что их будущее теперь связано с монголами[1161]. Мухали был настроен столь оптимистично, что разместил двор и центральную администрацию в Датуне. Чингисхан находился далеко на западе, в Хорезме, и ему донесли, что кидани называют Мухали «гуин», властелин. Не испытывая ни ревности, ни раздражения, Чингисхан передал полководцу личное послание: «В этом титуле доброе предзнаменование»[1162].

Рослый, с вьющимися бакенбардами, великодушный и расположенный к дружеским пирушкам, Мухали имел полное право занимать пост вице-короля. У него была одна главная жена и восемь побочных жен, но только один сын, любимчик Бол. Мухали понимал и знал китайскую культуру, но и был в некотором роде космополитом, носил тюрбан и другие исламские одеяния, привезенные из Западной Азии[1163]. К этому времени он и сказочно разбогател — не только за счет награбленного в кампаниях добра, но и благодаря щедротам Чингиса, обильно даровавшего ему земли за безупречную службу[1164]. Государственный режим Мухали в Северном Китае основывался на мешанине элементов китайской, киданьской, чжурчжэньской, уйгурской и монгольской культур и народных традиций. Лишь при дворе он следовал традиционным китайским обычаям, а в обществе демонстрировал приверженность монгольским правилам равенства полов. В администрацию он набирал главным образом киданьских и китайских чиновников и пытался соединить китайские принципы государственной службы с наиболее успешными решениями, найденными в монгольской социально-политической системе[1165]. В религиозных делах он проявлял такую же толерантность, как и великий хан. Когда на китайское население возложили монгольские обязательства нести военную службу, исполнять трудовые повинности, corvée[1166] и платить налоги на зерно, одежду, лошадей, оружие, специи (монголы облагали налогами почти все, чем мог пользоваться человек), буддисты и даосы были освобождены от всех финансовых поборов[1167]. Свобода действий, предоставленная Чингисханом Мухали в управлении Китаем, свидетельствует о редчайшем взаимопонимании между самодержцем и подданным. Иногда можно встретить обвинения Чингисхана в том, что он всегда был параноиком; они представляются беспочвенными, если судить по отношениям между великим ханом и его наместником в Китае[1168].

Между тем близилось завершение маньчжурской драмы. В 1217 году цзиньцы предприняли последнюю попытку восстановить свое присутствие в Маньчжурии, потерпели неудачу и навсегда ушли из этой провинции. Однако властвование Елюя, симпатизировавшего монголам, было шаткое; большинство киданей жаждали независимости, и в том же году мощный альянс во главе с Хань-шэ развязал гражданскую войну. Елюй нанес ему поражение, но Хань-шэ увел армию, в основном сохранившуюся, в Корею, которая в это время находилась в состоянии смуты после незадачливого coup d'état[1169], погубившего 800 буддистских монахов[1170]. Интервенты-кидани сметали все на своем пути, оккупировали столицу Кэсон, а озадаченные корейцы, не понимавшие, кто и почему на них напал, обратились за помощью к сунцам, но те не проявили никакого интереса[1171]. За киданями по пятам пришел Елюй с сильнейшей армией союзников-монголов. Елюй разнес в пух и прах киданьских повстанцев, пробиваясь через пургу и снежные заносы. Хань-шэ повесился, а его 10-тысячная армия сдалась; монголы обезглавили лишь около ста офицеров[1172].

Нашествие закончилось тем, что Корея стала частью Монгольской империи. Корейский король покорился, согласившись, очевидно, и с хамским обхождением. Первый посланник, прибывший ко двору, вел себя непочтительно, пришел на аудиенцию с луком и стрелами и схватил монарха за руки, когда передавал приветствия от Чингисхана. Ежегодная дань была установлена в 1221 году: 10 000 фунтов хлопка, 3000 кусков шелка, 2000 отрезов газа и 100 000 огромных листов бумаги. В 1223 году монголы ввели единую дань: определенное количество шкурок калана[1173]. Елюй умер в 1220 году, и монголы сразу же аннексировали и Маньчжурию и Корею.

Присоединение Кореи имело для населения несколько неприятных последствий. Монголы ввели практику массовой депортации мятежных корейцев в северные районы Китая[1174]. Кроме того, их приводила в восторг необыкновенная красота корейских женщин, и кореянки стали пользоваться особым спросом на роль жены или наложницы. Хулан, любимая жена Чингисхана, считалась очень красивой, потому что она, как полагают, была корейской принцессой[1175]. Монголы также захватили лучшие сельскохозяйственные угодья, включив их в апанаж Тэмуге. Монголы разрушили традиционный трехсторонний баланс соседских отношений между Китаем, Кореей и Маньчжурией, хотя он и восстановится после завершения монгольской эры[1176]. По иронии судьбы, монгольское нашествие способствовало зарождению национального самосознания в Корее. Прямое следствие этого процесса — восстание корейцев после смерти Мухали в 1223 году. Монголы, поглощенные другими проблемами, не придавали ему значения и не пытались подавить мятеж до 1233 года. Еще одна историческая ирония заключалась в том, что династия Корё, основанная в 918 году, просуществовала до 1392 года, пережив Ляо, Цзинь, Сун и даже монгольскую Юань в Китае[1177].

Исполнение замысла полностью захватить Шаньдун усложнялось не только восстанием «красных курток», но и тем, что в войну ввязались сунцы; империя Сун тоже возжелала аннексировать Шаньдун. Внешняя политика Сун за все двадцать три года войн монголов с цзиньцами была крайне нескладная[1178]. В ней не просматривается элементарной заинтересованности в том, чтобы взглянуть на проблему с точки зрения долговременных геополитических последствий; это отчасти объясняется особым складом мышления, предполагающего пагубность союза с «варваром». (Сунцы не могли забыть своего альянса с чжурчжэнями, заключенного с целью свержения Ляо и приведшего к появлению на границах еще более грозного режима.) Они были ослеплены ненавистью к цзиньцам и катастрофическими итогами войны 1206–1208 годов, заставившими многих, вопреки официальной риторике, усомниться в том, что им удастся когда-нибудь отвоевать север. Большинство сунских политиков, принимавших решения и настроенных против цзиньцев, предпочитали отсиживаться спокойно за стенами «крепости Янцзы». Поэтому они воспринимали монгольское вторжение на север Китая «со смешанными чувствами настороженности и Schadenfreude»[1179][1180]. Лишь малая толика сановников в высших эшелонах власти Сун понимали, что от монголов будет исходить гораздо более серьезная угроза, чем от цзиньцев.

Можно отметить и другие факторы, объясняющие индифферентность сунцев. Несомненные достижения в науке, технологии, литературе, поэзии, философии, просвещении, мореплавании внушали мысль (возможно, и заслуженно в начале XIII века) о том, что они представляют самую передовую нацию в мире, а это порождало высокомерие и заносчивость[1181]. Как бы то ни было, в среде сунцев нарастало возмущение тем, что дань, которую они вынуждены платить цзиньцам по итогам войны 1206–1208 годов, унижает их и подрывает веру в то, что им дарован мандат и благословение Неба. Естественно, верх взяли «ястребы», и в 1214 году Сун провозгласила, что не намерена больше платить дань. Император Цзинь с великой неохотой, но объявил войну. Разумные головы при дворе Цзинь предостерегали не совершать грубейшую ошибку: Северный Китай уже стонет от непомерных податей, а монголы явно выигрывают войну и готовятся захватить Пекин. Моральный дух будет непоправимо подорван, если войска, несмотря на монгольскую угрозу, будут выведены из Шаньси и Хэбэя и брошены против Сун. Для цзиньцев было бы неразумно разделять силы, поскольку минимальные приобретения в войне с сунцами не компенсируют огромные потери в противоборстве с монголами[1182].

Войну цзиньцы начали неплохо, но все успехи перечеркнуло катастрофическое поражение в 1219 году. Сунцы контратаковали, перейдя через Желтую реку, и вошли в Шаньдун, где сформировали альянс с «красными куртками», предполагавший, что они, а не монголы, будут хозяевами провинции. (С 1218 по 1231 год губернатор, назначенный императором Цзинь править Шаньдунем и сосуществовать с «красными куртками», вел себя как независимый военачальник, поддерживавший ту или иную сторону в зависимости от того, кто из них побеждал в данный момент)[1183]. Но в 1220 году, когда Мухали еще находился в Шаньси, сунцы терпели поражения, а цзиньцы одерживали верх.

Мухали начинал военную кампанию 1220–1221 годов, проявляя осторожность и действуя на границах Хэбэя и Шаньдуна (тогда, как мы уже видели, он и взял города Цзинань и Дамин). С ним неожиданно столкнулся 20-тысячный передовой отряд, оторвавшийся от 200-тысячной армии, которую цзиньцы отправили в Шаньдун: монголы его разгромили в завязавшейся непродолжительной схватке. Затем Мухали нанес сокрушительное поражение цзиньцам при Хуанлинган на южной стороне Желтой реки: здесь он окружил противника на берегу и изрубил, загоняя в реку, где потонули тысячи воинов. Это поражение поставило крест на планах цзиньцев вернуть Хэбэй и Шаньдун, хотя последствия оказались куда более серьезные[1184]. Обе эти победы были одержаны благодаря одному существенному обстоятельству: армия цзиньцев, испытывавших острую нехватку лошадей, состояла в основном из пехоты, которую ничего не стоило перебить на удалении шквалом стрел.

Мухали еще раз доказал свой полководческий дар взятием города (Чжуцю), считавшегося неприступным из-за широкого рва, прорытого по всей окружности крепостных стен, хотя его решение и было простое. Он всего-навсего распорядился собрать вокруг бесхозную древесину, дерн, плаун и проложить через ров дамбу, по которой войска и штурмовали крепость[1185]. Отсюда он двинулся в южном направлении и к октябрю 1220 года дошел до реки Цзинчжан, повернул на восток к Цзинань, а затем снова пошел на юг к Желтой реке. В конце ноября он уже был в окрестностях Кайфына. Решив, как и Самуха до него, что город хорошо укреплен и его трудно взять приступом, Мухали направился на северо-восток к Дунпину. Этот город тоже оказался труднодоступным, и Мухали начал его блокаду. К маю 1221 года в осажденном городе разразился мор и каннибализм. Коменданту удалось прорваться с 7-тысячным войском, но монголы настигли беглецов и почти всех порубили. К тому времени, когда цзиньцы добрались до «безопасного» города Бэйчжоу, от войска осталось 700 человек. Когда Дунпин наконец капитулировал, Мухали ускакал на север, поручив «зачищать» крепость заместителям[1186].

Пока Мухали не мог разрешить одну проблему: чем больше цзиньских армий он сокрушал, тем больше партизанских отрядов появлялось в охвостьях разгромленных войск — и эта ситуация возникала повсюду, даже в формально усмиренной Шаньси[1187]. С другой стороны, с каждой новой победой возрастало число перебежчиков. Показателен пример бывшего цзиньского генерала Янь-ши: сначала он бежал к сунцам и «красным курткам» в 1218 году, а потом, поняв, что рано или поздно победят монголы, переметнулся к ним в 1220 году. Мухали по достоинству оценил его способности и, готовясь пойти на запад покорять провинции Шэньси и Ганьсу, поручил ему сдерживать цзиньцев, сунцев и «красные куртки» на востоке[1188].

Теперь Мухали поставил себе стратегическую цель отрезать территории Шэньси и Ганьсу от империи Цзинь, фактически разрубить ее пополам, прежде чем идти дальше и продолжить процесс отсечения территорий. (В сущности, эту стратегию более чем через шесть столетий применили северяне в Американской гражданской войне, когда в 1863 году Грант одержал победу при Виксбурге, отрезав запад перед тем, как Шерман разрезал надвое остальную территорию форсированным маршем через Джорджию в 1864 году.) Но прежде Мухали должен был согласовать замысел с Чингисом, который в это время вел переговоры с мирной делегацией цзиньцев[1189]. Обеспокоенный тем, что Чингис может прислушаться к их мольбам, Мухали воспользовался недавно созданной скоростной системой ямской связи для того, чтобы его посланник прибыл к великому хану первым[1190].

Но Чингисхан не нуждался в предупреждениях: цзиньский посол не смог предложить ему ничего стоящего. Эмиссар заявил, что император согласен стать младшим братом Чингиса, если ему будет позволено сохранить императорский титул. Чингисхан ответил назидательно. «В прошлый раз я просил вас отдать земли к северу от Желтой реки, но вы отказались, — заявил он. — Теперь эти земли завоеваны Мухали. Что же я получу от нового мира?»[1191] При этих словах посол попытался изобразить раболепие и попросил изложить новые условия мира. Чингисхан ответил, что император должен отдать Шэньси и Ганьсу. Когда посол выразил несогласие, Чингис презрительно предложил ему удалиться, заметив, что им не о чем больше говорить. Чингисхан потом вызвал посланника Мухали и сказал, что план завоевания Шэньси и Ганьсу одобрен, и наградил «величайшего из своих полководцев» еще одним пеаном[1192]. Посланник отправился обратно к Мухали, чтобы передать ему хорошие вести.

Мухали вынашивал этот замысел с 1217 года, но Чингисхан наложил вето, сославшись на то, что за время его отсутствия в Хорезме цзиньцы окрепли. Мухали должен был сосредоточиться на востоке Китая: только там можно было реально досадить цзиньцам в краткосрочном плане. Когда ему сообщили, что Чингис согнул большой палец правой руки в знак одобрения, Мухали обрадовался и будто бы сказал: «Уже по одной этой причине я готов умереть за него, служа ему ревностно и отдавая все силы»[1193].

Он начал подготовку кампании с того, что запросил у тангутов разрешения пройти по их территории через Ордос; они не могли отказать, поскольку к этому времени Чингис окончательно разгромил шаха Мухаммеда в Центральной Азии. Полное затмение солнца 23 мая 1221 года, расцененное прорицателями как плохое предзнаменование, его совершенно не встревожило. Он пояснил провидцам, что исполняет божественную миссию по велению Чингисхана, разговаривавшего лично с самим Тенгри. Но отбытие задерживалось. Янь-ши спросил: как он преуспеет в Шаньдуне, если рядом не будет Мухали, а большая часть провинции находится в руках сунцев, формально монгольских союзников, но и партнеров «красных курток»?[1194]

Мухали затребовал посольство из империи Сун. К нему явилась большая сунская делегация, и то, как он принимал ее, дает нам редкое представление о нем, как о человеке, а не воителе[1195]. Монголы устроили одну из популярных игр с мячом (примитивное подобие бейсбола), рассчитывая на то, что на нее придут и сунцы. Когда гости не появились на игре, Мухали пригласил к себе старшего посланника и попросил разъяснить причины этого недружественного акта. Посланник сообщил, что их не приглашали. Мухали понравился спокойно-безмятежный тон собеседника, и он благодушно сказал, что с момента прибытия эмиссары являются де-факто членами его двора и автоматически приглашены на любые события и мероприятия. Он рассмеялся, видя, как смутился посол, и провозгласил, что гость подлежит наказанию шестью бокалами вина. Естественно, бокалы были большие, вино — крепкое, и посланник уходил от Мухали в сумерках и в большом подпитии[1196].

Затем разведка донесла ценные сведения о сунском менталитете и психологии. Он узнал, что на юге Китая существует «партия мира», выступающая за возврат к выплате дани ради того, чтобы избежать, по их определению, «бессмысленной войны с цзиньцами»[1197]. С другой стороны, партия войны предупреждала о том, что главный цзиньский генерал Чжао-фан уже отправлен на фронт[1198]. Вскоре стало ясно, что сунцы практически ничего не знают о монголах и явно недооценивают их силу, исходя из отбытия Чингисхана на войну с Хорезмом[1199]. В то же время у них, очевидно, не сформировалась четкая позиция в отношении повстанцев, воюющих с цзиньцами, поскольку они якобы находятся вне сферы их влияния; сунцы могли бы использовать «красные куртки» в своих интересах, но не хотели бы давать им приют южнее Янцзы или оказывать финансовую поддержку, поскольку военные расходы и без того высокие. Оказалось, что сунцы индифферентно относятся к союзникам и совершенно не умеют манипулировать солидарными племенами или отрядами, как это делали монголы с воинством Елюя в Маньчжурии[1200]. В то же время они радушно приняли двух цзиньских изменников: командующего Ли-чжуаня, которого и боялись и подозревали в нелояльности, и генерала Янь-ши, перебежавшего год назад и предложившего платить премию за каждого убитого цзиньского воина — с чем сунцы охотно согласились[1201].

Переговоры завершились ничем; возможно, обе стороны понимали, что рано или поздно они столкнутся в Шаньдуне. Но Мухали получал удовольствие от общения, заставлял сунских посланников на равных участвовать в монгольских кутежах. Монголам нравилось наблюдать за тем, как сунцы не выдерживали состязания в выпивке, напивались вдрызг, возбужденно орали, блевали и отключались. Мухали видел в этих унизительных пьянках рациональное зерно: «Напиваясь, они становятся близкими нам по духу и похожими на нас»[1202]. Он был настроен дружески и, когда делегация отбывала, напутствовал командира эскорта: «В каждом славном городе вы должны провести несколько дней. Если там есть славные вина, напоите их; если там есть славная еда, накормите их. Надо, чтобы везде играли славные флейты и били дробь славные барабаны»[1203].

Потом Мухали пошел на юго-запад и переправился через Хуанхэ в традиционном месте, у Дуншэна, где река круто поворачивает на юг, завершая конфигурацию подковы. Его воинство насчитывало около 50 000 человек и состояло наполовину из монголов и онгутов, а наполовину из китайцев и киданей[1204]. На Ордосе его встретили тангуты с армией численностью еще порядка 50 000 человек; они признали свою ошибку, когда отказались служить в Туркестане, возбудив гнев Чингисхана, и теперь решили исправиться. Мухали получил хорошие вести из Шаньси и восточного Хэбэя, где на сторону монголов перешли и цзиньский генерал, и сунский командующий[1205]. Теперь он мог быть полностью уверен в своих силах, имея огромную объединенную армию и безопасный восточный фланг. Он избрал маршрут Самухи 1216–1217 годов. Город Цзячжоу, располагающийся на полпути ниже по течению Хуанхэ, сдался, не оказав никакого сопротивления. Здесь Мухали решил обустроить базу, оставил гарнизон численностью 5000 человек и распорядился возвести наплавной мост, соединяющий оба берега.

Полоса последовательных удач вдруг прервалась непредвиденными осложнениями, созданными тангутами. Очевидно, под впечатлением от недавних встреч с послом империи Сун Мухали потребовал от тангутского командующего генерала Дага-ганьбо (Дагэ-ганьпу) принести ему такую же клятву верности, какую он принес императору Сун. Вряд ли стоит удивляться тому, что генерал возмутился и увел свою армию. Мухали тоже прогневался, отправился за ним в погоню и после ночи форсированного марша настиг ранним утром тангутов, устроив бойню. Уцелевших тангутов собрали как стадо и привели обратно в лагерь монголов, где Дага-ганьбо совершил требуемый обряд коленопреклонения[1206].

На пути в Хэнань Мухали донесли, что замечена цзиньская армия, закрепившаяся на склоне холма. Заместитель командующего Мункэ-буха попросил разрешения выманить противника из подготовленных позиций, бросив на него небольшую конницу. Цзиньцы действительно клюнули на приманку, попали в западню и потерпели поражение, оставив на поле битвы 7000 окровавленных тел. Затем Мухали осадил Яньань, но город-крепость оказался неприступным[1207]. В середине декабря 1221 года он начал завоевывать долину Лохэ, впадающей в Хуанхэ в том месте, где Желтая река поворачивает на восток к Кайфыну. Первыми он взял города Фучжоу и Фанчжоу. После того как был взят Фанчжоу, Мухали решил поговорить с одним из пленных цзиньских воинов, к которому, как он понял, с пиететом относились соратники. Мухали спросил: почему он так яростно сражается за цзиньцев? Воин спокойно ответил, что делает это уже двадцать лет и считает своим долгом продолжать делать это, если даже ему придется расстаться с жизнью. Мухали, тронутый искренностью и мужеством воина, поднялся с трона, чтобы подать знак помилования, но прежде чем он успел сказать хоть одно слово, его прыткие офицеры убили воина за «непочтительность» к генералиссимусу. Мухали был взбешен не столько поспешностью офицеров, опередивших суждение верховного командующего, сколько несоблюдением субординации, что было неслыханным проступком среди монголов[1208].

Когда он пировал на праздничном кутеже в Фанчжоу, поступили вести о бунте в Шаньси и Шэньси. В конце февраля 1222 года Мухали перешел по льду Желтую реку и подавил восстания. Вернувшись обратно через Хуанхэ, он отправился вдоль реки Фынь, сокрушая по пути опорные пункты, и вышел к Цзинчжоу (современный Синьян), бывшей столице династии Цинь, могущественному городу, находившемуся почти у слияния рек Вэй и Цзин, немного западнее последнего поворота на восток Хуанхэ. Мухали откомандировал Мункэ-буху в Шэньси проследить, чтобы не было повторного восстания.

У Цзинчжоу его поджидала большая армия цзиньцев, но они, хотя и обладали существенным численным превосходством, не решались ввязаться в сражение, не будучи уверены, с одной стороны, в боеготовности еще необученных рекрутов, а с другой — зная, что перед ними — прославленный несокрушимый полководец. Мухали понимал, что у него недостаточно войск для штурма Цзинчжоу, и, перекрыв все пути, по которым город мог снабжаться провизией, отправился по долине реки Цзин, методично захватывая города и крепости[1209]. К этому времени Мухали уже чувствовал в себе непреодолимую усталость, поскольку написал тогда Чингисхану прошение об отставке, указав, что на его счету уже семьдесят две крепости в Китае и надо, чтобы кто-нибудь другой взял на себя это бремя. Но полководец пал жертвой собственных же успехов. Чингисхан не был уверен в том, что кто-то еще сможет утверждать монгольскую гегемонию в Китае столь же эффективно, как это делал Мухали. Поэтому он отклонил его просьбу и сказал посланнику: «Ему нельзя возвращаться, пока не захватит побольше крепостей» [1210]. К несчастью для Мухали, Чингисхан отверг очередную мирную инициативу цзиньцев из-за того, что император опять не согласился отказаться от императорского титула[1211].

Мухали продолжал стоически исполнять свою миссию и к январю 1223 года завладел и Цзинчжоу, и другими значительными городами на юго-западе. Затем он двинулся на соединение с Мункэ-бухой у Фэнсяна в верхнем течении реки Вэй, дойдя фактически до самого крайнего западного рубежа своей кампании. Мункэ весь минувший год провел в Шаньси и Шэньси без каких-либо существенных достижений из-за малоопытности в осадах и на этот раз испытывал серьезные затруднения, пытаясь безуспешно взять город. Мухали обратился за помощью к тангутам, и они — неожиданно для него самого — согласились. Тангуты уже приняли решение выйти из войны, но, видимо, побоялись отказать могущественному и грозному полководцу, который был у самого порога. К нему на помощь вышла огромная тангутская армия — наверняка немаленькая, но, конечно же, не 100-тысячная, как заверяют нас китайские источники[1212]. К несчастью для Мухали, тангутский командующий был убит почти сразу же шальной стрелой, выпущенной со стен города. Его воинство, подавленное и трагическим происшествием, и безуспешными попытками легендарного Мухали пробить брешь в городских стенах, ретировалось. Мухали снял осаду и отправил Чингисхану унылое послание: «И после месячной осады я не смог взять Фэнсян. Не означает ли это, что мне приходит конец?»[1213]

Сняв осаду, Мухали вернулся по реке Вэй в Шэньси, поручив Мункэ-бухе прикрывать отход ложными атаками. Тангуты тем временем объявили о заключении мира с цзиньцами; неспособность Мухали взять Фэнсян убедила их в том, что сила монголов, как мыльный пузырь, надулась и лопнула — это суждение подкрепилось, когда цзиньцы отвоевали Хэчжун у слияния Вэйхэ и Хуанхэ[1214]. Сопутствующие обстоятельства еще больше убеждали в том, что монголы выдохлись. Ши Тяньин, имевший репутацию одного из самых способных офицеров Мухали, по незнанию или по каким-то иным причинам, дал задание беспробудному алкашу устроить засаду для отряда цзиньцев, посланных освобождать город от блокады. Забулдыга проспал или забыл дать вовремя команду, и цзиньцы миновали «засаду» незамеченными. Монголы были застигнуты врасплох, и цзиньцы захватили Хэчжун. Ши Тяньин пришел в ужас от осознания своего позора, но не бежал, а предпочел погибнуть в сражении[1215].

Поражение в Хэчжуне действительно могло свидетельствовать о некоторой потере сил, хотя контратака из Анчара и помогла вернуть все в прежнее состояние. Восстановив мосты через Хуанхэ, разрушенные цзиньскими партизанами, завладев еще несколькими фортами, Мухали затем переправился на другую сторону реки и пошел на северо-восток к Вэнь-сы, намереваясь занять позиции, позволявшие остановить и возможное новое наступление цзиньцев через Желтую реку, и неожиданный прорыв в Шаньдун из Сун. Внезапно он заболел и скончался. Ему было пятьдесят три года. Умирая, он будто бы в последних словах лишь выразил сожаление по поводу того, что подвел Чингисхана, не сумев взять Кайфын[1216].

Мухали, без сомнения, был гениальным полководцем и администратором, и он совершал чудеса для Чингисхана в Китае при постоянной нехватке персонала и войск. Благодаря Мухали великий хан мог успешно вести войну на два фронта — что позже не смогут сделать с таким же успехом ни Наполеон, ни кайзер, ни Гитлер и что будет считаться в учебниках военной теории одной из самых элементарных и грубейших ошибок. Он был единственным монгольским полководцем, не потерпевшим поражение в битве[1217]. Однако и он и Чингисхан явно недооценивали упорство и стойкость Цзинь — «этого увечного государства, наделенного поразительной сопротивляемостью и решимостью»[1218]. Когда цзиньцы сосредоточились на сунцах, а не на монголах, это считалось полнейшей ошибкой, но они смогли не только создать тупиковую ситуацию в войне с монголами — Мухали так и не сумел нанести нокаутирующий удар — но и отбиться от сунцев и принудить их к миру. В дополнение к характеристике Мухали можно отметить еще то, что он успешно вел боевые действия на местности, совершенно непривычной для монголов и их конницы, в регионах, пораженных эпидемиями, даже на реках, что, вообще, несвойственно монгольской военной практике[1219].

Был ли Мухали величайшим полководцем Чингисхана? На этот вопрос нельзя дать однозначный ответ. Безусловно, самые значительные достижения Мухали связаны со временем царствования Чингисхана, хотя многие историки отдают предпочтение Джэбэ. Скептики могут сказать, что все победы Мухали одержал в битвах с деморализованными и посредственными войсками цзиньцев, и на его счету нет побед над лучшими армиями мира его эпохи, наподобие триумфов Джэбэ или Субэдэя[1220]. Чингисхану всегда сопутствовало то, что Наполеон называл ключом к успеху — везение или фортуна, как и таланты своих маршалов. По меньшей мере, троих его полководцев — Мухали, Джэбэ и Субэдэя — можно назвать военными гениями, затмившими своими способностями и достижениями всех соратников Александра Великого, Ганнибала, Юлия Цезаря и Наполеона.

Смерть Мухали приободрила цзиньцев и других страдальцев, натерпевшихся от его походов. Тангуты вышли из войны, в Корее националисты убили монгольского комиссара и весь его персонал, провозгласив независимость[1221]. Цзиньцы прекратили войну с сунцами. Сюань-цзун умер 24 января 1224 года, и на престол взошел Ай-цзун, сразу же признавший ошибкой одновременную войну против монголов и сунцев; позже цзиньцы, став хозяевами и Шаньдуна, начали вторгаться на юг Хэбэя. Они и прежде вели себя коварно: как только Мухали двинулся на запад в 1222 году, они тоже нанесли удар в западном направлении, захватив Дунпин и присовокупив к своим завоеваниям Западный Шаньдун и часть Восточного Хэбэя.

Утеряв чувство реальности, теперь и сунцы решили приступить к завоеванию Хэбэя, но их продвижение, достаточно растянувшееся, остановили монголы под командованием Ши Тяньни[1222]. Патовая ситуация сохранялась до 1225 года. Чингисхан на место Мухали назначил его сына Бола, придав ему в заместители Дайсуна, брата Мухали. Бол был яркой личностью, не только способным полководцем, но и превосходным лингвистом, синофилом, в значительной мере более гуманным, чем большинство монголов[1223]. Почти сразу ему пришлось ввязаться в войну. Еще в мае 1223 года цзиньцы вторглись на юг Шаньси и отхватили немалую территорию. Бол нанес ответный удар, оттеснил цзиньцев обратно за Хуанхэ, завладев богатой добычей. В сентябре 1224 года цзиньцы, воодушевленные войной монголов с сунцами в Хэбэе, вновь перешли Желтую реку. Бол пытался отбросить их, но из-за недостатка войск не преуспел в этом, и цзиньцы сохраняли свои завоевания, простиравшиеся к низовьям реки Фынь, вплоть до 1231 года.

Раздосадованный Бол отправился в Монголию просить совета у Чингисхана[1224]. Однако ответ он получил неутешительный. Чингис сказал, что готовит большую экспедицию, чтобы покончить навсегда с тангутами, и не может выделить для Китая ни одного воина. Хуже того, откуда-то опять возник неугомонный У Сянь, многократный перебежчик, на этот раз восставший против монголов на стороне сунцев и убивший Ши Тяньни. Мятеж У Сяня оказался серьезным, и какое-то время казалось, что монголы могут потерять весь Западный Хэбэй; бестолковое пребывание Бола в Монголии ничего не решало, как и его второй визит к Чингисхану в ставку на реке Тола весной 1225 года[1225]. Еще один многократный перебежчик Янь-ши был назначен губернатором Дунпина, ключевого города, находящегося поблизости от Кайфына. В мае-июне 1225 года его осадил новый и даровитый сунский полководец Пэн Ибин, бывший командующий у «красных курток». Поняв, что Буха его не вызволит, Янь-ши договорился о побеге и вернулся к цзиньцам и «красным курткам», которых предал семь лет назад[1226].

Ситуация складывалась неблагоприятная для монголов, но, как всегда бывало с Чингисханом, вступил в действие фактор везения. Новое военное дарование появилось среди полководцев — двадцатилетний брат убитого Тяньни. Гигант Ши Тяньцзэ, ростом шесть футов шесть дюймов, обладавший чудовищной физической силой и громовым голосом, превосходный наездник и стрелок из лука, получил широкую известность, когда во главе небольшого войска напал на У Сяня и расколошматил его армию[1227]. Когда сунцы заключили альянс с У Сянем и сформировали большую армию для завоевания Хэбэя, Ши Тяньцзэ завязал с ними бой. Хотя сунцы и превосходили монголов численностью войск, у них не было такой же боеспособной и мобильной конницы. С тем чтобы восполнить этот изъян, они запалили холмы позади себя, лишая противника возможности атаковать их с тыла. Они крупно просчитались, не приняв во внимание монгольскую природную находчивость: каким-то образом отряд монгольских конных лучников внезапно прорвался сквозь огонь и дым и ударил сунцев с тыла. Зажатые с двух сторон, сунцы были молниеносно разгромлены, а их командующий был взят в плен и казнен[1228].

Монголы перешли в наступление и отвоевали не только Западный Хэбэй, но и Западный Шаньдун. Ши Тяньцзэ стал героем дня, но, очевидно, слишком возгордился: в ноябре 1226 года сунцы напали на его лагерь, пользуясь темнотой и фактором внезапности. Ему удалось скрыться в суматохе, но его разозлил свой собственный поступок, и он сразу же набрал новую армию, вернулся и разгромил сунцев, тоже застав их врасплох[1229].

Укрепившись в Хэбэе и на западе Шаньдуна, монголы в январе 1227 года под командой Бола (источники не объясняют его столь длительное отсутствие) попытались завоевать Восточный Шаньдун, вотчину «красных курток». Началась тяжелейшая осада города И-ту; сунцы стойко держались, не выказывая ни малейших признаков готовности сдаваться. Наконец, измученные голодом, в апреле они предприняли попытку прорыва, на что Бол ответил ложным 15-мильным отступлением. Выманив основную часть войск из города, он вернулся и устроил побоище: сунцы гибли не только от стрел и сабель, но и тонули в реке, пытаясь уйти от преследования. Затем он возобновил осаду, но уцелевшие защитники города уже не могли больше выдержать муки монгольской кары, массового голода и каннибализма и в мае капитулировали[1230]. Последующие события подтвердили государственное здравомыслие Бола. Он отказался казнить сунского командующего Ли-чжуаня на том основании, что тот является популярной локальной фигурой и его смерть лишь усилит сопротивление в Шаньдуне. Бол подстраховался, попросив у Чингисхана совета, как ему поступить в данном случае, и изложив свои обоснования для помилования командующего. Чингисхан ответил, что он должен поступать так, как считает нужным, после чего Бол назначил спасенного им человека губернатором в провинцию[1231]. Затем в разгар лета он завладел городом Дэнчжоу.

Теперь многие должны были задуматься над своей судьбой и переходить на сторону монголов. Один из таких перебежчиков генерал Чжан-лин, бывший цзиньский командующий, переметнувшийся к сунцам, а теперь к монголам, даже предложил оккупировать город Хуайань как важнейший стратегический центр в Китае, поскольку он находится на северной оконечности Великого канала[1232]. Монголы с готовностью исполнили его предложение.

Завоевав Хэбэй и более или менее закрепившись в Шаньдуне, Бол в ноябре 1227 года отправился на север в Монголию. На следующий год он возвратился в Китай, а в 1229 году умер в возрасте тридцати двух лет. После 1227 года сунцы прекратили попытки утвердиться севернее Желтой реки. Их борьба с монголами была лишь пробой сил перед более серьезными испытаниями, которые приготовила им судьба.

Покорение Хэбэя и Шаньдуна было двуединым достижением отца и сына: вначале Мухали изгнал цзиньцев, а потом Бол разгромил сунцев. Ясно, что миссия Бола была менее тяжелой, поскольку цзиньцы во времена Мухали были гораздо более грозной силой, нежели сунцы в годы жизнедеятельности Бола. Вмешательство сунцев оказалось фатальным для цзиньцев, хотя его воздействие имело косвенный характер. Чингисхан теперь четко представлял себе стратегию дальнейших побед. На смертном одре, давая наказы сыновьям, он говорил, что для захвата Кайфына надо сначала войти на территорию Сун и напасть на столицу цзиньцев с юга[1233].

Беспорядочные операции 1228–1230 годов инициировались местными монгольскими командующими и не являлись какой-либо частью генеральной стратегии Чингисхана. Ближе к завершению 1227 года монголы заняли несколько городов в долине реки Вэй и на территории к югу от гор Люпань и Циньлин. Летом 1228 года еще одно монгольское воинство проводило кампании в Шаньси и Шэньси, но без видимых значительных результатов. Окончательное завоевание севера Китая может произойти лишь во времена Угэдэя, преемника Чингисхана[1234].

Монголы многому научились за годы длительных войн с цзиньцами, особенно тому, что касается осад и применения пороха; некоторые историки даже приписывают им заслуги в распространении идей огнестрельного оружия[1235]. Их зачаточные системы администрирования и управления тоже имели немаловажное историческое значение. Некоторые авторы рассуждают о «феодализации» Северного Китая, имея в виду процесс, когда степная аристократия передавала свои привилегии и китайским коллаборационистам с тем, чтобы новым господам доставалась часть податей, собиравшихся в их владениях[1236]. Военные успехи Чингисхана в Китае поражают не ошеломляющей разностью в численности войск или метафорами вроде мыши, проглотившей слона, а тем, что они достигнуты параллельно с другими свершениями, которые принято считать выдающимися примерами военного искусства: разгромом империи Хорезма и завоеванием Си Ся и тангутов. Загадка становится еще более мудреной, если согласиться с мнением, популярным среди определенной части специалистов, будто китайский арбалет в те времена был гораздо прицельнее монгольского большого лука[1237].

Отчасти все можно объяснить гениальностью Мухали. Однако нельзя отрицать и того, что Чингисхану повезло с врагами, которые были безнадежно разделены: «красные куртки», сунцы, цзиньцы и тангуты считали врагами друг друга, а не интервентов с севера. Массовый переход киданей (а позднее китайцев) под знамена монголов тоже сыграл немалую роль. Особенно важное значение имело монголо-киданьское единение, поскольку оба народа имели схожие организационные структуры и высочайшую мобильность[1238]. Тем не менее, для всех очевидна первостепенная роль самого Чингисхана, увидевшего огромный исторический потенциал в завоевании Китая. Хотя он лично принимал участие в этом процессе лишь на протяжении пяти лет из двадцатитрехлетнего военного противоборства с цзиньцами, его образ мышления и психологическая мотивация присутствовали во всем предприятии от начала до конца.

Глава 9 Экспансия на запад <empty-line/>

Завершить покорение цзиньского Китая Чингисхану помешали непредвиденные события, происходившие западнее его империи и потребовавшие экстренного вмешательства. Экспансия монгольской империи на запад вызывалась как коммерческими потребностями, так и геополитическими интересами. Для лучшего понимания начал этого процесса нам следует совершить экскурс в прошлое — в XII век — и рассмотреть особый характер отношений между Хорезмом и государством Каракитаев (современный Синьцзян) — их взаимозависимость, взаимовлияние и взаимопроникновение, феномен, названный Томасом Харди convergence of the twain, «схождением двоих»[1239]. Каракитай — одно из четырех государств XII века, составляющих теперь территорию нынешнего Китая, было основано киданями после ликвидации династии Ляо в 1125 году. Его правители никогда не теряли надежду на то, чтобы стать властелинами Китая. Таким образом, каракитаи соотносились с империей Цзинь примерно так же, как якобиты с Ганноверской династией в Британии XVIII века, или, если брать менее далекие времена, как гоминьдан Тайваня с Китаем Мао Цзэдуна. Иными словами, каракитаи были продолжателями династии Ляо, принявшими другое обличие[1240].

Династия Ляо погибла от двуострого удара чжурчжэней (основали династию Цзинь в 1125 году) и сунцев. Прежде чем погибнуть, империя дала жизнь выдающемуся человеку, наделенному неуемной энергией и многими талантами, в том числе и полководческими, которые, наверняка, были бы замечены Чингисханом, если бы он был его современником. Этот человек по имени Елюй Даши родился в 1087 году и бежал вместе с Тяньцзо, последним императором Ляо, на север в Маньчжурию, а оттуда в Монголию. Он попал в плен к чжурчжэням, снова бежал через пять месяцев, воссоединившись с Тяньцзо[1241]. Император все еще жаждал отвоевать территории, но Елюй, самый здравомыслящий из его советников, отговаривал, убеждая в том, что чжурчжэни слишком сильны и его желания вернуться в Китай химерны и нереальны. Не сумев переубедить Тяньцзо, Елюй ушел от него, отправившись на запад с соратниками. Писали, будто бы у него было 7000 воинов, когда он пришел к Тяньцзо, а уходил от императора, имея 5000 воинов и 10 000 лошадей[1242]. Он оказался прав в своих прогнозах: Тяньцзо вскоре взяли в плен, и его надежды на возвращение окончательно рухнули.

Последующая история Каракитая почти полностью состояла из войн, включая битвы с караханидами, тюрками-сельджуками и Хорезмом, а точнее с хорезмшахом Мухаммедом II, взошедшим на трон в 1200 году (см. приложение 2).

Политический бедлам дополнился еще одной закавыкой, и немаловажной, когда в 1208 году в Каракитай заявился Кучлук, последняя надежда найманов, бежавший после разгромного поражения, нанесенного монголами на Иртыше. Он прибыл в столицу каракитаев с небольшим отрядом соратников, и его как героя принимал правитель, гурхан Чжилугу отчасти вследствие того, что найманы и каракитаи всгда были союзниками, но главным образом из-за того, что Чжилугу считал Кучлука полезным союзником, зажатым в тиски на востоке монголами, а на западе — шахом Мухаммедом. Гурхан обращался с Кучлуком как с сыном, одарил его роскошными халатами, другими богатыми одеяниями, удостоил титула хана, дал в жены одну из дочерей и (крайне неразумно) позволил сформировать собственную армию, которая, по его расчетам, со временем обрушится на монголов[1243]. «Преторианская гвардия» Кучлука, как магнитом притягивавшая беглых найманов, меркитов и иных недругов Чингисхана, вскоре насчитывала 8000 человек. Похоже, что Чжилугу не полагался на верность своих преимущественно мусульманских подданных в случае столкновения с Мухаммедом, если Кучлук смог «продать» ему идею создания второй, «неисламской» армии в качестве «козырной карты в рукаве» для использования, когда начнутся бои. Гурхана настолько ослепила угроза Хорезма и монголов, что он упустил из виду врага в собственном доме[1244].

Обретя достаточно сил для борьбы, неблагодарный Кучлук, всем обязанный тестю, начал за его спиной договариваться с Мухаммедом о разделе Каракитая[1245]. Мухаммед вначале колебался, раздумывая над предложением каракитайского правителя, сулившего выгодное бракосочетание и большие деньги. Чжилугу, очевидно, не сомневался в том, что его предложение будет принято, и отправился на охоту, во время которой Кучлук попытался убить его из засады[1246]. Раздосадованный неудачей, Кучлук нашел себе другого союзника — Арслана, предводителя карлуков. Вместе они организовали внезапное нападение на государственную казну Каракитая и забрали все ценности. Узнав об этом, Мухаммед, наконец, согласился открыто поддержать Кучлука.

Начавшаяся война была одновременно и внешним и внутренним конфликтом для Каракитая. Сначала Кучлуку не везло. Чжилугу все еще располагал грозной армией, ядром которой была сильная и быстрая конница[1247]. Он настиг и разгромил предателя-зятя неподалеку от столицы Баласагуна, вернув значительную часть украденных из казны денег. Арслан перепугался, бросил Кучлука и перебежал к Чингисхану, прося у него защиты и обещая быть верным вассалом монголов. Несмотря на поражение, Кучлук уцелел и покинул поле битвы, сохранив в основном свое воинство. Каракитаи теперь оказались под ударом с двух сторон: с запада угрожал Мухаммед, с востока — Кучлук. Мало того, подтвердились сомнения Чжилугу в лояльности подданных: когда он возвращался с победой в Баласагун, обитатели города — мусульмане — закрыли перед ним ворота. Последовала 16-дневная осада, закончившаяся тем, что Чжилугу пробил себе путь в город с помощью боевых слонов. Затем он истребил всех жителей — общей численностью 47 000 душ[1248].

Но на западе Каракитая верх одерживал Мухаммед. При поддержке Отмана, султана Самарканда и самого могущественного подданного, Мухаммед форсировал реку Яксарт (Сырдарья), прошел вверх по долине Арыс и через перевал в долину Тараз (Талас). Затем он выдвинулся навстречу армии, которой командовал самый лучший каракитайский генерал Таянгу, и после яростной схватки в сентябре 1210 года у реки Яксарт ему удалось добиться некоторого преимущества[1249]. В общем-то, силы противников были равны, левый фланг каждой армии, как и полагается, успешно противостоял правому флангу другой армии, и исход битвы был неопределенный или ничейный. Но потом в результате одной из тех случайностей, которые творят историю, Таянгу пошел не туда, куда надо, оказался в рядах противника, был схвачен и незамедлительно казнен[1250]. Как бы то ни было, самые осведомленные военные аналитики заключили, что Чжилугу непременно выиграл бы войну, если бы все не испортил Кучлук[1251].

В последующие годы государство Каракитаев внезапно прекратило свое существование. Нескончаемые войны истощили казну, разразился глубокий финансовый кризис, и советники доложили Чжилугу о том, что нет денег для выплаты жалованья войскам. Чжилугу нашел выход из положения — решил конфисковать у солдат материальные ценности, которые они отобрали у Кучлука. Конечно, эти богатства Кучлук выкрал из казны, но Чжилугу сам обещал вознаградить ими своих воинов за то, что они вернули их казне. Ситуация, сложившаяся в Каракитае, напоминала Зазеркалье, куда во сне попала Алиса. Неизбежно в армии вспыхнул мятеж. Возглавил бунтовщиков Кучлук: первым делом он изловил Чжилугу и поместил под домашний арест. Два года номинальным главой государства оставался Чжилугу, а реальная власть была в руках Кучлука. В 1213 году Чжилугу умер, и Кучлук вышел из тени и объявил себя гурханом[1252]. В отношении его подлинных замыслов мнения историков расходятся: одни считают, что он просто-напросто хотел узурпировать трон, другие — приписывают ему грандиозные планы покончить со старыми традициями и построить новое общество[1253]. По крайней мере, ясно, что он признал существующее положение вещей, когда западная часть государства контролировалась Мухаммедом, а ему достался восточный сектор. Ввиду имперских амбиций шаха, этот вынужденный компромисс вряд ли мог продержаться сколько-нибудь долго, но какое-то время Кучлук мог передохнуть, пока Мухаммеда отвлекали другие интересы[1254].

Больше всего шаха мучила и будет мучить до конца жизни проблема неуправляемости войск, которые состояли в основном из обычной распутной солдатни, озлоблявшей его новых подданных грабежами и изнасилованиями. В 1212 году Отман, султан Самарканда, решивший, что сборщики податей шаха еще более алчные, чем чиновники каракитайской администрации, поднял восстание. Вернее сказать, он попытался возглавить уже бушевавший народный бунт. В Самарканде началась настоящая охота на людей из Хорезма, которых отлавливали и убивали, а их отрезанные конечности выставлялись как трофеи на базарах[1255]. Это массовое истребление людей Мухаммеда вызвало такое же кровавое возмездие. Шах осадил город, захватил его, умертвил 10 000 знатных граждан in terrorem[1256] и обезглавил Отмана[1257]. Великий город Самарканд, разбогатевший на торговле, ремеслах и серебряных рудниках верховий Зеравшана, выдержал третью осаду за три года, но на этом его историческое мученичество не заканчивалось.

Мухаммед же воодушевился. Уже во второй раз он вышел победителем в борьбе трех региональных претендентов на лидерство. Первый раз это случилось в начале столетия, когда ему пришлось бороться за главенство с Чжилугу и гуридами (см. приложение 2); во второй раз — сейчас с Чжилугу и Кучлуком. Нет ничего удивительного в том, что он стал относиться к себе как к избраннику Аллаха. Он переместил столицу из Гурганджа (Ургенча) в Самарканд, присвоил себе титул султана и называл себя не иначе как «Второй Александр Великий»[1258]. По правде говоря, Мухаммед на самом деле представлял самую могущественную державу исламского мира. Завоевав западные области Каракитая, полонив города по берегам реки Сырдарьи и в Ферганской долине, он владел землями, простиравшимися от Сырдарьи до Ирака[1259]. Фактически он был и владыкой Каспия, величайшего внутреннего моря, завораживавшего древних мудрецов от Геродота до Плиния Старшего[1260].

На протяжении всех трех лет царствования — с 1213 и по 1216 год — Кучлук с опаской наблюдал за возвышением и нарастающей силой Мухаммеда, но оснований для прямых военных столкновений, к счастью для него, не возникало. В этом отношении ему действительно везло, так как его руки уже были связаны внутренними конфликтами. В 1213 году восстал Кашгар, протестуя против религиозной политики Кучлука — угрожающее неповиновение, прекращенное на следующий год только голодом. И то была не Божья кара, а результат целенаправленной политики Кучлука, мстительно сжигавшего урожаи и заставлявшего уже голодающие семьи принимать на постой войска[1261].

Древняя поговорка гласит: кого боги хотят погубить, того прежде лишают разума. И Кучлук в полной мере оправдал зловещий смысл этого изречения. По малопонятным причинам, он стал религиозным фанатиком и ярым противником ислама. Отступившись от несторианского христианства, Кучлук исповедовал собственную веру, состоявшую из мешанины буддизма и шаманизма[1262]. Он поменял жен, исходя из новых представлений о спасении души, и провозгласил, что отныне все подданные должны быть либо буддистами, либо несторианскими христианами. Мусульмане, которые всегда были в большинстве, запротестовали, но, когда имам Хотана публично осудил это решение, Кучлук повелел распять его у входа в его заведение[1263]. В результате все мусульмане теперь только и ждали того дня, когда придет освободитель и избавит их от тирана.

Поражает вопиющее недомыслие Кучлука. Если он действительно собирался построить новое общество на фундаменте Каракитая, то должен был прежде всего изыскать средства для лечения ран, нанесенных религиозными распрями, и снижения напряженности в отношениях между приверженцами ислама и буддизма. Он же все делал с точностью наоборот[1264]. Гурхан почему-то уверовал в непоколебимость своего положения — наивная или просто абсурдная вера в условиях, когда ему с обеих сторон угрожали могущественные соседи, а сам он настроил против себя подавляющее большинство подданных. Хуже того, он лишил себя финансовой подпитки, когда могущественные исламские купцы отказались вести дела с хулителем веры[1265]. Поскольку Чингисхан уже пять лет пребывал в Китае, Кучлук упустил из виду потенциальную угрозу с востока и позабыл, что для монголов он по-прежнему беглый преступник. На западных границах он явно недооценивал силы Мухаммеда, посчитав за робость нежелание шаха, ограничивавшегося периодическими налетами, предпринять полномасштабную военную кампанию против Каракитая[1266]. Кучлук, взбешенный и уроном, который наносили рейды, и уклонением Мухаммеда от решающего сражения, вызвал шаха на единоборство. Шах, не отличавшийся отвагой, настолько перепугался, что отвел свои войска из приграничных каракитайских городов, которые недавно оккупировал[1267]. Но его имперский пыл нисколько не уменьшился. В 1217 году он триумфально прошел через всю Персию, подчиняя провинции, которые еще не были в его власти. Он вновь повздорил с халифом и уже приготовился идти на Багдад, как вдруг поступили вести о кардинальном изменении баланса сил на восточных рубежах. В Каракитае появились монголы[1268].

Чингисхан никогда не проявлял особого интереса к Каракитаю. Конечно, Чжилугу поступил опрометчиво, приютив Кучлука, но Чингисхан здраво рассудил, что этот его поступок укладывался в рамки давней традиции Каракитая привечать степных горемык; в оные дни и Тоорил был просителем, но гурхан разумно отказал ему в помощи, объяснив, что Монголия находится слишком далеко и трудности тылового обеспечения не позволят его армии действовать эффективно.

Можно упомянуть два обстоятельства, вследствие которых Чингисхан по-разному воспринимал роль каракитаев и тангутов. Для него неизбывной мечтой и первостепенной целью было покорение Цзиньской империи Китая. В достижении этой цели государство Си Ся имело важное стратегическое значение, а Каракитай с этой точки зрения ничего не значил. Кроме того, тангуты постоянно встревали в степные войны, чем очень раздражали Чингиса, а каракитаи не обращали внимания на эти конфликты и не участвовали в критических событиях 1196–1205 годов[1269]. Соответственно, Чингис не испытывал ни враждебных, ни дружеских чувств к этому народу и вообще не проявлял никакого интереса к Центральной Азии. Все изменила узурпация власти Кучлуком. Разозленный тем, что найманский князь снова на коне и явно показывает ему нос в роли правителя Каракитая, Чингис без каких-либо колебаний и сомнений перенаправил свою отлаженную военную машину на запад.

Удобный повод представился, когда Бузар, правитель Алмалыка на реке Или (поблизости от современного города Кульджа в Синьцзяне), объявил себя вассалом Чингиса и попросил военной помощи. Бузар, бывший конокрад, воспользовался распадом Каракитая и образовал некое подобие феодального княжества в дальнем углу. Чингис, никогда не копавшийся в прошлом своих союзников, пообещал ему в невесты одну из дочерей Джучи. Но прежде чем монголы успели дойти до него, Кучлук внезапно напал на Бузара, когда тот был на охоте, взял в плен и казнил. Сын и вдова призвали Чингиса соблюсти древний обычай мести, что он с готовностью и пообещал сделать[1270]. Он отправил в поход Джэбэ во главе 20-тысячного войска, поручив ему оккупировать Каракитай, изловить и казнить Кучлука. В Алмалык ускакал и летучий отряд Арслана для усиления обороны города, чтобы удержать его до прихода армии Джэбэ[1271].

Города, через которые шел на запад Джэбэ, сами открывали перед ним ворота: мусульманское население встречало его как освободителя от религиозной тирании Кучлука. Джэбэ полонил уйгуров, довольно быстро добрался до Алмалыка, отбросил от города неприятеля и принял в свое воинство отряд Арслана. Кучлук стоял в Баласагуне с армией численностью 30 000 человек, но Джэбэ смял ее, словно вихрь, и с триумфом вступил в столицу Каракитая.

Теперь весь Восточный Туркестан стал частью Монгольской империи[1272]. Все больше мусульманских эмиров переходило на сторону Джэбэ, убеждаясь в том, что они могут не опасаться возмездия Кучлука. Каракитая больше не существовало. Оставалось неясным лишь одно обстоятельство (вопрос чисто академический): когда умерло это государство — с приходом Джэбэ в 1216 году или после путча Кучлука в 1213-м?[1273] Многие каракитайские воины и чиновники поступили на службу к монголам; позднее их можно было встретить по всей империи — от Руси до Китая; они занимали важные государственные должности и за пределами империи — в Индии и Багдадском халифате. Горстка «диссидентов» бежала к шаху, а некоторые «отщепенцы» ушли к куманам[1274].

Сформировав правительство в Каракитае, Джэбэ отправился преследовать Кучлука на юг в Кашгар, провозглашая повсюду, что всем, кто признает сюзеренитет монголов, будет дарована свобода вероисповедания. Может показаться, что Кучлук поступил безрассудно, пытаясь найти прибежище там, где его ненавидят за злодеяния, совершенные ранее, но, очевидно, у него не было другого выхода. Тем временем уступки монголов взорвали Кашгар. Во всех городах, где разместились на постой войска Кучлука, мусульмане восстали и перебили незваных гостей, а при самом Кучлуке скоро останется только личная охрана[1275].

Чингис же объявил соратникам, что в 1217–1218 годах он должен покончить с врагами. Пока Джэбэ охотился за Кучлуком, Джучи и Субэдэй отправились выяснять отношения с меркитами, которые нашли себе новых союзников севернее Арала — куманов, могущественной конфедерации племен, которой суждено сыграть важную роль в монгольской истории. О том, насколько сильны были вышколенная милитаризированная бюрократия Чингиса и его бесподобная армия, можно судить хотя бы по такому факту: в 1217–1218 годах он мог вести успешные боевые действия на трех фронтах[1276]. Мухали наводил порядок в Китае, Джэбе преследовал Кучлука, а Джучи и Субэдэй, настигнув меркитов в местности севернее Сырдарьи, разгромили их вместе с союзниками куманами[1277].

В тактической искусности Джэбэ нисколько не уступал Джучи и Субэдэю. Преследуя свою жертву в Кашгаре, как «свора гончих», он не давал Кучлуку выйти из окружения, удерживая под угрозой захвата с трех сторон — шахом на западе, Субэдэем и Джучи на севере и монголами на востоке. Вдобавок Кучлука постоянно терзало местное население, встречавшее армию Джэбе, «как ниспосланную Небом»[1278]. Джэбэ в приказном порядке строжайше запретил грабежи, не желая, чтобы даже один-единственный акт ограбления испортил благожелательное отношение местных жителей к пришельцам-спасителям. Джэбэ преодолел 350 миль, идя по пятам за найманским ханом через гору Музтагата, Памир и плато Бадахшан, расположенное на высоте 9000 футов, через перевал на высоте 12 000 футов, по краям отвесных скал, зияющих пропастей и громадных ледников[1279]. Он успел отправить и небольшую конницу на север Ферганы, чтобы принять подданство тамошнего правителя.

Отряд Кучлука застрял в тупиковом ущелье на границе между Бадахшаном и Ваханским кряжем (между северо-восточной окраиной современного Афганистана и юго-востоком современного Таджикистана), неподалеку от истоков Окса (Амударьи), где их изловили местные охотники. Они по достоинству оценили свою добычу и передали Кучлука монгольскому командующему Джэбэ, а тот сразу же обезглавил пленника, и голову мятежника на шесте торжественно привезли в Алмалык[1280].

Джэбэ мог поздравить себя с триумфом и новым подтверждением своей блистательности, но он понимал, что это может не понравиться Чингису. Всегда ревнивый до паранойи к талантам и успехам других людей, Чингисхан мог заподозрить, что Джэбэ замыслил стать новым правителем Каракитая. Но Джэбэ был слишком умен для того, чтобы добровольно пасть жертвой мстительного хана, чья ярость извергалась подобно тайфуну. Он послал в дар Чингисхану тысячу гнедых лошадей с белыми мордами, абсолютно идентичных коню, подаренному ему великим ханом много лет назад. Превосходный знаток человеческих слабостей, Джэбэ избрал самую верную струнку в характере самодержца. Чингисхан был польщен и обрадован великолепным подношением, и все его подозрения мгновенно улетучились[1281].

Мятежи лесных народов подавлены, меркиты практически истреблены, куманам преподнесен поучительный урок, каракитаи покорены, Кучлук казнен, и Чингисхан, казалось, мог теперь возобновить завоевание Цзинь. Но он не по своей воле оказался заложником событий, вынудивших его вступить в противоборство с шахом Мухаммедом. Следует отметить, что в этот период Чингисхан не проявлял интереса к завоеваниям на западе далее Каракитая и пытался избегать конфликтов с новой Хорезмской империей. Геополитические и экономические обстоятельства, безусловно, должны были привести к столкновению в конце двадцатых годов XIII века, но в 1218 году ничто не указывало на воинственность монголов в западном направлении. В развязывании войны с Чингисханом скорее повинны безрассудство и недомыслие Мухаммеда, проводившего политику агрессивной экспансии. Кто-то верно заметил, что Каракитай служил барьером между монголами и миром ислама, и шах из-за повышенных амбиций и недостатка здравомыслия разрушил его с гибельными последствиями для единоверцев[1282].

Обращает на себя внимание сдержанная реакция Чингисхана в 1218 году на высокомерные выходки Мухаммеда. Шах вызывал на битву Джучи и Субэдэя. Не раз аналогичные предложения шах собирался сделать Чингисхану, но процесс принятия решений был настолько замедленный, что когда он наконец начал действовать, то понял, что монголы его опередили. В начале 1218 года шах, разозленный появлением на территории своей империи объединенного воинства меркитов и куманов, отправился прогонять чужаков и по прибытии на место увидел, что первыми туда пришли Джучи и Субэдэй. Источники не дают ясного представления о кампании, но, согласно одному описанию, шах вышел к реке Иргиз, увидел, что тонкий лед не выдержит кавалерию, и решил дождаться, когда лед растает[1283]. Скорее всего, он перебрался через реку в тот же день, когда монголы Джучи и Субэдэя разгромили меркитов; во всяком случае, на рассвете следующего дня две армии столкнулись нос к носу. Джучи запросил позволения пройти с миром, указав в послании шаху, что отец запретил ему вступать в битву с кем-либо, кроме меркитов и куманов. Мухаммед надменно ответил, что монголы посягнули на его земли и должны за это поплатиться[1284].

С большой неохотой Джучи построил свою армию в боевые порядки, прекрасно осознавая, что уступает в численности примерно в соотношении один к трем (двадцать тысяч против, возможно, шестидесяти). Его армия действовала как всегда молниеносно и решительно, конница правого фланга смяла вражеский левый фланг. Но правое крыло шаха под командой самого талантливого из его полководцев, его сына Джелал ад-Дина, поступило таким же образом с монгольским левым флангом. Правые фланги двух армий двигались по кругу, весь день ожесточенно избивая друг друга, пока не стемнело[1285]. Шах твердо намеревался возобновить схватку на следующий день, зная, что численное превосходство решит все дело, но монголы совершили свой излюбленный трюк: ушли под покровом темноты, оставив на месте лагеря горящие костры, как будто они все еще там[1286]. Мухаммед мог засчитать себе техническую победу, но в действительности его поразила и даже напугала ярость боевого духа монголов. Некоторые историки высказывают предположение, будто у Мухаммеда, по природе неврастеника, с того дня развился «комплекс» боязни столкновений с монголами на поле боя — что будет иметь самые тяжелые последствия[1287].

Когда о битве доложили Чингисхану, он предпочел не придавать ей никакого значения, как второстепенному событию, произошедшему из-за гипертрофированной территориальной чувствительности правителя. Пропаганда Хорезма, особо отмечавшая, что шах персонально не принимал участия в сражении и его не санкционировал, помогла Чингисхану не воспринимать результат как личное оскорбление. Он решил обменяться посольствами и заключить договор о торговле и урегулировании пограничных разногласий. Шах отправил миссию во главе с Бахой ад-Дин Рази, которого Чингисхан принимал с великими почестями и даже позволил посетить Китай и увидеть масштабы завоеваний. Чингисхан сказал посланнику, что хотел бы заключить пакт по всем спорным проблемам, и просил передать Мухаммеду такие слова: если Чингисхан в этом мире повелитель Востока, то шах — повелитель Запада[1288]. По беспечности или по злому умыслу Баха передал послание в таком виде: «Если я властелин восхода солнца, значит ты — властелин его заката»[1289] — с очевидным смыслом наращивания власти и могущества в одном случае и упадка — в другом.

Чингисхан с пренебрежением отнесся к дарам, привезенным Бахой от Мухаммеда — шелковым и хлопчатобумажным тканям, сказав приближенным: «Этот человек воображает, что мы никогда не видели такие вещи?»[1290] Тем не менее, в 1218 году он отправил в Бухару посольство под началом своих высших мусульманских чиновников Махмуда Ялавача и Юсуфа Канки с богатыми дарами, среди которых был и внушительный самородок золота, найденный в Китае[1291]. Устное послание мира и дружбы заканчивалось словами, в которых шах назывался «моим сыном», что привело Мухаммеда в бешенство, поскольку так феодалы называли своих вассалов. Он обозвал Ялавача шпионом и пригрозил казнить на месте, если посланник не согласится быть доносчиком и не сообщит все секреты Монгольской империи. Но Ялавач был не из тех, кого можно взять голыми руками: он выкрутился из трудного положения, заговорив шаха второстепенными деталями и банальностями, оказавшими на Мухаммеда успокоительное влияние[1292]. Он сообщил, что у Чингисхана нет намерений развязать войну, ему надо лишь завершить покорение Цзинь, но, в любом случае, армия Хорезма сильнее и многочисленнее монгольских туменов, и царство Чингисхана не идет ни в какое сравнение с могущественной империей, созданной Мухаммедом, новым суперменом ислама. Убаюканный лестью и восхвалениями, шах размяк и разрешил Ялавачу и Юсуфу Канке вернуться домой[1293].

Но в глубине души шах затаил злобу и жажду мщения. Он промедлил с вторжением в Каракитай в 1216 году, и монголы первыми оказались там; он мечтал о завоевании Китая и расстроился, узнав, что монголы захватили и разорили Пекин[1294]; он собирался уничтожить халифат в Багдаде, если бы не помешали вести о вторжении меркитов и куманов (в чем виновны исключительно монголы), отвлекшие его внимание. Трудно сказать, знал ли шах о том, что его злейший враг халиф аль-Насир уже вошел в контакт с Чингисханом, прослышав о религиозной терпимости монголов в побежденном Каракитае. Маловероятно, чтобы Чингисхан просил халифа напасть на Мухаммеда — это означало бы настоящее бедствие для ислама, если бы даже и принесло личное удовлетворение — но, в любом случае, Чингисхан никогда не позволял себе подпасть под влияние других самодержцев[1295]. Только по глупости шах мог решиться на поход против Багдада в 1217 году, закончившийся катастрофой. Упорное сопротивление курдов по всему маршруту и жуткие снежные бураны в горах Загрос положили конец этому безумному предприятию[1296].

Ялавач едва успел покинуть территорию шаха, как в северный хорезмский город Отрар прибыл огромный монгольский торговый караван. В нем, помимо пятисот верблюдов, находились 450 мусульман-купцов, эскорт из сотни монгольских всадников и личный посланник Чингисхана. Прибытие каравана, почти совпавшее с отъездом Ялавача и Юсуфа Канки, достойно отдельного комментария. Он был послан по личному распоряжению Чингисхана, вложившего в него почти весь операционный капитал[1297]. К тому времени уже сложился крепкий дружеский альянс между Чингисханом и влиятельным, вездесущим корпусом исламских торговцев. Они давно рвались на заманчивый китайский рынок, и победоносный хан помог им в этом[1298]. Партнерство было взаимовыгодное; мусульмане были полезными посредниками, очень важными по двум причинам: монголы тогда покупали одежду за рубежом и нуждались в агентах для транзакций; кроме того, они фактически уничтожили сельскохозяйственные земли на севере Китая и нуждались в импорте зерна. Общие интересы крепили коммерческий союз, и никаких барьеров, казалось, не существовало: исламских купцов привлекала получившая широкую известность религиозная толерантность Чингисхана[1299]. К тому же, мусульманские купцы были поставщиками важных разведданных.

Торговая миссия в Отрар имела целью побудить Хорезм к тому, чтобы снять эмбарго, из-за которого возник дефицит одежды в Монголии. Как только шах отобрал у Каракитая Трансоксиану, он обрезал и торговые пути между Восточным Туркестаном и Трансоксианой; личный посланник Чингисхана и должен был добиться отмены этого запрета[1300]. Некоторые критики утверждают, что Чингисхан сам позволил бессовестным и коварным исламским купцам втянуть себя в торговую войну; другие авторы полагают, что он всего лишь пытался выяснить истинные намерения шаха. Бытует и такое мнение: огромный караван с несметными богатствами предназначался для того, чтобы произвести впечатление на шаха и поразить его воображение торговым и покупательным потенциалом Монголии[1301].

Вне зависимости от истинного предназначения каравана, то, что произошло после его прибытия в Отрар, прокатилось эхом по всей Азии. Иналчук Каир-хан, правитель Отрара, рассвирепел и приказал убить всех своих 550 гостей (уцелел лишь один). Он утверждал, что сделал это по необходимости, поскольку экспедиция предназначалась для шпионажа.

Утверждение абсурдное. Любые деловые и торговые визиты в другую страну во все времена можно было изобразить как «шпионские» в запредельном варианте толкования этого понятия. Естественно, любой караван, прибывая в любое место, обязательно собирал информацию о местопребывании; поступать иначе было бы противоестественно в полном смысле этого слова[1302]. Он также заявлял, что один участник миссии, давний знакомый, обратился к нему, назвав прежним именем (Иналчук), а не в соответствии с новым титулом правителя (самостийным Каир-ханом) — и это тоже абсурд. Вполне возможно, и это предположение уже высказывалось, что правителя разозлила похвальба гостей своими богатствами[1303], но истинная правда, скорее, заключается в том, что им овладела элементарная алчность. С другой стороны, трудно представить, чтобы эта кровавая акция, чреватая грандиозным международным скандалом, могла быть совершена без одобрения шаха. Некоторые историки считают, что правитель сначала получил согласие Мухаммеда; по мнению других авторов, шах приказал ему совершить резню[1304]. Таким образом, либо сам шах поддался алчности и решил поделиться огромной наживой с правителем (возможно, зная о масштабах инвестиций Чингисхана), либо уже настроился на войну с монголами и дал им бесспорный casus belli[1305].

В живых остался лишь один человек, погонщик верблюдов, чудом избежавший бойни. Он мылся в бане, когда началась резня, и прятался за печью парилки, когда воины правителя рыскали в поисках жертв. Потом он три дня и три ночи скрывался на вершине горы и проделал тяжелый обратный путь, чтобы рассказать о бойне Чингисхану.

Снова Чингисхан проявил экстраординарную сдержанность. Шах не только нанес ему непомерное личное оскорбление, но и нарушил базовые принципы международного права того времени, совершив, даже по стандартам Средневековья, злостное военное преступление. Помимо всего этого, Чингисхан понес колоссальные материальные убытки. Несмотря на чудовищность злодеяния, Чингисхан отправил новое посольство к Мухаммеду, состоявшее на этот раз из трех персон — дипломата-мусульманина и двоих монгольских грандов. Посланники сообщили, что Чингисхан готов простить шаха и согласиться с тем, что инцидент произошел по вине слабоумного Иналчука, при условии, что Мухаммед выдаст правителя для суда в Монголии. Взбешенный Мухаммед обвинил посольство в неслыханной дерзости, убил мусульманина-дипломата и отослал обратно двоих монголов, повелев остричь наголо и опалить бороды[1306].

Наконец, Чингисхан тоже прогневался, сказав презрительно о шахе: «Он не государь, а бандит»[1307]. Затем он поднялся на гору Бурхан-Халдун и три дня молился Тенгри, прося победу в guerre à outrance, которую уже решил объявить Мухаммеду. По иронии судьбы, посольство Мухаммеда, вернувшись от Чингисхана (возможно, они даже пересеклись с остриженными монголами, возвращавшимися домой), сообщили шаху печальные вести о гигантской мощи и потенциале Монгольской империи. Выслушав послов, Мухаммед пришел в уныние и будто бы сказал: если бы знал обо всем этом, то никогда бы не допустил резню в Отраре[1308].

В любом случае, раскаяние запоздало. Чингисхан отправил шаху последнее послание: «Ты убил моих людей и моих купцов и отобрал у них мое имущество. Готовься к войне, ибо я иду на тебя с войском, с которым ты не совладаешь»[1309]. Встревоженный Мухаммед собрал большой военный совет, на котором сановники заверили его в том, что сила на их стороне. Монголы должны преодолеть практически непроходимые горные хребты, и к тому времени, когда будут пройдены горные кряжи, ущелья и река Яксарт, они будут валиться с ног в изнеможении и станут легкой добычей[1310]. Советники напомнили также, что монголы любят навязать противнику битву как можно раньше — именно так они громили армии империи Цзинь в первый год кампании в Китае. Самый лучший выход — не следовать правилам, навязываемым Чингисханом, а укрываться в укрепленных городах, которые монголы с их примитивными осадными орудиями не смогут взять, но откуда в подходящий момент можно делать вылазки и уничтожать врага. Они предлагали, в сущности, стратегию, которую римляне применили против Ганнибала, а русские — в 1812 году против Наполеона[1311].

Однако советники забыли два важных обстоятельства. Их логический вывод об истощении монгольских войск ко времени подхода к Хорезму предполагал, что шах должен дать им бой именно здесь и прежде, чем они успеют отдохнуть и набраться сил. Второй момент: хотя армии Мухаммеда и обладали численным превосходством в соотношении два к одному, оно утрачивало свою значимость, если они собирались сражаться за крепостными стенами. Иными словами, они не будут иметь местного силового превосходства. Войска будут рассредоточены на большом пространстве, а монгольская единая армия будет уничтожать их по отдельности. Это классический догмат преимуществ концентрации сил[1312].

Чингисхан как всегда тщательно готовил новую кампанию: составлялись карты, многократно уточнялась организация интендантства и коммуникаций, изучались природные особенности местности. На военных советах были рассмотрены все потенциальные преимущества. Самым важным из них была незрелость и хаотичность государственного устройства Хорезма. Империя шаха существовала менее двух лет, и она подрывалась изнутри раскольническими тенденциями разного рода. Основная опасность заключалась в антагонизме между кочевниками-тюрками, которых Мухаммед использовал в роли конников, и оседлыми иранцами. Шах не мог держать в узде воинство, буйствовавшее по всей империи, ожесточая крестьянство, страдавшее еще и от насилия и произвола сборщиков податей. Если бы шах даже и смог приструнить иностранных наемников, то не стал бы делать этого, поскольку полностью зависел от их прихотей[1313]. Если империя Чингисхана была централизованным образованием, в котором старые местнические узы верности были заменены новой десятичной системой лояльности, то в Хорезме полностью отсутствовала какая-либо основа для действительного патриотизма или esprit de corps[1314]. Став жертвой собственного благосостояния, весь регион стремился к тому, чтобы распасться на отдельные сегменты, каждый из которых относился бы к интересам всей империи с позиции «а что я буду иметь?» (в Китае благосостояние ограничивалось рамками элиты, и милитаризированное крестьянство оказывало жесткое сопротивление). В данном случае многоязычный характер государства шаха не играл никакой роли[1315].

Конфликт между политикой централизации, которую проводил шах, и стремлением феодалов к традиционной автономии выражался хотя бы в том, что в тюрьмах Мухаммеда томились двадцать два самых влиятельных региональных олигарха; при первой же возможности получить свободу они и их рекруты переметнутся к монголам. Из-за сложных отношений с халифатом Мухаммед не мог воспользоваться привычной «козырной картой» мусульман — объявить священную войну против неверных. Сама армия шаха была ненадежной: она состояла в основном из наемников-куманов, подчинявшихся только своим вожакам. Она не дала ни одного талантливого полководца, если не считать Джелал ад-Дина, возвысившегося вследствие иных причин[1316]. Личность шаха не пользовалась популярностью в стране; его считали человеком капризным и самодержавным. В самом военном совете был разлад: некоторые сановники предлагали отказаться от Трансоксианы и уйти в Хорасан и в Газни Афганистана.

Но, пожалуй, самым главным фактором нестабильности была семья шаха. Печальную известность приобрело бесстыдное кумовство, в особенности, замена местных испытанных и авторитетных правителей своими кузенами и племянниками. Создавала неприятные и почти непреодолимые трудности мать шаха Теркен-хатун, жестокая, вспыльчивая, вероломная, самоуверенная и необычайно своевольная женщина, державшая в повиновении и страхе в общем-то слабохарактерного Мухаммеда. Большинство правительственных чиновников высокого ранга были из ее племени (кипчаков, родственных куманам), и зыбкая административная система империи еще больше расшатывалась двоевластием: шах господствовал в Самарканде, а в Хорасане правил матриархат. Две конкурирующие властвующие элиты действовали параллельно, выпускали указы нередко с противоречащими друг другу или взаимоисключающими решениями. Сбитая с толку, бюрократия обычно принимала к исполнению указы с ближайшими датами[1317]. Теркен-хатун заставила шаха уделять больше внимания не талантливому старшему сыну Джелал ад-Дину, а младшему отпрыску Узлак-шаху, рожденному другой женщиной, но полюбившемуся супруге и ставшему ее протеже и слугой. Она ненавидела Джелал ад-Дина, и по этой причине его отправили губернатором в Афганистан[1318].

Благодаря отлаженной и эффективной разведке, Чингисхан был осведомлен обо всех внутренних изъянах Хорезма. Магометанские купцы имели своих агентов в ближайшем окружении шаха, и «кроты» трудились на совесть: Чингисхан знал даже о том, что иранские прорицатели предупредили шаха о неблагоприятных знамениях к предстоящей войне[1319]. Государство хорезмшахов было настоящим «подарком» для мастеров дезинформации. Здесь, как нигде в мире, можно было без помех распространять подложные указы за подписью шаха или Теркен-хатун, приводившие в полное смятение военную и гражданскую администрацию. Чингисхан превзошел самого себя в искусстве дезинформации, распустив слухи, будто Теркен-хатун собралась уйти к монголам, предпочитая стать пленницей у них, а не у Мухаммеда и Джелал ад-Дина[1320].

Единственным фактором равенства противников была трудная природная среда Хорезма, не отдававшая предпочтение ни одному из них. Шах владел территориями, простиравшимися от Арала до Персидского залива и от Памира на востоке до горного массива Загрос на западе (включая весь современный Афганистан и часть современной Турции), и эти земли были необычайно разнообразными и труднопроходимыми[1321]. Здесь много пустынь и полупустынь — гравийных, солончаковых и глинистых — и, конечно, степей. Наиболее вероятный путь с востока мог пролегать через бескрайнюю пустыню Такла-Макан, 100 000 квадратных миль песков с редкими оазисами, оставшимися от реки Тарим и ее притоков, впадавших в болота Лобнора, соленого озера[1322]. Еще более устрашающими были горы вокруг пустыни Такла-Макан — Алтынтаг («Золотая гора») с южными лесистыми склонами, между пустыней и Тибетским платом, Тянь-Шань на севере и Памир на западе.

Потоки воды с этих гор питали Кашгар, регион с плодородными землями для сельского хозяйства (маис, зерновые, садоводство, виноградники). Оазисы разбросаны по всему Шелковому пути, соединившему Китай, Персию и Левант и ставшему потом главным «хайвейем» для армий, торговцев, пилигримов и путешественников, таких как Карпини, Рубрук и Марко Поло. Но все это придет позднее, а в 1219 году этот путь казался малопривлекательным для Чингисхана и его армий. Тем не менее, оазисы и земледельческие районы должны были его заинтересовать, поскольку он понимал, насколько важно разрушить экономическую инфраструктуру противника. И самым притягательным регионом могла быть Трансоксиана — земли между реками Окс (Амударья) и Яксарт (Сырдарья) с поселениями, располагавшимися по берегам этих рек и Зеравшана. В наше время эту территорию занимают Узбекистан, Таджикистан, юг Кыргызстана и юго-запад Казахстана. Воспетые в более позднюю эпоху поэмой Мэтью Арнолда «Зураб и Рустам», эти земли в двадцатые годы IV века до нашей эры завоевывал Александр Великий[1323]. Между этой густонаселенной областью и Аралом находится огромная пустыня или полупустыня Кызылкум («Красные пески»), занимающая площадь 135 000 квадратных миль. (К западу от Трансоксианы и располагалось государство Хорезмшахов, а к югу от Трансоксианы — Хорасан.) Восточнее земледельческого пояса вздымаются гигантские горы, пики которых становятся все выше и выше по мере удаления на восток, соответственно, становятся круче и тяжелее перевалы. Передвигаться можно было только по Вахшской долине между верховьями рек Окс и Яксарт, тоже почти непроходимой; обе реки сливают свои воды в Аральское море[1324].

Природные препятствия были серьезные. К тому же, каждый отдельный регион отличался своими специфическими трудностями для содержания конницы, продовольственного снабжения и тылового обеспечения: все это требовало заблаговременного детального анализа и тестирования методом «военных игр». Чингисхан держал в строжайшем секрете предполагаемый маршрут передвижения войск. Когда заходит речь о численности армии Мухаммеда, то обычно указывают цифру 400 000 человек. Перед нами — очередной пример исторической гиперболизации; более правдоподобна оценка численности воинства хорезмшаха в 200 000 человек[1325]. В любом случае, Чингисхану было известно от агентов о том, что Мухаммед будет избегать открытых полевых сражений, а это значит, что у великого хана всегда будет численное превосходство над разрозненными гарнизонами.

Действительно, шах неплохо показал себя в войне против Мухаммеда Гури и гуридов в 1203–1206 годах, но тогда он действовал в единстве с могущественным Каракитаем[1326]. Даже если по какой-то случайности монголам и придется сражаться со всей армией Хорезма, то их полководцы все равно могли быть уверены в своей победе. У шаха действительно было значительное численное превосходство, но ему недоставало тех преимуществ, которых в избытке имелось у монголов: железной дисциплины, беспрекословного повиновения хану, способности стойко переносить лишения. Выносливость и стоическое отношение к трудностям и страданиям на марше, перед битвой и во время битвы и превратили монгольскую армию в устрашающе грозную силу. Кроме того (в оправдание шаха), у его воинства не было реальных стимулов, монголов же привлекала перспектива большой поживы и обогащения[1327]. Для действенного противостояния монголам Мухаммед должен был превосходить их стойкостью, отвагой и военным искусством, но с самого начала было ясно, что у него отсутствовало и то, и другое, и третье. Шах явно настроился на то, чтобы спрятаться подальше от фронта сражений — то ли поддавшись уговорам генералов, то ли испугавшись пророчеств астрологов. Что касается Чингисхана, готовившегося к войне, то для него знамения были самые благоприятные.

Глава 10 Падение шаха <empty-line/>

Иногда высказывается мнение, будто реакция Чингисхана на кровавую расправу в Отраре была запоздалая, будто он предпринял практические действия лишь через два года[1328]. В действительности он отреагировал, можно сказать, моментально. Занимаясь одновременно организацией воссоединения основных сил в верховьях Иртыша, Чингисхан отдал приказ Джучи и Джэбэ, находившимся в Каракитае с 30-тысячным войском, незамедлительно выйти на запад. Им предстояло в зимнее время совершить безумный переход по заоблачным горным перевалам, но кто посмеет возразить великому хану? Хребет Алтынтаг вынуждал путешественников идти либо севернее Тянь-Шаня, либо южнее реки Тарим через жуткую пустыню Такла-Макан. Торговые караваны обычно избирали южный маршрут, страшась крутых горных перевалов, но путники, опасавшиеся нехватки воды больше, чем отвесных скал, предпочитали северный вариант[1329]. Джэбэ и Джучи с 30-тысячным войском без вариантов могли идти только северным путем, но они, похоже, не пошли традиционным маршрутом через Джунгарию, а свернули на юго-запад и нашли перевал где-то между Памиром и Тянь-Шанем, вероятнее всего, через Алтайский хребет (источники не дают ясного ответа на этот счет). По-видимому, это было ущелье Терек-даван с круглогодично действующим перевалом на высоте 13 000 футов, которым позднее пользовались каракитаи и по которому прошел Марко Поло[1330]. Монголы добирались до этого перевала с большими муками — преодолевая бураны и увязая в сугробах глубиной 5–6 футов; лошадей они укрывали шкурами яков, а сами согревались в двойных тулупах. Из-за нехватки еды им часто приходилось вскрывать вены у своих коней и пить кровь. Неудивительно, что конница поредела: лошади гибли в снегу, и погибших коней сразу же поедали их всадники.

Весной 1219 года монголы прибыли в Ферганскую долину, совершив переход, сопоставимый с альпийской эпопеей Ганнибала[1331]. Туркестаном тогда называлась вся огромная территория от современного Китая до Каспия, и без преувеличения можно сказать, что Ферганская долина была торгово-индустриальной жемчужиной всего этого региона. Здесь добывали золото, серебро, бирюзу, ртуть, железо, медь, нафту, битум, изготавливали жернова, благовония, одеяния, оружие, иглы, ножницы, горшки, луки, колчаны, кожи, покрывала, льняные и хлопчатобумажные ткани. Здесь было множество рисовых полей, садов и виноградников; пастбищное животноводство в основном ограничивалось разведением коз, лошадей и мулов[1332]. И вся эта страна «с молочными реками и кисельными берегами» должна была достаться монголам за здорово живешь.

Вести о появлении монголов в Фергане серьезно обеспокоили шаха Мухаммеда II, уверовавшего в то, что любая армия с востока могла прийти только северным путем — через Джунгарские ворота. Подтверждалось и предупреждение Джелал ад-Дина о том, что надо готовиться к вторжению монголов с востока. С другой стороны, сразу же проявились пораженческие настроения при дворе. Большинство советников в ближайшем окружении шаха уговаривали его бросить Трансоксиану и отойти в Хорасан или в афганский Газни и создать там неприступный бастион, о который монгольские орды расшибутся и лишатся силы духа. Шах от рождения не был лидером, но заявил, что по велению Аллаха должен напасть на монголов, назвал Чингисхана идолопоклонником и пожаловался, что монголы ударили его под дых, вторгнувшись в Китай[1333]. Он не мог стерпеть оскорбительные сообщения о том, что монголы разоряют Фергану, набрал большую армию и двинулся на войну.

Наказы отца запрещали Джучи вовлекаться в открытые сражения с шахом; его роль сводилась к тому, чтобы отвлекать хорезмийцев, пока Чингисхан не пройдет через Джунгарские ворота[1334]. Джучи отличался упрямством и не любил исполнять приказы. Джэбэ настаивал на том, чтобы отойти к подножью гор и заманить шаха подальше от Отрара, куда Чингисхан собирался нанести удар. С видимым удовольствием Джучи отверг предложение генерала, пользуясь прерогативой принца крови, и укоризненно заметил, что этим поступком монголы сознались бы в своей трусости.

Источники по-разному описывают произошедшую битву. По одной версии, монголы были не в лучшей форме после тяжелого и длительного перехода, не применили свои обычные коварные тактические приемы, а напали на противника в лоб. По другой версии, они прибегли к стандартной тактике — вначале легкая конница ошеломила противника лавиной стрел, а затем на него пошла и добила тяжелая кавалерия. Высказывалось предположение, будто сам шах чуть не попал в плен[1335]. В любом случае, и с наступлением ночи исход битвы был неясен, хотя монголы, уступавшие в численности (возможно, их было 25 000, а хорезмийцев вдвое больше), превзошли противника во всем другом — в скорости, мобильности и предприимчивости.

Во второй раз Мухаммед подвергся порке, и это укрепило его убеждение, ставшее idée fixe, в том, что глупо ввязываться в открытые сражения с монголами[1336]. Джэбэ и Джучи тем временем прибегли к испытанному приему — под покровом темноты ушли, уведя и коней и скот. Многих аналитиков озадачило нежелание шаха отправиться в погоню за отступавшим противником. Но в данном случае сыграли свою роль три фактора. Во-первых, Мухаммед не знал — сражался он со всей армией или только с авангардом, тогда как армия поджидала в засаде? Другая возможная причина: война требовала повышения налогов, из-за чего восстали бы самые непокорные города, и ему пришлось бы отправить войска на подавление мятежей. Третий возможный фактор: к концу лета ему стало известно, что передовой отряд еще одной монгольской армии прошел Джунгарские ворота на севере. Это сообщение и давало ответ на все вопросы. Джэбэ и Джучи успешно провели классический отвлекающий маневр[1337].

Чингисхан вышел с основной армией в мае 1219 года, следуя по берегам рек Орхон и Тола[1338]. Повернув на юго-запад, он перешел нагорье Хангай по перевалам на высоте 8000–10 000 футов, добравшись в середине июля до Алтайских гор. И сейчас ведутся академические споры по поводу маршрута его дальнейшего передвижения (средневековые хронисты не были сильны в географии); он мог пойти через перевал Дабистан-дабан, хотя в этом районе с мая до сентября открыты, по меньшей мере, еще два прохода[1339]. Летом 1219 года он разбил лагерь в верховьях Иртыша, чтобы дать отдых людям и лошадям и дождаться прибытия союзников к назначенному месту встречи. Здесь монголам довелось впервые увидеть летнюю вьюгу[1340].

Желая еще больше запутать шаха, Чингисхан отправил небольшой отряд (может быть, 5000 всадников) окольным маршрутом на юг, поручив войти в Туркестан через знаменитые Джунгарские ворота. Этот проход (на границе между Китаем и Казахстаном) был известен еще в древние времена Геродоту и Птолемею и считался местом обитания Борея, Северного ветра, из-за постоянно дующих здесь свирепых ветров. Джунгарские ворота представляют собой небольшую долину с крутыми склонами шириной шесть миль и длиной 46 миль с бессточными солеными озерами Алаколь и Эби-Нур: самый важный горный проход между Китаем и Средней Азией и единственный разрыв в стене гор, протянувшейся на 3000 миль от Афганистана до Маньчжурии[1341]. Этим путем, по расчетам Мухаммеда, и должен был идти на запад Чингисхан со своей базы в Каракитае.

Возвращаясь к описанию похода самого Чингисхана, можно добавить, что его сопровождали Хулан, любимая жена, сыновья Толуй, Джагатай и Угэдэй, все ведущие полководцы, кроме Джэбэ и Джучи, которые уже действовали на западном фронте, и Мухали, пребывавшего в Китае. Самой главной фигурой в этой свите был, безусловно, Субэдэй, фактически исполнявший роль начальника штаба: по крайней мере, ему и принадлежит авторство блестящей стратегии войны против шаха[1342]. (Управление Монголией было возложено на Тэмуге, брата Чингисхана.)

Какова была численность его войск? Этот вопрос тоже всегда вызывает досаду и ставит в тупик исследователей, как, впрочем, все даты и статистика, касающаяся монгольской истории. Оценки варьируются от гипертрофических восьмисот тысяч до абсурдных восьмидесяти тысяч воинов. Безумная численность восьмисот тысяч воинов, цитируемая некоторыми авторами научно-популярных текстов, представляется совершенно невероятной по многим причинам, прежде всего в силу элементарной логики, подсказывающей, что для такой армии потребовалось бы 800 000 лошадей и, по меньшей мере, 24 миллиона овец и коз[1343]. Оценки численности армии во многом зависят и от оценки численности населения, и в данном случае мы опять сталкиваемся с гигантскими расхождениями — от 700 000 до двух миллионов. Учитывая негибкость пасторализма, способного прокормить лишь неизменное население, и тот факт, что численность населения Монголии в 1967 году составляла три миллиона человек, мы готовы принять за основу численность населения Монголии в XIII веке в два миллиона человек[1344]. Тогда численность армии можно смело оценивать на уровне 200 000 человек и даже выше[1345]. Но нельзя забывать о том, что значительная часть войск все еще была занята в Китае, и все еще была нужда в том, чтобы содержать гарнизоны во многих недавно завоеванных регионах, теперь находившихся в тылу Чингисхана. Таким образом, с учетом союзнических контингентов, китайских саперов, инженеров и осадных экспертов можно говорить о реальной численности всей армии на западном фронте порядка 120 000 человек, включая 30-тысячное войско Джучи и Джэбэ[1346].

Самым тревожным известием для Чингисхана во время стоянки в верховьях Иртыша было сообщение о неявке тангутского контингента. Кампания 1209–1210 годов, казалось, дала неплохой результат: какое-то время царство Си Ся сохраняло лояльность. Но в 1211 году корону узурпировал Шень-цзун, совершивший государственный переворот. Новый властитель, которому было далеко за сорок, подтвердил альянс с монголами и держал свое слово до 1217 года. Потом он вдруг отказался от всех обязательств, подпав под влияние генерала Аша-гамбу, настроенного против монголов[1347]. Недолго думая, они предложили цзиньцам заключить антимонгольский альянс и воспользоваться отсутствием Чингисхана; Аша-гамбу был уверен в том, что монголы проиграют войну с Хорезмом[1348].

Цзиньцы уклонились, исходя из того, что и тангуты и монголы — их заклятые враги. Более отзывчивыми оказались сунцы, но и они сообщили Шень-цзуну, что могут согласиться на альянс не раньше 1220 года. Когда монголы выразили протест по поводу явного вероломства, Аша-гамбу ответил язвительно: Чингисхан считает себя «ханом ханов» (в действительности он никогда не присваивал себе этот титул), и ему вряд ли нужна помощь тангутов, поскольку Небеса всегда на его стороне[1349]. Когда его ответ передали Чингису, великого хана будто бы чуть не хватил апоплексический удар от ярости. Он приказал одному из секретарей каждый день утром и вечером напоминать о том, что все еще существуют треклятые тангуты.

Вскоре подошло время выдвигаться в направлении Отрара. Предварительно по указанию Чингисхана комиссариат проработал весь маршрут по имеющимся данным о наличии источников воды, колодцев, оазисов, составил план продовольственного обеспечения. К примеру, по расчетам интендантства, на десять всадников достаточно было выделить сушеного мяса трех овец; по такой же схеме нормировался и другой провиант. Армии предстояло идти следующим маршрутом: через Иртыш, мимо озера Зайсан, по реке Эмиль, через горы Тарбагатай и затем по восточному берегу озера Балхаш, одного из самых больших в мире внутриконтинентальных морей, к назначенному месту встречи на равнине у Каялыка на южной стороне озера; сюда же должны были подойти Арслан, вождь карлуков, Сукнак-тегин, новый правитель Алмалыка, и давний хороший друг идикут Барчук[1350].

Десять тысяч уйгуров, 6000 карлуков и контингент из Алмалыка были неплохим подкреплением; в числе рекрутов упоминаются также онгуты, кидани, солоны, киргизы, кем-кемджиуты. Союзники не скрывали своего восхищения китайскими инженерами и тяжелыми орудиями, которые они привезли с собой для осады крепостей[1351]. Уже из Каялыка Чингисхан выслал вперед Джагатая с заданием возвести мосты через реки, достаточно прочные для проезда груженых телег и возов. За Джагатаем водилось немало грехов, но с этим заданием он справился успешно, построив сорок восемь деревянных мостов, по которым могли проехать рядом две тяжелые подводы[1352].

Потом армия пошла на юго-запад, вышла к реке Или и направилась по ней в Алмалык, где предстояла последняя большая стоянка перед финальным маршем к цели всего похода[1353]. Затем, пройдя севернее озера Иссык-Куль, воинство Чингисхана вышло к реке Чу (территория современного Северного Кыргызстана и Южного Казахстана), последнему значительному природному препятствию перед Отраром. Чингисхан строго-настрого запретил выезжать на охоту, чтобы не загнать лошадей, проверил запасы провианта и дал приказ выдвигаться на запад, к Отрару. Перебравшись через реку Чу, армия теперь была во владениях шаха[1354].

В октябре 1219 годы монголы наконец появились у города Отрар на берегах Сырдарьи, могучей реки, известной в древние времена под названием Яксарт. (Александр Великий вписал в историю величайшую битву на этой реке в 329 году до нашей эры, объявив ее северной границей своей империи.) Чингисхан провел в походе три месяца, не считая остановки на Иртыше и в других местах, пройдя в общей сложности более 2500 миль[1355]. Теперь он решил поручить осаду Отрара Угэдэю и Джагатаю, а сам расположился с большим резервом на перевале над долиной Арыс у подножия горного кряжа.

Стратегия, как всегда, была превосходная. Зная, что шах в Самарканде, Чингисхан выслал 5-тысячный отряд вверх по Сырдарье с заданием взять Бенакет (неподалеку от Ташкента), где дорога из Самарканда подходит к реке, и любая армия, продвигающаяся в этом направлении, неминуемо окажется здесь[1356]. Он хотел побудить Мухаммеда к освобождению Отрара. Если это случится, то 5000 монголов из Бенакета уйдут и воссоединятся с Угэдэем и Джагатаем под Отраром. Чингисхан хотел создать у шаха впечатление, будто армия, осаждающая Отрар, может оказаться между двумя огнями: между его армией, идущей из Самарканда, и сильным гарнизоном Отрара, который совершит вылазку и нападет на монголов с тыла. Он рассчитывал уничтожить военное могущество Хорезма одним ударом, применив свой опыт молниеносного объединения войск, идущих врозь. Шах не знал о существовании второй армии, скрывавшейся в засаде у предгорья, и не понимал, куда делся Джучи. Внезапное нападение Чингисхана на фланг гарнизона и удар Джучи в тыл армии Мухаммеда гарантировали победу, о которой будут помнить столетиями[1357]. Она будет грандиознее побед в битвах при Гавгамелах, Каннах, Заме[1358] — в любом величайшем сражении истории.

Но шах не поддался на приманку. Он был уверен в том, что мощный гарнизон Отрара выстоит, и ему надо было лишь выяснить местонахождение Джучи и Джэбэ, прежде чем принимать решения о дальнейших действиях. Он был в крайнем возбуждении от сомнений и колебаний, почти как Гамлет, в то время как его сын Джелал рвал на себе волосы в ярости оттого, что игнорировали его предложение дать отпор монголам на Сырдарье. Действительно, уступив Сырдарью Чингисхану, шах проиграл первый раунд в борьбе с монголами[1359].

Однако было и рациональное зерно в его несогласии с планом Джелала. Все города у реки (в том числе и Отрар) располагались на северном берегу, а это означало, что все армии, защищающие их, имели бы позади себя реку, отрезавшую пути отхода в случае поражения. С другой стороны, если бы шах использовал реку в целях обороны, бросая вызов монголам с южного берега, где располагались бы его главные силы, то ему пришлось бы оставить и сдать все северные города. Более того, если бы он даже и побеждал на северном берегу, то монголы отступили бы в горы, и слишком опасно было бы преследовать противника в таких сложных условиях местности[1360]. Смысл всей стратегии Мухаммеда заключался в том, чтобы разместить в Отраре сильнейший гарнизон, который измотает окончательно монголов, уже изнуренных долгим переходом. Когда он увидит, что монголы в достаточной мере выбились из сил, доказывал шах советникам, тогда и прикажет армии выйти из Самарканда в Бенакет. В этом рассуждении тоже была своя логика. Гарнизон Отрара насчитывал 60 000 боеспособных воинов, а пехота и конница стояли по всему периметру стены[1361].

Чингисхан терпеливо ждал два месяца, продолжая осаждать город, но наконец понял, что ему не удастся вызвать на бой шаха. Тогда он полностью перепоручил осаду Угэдэю и Джагатаю, передав приказ Джучи выйти из Ферганы для завоевания городов на северной стороне Сырдарьи[1362]. К несчастью для самого Мухаммеда, он поверил в миф о беспомощности монголов в осадах, появившийся после их тусклой военной кампании против Си Ся в 1209–1211 годах. Он еще не знал, что в результате войн с цзиньцами осадное мастерство монголов и техническая оснащенность выросли многократно, а крепость Отрар их вовсе не страшила. Наоборот, Иналчук, правитель и виновник резни, и генерал Карача, присланный шахом с 50-тысячным войском для поддержки 10-тысячного гарнизона, будто бы пришли в смятение, услышав под стенами заливистое ржание конницы в доспехах и пронзительные крики мулов в кольчугах[1363]. Конечно, монголы применили обычные трюки для запугивания противника своей массовостью. Постепенно они взломали стены и заблокировали снабжение города продуктами и водой. Надежды шаха не оправдались: воинство кочевников, уступавшее его армии в численности, но более дисциплинированное и волевое, сокрушило противника, который еще мог сражаться[1364].

Как бы то ни было, прошло пять месяцев, прежде чем Отрар прекратил сопротивление — в феврале 1220 года. В январе Карача, предвидя неизбежность краха, попытался бежать, но его поймали и казнили; Угэдэй разделял мнение отца в отношении того, что генерал не должен оставлять своего государя[1365]. После разгрома многие наемники покинули шаха. Как стало известно, некоторые горожане, измученные лишениями пятимесячной осады, сами открыли боковые ворота и впустили интервентов. Иналчук забаррикадировался в цитадели с 20-тысячным войском, но началось массовое дезертирство, и скоро с ним осталось не более шести тысяч воинов[1366]. После падения цитадели Иналчук с самыми верными сторонниками укрылся в центральной башне; они держались до конца, отбиваясь от наседавших монголов даже черепицей. Монголы сделали подкоп, и, когда башня рухнула, извлекли из руин Иналчука[1367]. Незамедлительно были умерщвлены все тюркские дезертиры и оставшиеся в живых воины. Угэдэей и Джагатай повелели сровнять город с землей; он так и не возродился, и его мрачные руины[1368] служат напоминанием о глупости и тщетности сопротивления сильнейшей державе мира. Иналчуку пока сохранили жизнь, чтобы продемонстрировать его Чингисхану, когда появится такая возможность. Иналчука, конечно, тоже казнили, но история о том, что Чингисхан пытал его, заливая глаза расплавленным серебром, сомнительна[1369].

После захвата Отрара не оставалось никаких препятствий для планомерного завоевания всех городов на берегах Сырдарьи. Джучи и Джэбэ решили разделиться. Джэбэ пошел на юг, намереваясь форсировать реку Зеравшан и перекрыть все южные пути отхода из Самарканда, когда Чингисхан будет брать город. С ним было от десяти до двадцати тысяч воинов, явно недостаточно для крупного сражения, но, когда ему повстречалось более многочисленное войско хорезмийцев, он завязал битву и обратил их в бегство. Это была реальная победа, но она огорчила Чингисхана, которого всегда раздражали излишние потери[1370].

Джучи, попрощавшись с Джэбэ, приступил к исполнению задания Чингисхана — покорению Сырдарьи. Первым городом для завоевания он избрал Сыгнак. Джучи предложил мирно принять капитуляцию. Но горожане ответили ему убийством посланника. После семидневной осады он взял город и убил всех жителей[1371]. Затем он направился к Дженду и подошел к нему 20 апреля 1220 года. Горожане проявили здравомыслие и заблаговременно заявили о капитуляции. Правда, им пришлось временно эвакуироваться, чтобы дать возможность монголам мирно заняться грабежом. Опустошение города длилось три дня. Следующим на очереди был Янгикент, находившийся неподалеку от того места, где Сырдарья сбрасывает свои воды в Аральское море; в источниках упоминаются также менее значительные города Узгенд и Асанас[1372].

Другой командующий, Алак-нойон, действовал выше по течению Сырдарьи. С 5-тысячным войском и при поддержке заместителей Согету и Такая он осадил Бенакет. Город держался три дня и каждый день совершал дерзкие вылазки, завязывая бои, но утром на четвертый день заявил о капитуляции; тюркам обещали, что их возьмут в монгольскую армию, но когда они разоружились, сразу же всех казнили, выпустив по толпе шквал стрел. Всех гражданских лиц обязали вступать в монгольскую армию; избежали этой участи лишь мастера и ремесленники[1373].

Алак-нойон отправился завоевывать города Куляб и Таликан, а Джагатай и Угэдэй пошли южнее и осадили крепость Худжанд (Ходжент), находящуюся в том месте, где Сырдарья, до этого державшая направление строго на юг, поворачивает резко на восток[1374]. Правитель Худжанда Тимур-мелик, один из самых способных полководцев Хорезма, понимая, что у него нет достаточных сил для противостояния и ему ничего не остается, кроме как оттянуть неизбежность трагического финала, бежал из столицы Ферганы и укрылся с тысячным отрядом элитных воинов на острове, располагавшемся на одинаковом удалении от берегов Сырдарьи. Отсюда он успешно отбивал амфибийные атаки монголов, используя двенадцать брандеров, нагруженных греческим огнем (древний аналог напалма), и нанес серьезный урон монгольской флотилии. Когда на острове не осталось еды, Тимур и его отряд попытались прорваться вниз по течению. Монголы перебросили цепь через Сырдарью у Бенакета, но бесстрашный Тимур сумел преодолеть и это препятствие. Потом он узнал, что монголы расставили дозоры на берегах и перегородили реку барьером из лодок. Он незаметно высадился на берег, нашел лошадей и с крошечным отрядом исчез в пустыне Кызылкум[1375]. Без сомнения, Тимур-мелик и Джелал ад-Дин заслужили репутацию самых выдающихся полководцев хорезмшаха[1376], хотя доблесть Тимура ничего не изменила в запущенном маховике событий. Завоевание монголами долины Сырдарьи практически завершилось.

Тем временем сам Чингисхан, казалось, затерялся в терра инкогнита. Вместе с Толуем они решили пройти через Трансоксиану по Кызылкуму, обширной пустыне с пирамидальными песчаными дюнами. Мы отметаем абсурдные гипотезы некоторых авторов о том, что они из Отрара двинулись на север, обогнули Аральское море и прошли по западной стороне Арала через Каракумы[1377] — это путешествие выпадает из временных рамок, и совершать его было бы чистым безумием. Из других источников совершенно ясно, что Чингисхан пошел на юго-запад, надеясь, что информация разведки и местных агентов верна и на пути будет достаточно источников и колодцев для снабжения водой большой армии (с ним было, возможно, до 40 000 всадников). Он вышел к крепости Зарнук, взял ее и двинулся дальше на юго-запад в сторону Нураты. Этот город возник на месте поселения Нур, основанного Александром Великим в 327 году до н. э., и прославился как центр притяжения мусульманских паломников. Когда Нурата открыла для него ворота, Чингисхан отнесся к населению с поразительной либеральностью, скорее всего, из-за желания не оскорбить ислам осквернением священного места: это лишило бы его скрытой поддержки имамов в Хорезме и дало бы повод Мухаммеду претендовать на то, что он ведет священную войну. Его воины не убивали жителей города, не крушили дома; город заплатил лишь стандартную дань[1378].

Затем, наводя страх на противника, Чингисхан внезапно появился у ворот Бухары — в начале февраля 1220 года. Мухаммед был ошеломлен: он не мог понять, как это могло произойти, поскольку еще недавно ему не могли объяснить, действительно ли Чингисхан находится к западу от него. Теперь с севера и востока его поджимали Джучи, Угэдэй и Джагатай, с юга — Джэбэ, и он фактически был окружен. Ему даже некуда было отступать; все коммуникации с западными областями были отрезаны[1379]. Хорезмшаху оставалось надеяться только на стойкость гарнизона Бухары. Безусловно, марш-бросок Чингисхана через Кызылкум для выхода во фланг шаху можно считать одним из выдающихся достижений в истории войн, еще раз подтвердившим его стратегическую гениальность. В войне с Хорезмом Чингисхан находился на пике своих возможностей, блистательный, самобытный, изобретательный, одаренный уникальными способностями к импровизации, чтению карт, интуитивному осознанию времени и пространства. Один из его самых преданных поклонников Бэзил Лидделл Харт писал: «В стратегии самый длинный окольный путь зачастую оказывается самым коротким; прямой подступ к цели истощает атаку и усиливает сопротивляемость посредством компрессии, в то время как окольный путь ослабляет оборону, нарушая равновесие… Основополагающая правда войны заключается в том, что исход битвы решается умами командующих противостоящими силами, а не телами этих сил»[1380].

Бухара тогда была в числе самых крупных городов исламского мира, одним из ведущих центров научного познания и суфизма; она фактически была близнецом Самарканда, находящегося в 150 милях к юго-востоку. Если Самарканд был политической столицей шаха, то Бухара была его столицей религиозной. Город-крепость занимал территорию тридцать шесть квадратных миль, был обнесен стеной, согласно некоторым знатокам, окружностью сто миль, и это был трехчастный феномен. Он состоял из цитадели окружностью в одну милю, внутреннего города, шахристана, и предместий, называвшихся рабад; цитадель располагалась на внешней стороне внутреннего города[1381]. Внутренний город построен на плоской возвышенности и обнесен стеной с семью воротами, самые известные среди них — Базарные, Пряничные и Железные. Религиозная столица империи хорезмшахов славилась мечетями; своей грандиозностью и великолепием особенно выделялись Соборная (построена в 1121 году), Пятницкая и Сирийская мечети[1382]. Рабад тоже был обнесен стеной — с одиннадцатью воротами. В Бухаре действовала уникальная ирригационная система со шлюзами, резервуарами и арыками, обеспечивавшими водой и внутренний и внешний город; главный канал назывался Руд-и-зар («река, несущая золото»), и это подтверждает, насколько он был важен для людей. Вода подавалась в дома и для орошения прилегающих к ним садов в богатых предместьях, укрытых кронами огромных деревьев от любопытных взглядов посетителей главного минарета. За стенами города тоже петляли арыки, питавшие водой поля, как в самом городе, так и за его пределами; некоторые каналы были достаточно глубокие и широкие для того, чтобы по ним ходили лодки[1383]. Меньше всего внимания комментаторы уделяли муравейникам трущоб, в которых ютилась беднота; ядовитые испарения узких и загаженных улиц портили впечатление от древней красоты города[1384]. Бухара была сказочно богата — благодаря торговле и ремеслам; в исламском мире особым спросом пользовались ковры, текстиль, изделия из меди (знаменитые медные лампы), не говоря уже о дынях. Рядом с Пятницкой мечетью располагалась большая текстильная фабрика, выпускавшая роскошные ткани, экспортировавшиеся в Малую Азию, Сирию и Египет[1385].

Все это было хорошо известно Чингисхану от шпионов, и он, конечно, размышлял над тем, как употребить богатства Бухары, когда объезжал на коне городские стены, выискивая слабые места в обороне. Шах нагнал в город полчища войск и успел отправить армию для освобождения его от осады. Теоретически Бухара была неприступна, но Чингисхану было известно и об острой межклассовой вражде. В 1207 году народное восстание под предводительством ремесленников чуть не свергло власть феодально-клерикально-патрицианской элиты, если бы шах вовремя не пришел на помощь и не аннексировал город[1386]. Чингисхан рассчитывал использовать и обитателей трущоб как «пятую колонну»; в любом случае, они окажутся полезными, когда настанет время избавлять элиту от несметных состояний. Он питал особую ненависть к бухарским богачам отчасти и по той причине, что им досталось его имущество: они же скупили все серебро и драгоценности, выставленные Иналчуком после ограбления и убийства монгольского каравана в Отраре[1387].

Потом началась двенадцатидневная осада. Чингисхан по обыкновению ставил в первых рядах пленников, чтобы уменьшить потери среди своих воинов. Два дня монголы без особого успеха пытались пробить стены, и у тюркского командующего вдруг сдали нервы. Ночью он предпринял вылазку с 20-тысячным войском и едва не ушел, но его настигли на берегу Амударьи (Окса) и перебили все воинство[1388]. После этой бойни город капитулировал, лишь около четырехсот верноподданных шаха укрылись в цитадели. Чингисхан приказал заполнить ров вокруг цитадели, подвести тяжелые катапульты и сделать проломы. Но и тогда защитники цитадели смогли продержаться одиннадцать дней. Относительно дат окончательного завоевания Бухары мнения экспертов тоже расходятся; упоминаются и 11 и 15 февраля, но если просчитывать длительность осады по дням, то более вероятна дата 13 февраля[1389].

Чингисхан решил подвергнуть Бухару показательной каре, чтобы от страха трепетала вся остальная империя шаха. Он выпустил указ, повелевая, чтобы все торговцы, скупившие товары и ценности разграбленного каравана в Отраре, вернули их без какой-либо компенсации или приняли смерть. Кроме того, он обложил особенно большими податями всех богатеев независимо от источников дохода. С помощью соглядатаев Чингисхан насчитал 280 таких персон (190 местных жителей и девяносто чужестранцев)[1390]. Потом он приказал уйти из города всем жителям независимо от статуса и ранга и лишь в одеяниях, которые имеются на них, чтобы на месте остались только женщины брачного возраста, которых он сразу же отдал солдатне, устроившей оргию массового изнасилования[1391]. Молодых мужчин собрали в загон, чтобы использовать для комплектования «живых щитов» в последующих осадах, а мастеров и ремесленников отправили в Монголию.

Как всегда, противоречиво отображается отношение Чингисхана к религии ислама. Действительно, он казнил духовных лиц и имамов, проповедовавших против него, но все другие истории такого рода — чистейший вымысел[1392]. Одна из таких небылиц повествует о том, как Чингисхан пришел в Соборную мечеть и заявил, что он — ни много ни мало, а «кара Божья», другие — расписывают, как он разрушал мечети, осквернял святыни и священные книги. Чингисхан никогда не позволил бы себе совершать одиозные глупости и давать поводы для пропаганды шаха[1393]. Более правдоподобна история о том, что он, выслушав проповедь об учении ислама в Соборной мечети, согласился с большей частью доктрин, но не мог понять, почему паломники идут в Мекку, если Бог — везде и всюду?[1394]

Страдания жителей Бухары были немыслимые, их унижали, над ними глумились, их убивали просто так, а толстосумов прежде пытали, чтобы узнать, где спрятаны сокровища. Во время осады и сразу же после нее погибло, по меньшей мере, 30 000 человек, хотя здесь обошлось без массовых кровавых расправ, которые рутинно устраивались позднее при захвате других городов[1395]. Словно в довершение человеческой драмы возник пожар, поглотивший весь город. Злобные пропагандисты утверждали, что организовал поджог сам Чингисхан, однако более вероятна версия случайного возгорания и молниеносного распространения огня в скученных деревянных трущобах[1396]. Арабский историк и путешественник Ибн Баттута, посетивший Бухару через столетие после монгольского нашествия, отметил, что город все еще лежал в руинах, будто монголы прошли по нему год назад[1397].

Теперь у Чингисхана было много «живых щитов», и, самое главное, он обладал психологическим превосходством. Следующей и неизбежной жертвой должна была стать столица Мухаммеда Самарканд, где жители были совершенно деморализованы падением Бухары. Для определенной части людей именно Самарканд был жемчужиной исламской культуры, одно лишь географическое местоположение превращало его в оазис цивилизации. Тоже обнесенный крепостной стеной, тоже построенный на возвышенности, этот город с населением 100 000 человек вызывал восхищение даже больше, чем Бухара. Как и Бухара, весь город был изборожден арыками, стремившимися перебороть сушь окрестных холмов, как и в Бухаре, украшением города были богатые предместья и роскошные тенистые сады. Там, где река сходит с гор, были построены несколько плотин, отводивших воду для орошения земель вокруг города и районов на северном берегу; два канала, прорытые к Самарканду, могли принимать челны; между Бухарой и Самаркандом тоже действовала система арыков, снабжавшая водой поселения, расположенные между ними. Крепостная стена перемежалась четырьмя воротами; ворота на восточной стороне назывались Китайскими, а на южной стороне — Главными, поскольку за ними находились самые густонаселенные кварталы с базарами, караван-сараями, складами и фабриками. Как и Бухара, Самарканд состоял из трех частей: цитадели, внутреннего и внешнего города[1398]. Радовало глаз обилие растительности и воды — фруктовых деревьев, парков, кипарисовых изгородей вдоль каналов, цветов возле мечетей, искусственных озер и прудов. Здесь процветало ремесленничество, изготавливали бумагу, кумач и ткани, прошитые серебряной нитью, парчу, кувшины, кубки и более утилитарные вещи, такие как кожи, конскую упряжь, различные масла и мази, в том числе сало для свечей и колесную мазь[1399].

Крепостные стены казались неприступными, но шах ввел в город еще и отборные войска. По данным арабского историка Джувейни, возможно, преувеличенным, а, возможно, и не преувеличенным, у Мухаммеда было 60 000 тюрок под командованием градоначальника Тугай-хана и 50 000 таджиков, преданных матери шаха Теркен-хатун (сестра Тугай-хана), и все они в полном вооружении стояли у стен[1400].

За внешней самоуверенностью шаха таилась тревога. Убежденность в неприступности города первоначально основывалась на ожиданиях монгольского нападения с востока, что позволяло бы получать подкрепления из Бухары; теперь этой подстраховки не было. Он также предполагал, что монгольская армия малоопытна в осадах, но монголы разнесли город-крепость Бухару, как карточный домик. Мало того, хотя у него и была внушительная армия, шах знал, что олигархи и купцы в большинстве своем не пожелают умирать ради его блага; падение Бухары доказало наличие латентных и множащихся пороков империи Хорезма[1401]. Практически все гражданское население отшатнулось от «императора», когда год назад он для укрепления стен взыскал подати за три года вперед[1402]. Присутствие матери на авансцене империи тоже создавало головную боль, особенно сейчас, когда кампания дезинформации на основе подложных указов от ее имени стала приносить дивиденды[1403]. А монгольское воинство, соединявшееся для штурма Самарканда, приобретало все более устрашающие размеры. К Чингисхану и Толую подошли войска Угэдэя и Джагатая, воодушевленные победой в Отраре; кроме того, Чингисхан отозвал 5-тысячный корпус, посланный прежде в Бенакет, явно не желая рисковать. Вдобавок, монголы постарались усилить впечатление о чрезвычайной многочисленности войск, обустроив ложные заслоны на сопках, в которых реально не было воинов, и расставив манекены среди солдат[1404].

Чингисхан продвигался к Самарканду медленно и осторожно, по обоим берегам реки Зеравшан, обложил город и так же неспешно осмотрел стены и фортификации. Вначале он должен был проверить: не отправил ли шах освободительные силы для снятия блокады? Его опасения подтвердились. Вскоре появилась конница из 10 000 всадников, хотя и быстро ретировалась, увидев монгольские полчища. Потом завязала сражение 20-тысячная армия шаха, которую монголы моментально разгромили[1405].

Все это заняло определенное время. Лишь на третий день монголы приступили к штурму. Как обычно, первые ряды были заполнены исключительно пленниками, в основном из Бухары. Когда Чингисхан приказал начать массовую атаку, у этих бедолаг не оставалось иного выхода, кроме как умереть от сабель шедших за ними монголов или от стрел соотечественников, летевших им в глаза. «Волонтерское» месиво не выдержало и бросилось бежать. Тюрки, вообразив, что побежал деморализованный противник, и, почуяв легкую добычу, выскочили из укрытий и погнались за беглецами. Вместе с ними вышли две дюжины боевых слонов — «секретное оружие» Тугай-хана, оказавшееся самым бездарным из самых бездарных средств ведения войны. Тюрки угодили в тщательно подготовленную монголами засаду и полегли тысячами под их саблями и стрелами[1406]. Вряд ли стоит доверять источникам, насчитавшим 50 000 жертв за один день, но не может вызывать сомнений то, что утрата человеческих жизней была страшная и неприемлемая.

Самарканд больше не мог держать оборону. Тугай-хан и с ним половина оставшихся войск отошли во внутренний город, а монголы принялись опустошать предместья. Воинство шаха понесло еще больше потерь, когда он, как сообщали хроники, в сопровождении 30 000 всадников прорвался через «железное кольцо» монголов и скрылся в неизвестном направлении[1407]. Запаниковавший и морально надломленный шах признавался в кругу близких ему людей, что война фактически закончена и Чингисхан одержал безусловную победу[1408].

После засады и бегства знати к Чингисхану явилась делегация горожан и духовных лиц, заявивших, что они капитулируют, никогда не хотели воевать против него и втайне всегда были на его стороне. Они назвали примерно 50 000 человек, принадлежащих к «пятой колонне» в городе, и Чингисхан пообещал сохранить им жизнь, назначив колоссальный штраф в размере 200 000 золотых динар[1409]. Прошло еще пять дней бессмысленного сопротивления, и наконец тюрки и канглы Тугай-хана во внутреннем городе запросили условия капитуляции. Чингисхан пообещал всех пощадить, но, как только они сдались и сложили оружие, приказал убить всех до одного[1410]. Около тысячи храбрецов, не доверявших монголам, укрылись в цитадели, но Чингисхан лишил их воды и приказал рубить всех на куски во время последнего приступа. Это произошло в конце марта 1220 года[1411].

Из 50 000 заявленных коллаборационистов Чингисхан пощадил только самых богатых и готовых заплатить за «выезд» из города. Последующие действия были стандартные и предсказуемые. Искусных мастеров и ремесленников отправили в Монголию; молодых мужчин отобрали для использования в качестве «живых щитов» в будущих осадах; все женщины брачного возраста подлежали изнасилованию, при этом лучшие экземпляры резервировались для хана и его полководцев[1412]. Чингисхан проявил типичное безучастное отношение кочевников к животным, приказав отпустить на волю двадцать захваченных боевых слонов, чудом уцелевших в бойне. Их оставили в засушливых окрестностях Самарканда, где они вскоре и погибли из-за отсутствия адекватной растительности[1413].

После того как все, кому сохранили жизнь, уехали или были увезены, Чингисхан разрешил воинам-завоевателям погулять в городе в свое удовольствие: убивать, насиловать и грабить сколько душе угодно, на что у них ушло десять дней. Масштабы разрушений были немыслимые, как и число загубленных душ. Без учета военных потерь можно сказать, что из 100 000 обитателей Самарканда только 25 000 выжили и смогли вернуться к своим разрушенным очагам, когда ушли монголы[1414]. Как и о Бухаре, Ибн Баттута через сто лет написал о Самарканде, что город все еще не возродился и не избавился от шрамов, нанесенных завоевателями. Но Самарканду повезло больше. Тамерлан избрал его своей столицей, восстановил город в его прежнем великолепии и даже еще больше украсил — по иронии судьбы, если учесть, что он считал себя redivivus[1415] Чингисханом[1416]. Уходя, Чингисхан назначил правителем Самарканда способного киданьского бюрократа по имени Елюй Ахай, набравшего в администрацию китайских чиновников. Как оказалось, это было удачное назначение. Он превосходно справлялся с любыми задачами, будь то повышение податей, содержание почтовых станций или сбор дани для Монголии[1417].

Чингисхан оставался в окрестностях Самарканда до мая, а потом перебазировал армию на летний лагерь в горы к югу от города. Ханский двор расположился в Нахшебе (Карши), прикрытом Гиссарским хребтом, в самом отрадном уголке Трансоксианы. Чингисхан счел необходимым дать продолжительный отдых армии, находившейся почти год в состоянии наивысшего напряжения сил, а корпуса Джэбэ и Джучи — даже более года. Теперь, когда пал Самарканд и Мухаммед пребывал в бегах, Чингисхан мог не опасаться сколько-нибудь серьезных полевых столкновений; укрепленные города — совсем другое дело, они подождут, а пока он не мог не воспользоваться благоприятным моментом.

Одной из самых значительных военных инициатив этого периода было вторжение в бассейн реки Амударья для подготовки важнейшей наступательной операции в будущем году. Возможно, противник предполагал, что Амударья, широкая река протяженностью 1500 миль (ее русло почти параллельно руслу Сырдарьи) будет серьезным препятствием для монголов, но они с легкостью ее преодолели на деревянных плотах, привязав себя и свои пожитки к лошадям[1418]. Потом они приступили к детальному обследованию Амударьи, показавшейся ветеранам кампании в Китае очень похожей на Хуанхэ[1419]. Традиционно служившая границей между тюрками и персами, Амударья славилась камнями-самоцветами, которыми изобиловали окрестные места — рубинами, лазуритом, горным хрусталем, река была судоходная в низовьях все лето, но, как и близнец Сырдарья, покрывалась льдом зимой. Много интересного можно было узнать об этой реке: например, о том, что прежде она впадала не в Аральское, а в Каспийское море, или о том, что для трансоксианцев междуречье между Амударьей и Сырдарьей было не менее значимым центром развития цивилизации, чем междуречье между Тигром и Евфратом. Для монголов важнее всего было установить самые удобные места для переправ (у Навидаха на правом берегу переправлялись через реку путешественники из Балха в Самарканд и из Самарканда в Балх)[1420].

Используя преимущества в скорости и маневре и применив фактор внезапности нападения, монголы уничтожили флотилию Мухаммеда на Оксе брандерами. Затем Чингисхан, выслушав сообщения разведывательных патрулей, отправил Джучи и Джагатая осаждать Термез на северном берегу[1421]. Сыновья, ненавидевшие друг друга, постоянно пререкались, и операция, на которую Чингисхан отвел сорок восемь часов, длилась одиннадцать дней. Настоящая беда приключилась, когда монголы, уверовав в свое превосходство, попытались захватить близлежащий мост через Амударью, но получили отпор и понесли тяжелые потери (согласно некоторым источникам, до 3000 воинов). Ничто так не злило Чингисхана, как большие потери в войсках, и, прознав о склоке между старшими сыновьями, он срочно послал Угэдэя, поручив ему прекратить свару и назначив верховным главнокомандующим[1422].

Под началом Угэдэя войска сплотились и пошли на штурм города. Завязались уличные бои, осажденные свирепо сражались за каждый дом, превращенный в блокгауз, и монголам приходилось выжигать их, забрасывая горючей смесью. Монголы прорывались через охваченные огнем развалины, ночное небо над ними пламенело от пожара, и огромное поле битвы напоминало изображение ада Иеронимом Босхом, дополненное густым зловонием, исходившим от горящих трупов. Наконец через семь дней ожесточенных схваток монголы смогли загнать уцелевших защитников города в один из кварталов. Понимая безнадежность дальнейшего сопротивления, самые знатные представители Термеза запросили условия мира, но Джучи, взбешенный потерями, потребовал от Угэдэя не идти на уступки[1423]. Итог был стандартный: воинов умертвили, ремесленников и мастеров отправили в Монголию, а женщин и детей продали в рабство. О масштабах резни можно судить по такому эпизоду, навечно вписавшемуся в монгольские исторические анналы. Некая старуха, умоляя монголов сохранить ей жизнь, пообещала вознаградить их редкостной жемчужиной внушительных размеров. Когда ее попросили показать жемчужину, она ответила, что проглотила драгоценность. Старуху на том же месте зарубили, выпотрошили и нашли жемчужину[1424]. К несчастью, с этого времени монголы не могли избавиться от подозрений, что в каждом уцелевшем во время осады человеке таится какая-нибудь драгоценность, и у них появилась склонность к тому, чтобы без лишних вопросов сразу же потрошить таких людей и отыскивать проглоченные сокровища.

Шах тем временем, испытывая панический страх, перемещался с места на место, провозглашая повсюду sauve qui peut[1425], то есть сам же сеял панику, объявляя, что война проиграна и каждый должен позаботиться о себе. Обстановка смятения и хаоса усугублялась раздором среди советников. Самые здравые полководцы советовали оставить Трансоксиану и перегруппироваться для обороны Хорасана на юге и Ирака-Аджеми (северная часть современного Ирака) на западе; в любом из этих регионов можно было бы объявить всеобщий набор рекрутов, урегулировать одновременно разногласия с халифом и призвать к священной войне с «проклятой бесовщиной»[1426]. Другие сановники настаивали на том, чтобы закрепиться в Газни в Афганистане, поскольку оттуда всегда можно уйти в Индию в случае поражения.

Мухаммед вначале решил действовать согласно второму варианту и дошел до Балха, но здесь к нему присоединился визирь, отговоривший его от этого сценария. У визиря были свои планы, которые он не раскрывал. В Ираке-Аджеми, где он собирался создать базовый лагерь, на него оказывал давление Рукн ад-Дин, сын Мухаммеда, приказавший пойти на восток и помочь отцу (в действительности хотел от него избавиться). Зная, что он может чувствовать себя в безопасности только под знаменами шаха, визирь упорно настаивал на уходе в сторону запада, и наконец шах с ним согласился[1427].

Другой сын, Джелал ад-Дин, единственно способный полководец Хорезмской империи, рассерженно отругал отца, когда узнал об этом решении, назвав иракский сценарий самым неудачным и наихудшим из всех возможных вариантов. Перестань искать редуты, крепости и «волчьи логова», убеждал его Джелал, собери армию, стой и сражайся. Это твой долг, говорил Джелал, чтобы твои подданные не злословили потом: «Они так долго облагали нас податями и данью, а теперь, похоже, бросают и отдают на съедение неверным»[1428]. Мухаммед игнорировал замечание сына, и тот еще больше разозлился, назвал отца трусом. В действительности Мухаммед уже никому не доверял, ни феодалам, ни генералам, он даже не хотел наносить поражение монголам. Этим, в частности, можно объяснить то, что он ни разу не собрал все войска для решающего сражения, а раскидал по всей территории, давая монголам возможность поочередно уничтожать их.

Своим странным поведением он раздражал многих важных персон в Афганистане, и они фактически вступили в сговор, чтобы захватить его и передать монголам в обмен на мирный договор. Один из его министров, Бадр ад-Дин, сфабриковал переписку между Чингисханом и некоторыми хорезмскими командующими, якобы просившими оказать помощь после свержения шаха, и устроил все так, чтобы копии попали в руки самым доверенным лицам в ближайшем окружении Мухаммеда. Вечером кто-то предупредил шаха о заговоре, и он ночью спешно снялся с лагеря, отправившись на запад. Панические настроения и паранойя лишь усилились. Наутро шатер, где он спал, был испещрен дырами от стрел[1429]. Снова Джелал упрашивал отца пересмотреть решение, но его доводы звучали еще менее убедительно после покушения на убийство. Мухаммед покровительственно сказал сыну, что молодежи свойственно ошибаться, добавив совершенно не к месту и без пользы замечание о том, что все, в конце концов, устанавливается звездами и разумный человек должен ждать благоприятного расположения планет[1430]. К этому времени империя уже начала распадаться на отдельные давние княжества при активном участии в этом процессе военачальников, стремившихся нарезать себе побольше земель и рассчитывавших на достижение согласия с монголами. Удивительно, но большая часть Хорасана и Хорезма (земли между Аралом и Каспием) все еще сохраняла верность шаху, поэтому он и направился сначала в Хорасан[1431].

Желая вбить клин в отношениях между Мухаммедом и его матерью, Чингисхан отправил ей послание, убеждая в том, что у него претензии только к шаху, сам же он не любит воевать с женщинами и готов договариваться о мире, если она сдаст ему свою армию. Чингисхан понимал, что эта армия способна серьезно помешать ему, если она выступит против него, когда он вторгнется в Хорасан. Теркен-хатун тогда находилась в Хиве на севере, но с явным пренебрежением отнеслась к предложению монголов. Полагая, что Чингисхан уведет свои орды, когда они насытятся грабежами в Трансоксиане, она прогнала агентов, подосланных к ней, и демонстративно казнила (утопила) всех политических заключенных, содержавшихся в тюрьмах, иными словами, всех известных ей сановников и вельмож, симпатизировавших монголам[1432].

Однако скоро и ей пришлось бежать, когда Мухаммед предупредил ее, что на севере монголов интересуют прежде всего Гургандж и Хива. Сам Мухаммед уже не мог рассчитывать на переговоры или проявление милосердия. Чингисхан предназначил для его поиска и ликвидации 20-тысячное войско. Командовали тремя туменами Джэбэ, Субэдэй, фаворит Чингисхана и его заместитель, и Тохучар, любимый зять Чингисхана[1433]. Приказы были им даны простые и ясные. Они не имели права возвращаться, не убив или не пленив прежде Мухаммеда, и должны были преследовать его неустанно и повсюду, даже если бы он «взлетел на небо»[1434]. Им запрещалось тратить время на осаду укрепленных городов, мимо которых они будут идти. Если окажут неповиновение малые города, то их необходимо разграбить и опустошить, однако предполагалось, что в основном надо будет принимать капитуляции. Если крупные города откажутся признать монгольскую власть, то их необходимо брать на заметку для разрушения в ближайшем будущем[1435].

Тем временем шах добрался до Балха в своем поспешном бегстве. Похоже, он предвосхитил тактику «выжженной земли», которую Кутузов применил против Наполеона, побуждая местное население сжигать урожаи и уничтожать домашних животных, чтобы лишить врага средств пропитания. Однако в источниках отсутствуют свидетельства того, что такие команды когда-либо давались. Шаха покинули войска, его сопровождал лишь небольшой отряд личной охраны, и он никого не мог заставить повиноваться; к тому же, большинство подданных презирали его за трусость и некомпетентность. Шах понадеялся, что Амударья будет непреодолимой преградой для преследователей или, по крайней мере, им потребуется время для возведения моста. Субэдэй и Джэбэ тем не менее нашли удобное место для переправы чуть севернее Балха, где ширина реки составляла не одну милю и более, а 450 ярдов. На этот раз они применили старый и испытанный во многих кампаниях способ переправы в несколько измененном варианте. Обычно каждый всадник переплывал реку отдельно со своим конем и бурдюком; теперь же монголы соорудили огромный плот из бурдюков и привязали его к хвостам сотен лошадей, которые вплавь и перетянули его к другому берегу[1436].

Из Балха шах отправился на запад через ущелье в горах Эльбурс в Нишапур, куда прибыл в апреле 1220 года[1437]. Он отослал обратно Джелал ад-Дина в Балх выяснять, как можно остановить монголов, но Джелал лишь узнал то, что они уже в Балхе. Когда Джэбэ и Субэдэй подошли, город сдался безропотно и выплатил полагавшуюся дань; монголы назначили губернатора и ускакали. Джелал ад-Дин примчался обратно в Нишапур и сообщил отцу, что враг идет по следам. Перепуганный Мухаммед едва успел сбежать из Нишапура, направившись в Ирак-Аджеми. Он был на грани умопомешательства, до такой степени был напуган и боялся казни, что каждую ночь спал в другом шатре. Он выехал из города с крошечной свитой и якобы на охоту, но когда стала известна правда, в Нишапуре тоже началась паника[1438]. Через двадцать четыре часа после его отъезда у ворот появились Джэбэ и Субэдэй.

Монголы преодолевали поразительные расстояния. Они проходили за день до восьмидесяти миль и, прежде чем подойти к Нишапуру, вначале вышли на юго-запад в Герат, а потом повернули на север в Мерв, с явным удовольствием приняв капитуляцию этих двух чрезвычайно важных городов[1439]. Несмотря на указы шаха, эти места изобиловали провиантом для монгольской армии. Следуя приказам Чингисхана, Джэбэ и Субэдэй обходили стороной города с мощными фортификациями. Исключение они сделали для города Заве (современный Турбат-э-Хайдари), где жители не только не открыли ворота, но и стояли на стенах, глумились и оскорбляли проходивших мимо монголов. Субэдэй не мог стерпеть наглого надругательства, вернулся и осадил крепость. Через три дня крепость пала, и Субэдэй удовлетворенно исполнил традиционный мрачный ритуал массового убийства: монголы не оставили в живых ни одного человека[1440].

Джэбе подошел к Нишапуру, преодолев за пять дней 450 миль. Он выпустил традиционную официальную прокламацию Чингисхана: город удостоится пощады, если капитулирует и выплатит дань. Жители заподозрили блеф, заявив, что согласны признать монгольского правителя, но дань не заплатят[1441]. Джэбэ не стал связываться, пошел дальше, без спешки, поджидая подхода Субэдэя. Следующей целью был Тус на северо-востоке провинции, один из самых известных и почитаемых городов древней Персии, место захоронения великого халифа Гарун аль-Рашида (умер в 809 году) и пристанище Фирдоуси, автора поэтической национальной эпопеи Ирана «Шахнаме»[1442]. Этот город, богатый и процветающий, славившийся полосатыми тканями, сказочными садами, бирюзой и сложнейшими ирригационными системами, привлекал интервентов, в числе которых был Александр Великий, захвативший Тус в 330 году до н. э. Возможно, богатство и породило высокомерие и спесь, с которой было отвергнуто в самых оскорбительных выражениях стандартное требование Субэдэя капитулировать. С ним так поступать было опасно. Он ворвался в город со своей ордой и устроил привычную оргию массовой казни и резни[1443].

Снова Джэбэ и Субэдэй разделились, и снова Субэдэй дал волю своей страсти разорять города. Из Туса он двинулся на северо-запад в Исфараин, а потом на юго-запад в Дамган, основательно разграбив оба города. Этим же маршрутом, как оказалось, бежал из Нишапура Мухаммед (когда он временно ускользнул от монголов)[1444]. Джэбэ пошел на запад, направляясь через провинцию Мазендеран в сторону Каспийского моря и опустошил города Амуль и Астрабад на южном берегу Каспия. Эта провинция примечательна многообразием ландшафта: здесь соседствуют степи, прерии, тропические джунгли, песчаные пляжи Каспия и белоснежные вершины горного массива Эльбурса.

Шах бежал в Рей вместе с Джелал ад-Дином, но, узнав о том, что монголы догоняют его, разделил семью, отослав одну часть семейства в крепость Карун, а другую — в Илаль. Грозная матушка шаха Теркен-хатун и пребывала в это время в Илале[1445]. Эта крепость могла служить спасительным убежищем: она находилась высоко в горах, и здесь всегда было много воды. Но так случилось, что вторжение монголов в Мазендеран совпало с необычайной засухой. Измученные жаждой, защитники крепости сдались Джэбэ после пятнадцатидневной осады. Джэбэ отправил Теркен-хатун и часть гарема Мухаммеда Чингисхану в зимний лагерь в Талакане, а всех детей шаха мужского пола независимо от возраста приказал предать смерти. Джагатай взял себе наложницами двух самых привлекательных дочерей шаха, остававшиеся гаремные красавицы были розданы старшим военачальникам. Теркен впоследствии была отослана в Каракорум в Монголию, где в презрении провела остаток жизни и умерла в 1233 году[1446]. К унижениям грозной шахини приложил руку сам Чингисхан. По его приказу Теркен-хатун и других узниц из семьи шаха и Джелал ад-Дина заставили идти босыми перед монгольским войском и публично оплакивать крах империи Мухаммеда с тем, чтобы все, кто мог лицезреть этот спектакль, поняли неразумность и бессмысленность противления божьей воле[1447].

Субэдэй и Джэбэ воссоединились у Рея в 450 милях от Нишапура. Рей тогда был самым большим городом в Ираке-Аджеми, прославившимся по всему Востоку шелковыми тканями и «великолепной многоцветной художественной керамикой, украшенной изящными миниатюрами»[1448]. Рей был застигнут врасплох. Монголы внезапно появились в предместьях и вломились в город, грабя и убивая, задолго до того, как жители могли понять, что на них напали и надо защищаться. Основательно разграбив город, монголы взяли в рабство всех женщин и детей[1449]. Затем Джэбэ и Субэдэй смерчем прошлись, разрушая все вокруг, широкой полосой до Хамадана и остановились лишь тогда, когда им сообщили, что шаха надо искать на северо-западе у Решта в провинции Гилян (тоже побережье Каспия). Возле Хамадана и произошло единственное и реальное сражение между монголами и воинством шаха. Джэбэ без труда сокрушил противника, ликвидировав последнее препятствие, отделявшее его от жертвы.

Поражение при Хамадане доконало шаха. Разгромленное воинство рассеялось, породив банды анархистов-разбойников, голодных и отчаявшихся мародеров, которых подданные шаха боялись больше, чем монголов. Мухаммед ушел из Решта, узнав о приближении монголов, в провинцию Казвин, где Джелал ад-Дин набрал армию численностью 30 000 человек. Теоретически он обладал силой, достаточной для сражения с Джэбэ и Субэдэем, но никакие рациональные предположения уже не могли поправить помутненную психику шаха, совершенно сломленного и растерявшегося и сохранившего только один инстинкт — спасаться бегством.

В полном отчаянии он даже замыслил попытаться сбежать к халифу в Багдад и дошел до Хамадана на западе. Но его перехватили монголы, странным и невероятным образом его не узнавшие. Колонну путников Джэбэ принял за беженцев и цинично позволил своим воинам выпустить по ним беспорядочный шквал стрел, одна из которых ранила коня Мухаммеда[1450]. Отважное животное, хромая, доставило своего никчемного хозяина к воротам Каруна.

Визирь шаха предложил уходить дальше на север — на Кавказ, где он сможет набрать десятки тысяч курдских наемников. Мухаммед заподозрил в совете визиря подвох — не собирается ли он использовать его как пешку в борьбе с политической оппозицией в своей провинции? Кроме того, подумал шах, для набора новых войск ему придется повышать налоги, а это спровоцирует восстания, для подавления которых потребуется отводить войска, и все вернется на круги своя. Есть еще одно обстоятельство, объясняющее невозможность выставить против монголов единую мощную армию: все племена, составлявшие империю, ненавидели друг друга, и удерживали их от поножовщины до 1219 года только нескончаемые победы шаха; даже в городах-крепостях гарнизоны должны были иметь равное представительство всех племен для того, чтобы предотвратить кровопролитие[1451].

Шах недолго пробыл в Каруне и выгадал целый день, распространив слухи о том, что он все еще в городе, хотя на самом деле давно уехал[1452]. После сообщения агентов о том, что они «сторожат пустую клетку», монголы вновь погнались за шахом. Ради того, чтобы замедлить погоню, Мухаммед принес в жертву свой арьергард, героически погибший в завязавшейся схватке. Он уже прошел провинцию Гилян и город Амуль, когда эмиры наконец предложили укрыться на одном из островов Каспия. Мухаммед моментально ухватился за эту идею и сразу же отплыл. Ему повезло. Как только судно отошло от берега, вслед полетели стрелы[1453].

Даже в открытом море и на свободе, пусть и временно, несчастный Мухаммед не мог избавиться от чувства напряженности и страха. Он настоял на переездах с острова на остров. Сначала это был остров Аб-э-Сугун, потом Ашурадех и затем остров напротив Абаскуна. Переезды оказались полезными. Через пару дней монголы устроили атаку на остров Аб-э-Сугун, но по прибытии обнаружили, что опоздали[1454]. Полубезумный, возбужденный, нервный и недоверчивый, а теперь и одетый в лохмотья, Мухаммед занемог от плеврита и диареи. Он стал кричать и бесноваться, говорил приближенным, все еще сохранявшим верность шаху, что хотел бы вернуться в Хорезм и «начать все сызнова». Шах расплачивался за свое пребывание и проживание всех людей, находившихся с ним, подписывая акты дарения земли обитателям острова, которые через десятилетие, к немалому удивлению собственников, принял к оплате Джелал ад-Дин[1455].

В один из моментов просветления шах отменил правонаследование сына Узлак-шаха и объявил преемником Джелал ад-Дина. Это разозлило придворных, которые рассчитывали помыкать бесхребетным Узлаком, как «бумажным тигром». Джелал был для них неприступен: прирожденный автократ, одаренный полководец и проницательный политик. Шах говорил Джелалу: «Когда человека приводят в смятение собственные поступки… бывает лучше, чтобы оборвалась нить жизни»[1456]. Наконец, заболев пневмонией, он умер 10 января 1221 года, и его похоронили на этом острове[1457]. Настолько велика была нищета, что Джелал не смог найти саван для погребения, и шаха хоронили в повседневном одеянии. Позднее Джелал перезахоронил останки отца в островной крепости, но монголы, узнав об этом, эксгумировали кости и сожгли[1458].

Проявив трусость и бестолковость во время монгольского нашествия, Мухаммед растерял все почести, завоеванные прежде хорезмшахом. Арабский историк Ибн аль-Асир тем не менее не преминул воздать ему хвалу. По его мнению, он был храбр, мужествен, высокообразован, превосходно разбирался в праве, теологии, с уважением относился к имамам[1459]. Но его неудачи и невезение особенно видны на фоне блистательных успехов Джэбэ и Субэдэя, отмеченных и Чингисханом. Великий поход монголов запятнало лишь постыдное поведение Тохучара. Он пренебрег предупреждениями тестя самовольно не грабить и не разорять города. За неповиновение великий хан разжаловал его в рядовые и приказал идти в бой в гуще простых воинов[1460].

Как бы то ни было, напрашивается такой вывод: доведя шаха до гибели, монголы лишь придавили хорезмскую змею, но не убили; будут новые битвы, будут новые сотни тысяч смертей, прежде чем Чингисхан объявит о том, что война закончилась.

Глава 11 Разорение Хорезма <empty-line/>

Пока Джэбэ и Субэдэй загоняли, как зайца, обреченного шаха, Чингисхан, ничего не зная о стремительном развитии событий, избрал очередной целью Хорезм, сердцевину владений Мухаммеда. Самарканд и Бухара недавно дополнили зачаточную империю шаха, а Хорезм — район дельты Амударьи между Аральским морем на севере, пустыней Кызылкум на востоке, пустыней Каракумы на юге и плато Устюрт на западе (перекресток современных республик Узбекистан, Казахстан и Туркменистан) — был ее основной и центральной частью. Население этого региона проявляло необычайную верность Мухаммеду и его семье и одновременно было опорой могущества его матери[1461].

Настроившись на то, чтобы приучить сыновей к битвам и кровопролитию в различных кампаниях, Чингисхан решил осенью 1220 года не участвовать в реальных сражениях и послал на север Джучи, пообещав, что Хорезм станет частью его улуса. Он пребывал в Карши (Насаф) с главной ставкой в оазисе Нахшеб, переместившись немного выше к Сали-Сараю зимой 1220/21 года. Всегда склонный к тому, чтобы прощать фаворита, он сделал вид, что забыл о неповиновении и мародерстве Тохучара, отменил разжалование в рядовые и снова назначил командующим. На этот раз ему поручалось не допустить, чтобы вражеские войска могли бежать на юг из Хорезма в Хорасан[1462]. Но задача взять Хорезм и его столицу Гургандж возлагалась на Джучи.

Для начала Чингисхан выслал вперед некоего Тайнал-нойона с 20-тысячным войском, дав задание на пути в Гургандж захватить город Хиву. Это войско добилось больших успехов, нежели главная армия Джучи, следовавшая за ним. В начале декабря 1220 года монголы взяли город после семидневной кровопролитной осады и жестоких уличных боев[1463]. Затем монголы проскакали около ста миль на северо-запад от Хивы к Гурганджу и почти довершили кампанию еще до прибытия Джучи. Применив один из своих излюбленных трюков, они выслали небольшой отряд всадников отогнать стадо коров от ворот города; хорезмийцы, естественно, не удержались от соблазна атаковать немногочисленную конницу. Монголы увели преследователей подальше от города, изобразив паническое бегство, в засаду. Завязавшаяся битва длилась с утра до полудня и закончилась, конечно, победой монголов. Преследователи повернули обратно и вошли в город через боковые ворота. Монголы пытались занять предместья, но, не имея численного превосходства, отступили.

Через два дня появился Джучи с главной армией[1464]. Он хотел уберечь город и провинцию от разрушения, поскольку уже включил их в свой улус. Однако его послание, в котором он разъяснял свои намерения и рекомендовал мирно повиноваться, было возвращено с оскорбительными комментариями[1465].

Гургандж был необыкновенно богат и красив; его благолепие с энтузиазмом описывал арабский географ и биограф Якут (Йакут) аль-Хамави (1179–1229). Город богател благодаря многим факторам: стратегическому местоположению на караванных путях, бойкой торговле рабами, процветающему сельскому хозяйству (здесь было настоящее изобилие фруктов, винограда, меда, сабзы, кунжута, лесного ореха, хлопковых и зерновых полей), многообразному ремесленничеству (изготовлялись колчаны, стрелы, мечи, кирасы и другие виды вооружения), торговле янтарем, соколами, коврами, парчой из шелка и хлопка, русскими мехами (соболь, куница, лиса, белка, горностай, ласка), а также местными шкурами и кожами — лошадей, коз, диких ослов[1466]. Помимо личной преданности семье Мухаммеда, у аборигенов имелись и другие основания для того, чтобы отстаивать свои дома и земли с оружием в руках. А для монголов город, пожалуй, был наиболее трудным для штурма: все подступы к нему были заполнены вонючими низинами и болотами — одно из последствий того, что Амударья, прежде впадавшая в Каспийское море, к наступлению XIII века переориентировалась на Арал[1467]. Монголам предстояло не только преодолевать немалые пространства грязи и болотной хляби, но и решать проблему обеспеченности метательными снарядами: окрестный ландшафт был лишен крупных камней или валунов. Им пришлось срубать тутовые деревья и выпиливать «кругляки» для катапульт. Но это было лишь временное решение. Деревянные метательные снаряды оказались малоэффективными для пробивания толстых и массивных стен Гурганджа, и Джучи должен был наладить доставку настоящих камней из других и неблизких местностей[1468].

Джучи объехал на коне вокруг стены, отмечая характерные особенности ее построения и изъяны в обороне. Он уже получил доклад разведки о моральной обстановке в городе. Эндемическая фракционность, присущая Хорезмской империи, и здесь могла оказаться полезной для монголов. Тимур-мелик, совершивший дерзкий побег, пришел в Гургандж и пытался сплотить соотечественников, но очень скоро понял тщетность своих усилий и бессмысленность борьбы против интриганства в высшем военном командовании[1469]. После смерти шаха в январе 1221 года Джелал ад-Дин со своими сторонниками перебрался через Каспий на полуостров Мангышлак и тоже пошел на восток в Гургандж. Его, как и Тимур-мелика, встревожила острейшая и безрассудная раздробленность в столице. И ему тоже немного времени понадобилось для того, чтобы увидеть пагубное влияние клики, сгруппировавшейся вокруг бывшего кронпринца Узлак-шаха и состоявшей из эмиров с севера, люто ненавидевших Джелала. После того как Узлак-хан и его клика попытались убить его и почти преуспели в этом, если бы ему вовремя не сообщили о заговоре, он решил расстаться с Гурганджем и отправился на восток через пустыню Каракумы[1470]. После его отъезда в столице наступило некоторое отрезвление, противоборствующие клики образумились, объединились и избрали султаном генерала по имени Хумар-тегин.

Начиная осаду, Джучи как обычно впереди поставил пленников, чтобы уменьшить потери своих солдат. Управляться с осадными машинами ему помогали техники, привезенные из Китая. Он попытался также вначале отвести русло реки и нарушить водоснабжение города, но трехтысячный отряд, посланный с этим заданием, попал в засаду и был изрядно побит. Незадача, постигшая монголов, несколько окрылила защитников города[1471].

Чингисхана же раздражало отсутствие хороших вестей от Джучи. В расстроенных чувствах он решил направить к нему Джагатая с большим подкреплением. Как и следовало ожидать, Джучи рассвирепел: его злило и то, что отец фактически указал ему на недотёпистость, и то, что прислали ненавистного Джагатая. В равной мере предсказуемо старшие сыновья Чингисхана начали грызться при первой же встрече. Джагатай винил Джучи в «мягкости», пробуждаемой тем, что Гургандж является его апанажем, а заодно и в непорядочности — приносит национальные интересы Монголии в жертву своим амбициям[1472]. Боорчу, «глаза и уши» Чингисхана, докладывал ему, что братья в большей мере увлечены не осадой крепости, а борьбой друг с другом.

Согласно одной из легенд, Джучи вызвал Джагатая на поединок и схватка якобы уже началась, когда о «дуэли» узнал Боорчу. Он помчался на место происшествия, но смог разнять «дуэлянтов» только после предъявления грамоты полномочного представителя Чингисхана, предписывавшей повиноваться приказам Боорчу так, как если бы они исходили от самого великого хана. В любом случае, известно, что перебранка или потасовка между братьями вылилась в реальную драку между их сподвижниками и с жертвами с обеих сторон[1473].

Ярость Чингисхана, когда ему донесли о баталии, не знала границ. За время этой кампании он уже насмотрелся свар между сыновьями. Хулан уговаривала его не тянуть и разрешить наконец проблему правопреемства на случай непредвиденного развития событий. Он прислушался к ее совету и назначил Угэдэя своим преемником. Затем Чингисхан отправил Угэдэя главнокомандующим в Гургандж и дал строгие наказы старшим сыновьям признать его правомочным преемником и во всем ему подчиняться; надо сказать, что Угэдэй привел с собой 20-тысячное войско[1474]. Джагатай вроде бы остался доволен решением отца: во-первых, его радовало, что ненавистный Джучи не будет наследником империи, а, во-вторых, он обожал Угэдэя. Джучи же втайне разозлился. Ему был нанесен двойной удар: его фактически сняли с поста командующего осадой Гурганджа и лишили прав первородства. Затаенная ненависть Джучи к Чингисхану еще больше возросла. Тем не менее, Чингисхан сделал правильный выбор. Монголы уже начали падать духом из-за неспособности сокрушить стены города и постоянных склок между Джучи и Джагатаем. Появление Угэдэя с мощным подкреплением приободрило войска[1475].

Угэдэй начал с того, что возобновил попытки отвести Амударью и перекрыть водоснабжение города, хотя агентура и сообщала о том, что жители Гурганджа прорыли множество колодцев и создали огромный резервуар воды. Тем временем у Хумар-тегина сдали нервы при виде бессчетной и все увеличивающейся орды монголов у города, забрасывающих стены горящими снарядами, и он отправил посыльных выяснять условия капитуляции. Горожане-патриоты, узнав об этом, возмутились и свергли султана[1476].

Хотя город продолжал оказывать упорное сопротивление, инициативой постепенно завладели монголы. Угэдэй выслал вперед пленников засыпать рвы: они делали это ценою своей жизни десять дней, зато Угэдэй теперь мог подойти под самые стены и делать подкопы по всему периметру. Наконец, почувствовав усталость и вялость в обороне города, Угэдэй дал приказ начать решающий штурм. Под прикрытием огневой завесы из горящей нефти монгольские коммандос поднялись по стене, водрузив свои штандарты[1477]. С этого плацдарма они и пробивали себе путь в город на протяжении семи дней почти непрерывных уличных рукопашных боев за каждый дом.

В апреле 1221 года город все-таки запросил условия капитуляции, при этом посланник от себя добавил, что осажденные достаточно натерпелись лиха от монгольского бича. Джучи, не забывший жертвы, понесенные 3-тысячным отрядом, посланным отводить Сырдарью, ответил посланнику: до сего времени мыкаться приходилось монголам, но теперь и вы хлебнете горя[1478]. Он объявил условия капитуляции. Все жители до последнего человека должны были выйти из города. Ремесленников и мастеров отобрали и отвели в сторону, всех остальных горожан, включая женщин и детей, согнали как скот в стадо на убой; исключение было сделано для девиц, пригодных для использования наложницами или для продажи в рабство. Затем началась резня. Можно не брать на веру данные средневековых хронистов о том, что каждому монголу предназначалось убить двадцать четыре человека, но не вызывает никаких сомнений то, что бойня была страшная. Вряд ли можно сомневаться в достоверности и такой детали изощренного надругательства. Монголы вначале заставляли женщин раздеться донага и мутузить друг друга кулаками на потеху войскам, а потом, когда это зрелище им наскучило, всех изрубили[1479].

Победители затем должным образом разграбили Гургандж, сполна насытившись мародерством и на pièce de résistance[1480] открыли плотины, сдерживавшие воду Амударьи в городе — согласно некоторым источникам, они самостийно взорвались. Моментально взбухшие волны цунами поглотили город. Все здания были сметены, немногие уцелевшие беглецы, прятавшиеся в них, утонули. Сообщалось: если после нападения монголов обыкновенно могли выжить несколько десятков человек, то в Гургандже погибли все[1481].

После разрушения Гурганджа Угэдэй с братьями постарались сровнять с землей весь Хорезм. Опустошенная провинция уже не могла служить опорой для Джелал ад-Дина или какого-либо другого верного сподвижника шаха, но она потеряла и былую экономическую значимость; лишь впоследствии монголы поняли, что было бы разумнее не убивать, а сохранить жизнь людям, чтобы они могли трудиться и платить подати[1482]. Как бы то ни было, бойня в Гургандже дала повод исследователям обозначить ею зарождение новой эры человекоубийства, характеризующегося особой чудовищностью и масштабностью, и это представление лишь подтвердится новыми массовыми убийствами, в сравнении с которыми померкнут преступления 1221 года. В арабском мире Чингисхана будут называть не иначе как «проклятием». Ибн аль-Асир писал о разорении Хорезма: «Ничего подобного не случалось ни в древности, ни в наше время»[1483].

Чингисхан, конечно, совершенно не задумывался о своей репутации для истории. Его больше беспокоило то, как тяжело шла осада Гурганджа, которую монголы смогли завершить только через пять месяцев и лишь после «накачивания» войск подкреплениями.

Вдобавок, его снова огорчил Тохучар. Зять сначала успешно завладел городом Ниса, но его перехитрил Джелал ад-Дин, появившийся внезапно из пустыни Каракумы и перебивший весь гарнизон из семисот воинов, оставленный Тохучаром; в битве погибли и двое братьев Тохучара[1484]. Форсированным маршем Джелал ад-Дин дошел до Нишапура и направился к Газни в восточном Афганистане. Тохучар спешно попытался взять Нишапур, но потерпел неудачу и погиб. Его заместитель Боркей предпринял еще одну попытку захватить Нишапур; ему тоже дали по рукам, и он ограничился штурмом более доступного города Сабзавара, который и был взят через три дня осады[1485]. Получив печальные известия о гибели Тохучара, Чингисхан позабыл все его проступки и просчеты, грустил и говорил приближенным, что Нишапур дорого заплатит за смерть фаворита.

Потом пришли неприятные вести из Гурганджа. Оказалось, что после разграбления города Угэдэй, Джагатай и Джучи поделили колоссальную добычу между собой и не послали, как положено, причитавшуюся десятину Чингисхану. Поведение сыновей было возмутительное, на грани предательства, и Чингисхан, назвав их «подлецами», в гневе решил предать всех троих смертной казни[1486]. Когда дело дошло до суда, он три дня отказывал им в аудиенции и держал в состоянии нервозной неопределенности. За сыновей вступились Боорчу и Шиги-Хутуху. Вместе с тремя колчаноносцами они охладили пыл Чингисхана и отговорили от совершения детоубийства, доказывая, что сыновья все еще очень неразумные и своевольные молодые люди, и «их, как соколят, надо учить». Чингисхан, видимо, все-таки был отходчив, хотя бы в отношении детей. Поостыв, он согласился с мудрыми замечаниями советников и даже возвысил их в чинах[1487].

Большую часть 1220 года кони и резервы Чингисхана отдыхали, но в 1221 году он решил покончить с Джелал ад-Дином в Афганистане. Он намеревался перейти через реку Вахш и горы Гиндукуш у Баглана и дойти до крепости Таликан, поэтому для него имело смысл сопровождать Толуя до Балха, первой монгольской жертвы в Хорасане. В январе 1221 года Чингисхан перешел Амударью у Термеза, который уже был взят монголами ранее: сюда и прибыла депутация из Балха, сообщившая, что город готов пасть ниц без сопротивления[1488].

Чингисхан занял и привычно объехал город. Дома в нем, как и во многих других здешних поселениях, были сложены из обожженного на солнце кирпича, вода подавалась из разветвленной ирригационной системы арыков, которая орошала также виноградники, сады, поля сахарного тростника. Это был важный религиозный центр, его даже называли Меккой Персии. Балх был окружен тремя концентрическими стенами с тринадцатью воротами, но своей роскошью и богатствами постоянно привлекал мародеров всякого рода. Помимо монголов, его грабили в 1155 году кочевники-тюрки, а 1389 году сюда нагрянет Тамерлан[1489]. Чингисхану казалось, что такой богатый и густонаселенный город не может оставаться в тылу, когда он уйдет на восток в поисках Джелал ад-Дина, и он решил нарушить свои правила и проигнорировать заявленную готовность сдаться без боя.

Важно не забывать о том, что на решения Чингисхана не могли не влиять его постоянная озабоченность малочисленностью своих войск и стремление избежать тяжелых потерь. В его подсознании всегда присутствовало инстинктивное желание сократить потенциальное численное неравенство умерщвлением тех, кто проявлял строптивость и не сдавался; так он поступал в отношении тайджиутов, татар, меркитов, кереитов, цзиньцев, всех своих врагов; если его войска и сохраняли жизнь пленникам, то лишь для того, чтобы использовать их в качестве «живого щита»[1490]. В его решениях и действиях прагматизм перевешивал гуманность, и несчастные обитатели Балха не стали исключением из правил. Чингисхан потребовал, чтобы имущие граждане вышли из города якобы для оценки податей, которые они должны заплатить завоевателям, и затем приказал их убить, полагая, что таким образом будет уничтожен потенциал для восстания или мятежа[1491]. Он мог заглушить какие-либо рудименты совести осознанием того, что не приказал убить всех жителей, как это обычно делалось, когда город отказывался сдаваться, а лишь ограничился «рутинным» разорением Балха.

Затем они расстались: Чингисхан направился в Афганистан, а Толуй — довершать завоевание Хорасана. Но прежде чем распрощаться, отец дал младшему сыну ясные и холодящие душу наставления. При малейших признаках неповиновения он обязывался убивать всех без исключения и без пощады. Если город изъявит готовность капитулировать, то Толуй должен сам принимать наиболее оптимальное решение с учетом главного фактора — численности противника[1492]. Чингисхан поставил перед Толуем нелегкую задачу. Хорасан состоял в основном из степей с редкими рощицами ильма и тополя, перемежавшихся оазисами и заканчивавшихся пустыней посередине Персидского (Иранского) плато. Жить здесь было тяжело, а за пределами городов и оазисов — невозможно, поскольку только лишь сложнейшие оросительные системы подавали воду для садов, виноградников, полей риса и проса, для парков и фруктовых насаждений в городах.

Освободившись от отцовской опеки, Толуй решил пойти на северо-запад и осадить Мерв, увлекшись этим городом по докладам разведки. Это был действительно один из самых больших городов мира тех времен, с населением около 200 000 человек, архитектурным шедевром, уступавшим по значимости в империи хорезмшаха, пожалуй, только Бухаре. Как и Бухара, он был богат и в избытке обеспечен источниками наращивания богатства[1493]. Город арабских сказок «Тысячи и одной ночи», располагавшийся на плодородной равнине в оазисе нижнего течения реки Мургаб, славился шелковыми и тонкими хлопчатобумажными тканями, художественной керамикой и коврами. Он был одним из узловых центров Великого шелкового пути: отсюда шли дороги на северо-запад в Нису (близ современного Ашгабата), на запад в Астрабад (Горган) у Каспийского моря, на север в Хиву (Хорезм), на юг через Герат к Персидскому заливу и на юго-запад через Нишапур в Ирак-Аджеми и Месопотамию. По Шелковому пути уже перемещался поток товаров между Византией, Индией и Арабским халифатом (позднее в составе Монгольской империи к этому потоку подключатся Россия и Европа)[1494]. В Мерв, где было множество искусных ткачей, гончаров и медников, тянулись караваны со всего Ближнего и Среднего Востока. Его самой заметной достопримечательностью была гробница султана Санджара с бирюзовым куполом, видневшимся издалека.

Город обеспечивала водой река Мургаб[1495]. Южнее города плотины и дамбы, облицованные деревом, препятствовали ей изменить русло или выйти из берегов. В трех милях к югу от Мерва река запруживалась огромным круглым озером, от которого радиально отводись четыре канала, подававшие воду в различные кварталы и предместья; уровень воды в озере регулировался шлюзами. В половодье шлюзы открывались, вода распределялась согласно установленным правилам, и это обычно давало повод для празднования и совершения обряда благодарения[1496]. Всей системой водоснабжения заведовал особый чиновник — мираб, имевший, согласно некоторым сообщениям, даже больше власти, чем градоначальник. В его подчинении было 12 000 человек, обеспечивавших бесперебойную работу всей системы, в том числе и триста водолазов, ремонтировавших в случае надобности дамбы, для чего они располагали необходимым запасом древесины. На дамбах были установлены водомерные рейки; самый высокий подъем воды был зафиксирован в пределах «шестидесяти ячменных зерен»[1497], тогда как во время засухи она поднималась выше самого низкого уровня всего на «шесть зерен». Мираб возглавлял гидрологическую иерархию. Он персонально отвечал за поддержание в рабочем состоянии каналов; чиновники, называвшиеся бандбанами (или варкбанами), следили за состоянием дамб и руководили водолазами; в ведении джуйбанов были отводящие арыки; аб-андазы («водомеры») контролировали поступление воды из верховья[1498]. На ирригационных сооружениях часто использовался коллективный труд, получивший общее название «хашар»[1499]. Монголы многое переняли из ирригационной практики покоренных народов и, став хозяевами империи, сами возводили плотины, дамбы, многоступенчатые системы орошения в Иране и в Средней Азии[1500].

Возможно, Толуй и не тронул бы этот сказочный город, если бы он смиренно заявил о капитуляции. Но этого не случилось. Когда возле города появились Субэдэй и Джэбэ, преследовавшие шаха, граждане, похоже, разделились в своем отношении к монголам. Мухаммед тогда приказал войскам, находившимся за стенами, отступить в ближайшую крепость Марага, а гражданам посоветовал смириться. Генералы почувствовали себя неуютно в Мараге и вернулись с войсками в Мерв, усилив позиции лагеря, настроенного против монголов. Партию мира, тоже влиятельную, возглавлял муфтий, но его обвинили в предательстве и казнили[1501]. Субэдэй и Джэбэ попытались уговорить Мерв мирно повиноваться, соблазняя великодушными посулами, но партия войны подвергла пыткам посланников, выведав у них истинные замыслы монголов, и казнила. После того как Джэбэ и Субэдей, исполняя приказ Чингисхана, не стали упорствовать и продолжили погоню за шахом, горожане впали в эйфорию самодовольства и высокомерия, и они действительно перепугались, увидев возле города огромную орду Толуя. По оценкам хронистов-современников, она насчитывала 70 000 человек — явное преувеличение — хотя воинство Толуя, в любом случае, было внушительное и устрашающее, особенно если учесть то, как много в нем было пленников[1502].

Толуй начал с того, что предпринял стремительную ложную кавалерийскую атаку, выманил из-за стен 10-тысячную отборную тюркскую конницу в засаду и почти всю уничтожил. На следующий день он объехал вокруг стен и понял, что оборона города уязвима. Но партия войны в Мерве по-прежнему доминировала и даже совершила две дерзкие вылазки, которые монголы без труда отбили[1503]. Через неделю осажденные запросили условия капитуляции, отправив посланников к Толую. Он пообещал, что всем сохранит жизнь и не позволит грабежей, если город капитулирует так, как надо. Но Толуй потребовал прислать вторую делегацию, состоящую только из знатных горожан, а когда они оказались в его власти, приказал всех казнить гарротой, прежде вызнав у них под пытками имена двухсот самых богатых граждан[1504]. Потом Толуй повелел, чтобы все, кто желает добровольно сдаться монголам, вышли из города, забрав с собой самые ценные вещи; особое обхождение он пообещал мастерам-ремесленникам и двумстам поименованным плутократам. Исход жителей из города, как свидетельствуют хроники, длился четыре дня, после чего Толуй осмотрел смиренный и печальный строй людей со скарбом в руках, уселся в золотое кресло и приказал начать массовую резню[1505]. В живых не остался ни один человек, вышедший на поле из города. Монголы обезглавили всех солдат гарнизона, каждый монгол якобы должен быть умертвить по четыре человека. Согласно одному сообщению, резня продолжалась четыре дня и четыре ночи. Двести плутократов жестоко пытали, чтобы узнать, где у них спрятаны сокровища.

Затем Мерв был разграблен и выпотрошен, стены и цитадель монголы сровняли с землей, разрушили и гробницу султана Санджара в поисках спрятанных сокровищ[1506]. С начала осады и до отбытия Толуя прошли три ужасные недели. Думая, что враги ушли, из подвалов и тайных укрытий выбрались около пяти тысяч беглецов, но коварные монголы словно ожидали этого, вернулись и перебили бедолаг. Некоторые историки предполагают, будто Толуй заподозрил, что не все жители Мерва были убиты, другие считают, что беглецам просто-напросто не повезло: арьергард задержался в развалинах города и случайно увидел, как они выходили из подземелий[1507].

К одному из самых значительных непредвиденных последствий разорения Мерва можно отнести зарождение османской династии Турции. Она была основана кланом тюркских Огузов, в 1155 году опустошивших Балх и привыкших потом пасти свои стада возле Мерва: они настолько испугались нашествия монголов, что в панике откочевали в Малую Азию[1508]. Другое, более близкое по времени последствие заключалось в том, что тюрки, успевшие сбежать из Мерва перед нападением монголов, теперь жаждали мщения, формировали партизанские отряды и обрушивались на воинство Толуя по всему маршруту его передвижения[1509].

Прежде чем повернуть на юг к Нишапуру, Толуй отправил один из корпусов осаждать Нису, крепость с десятью воротами, самый северный город Хорасана, расположенный на южной кромке пустыни Каракумы, являющейся одновременно и северным склоном Копетдага, где зеленая растительность соседствует с песками пустыни Туркменистана. Дело в том, что Ниса в 1220 году покорилась Тохучару, но потом Джелал ад-Дин перебил гарнизон, оставленный там монголами. В битве стрелой был убит и Боркэ, близкий друг Толуя. Теперь Толуй решил отомстить за товарища.

Монголы выстроились в свой привычный боевой порядок: впереди стояли пленные, которые должны были принять на себя основной удар, а за ними располагались двадцать катапульт, чтобы забрасывать противника через их головы метательными снарядами. Через пятнадцать дней требушеты пробили огромную брешь, монголы ночью прорвались в город и за несколько часов стали его хозяевами. Всех жителей вывели из города и заставили каждого связать руки соседа за его спиной. Потом их всех — мужчин, женщин, детей — сразили наповал шквалом стрел. Сведения о 70 000 жертв массовой бойни в Нисе и на севере провинции, приведенные некоторыми хрониками тех времен, вряд ли заслуживают того, чтобы сомневаться в их достоверности[1510].

В Нишапур из Нисы дорога вела почти строго на юг; монгольский корпус, воодушевленный победой, отправился догонять Толуя, неспешно уже двенадцатый день продвигавшегося из Мерва[1511]. У Толуя был приказ от Чингисхана жестоко отомстить за смерть Тохучара, но и вообще надо было отстоять реноме монгольского воинства: Нишапур отбрил армию Тохучара в ноябре 1220 года и, похоже, его отношение к монголам изменилось в худшую сторону с того дня, когда город не проявил никакой злобы к войскам Джэбэ и Субэдэя, преследовавшим шаха[1512].

Нишапур, город великого поэта и эрудита Омара Хайяма, философов-теологов и суфизма, был столь же богат и красочен. Здесь тоже выращивались рис, злаки, хлопок, и он особенно славился своими коврами, художественной керамикой, каменными сосудами, изысканными тканями, своими медниками и стеклодувами, рудниками бирюзы в предместьях, роскошными особняками и садами. Возможно, самый красивый город Ирана и, без сомнения, самый красивый город в империи Мухаммеда, Нишапур с населением около 170 000 человек изобиловал водой: в нем насчитывалось двенадцать каналов и семьдесят водяных мельниц[1513]. Он дважды подвергался разрушениям — тюрками-огузами в 1153 году и не так давно землетрясением в 1208-м, но несчастные жители Нишапура даже не подозревали, какое еще более страшное бедствие скоро обрушится на них. Когда горожане увидели колоссальное воинство Толуя, они сразу же отправили к нему посольство, состоявшее из имамов и олигархов, узнавать условия сдачи на милость победителя, но Толуй, связанный по рукам и ногам гневом Чингисхана и жаждой мщения за смерть Тохучара, не мог им ничего пообещать. Да и сами жители города уже провинились перед монголами. Еще до прибытия Толуя они нападали на монгольские дозоры и разведывательные отряды. Об особой свирепости налета на Нишапур говорит хотя бы тот факт, что монголы взяли его за три дня, тогда как на завоевание Мерва они потратили три недели[1514].

Битва за Нишапур (апрель 1221 года) началась яростным артобстрелом противниками друг друга. У защитников имелось 3000 баллист для пуска дротиков и 500 катапульт, а монголы подвели такое же количество баллист, 300 катапульт и 700 требушетов для забрасывания снарядов с нафтой, плюс 4000 лестниц, 250 000 огромных камней и 2500 мешков земли для засыпания рвов[1515]. Полномасштабный обстрел города длился весь день и всю ночь: за это время в стенах были сделаны шестьдесят шесть проломов. 10-тысячному войску монголов понадобилось всего двадцать четыре часа для того, чтобы рассеяться по улицам и завязать рукопашные бои[1516].

Сражение в городе началось в среду и завершилось к наступлению ночи в пятницу. Поскольку с каждым часом в проемы проникало все больше монгольских войск, исход битвы был предрешен. Утром в субботу улицы прочесывались особыми командами убийц, среди которых была и команда, возглавлявшаяся вдовой Тохучара, обезумевшей от ненависти и жажды мщения. Массовая бойня продолжалась полных четыре дня. Как и в Мерве, некоторым жителям удалось спрятаться в развалинах и среди тел погибших сограждан, в большинстве своем они были обнаружены монголами и казнены (Толуй, наученный тактикой выживания, примененной неприятелем в Мерве, оставил команду убийц, когда уходил из Нишапура; умерщвление осуществлялось отсечением головы)[1517]. Горожане, сумевшие не попасться на глаза монголам, все равно потом умерли от голода и жажды в пещерах и подземельях[1518]. Монголы соорудили три пирамиды из черепов — отдельно мужчин, женщин и детей. Повинуясь приказу Чингисхана не оставить ни одной живой души, убийцы заодно истребили собак, кошек и крыс. Из 170-тысячного населения уцелели только четыреста отобранных монголами мастеров и ремесленников.

Разгорячившись, монголы подошли к соседнему городу Тус и тоже его полностью разорили. В азарте опустошения они разрушили и разграбили мавзолей Гаруна аль-Рашида[1519], самого прославленного халифа, увековеченного сказками «Тысяча и одна ночь». Этот акт вандализма предоставляет нам наиболее яркий пример преступных деяний, совершенных против персидской цивилизации в Хорасане за три месяца — в ее сердцевине. Если Нишапур дал миру великого Омара Хаяма, то Тус мы знаем по именам Фирдоуси, поэта, и аль-Газали, философа[1520].

Лишь одно проявление гуманизма сохранилось в исторической памяти об этом периоде. Желая умиротворить монголов, правитель Тебриза, располагавшегося западнее Каспия, то есть в сфере военной активности Джэбэ и Субэдэя, а не Толуя, послал им мазь для облегчения зуда от укуса насекомых. Это снадобье произвело на Толуя столь сильное впечатление, что он выпустил общий приказ не причинять Тебризу вреда, если город сдастся мирно[1521].

Нишапур был самым западным городом, до которого докатился террор Толуя. Отсюда монголы двинулись на юго-восток в Герат, живописный оазис посередине 125-мильной полосы степей и пустынь, тянувшейся по долине Харируд (пять дней марша от Нишапура). Город, тоже славившийся коврами, стоял у реки, обрамленной тополями и змеистыми соснами Алеппо, в окружении горных склонов, усеянных деревнями, полями злаков, виноградниками, садами и огородами[1522]. Толуй отправил посланника с требованием незамедлительной капитуляции, но правитель Герата убил гонца и прислал оскорбительно наглый ответ. Последовала десятидневная осада, сопровождавшаяся канонадой катапульт и баллист, внезапными вылазками и рукопашными схватками. В одной из таких схваток погиб правитель города, и партия мира в Герате взяла верх над сторонниками войны[1523]. Толуй пообещал проявить милосердие, если город капитулирует без дальнейших промедлений. Монгольские обещания обычно ничего не значили, но в данном случае Толуй, склонный поддаваться настроению, в процессе осады проникнулся симпатией к этому городу, его местоположению и окружающей природе[1524]. Когда Герат формально капитулировал, Толуй приказал предать смерти 12 000 солдат гарнизона и всех известных сторонников Джелал ад-Дина. Затем он назначал монгольского градоначальника и военного коменданта и отправился на северо-восток, чтобы воссоединиться с Чингисханом и своими братьями в афганском Таликане[1525].

В сравнении с блистательными успехами в Фергане, Трансоксиане, Хорезме и Хорасане кампания в Гиндукуше могла показаться незадачливой: она состояла из отдельных ожесточенных схваток, затяжных осад и битв на истощение противника. Отчасти это объяснялось иным строением крепостей Среднего Востока и Китая. Города в империи шаха имели мощные фортификации и цитадели. Если такие города обойти стороной, то они могли серьезно затруднить контроль территорий и свободу передвижения, а в Гиндукуше, в отличие от Хорасана, эти твердыни располагались на близком расстоянии друг от друга и могли создавать помехи противнику во взаимодействии[1526].

Другим важным фактором был несомненный полководческий дар (и везение) Джелал ад-Дина. На протяжении длительного времени фортуна явно к нему благоволила. Он ушел из предместья Шадьях в Нишапуре за час до появления монголов, а потом отделался от преследователей, поставив отборные войска у восточной развилки дорог. Пока они сдерживали врага, принуждая избрать не тот поворот, Джелал ад-Дин бежал по другой дорожной развилке[1527]. Монголы вскоре поняли свою ошибку, переформировались и снова оказались у него на хвосте. Он не смог сделать остановку в Зозане, как планировал вначале, поскольку враг был слишком близко, и поспешил скрыться в направлении городов Мабарнабад и Йездавьях, располагавшихся в семидесяти пяти милях к юго-западу от Герата. Здесь монголы прекратили преследование: либо потеряли след, либо их отозвал Чингисхан[1528]. Прибыв в Газни, Джелал ад-Дин увидел, что его ожидает огромная рать преданных соотечественников — 50 000 человек; еще больше людей пошло под его знамена, когда они поняли, что сын шаха готов возглавить сопротивление монголам. Самым значительным прибавлением было 30-тысячное войско ветеранов Тимур-мелика. Общая численность армии Джелал ад-Дина теперь составляла 70 000–80 000 человек, вполне достаточно для битвы с монголами[1529].

Чингисхан тем временем готовился к афганской кампании. Монголы цинично обучали молодых персов и тюрок тому, как идти на штурм своих же крепостей в авангарде монгольских войск, зная, что они встретят смерть от стрел соотечественников, если пойдут вперед, или от стрел монголов, если попятятся назад. И Чингисхан не собирался совершать ошибку, которую допустил в далеком будущем Наполеон по отношению к своей «старой гвардии»: он ее берег и не использовал, а когда в силу необходимости ввел в действие при Ватерлоо, она его подвела. Опасаясь, что резервы, рассредоточенные в парках и садах между Бухарой и Самаркандом, давно не участвовали в боевых действиях, возможно, «покрылись ржавчиной» или размякли и даже, как ему докладывали, погрязли в телесных удовольствиях, приказал устроить грандиозную охоту на всю дичь на огромной территории где-то в горной местности возле Термеза и под его персональным надзором[1530]. Похоже, Джучи, все еще пребывавший в немилости после фиаско при Гургандже, не принимал участия в этом мероприятии, но позднее присоединился к отцу, исправился, коленопреклоненно попросил прощения и преподнес отцу баснословный дар — 100 000 лошадей; при этом 20 000 из них были специально подобраны по мастям: вороные, гнедые, каштановые, пегие, серые. Чингисхан был искренне польщен: во-первых, он любил лошадей, а, во-вторых, ему остро их не хватало для конницы. Хотя он повысил сына в чине и простил ему все грехи, между ними все еще сохранялась остаточная неприязнь. Чингисхан объявил, что старший сын не будет сопровождать его в афганском походе. Джучи, досадуя, отправился в свой улус[1531].

Афганская стратегия Чингисхана заключалась в том, чтобы одновременно начинать осаду трех или четырех крепостей, создавая видимость растянутости своих сил и провоцируя нападение Джелал ад-Дина, а затем применить излюбленный прием молниеносной концентрации войск. Первой мишенью он избрал Таликан, располагавшийся на северной стороне Гиндукуша и южнее Амударьи. Толуй должен был подойти к нему после завершения зачистки городов Хорасана. Таликан держался шесть месяцев. Монголы, используя пленников, соорудили крепостной вал вровень с городскими стенами и задействовали все стенобитные и метательные орудия, чтобы принудить город к повиновению. Понимая неизбежность краха, гарнизон предпринял массовый исход из крепости: конница в основном пробилась, но пехоту монголы искромсали. Чингисхан, взбешенный стойкостью защитников крепости, приказал предать смерти все, что способно дышать и передвигаться[1532].

Но Таликан был лишь первым серьезным осложнением в череде долгих и мучительных осад, длившихся шесть и более месяцев[1533]. Упорное сопротивление, продолжавшееся около месяца, оказал Керднан и тоже был наказан истреблением жителей. Потом пришли вести о гибели любимого внука Мутугэна, сына Джагатая: его убили стрелой при осаде Бамиана на дальнем юго-западе. Поручив заместителям дальнейшее завоевание Таликана, опечаленный Чингисхан перешел через Гиндукуш, чтобы лично руководить осадой Бамиана. Город скоро пал, и в отместку Чингисхан издал аналогичное приказание вырезать и людей, и всю живность. Не избежали смерти даже рептилии и их детеныши. Бамиан прозвали «про́клятым городом», и он долгое время оставался необитаемым[1534].

Смерть Мутугэна в очередной раз привела Чингисхана в состояние нарушенной психики, которое можно определить как психологический садизм или в более простом варианте как злоупотребление властью неуравновешенным самодержцем. Когда Джагатай приехал в Бамиан и, не обнаружив там Мутугэна, спросил — где его сын? — Чингисхан отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Через несколько дней Чингисхан, сидя за столом вместе с Толуем, Угэдэем и Джагатаем, заговорил вдруг о вероломстве и в упор посмотрел на Джагатая. Зная, как легко можно прогневить отца, Джагатай начал доказывать, что он скорее умрет, но никогда не посмеет перечить великому хану, потом опустился на колени и стал просить прощения за все проступки, какие он когда-либо невольно совершил. Чингисхан после этого холодно и сурово сказал, что Мутугэн мертв, добавив: «Но я запрещаю тебе проливать слезы, скорбеть или печалиться каким-либо иным образом»[1535]. Эти слова было странно и нелепо слышать от человека, всегда без стеснения и жалостливо оплакивавшего смерть кого-либо из фаворитов, но Джагатай повиновался. Оглушенный горем, он задавил в себе обиду на отца и дал волю своим переживаниям лишь после завершения обеда, оставшись наедине с собой[1536].

Неожиданно Джелал ад-Дин напомнил о себе, выдвинулся из Газни в северном направлении и напал у реки Панджшир на монгольский передовой отряд численностью порядка семисот человек, многих убил, а остальных обратил в бегство. Монголы переправились через реку и попытались заманить Джелала для рандеву с главными силами, применив испытанный маневр ложного отступления, но Джелал ад-Дин не поддался на провокацию и демонстративно разрушил мост, возведенный монголами. Стычка закончилась тем, что противники стояли на разных берегах реки и пускали друг в друга стрелы[1537].

Когда о поражении донесли Чингисхану, он рассвирепел от оскорбления, нанесенного монгольской армии, и приказал Шиги-Хутуху взять четыре тумена, отыскать и уничтожить Джелал ад-Дина. Два воинства сошлись возле города Парван. У Шиги-Хутуху, как сообщают источники, было 45 000–50 000 воинов, а у Джелала — шестьдесят-семьдесят тысяч. Безусловно, эти данные преувеличены, хотя соотношение сил, указывающее на численное превосходство Джелала, возможно, близко к истине[1538].

Шиги был излишне самоуверен, полагая, что для победы достаточно одной молвы об ужасах монгольских орд. Но ожесточенная битва длилась полных два дня. Джелал применил необычную тактику, заставил своих всадников спешиться, взять коней за узду и построить нечто вроде лаагера; скорее всего, уздечки прикреплялись к седлам и подпругам, чтобы всадники могли сражаться. Тучи стрел летели с обеих сторон. Монголы атаковали почти непрерывно, но люди Джелала каждый раз отбивали их налеты, демонстрируя исключительную отвагу и стойкость[1539]. Когда наступила ночь, Шиги применил старый монгольский трюк, приказав посадить на запасных лошадей десятки тысяч манекенов. Фокус почти удался: наутро офицеры Джелала, увидев перед собой невероятно возросшее войско, решили, что за ночь монголы получили значительное подкрепление. Они попытались настоять на незамедлительном отступлении, но Джелал потребовал не покидать позиции и продолжать битву. Шиги предпринял еще один массированный налет на левый фланг Джелала, которым командовал Саид ад-Дин Игхрак. Первая атака была отбита лавиной стрел, но во второй раз Шиги почти преуспел, после того как монголы заманили в ловушку до пятисот всадников Игхрака и всех убили[1540]. Джелал тогда приказал своей импровизированной пехоте снова сесть на коней и смять правый фланг Шиги. В сражении складывалась тупиковая ситуация.

Затем Джелал, улучив момент, когда битва в центре перешла в состояние неустойчивого равновесия, отправил в массированное наступление тяжелую кавалерию. Ошеломленный Шиги не смог дать достойный ответ. Опасаясь окружения, он с отрядом личной охраны вырвался из сутолоки боя и ускакал докладывать Чингисхану о поражении[1541]. Воинам, брошенным своим командиром и окруженным, оставалось или биться до последнего вздоха, или сдаться в плен и умереть под пытками, настолько изуверскими, что даже Чингисхан ужаснулся, когда ему рассказали о них.

Но победа Джелала была пирровой. Злобная перебранка вспыхнула между Игхраком и Тимур-меликом во время дележа добычи и особенно из-за обладания бесценным белым конем. Тимур-мелик фактически ударил Игхрака[1542]. Джелал ад-Дин оказался в сложном положении: если он поддержит одного из них, то другой уйдет со своим войском, и, кроме того, оба спорщика отпускали в его адрес язвительные замечания по поводу мягкости и нерешительности в руководстве. В итоге он отдал предпочтение Тимуру, в большей мере давнему союзнику. Игхрак оскорбился, обругал за неблагодарность, напомнив, что исход битвы решил разгром правого фланга Шиги. Игхрак командовал 30 000 канглы, все они молча и угрюмо, сев на коней, покинули лагерь. Одни авторы утверждают, что это произошло на рассвете, по другим данным, канглы украдкой ушли ночью, оставив зажженными костры[1543]. После ухода войска Игхрака Джелал ад-Дин уже не мог выстоять против Чингисхана в открытом сражении, и он решил перейти через Инд в Пенджаб или Синд, оставив позади войско, чтобы прикрыть отход и задержать неминуемую погоню.

Чингисхан, взбешенный первой тяжелой пощечиной, нанесенной монгольскому воинству, приказал армии совершить беспрецедентный форсированный марш без привычного вещевого обоза и с короткими остановками для приема пищи через каждые сорок восемь часов. Во время старта монголы отставали от Джелал ад-Дина на пятнадцать дней пути. Чингисхан наверстал эту разницу с поразительной скоростью, с пренебрежительной легкостью смел заградительное войско Джелала, миновал Газни и в конце сентября нагнал жертву на берегах Инда в том самом месте, где Тамерлан перейдет реку в 1399 году и разорит Дели (у Динкота вблизи современного Калабага)[1544]. Он сделал лишь одну большую остановку — в Парване, где осмотрел поле битвы вместе с Угэдэем, Толуем и Джагатаем. Для любого другого командующего наказанием за проступок могла быть только смертная казнь, но Джагатай входил в число фаворитов, и Чингисхан решил, что для него наилучшей карой будет публичное унижение. С этой же целью великий хан сознательно поручил Шиги описать топографические особенности местности.

После детального осмотра ландшафта, где его фавориту нанесли поражение, Чингисхан при всех устроил ему разнос за неверную тактику, за то, что позволил Джелалу выбирать время и место для битвы. Чингисхан сказал, что оба командующих проявили бестолковость и военную безграмотность. «Вы не знали местность, и вы оба виноваты!» — добавил великий хан желчно[1545]. Своему близкому другу Боорчу Чингисхан доверительно говорил, что Шиги испортили победы, теперь он получил горький урок и должен извлечь пользу из допущенных ошибок, и убежденно добавил: любой из его лучших генералов (Мухали, Субэдэй, Джэбэ), без сомнения, разгромил бы Джелала на этом поле биты[1546].

На Инде Чингисхан застиг Джелала врасплох на рассвете, когда он собирался переправить армию через реку. Джелала стесняли толпы беженцев, прилипших к армии, не приносивших никакой пользы, но нуждавшихся в еде. С ним находились и некоторые члены семьи, в том числе сыновья. Чингисхан хотел как можно скорее завязать сражение, жаждая захватить человека, не только унизившего Шиги, но и подвергшего чудовищным пыткам пленных монголов — разрешив, например, забивать в уши гвозди, проникавшие и в мозги[1547].

Вскоре он взял Джелала в полукольцо, прижав его к реке. У Джелала практически не оставалось реального выхода из окружения, и он начал крушить лодки, чтобы лишить своих людей возможности побега и заставить сражаться до конца. Он выдвинул вперед фланги, сам стоял позади с отборной личной гвардией численностью около 5000 воинов, а беженцы разбрелись по берегу. У него было намного меньше войск; впервые Чингисхан имел численное превосходство над противником. Джелал надеялся, что монголы будут измотаны долгим и трудным переходом и попусту растратят свои силы в атаке на мощный левый фланг, закрепившийся под отвесными скалами[1548]. Поначалу казалось, что его надежды оправдываются. Первый монгольский натиск был отбит. У Чингисхана возникла серьезная проблема: слишком много сражающихся воинов толпилось на небольшом пространстве. Это исключало применение стрел; все решалось в ближнем бою — мечами и кинжалами.

Когда совсем рассвело, Чингисхан предпринял вторую атаку — на правый фланг, где стояло войско Тимур-мелика; Тимур вскоре был вынужден отступать и был убит в рукопашной схватке[1549]. Тем временем отряд коммандос, посланный Чингисханом, взобрался по скалам за левым флангом противника и напал на него с тыла. Немало воинов погибло на кручах, но задание великого хана было выполнено: монголы смяли и левый тюркский фланг[1550]. Джелал ад-Дину уже казалось, что он видит просвет в центре монгольских рядов и вроде бы наступил благоприятный момент для ввода в бой «бессмертных», как вдруг ему донесли о катастрофе у скал. Игнорируя угрозу центру, Чингисхан двинул войска на оба фланга. Султан, в котором уживались благородное мужество и достойная сожаления жестокость, сражался до полудня, пока не понял, что битву проигрывает. Ибн аль-Асир, перефразируя, очевидно, забытую теперь поговорку, писал: «Как гнедой конь, он не мог попятиться назад, зная, что убьют, но не мог и пойти вперед с подрезанными поджилками»[1551].

Дисциплинированные монгольские войска не поддались соблазну броситься в погоню за убегавшим противником, а сгруппировались в центре вокруг Джелал ад-Дина[1552]. Джелалу ничего не оставалось, как предпринять попытку прорваться на свободу, что он и сделал вместе с семьюстами гвардейцами личной стражи, бросив на произвол судьбы беженцев. Он нанес удар по монгольскому центру, чтобы пробиться к реке. Здесь он уговорил коня подняться наверх по утесу, увертываясь от стрел, и вместе с конем с высоты шестидесяти футов прыгнул в Инд, вынырнул и поплыл дальше от берега. Его тут же понесло течением (глубина реки в этом месте, кстати, 180 футов, а скорость течения 9–10 миль в час). Проплыв по диагонали 250 ярдов, Джелал добрался до другого берега[1553]. Чингисхан, скакавший вслед за ним по берегу, все это видел и запретил лучникам пускать стрелы в голову Джелала, колыхавшуюся в речных волнах. Великий хан, не скрывая своего восхищения, громко воскликнул: «Такой сын достоин лучшего отца!»[1554]

Иная участь постигла воинов, последовавших его примеру и тоже попрыгавших в Инд. В большинстве своем они погибли от стрел монголов, стоявших на берегу, и вода в реке стала красной от крови и долго вспенивалась телами раненых, боровшихся за свою жизнь. Все воины Джелала, не сумевшие пробиться к Инду, были убиты, в том числе и особыми монгольскими отрядами, расставленными Чингисханом в засадах, на дорожных перекрестках и дорогах, идущих от реки Инд[1555]. Как человек-прагматик, лишенный сентиментальности, Чингисхан приказал убить сыновей Джелал ад-Дина и всех его родственников мужского пола.

Добравшись до берега, Джелал поскакал вверх по течению к тому месту, напротив которого прыгал в воду, и печально наблюдал за тем, как монголы крушат и грабят его лагерь. Он заблаговременно выбросил в реку все золото, серебро и драгоценности, но водолазы Чингисхана отыскали почти все трофеи. Джелал берег и холил коня, спасшего ему жизнь, до самой его кончины возле Тифлиса в 1226 году и никогда не седлал и не садился на него в знак благодарности[1556].

На берегу он сначала был один, но постепенно к нему подошли все, кто уцелел после битвы, хотя это и была лишь горстка соратников. Он обладал уникальными способностями восстанавливать силы. Очень скоро у него уже появились кони, оружие, соответствующие одеяния и 400 воинов, численность которых за считаные недели увеличилась в десять раз. Местный князек, озабоченный появлением «кукушки в своем гнезде», напал шеститысячной дружиной на импровизированное воинство «оборванцев» Джелала и потерпел сокрушительное поражение. Узнав, что монголы намерены выследить его, как прежде отца, Джелал направился в Дели. Султан отказался предоставить ему формальную защиту, не желая спровоцировать вторжение монголов в Индию. Похоже, он вообще не испытывал большой любви к заносчивому Джелалу; возможно, он также слышал историю Сэнгума Нилхи в Си Ся и не хотел ее повторять[1557]. Еще одно важное обстоятельство: султан Илтутмиш (правил в 1211–1236 годах) был верен халифу, и его возмущало враждебно-высокомерное отношение к духовному лидеру в Багдаде, проявленное и Мухаммедом II, и Джелал ад-Дином[1558]. Допущение, будто Джелал наводил страх на Илтутмиша, недостоверно и является скорее результатом фальшивой бравады самого Джелала, хотя известно, что он отдал султану в жены одну из дочерей, чтобы держать его в узде.

Джелал пробыл в Индии два года, ожидая подтверждения того, что монголы прекратили его преследование, и все это время занимался набором рекрутов, иногда отвлекаясь на то, чтобы дать отпор наскокам местных племен[1559]. Два года он скрывался в Лахоре и его окрестностях. Потом пришли вести о том, что один из братьев закрепился в Ираке, но люди там желают, чтобы Джелал возглавил их, и у Джелала появилось намерение уехать из Индии. Но лишь убедившись в том, что побережье свободно и безопасно, а Чингисхан действительно вернулся в Монголию, Джелал погрузился на борт корабля в устье Инда и отплыл в Иран (и с ним 4000 воинов), и его дальнейшая антимонгольская деятельность уже была связана с городами Шираз и Исфахан[1560].

Может показаться странным то, что вопреки обычной монгольской практике преследовать и добивать врага Чингисхан не приказал своим армиям войти в Индию. В действительности он отправил два тумена, под командованием Балы и Дорбей-Докшина, и они прошли весь Синд, опустошили провинции Лахор и Мултан и чуть было не взяли город Мултан, обстреляв его катапультами и баллистами, но их остановила несусветная летняя жара[1561].

Тот факт, что монголы не пошли дальше, дал повод абсурдным измышлениям, будто их напугали и развернули обратно местные племенные вожди, будто тяжелая кавалерия Илтутмиша оказалась сильнее монгольской конницы. Надо ли говорить о том, сколько раз эта досужая выдумка опровергалась монголами на поле боя?

А причина на самом деле простая — неисправимый прагматизм Чингисхана. Судя по источникам, Чингисхан вначале намеревался вернуться в Монголию через Бенгалию, Ассам, Гималаи и Си Ся[1562]. Планы переменились в силу многих обстоятельств. Султан Илтутмиш не разрешил монгольским армиям проходить по его территории, точно так же, как он сторонился Джелал ад-Дина. Он опасался монголов, и его отказ не был чересчур категоричным; султан не хотел злить Чингисхана, колебался, медлил с ответом, тянул время, не подтверждал и не отвергал возможность прохода по его землям[1563]. Чингисхан словно умел читать его мысли. Он понимал, что султан не хочет полномасштабной войны из-за такой мелкой и тривиальной проблемы, как поимка Джелала, великому хану она тоже была не нужна. Чингисхан знал, что такая война была бы невероятно тяжелой и чреватой большими утратами человеческих жизней, и, хотя у него не было никаких сомнений в ее исходе — разве мог султан Илтутмиш превзойти Мухаммеда или императоров Цзинь? — он представлял себе трудности похода на Дели. Во-первых, совершенно невыносимой была бы для монголов летняя жара в Индии. Если в зимнее время температура воздуха в Лахоре и Дели была в пределах 60–65 градусов по Фаренгейту[1564], то летом она могла подниматься до 90 градусов[1565] и выше. Бала и Дорбей-Докшин вернулись именно по этой причине[1566]. Вторая помеха имела прямое отношение к лошадям. Великий арабский историк и путешественник Ибн Баттута отмечал две основные трудности. Для прокорма конницы лишь одного тумена требовалось 250 тонн сена или другого фуража и 250 000 галлонов воды. В Синде и Мултане воды было предостаточно, но отсутствовал фураж[1567]. Кроме того, в Гиндукуше могла возникнуть острая проблема нехватки резервных коней: в Индии был большой спрос на степных лошадей, поэтому стремление к наживе создавало серьезное препятствие для восполнения конницы[1568]. Но самое главное — Чингисхан опасался слишком растянуть империю: ему едва хватало войск для управления уже завоеванными землями; поскольку еще не завершился набор местных коллаборационистов, на новых территориях недоставало стражей и чиновников. Все набеги в Индию совершались при недостаточной численности войск (не более 20 000 человек)[1569].

Серьезные опасения вызывала проблема здоровья войск. Уже большое число солдат страдало различными тропическими заболеваниями, прежде всего лихорадкой. Не желая подвергать риску монголов, Чингисхан повелел отправить на сбор и складирование риса огромные ватаги индусов — рабов и пленников, а затем убить их, чтобы не кормить «бесполезных» людей[1570]. Далее. Чингисхан нигде не смог бы раздобыть точные сведения о лесах, горах и джунглях, которые ему пришлось бы преодолевать в соответствии с первоначальным маршрутом[1571]. Советники тоже предлагали сосредоточиться на том, чтобы покарать тангутов: он сам поклялся уничтожить их за предательство; к тому же, по всем признакам, они собирались упредить его удар[1572]. Наконец, Чингисхан был суеверным человеком, а прорицатели говорили, что знамения и приметы неблагоприятны для индийской кампании. Обследование бараньей лопатки дало негативный результат. Вдобавок, поступили сообщения о том, что монголы, когда вошли на территорию Индии, увидели «носорога», и это обстоятельство тоже сочли плохим предвестием[1573]. Все эти свидетельства, реальные или воображаемые, и побудили Чингисхана к тому, чтобы вернуться домой знакомыми дорогами.

Но прежде чем повернуть на север, Чингисхан приказал разрешить две животрепещущие военные проблемы: усмирить Гиндукуш и заново покорить мятежный Хорасан. Вести о поражении Шиги у Парвана разнеслись по всему Хорезму, породив надежды на то, что можно сбросить иго Чингисхана. Когда великий хан узнал о том, что в некоторых провинциях Большой Монголии замышляются восстания, он отправил на родину Джагатая с внушительной армией, приказав ему идти форсированными маршами и уничтожать все на своем пути «огнем и мечом» до самых границ цзиньского Китая. Угэдэй же получил приказ опустошить всю территорию от реки Инд до Газни, чтобы у Джелала не возникало соблазна вернуться на эти земли[1574].

Чингисхан поставил перед Угэдэем непростую задачу. Крепости в Гиндукуше и Гарджистане в основном стояли на «галерках» в горах, а дожди создавали дополнительное препятствие — естественные рвы[1575]. Монголам постоянно приходилось отражать вылазки из этих твердынь, во время одного из таких дерзких налетов на монгольский базовый лагерь смельчаки смогли угнать лошадей, забрать несколько кибиток и освободить узников. Угэдэй поклялся покарать злоумышленников, но крепость держалась пятнадцать месяцев и сдалась лишь тогда, когда начался массовый каннибализм[1576].

Крепости обычно завоевывались одним и тем же методом — блокированием водоснабжения и поставок продовольствия. Брать города было проще. Газни прежде капитулировал, не сопротивляясь. Чингисхан по малопонятным причинам обвинил жителей этого города в поражении Шиги под Парваном и приказал Угэдэю полностью его разрушить. Угэдэй исполнил приказание, сровнял город с землей весной 1222 года, вырезал почти всех жителей и затем все то же самое проделал с городом Гур[1577].

Потом Угэдэй попросил у отца разрешения пойти на запад в самую южную иранскую провинцию Систан, но Чингисхан не дал на это своего согласия, сказав, что летняя жара погубит экспедицию. Тогда Угэдэй, завершив, по словам одного впечатлительного комментатора, «самую блестящую военную кампанию» (имеется в виду покорение ряда горных крепостей), встал лагерем на зимовку в верхнем течении реки Харируд[1578]. Надо думать, Угэдэй действительно подкрепил уже ставший расхожим образ монголов как людей необычайно стойких и неукротимых, но и столь же немилосердных. Показательна в этом отношении история покорения Нисы. Горстка монголов приказала горожанам выйти на ровное место и связать друг другу руки за спиной. Хотя эти люди могли одолеть монголов и бежать в горы, они смиренно повиновались и стояли беспомощно и апатично, пока монголы расстреливали их из луков[1579].

Чингисхан был доволен результатами кампании Угэдэя, но его прежде всего интересовал восставший Хорасан. Невероятно, но Мерв и Балх каким-то образом возродились, проявив строптивость, и убили правителей, полагая, что монголы завязли в Гиндукуше. Демонстрируя, по мнению Чингисхана, чудовищную неблагодарность, восстал и Герат, помилованный Толуем. Чингисхан вызвал Толуя, отчитал за проявленную мягкость и напомнил, что люди всегда воспринимают милосердие, сострадание и снисхождение как проявление слабости. Герат никогда не восстал бы, если бы в городе не осталось ни одной живой души. Чингисхан с мрачным сарказмом сказал: «Похоже, мертвые воскресли, и люди, которых я приказал убить, все еще существуют. Теперь я желаю, чтобы головы были реально отделены от туловищ»[1580].

Щадя любимчика Толуя, Чингисхан поставил во главе карательной экспедиции головореза Эльджигидея, с особенно изощренной жестокостью казнившего Джамуху. Покорение Балха и Мерва было доверено Шиги Хутуху и Дорбею. В армиях были и контингенты, набранные из воинов, уцелевших в злосчастной битве у Парвана: им предоставлялась возможность реабилитироваться подвигами в новых боях[1581]. После повреждений, нанесенных год назад, ни Балх и ни Мерв не могли оказать достойного сопротивления монголам. Оба города были без труда взяты монголами, а жители — вырезаны. Мерв лежал в руинах вплоть до XV века[1582]. В Балхе будто бы головы убитых были сложены штабелями за стенами города, а тела пожирались волками, орлами, стервятниками и мухами. Персидский историк Джувейни писал: «Долго дикие звери пировали, поедая человеческую плоть; львы мирно стояли рядом с волками, стервятники делили трапезу с орлами»[1583]. Следуя приказам Чингисхана, Шиги и Дорбей скрупулезно обследовали развалины, отыскивая уцелевших жителей, извлекали из убежищ и казнили.

Герат, избежавший массовой резни, которой подверглись другие города Хорасана, мог постоять за себя. Эльджигидей шесть месяцев осаждал город, прежде чем вошел в него (декабрь 1221 — июнь 1222 года). Обе стороны понесли тяжелые потери. Защитники города заявили, что будут сражаться до последней капли крови, но у монголов было особое преимущество, позволявшее сохранять свои жизни: Чингисхан выделил 50 000 «подсобных» ратников из числа пленных специально для того, чтобы снизить собственные потери[1584]. Чингисхан успешно применил «перекатный» метод: уцелевшие в Бухаре использовались в битве за Самарканд, уцелевшие в Самарканде отправлялись в бой против Балха, Мерва, Нишапура и т. д. В результате, несмотря на гибель десятков тысяч узников, у Чингисхана после сведения счетов с Джелал ад-Дином оставалось достаточно невольников для нового завоевания Хорасана.

Многомесячная изнурительная осада не могла не сказаться на стойкости защитников Герата. Обыкновенно в таких ситуациях появляется так называемая «партия мира», хотя вряд ли можно было бы рассчитывать на милосердие монголов. Эльджигидей выжидал, чем закончатся раздоры в городе, и, наконец, его долготерпение оправдалось. Обрушилась часть стены, непрерывно обстреливавшаяся катапультами и требушетами, и задавила несколько сотен монгольских воинов[1585]. Монголы в ярости через пролом ворвались в город, дав волю своей кровожадности. Уцелело лишь около тысячи молодых женщин, отправленных Чингисхану. Резня продолжалась неделю. Но даже после того как она закончилась, командующий Эльджигидей, испытывая неудовлетворенность, назначил двухтысячный отряд, который должен был спрятаться и выслеживать жителей, выходивших из убежищ на третий день. Их сразу же отлавливали и обезглавливали. Когда монголы наконец ушли, в живых оставалось не более сорока жителей — тех, у кого было достаточно воды и еды и кто сумел хорошо затаиться[1586].

Игхрак, полководец Джелал ад-Дина, оставленный им в Хорасане, пытался организовать местное сопротивление монголам под предводительством племенных вождей: в результате даже после завоевания крупных городов монголам надо было отвоевывать множество мелких крепостей. К примеру, осада крепости Калюн длилась шестнадцать месяцев. Монголы заблокировали ее, но противник, прислав подмогу, снял блокаду, и монголам пришлось все начинать сызнова. Как обычно, блокада сопровождалась вылазками, кровавыми рукопашными схватками. По некоторым описаниям, монголы так плотно закупорили твердыню, что даже лиса не смогла сбежать, застряв в ловушке у подножья скалы, на которой стояла крепость; бедное животное семь месяцев не могло вырваться на свободу. К завершению осады большинство защитников крепости умерли от какой-то болезни — предположительно, спровоцированной постоянным употреблением сушеного мяса, фисташек и масла. К этому времени в живых оставалось не более пятидесяти человек, у двадцати из них было заболевание, известное под названием «траншейная стопа». Выбросив золото и серебро в колодец, эти пятьдесят мучеников предприняли самоубийственную атаку на монголов в стиле «банзай»[1587].

Известен еще один пример героической защиты наскальной твердыни — Фивар: ее гарнизон почти полностью вымер от голода к тому времени, когда монголы смогли завладеть крепостью, обнаружив там живыми всего лишь семь человек[1588]. А история обороны крепости Саиф-фуд вообще напоминает сагу или легенду. Здесь гарнизон имел сорокадневный запас воды и большое стадо домашних животных, которые забивались по мере необходимости на еду. Даже при строжайшем нормировании у жителей через пятьдесят дней оставалось воды лишь на один день. Тогда было решено убить всех женщин и детей и принять мученическую смерть последней геройской атакой на врага. Но перед выходом в бой внезапно начался ливень, пополнивший резервуары воды. Много воды накопилось на крышах и шатрах, и жители наслаждались ее изобилием. Обеспечив себя водой на несколько месяцев вперед, жители Саиф-фуда были уверены в том, что продержатся до зимы, а потом снег прогонит врага. Монголы действительно сняли осаду, но на следующий год (1223) вернулись и заявили, что будут осаждать город годами, до тех пор, пока он не капитулирует[1589].

Как и следовало ожидать, появилась партия мира, которую монголы не преминули подкупить. Вскоре миротворцы, оказавшись в большинстве, взяли верх и договорились о трехдневном перемирии. Монголы надавали обещаний, сказали, что уйдут на третий день еще до окончания срока перемирия. Они одурачили жителей Саиф-фуда, применив фактически тактику троянского коня. Монголы с помпой разыграли сцену ухода, спрятав поблизости в скалах отборный полк воинов, и предложили на прощание устроить ярмарку. Народ действительно стал стекаться к назначенному месту торговли. По сигналу монголы, прятавшиеся в скалах, разом выскочили из укрытий и перебили всех, кто пришел на ярмарку, кроме трехсот самых богатых граждан, чтобы потребовать за них выкуп (хронист Джузджани приводит цифру 280). Когда горожане отказались выкупать этих людей, монголы публично их обезглавили. На следующий день монголы пошли в яростное наступление, но они переоценили эффективность резни на мнимой ярмарке. К своему удивлению, они увидели на стенах массы людей, готовых дать им отпор, и под градом огромных камней, валунов и булыжников были вынуждены отступить. Монголы на этот раз действительно опешили и отказались от дальнейших попыток взять крепость приступом. Но по очкам победа была за ними. Когда монголы ушли, жители подумали, что они вернутся с подкреплениями, и покинули Саиф-фуд. Узнав об этом, монголы сразу же ввели войска в крепость и послали Чингисхану рапорт о победе[1590].

После того как все важнейшие города, крепости и военные объекты оказались во власти монголов, империя Хорезма фактически перестала существовать. Чингисхан теперь правил империей, протянувшейся от Тихого океана, Кореи и Сибири до Каспия, Кавказа и Желтой реки. Он замышлял военный поход в Тибет, но отказался от этой идеи, когда разведка сообщила о недоступности горных перевалов Тибета[1591]. По мнению многих, если не большинства обозревателей, завоевание империи хорезмшаха было величайшим достижением Чингисхана.

Относительная легкость завоевания огромной территории позволяет задаться вопросом: почему кампания против Хорезма проходила более успешно, чем войны против цзиньского Китая? Некоторые ответы на этот вопрос вполне очевидны. Династия Цзинь пустила глубокие корни в цивилизации Китая, тогда как Мухаммед правил империей, находившейся в зачаточном состоянии, возраст которого исчислялся несколькими годами. Ко времени вторжения в Хорезм монголы уже освоили технику осад и научились обращаться с примитивными образцами огнестрельного оружия: ни то, ни другое им практически не было известно, когда они переходили через границу в Китай в 1211 году[1592]. В кампаниях Центральной Азии Чингисхан располагал более значительными людскими ресурсами и мог выставить в первых линиях наступления десятки тысяч пленных в качестве «живого щита». К этому времени монголы уже завоевали зловещую репутацию свирепых, безжалостных и неодолимых всадников, которую они еще не имели в Китае.

Шах же начинал войну, не имея никаких достижений или преимуществ, кроме арифметического численного превосходства. Его царство раздиралось враждой между богатыми иранскими городами и тюрками, составлявшими костяк армии; в его армии служило множество наемников, не связанных с ним, как это было присуще монголам, узами верности, и готовых в любой момент перейти к Чингисхану[1593]. У шаха не было ни адекватной военной структуры, ни клановой или какой-либо иной феодальной поддержки; мало того, в его семье был раздор, в частности, с матерью. Он не поладил с халифом и потому не мог призвать народы ислама к священной войне — для халифа аль-Насира шах представлял даже больше угрозы, чем монголы. По всей империи и особенно в Трансоксиане шах настроил против себя мусульманское духовенство. Да и в плане личных качеств Чингисхан затмевал во всем любителя задираться, тушевавшегося при первой неудаче. Великий хан всегда сохранял хладнокровие и благоразумие, упорно и методично добивался своих целей[1594]. Конечно, можно предположить и альтернативный сценарий развития событий в случае появления непредвиденных осложнений и трудностей для монголов. Если бы верховным главнокомандующим был Джелал ад-Дин и если бы его войска проявляли такой же высокий боевой дух, какой показали гарнизоны и жители крепостей Хорасана в 1222–1223 годах, то и отлаженная монгольская военная машина могла дать сбо[1595]. Этого не случилось. Вряд ли и Джелал смог бы перебороть стратегический гений Чингисхана, армии которого скоро пойдут в Европу, сметая все на своем пути.

Глава 12 Великий поход <empty-line/>

Получив известия о смерти шаха, Чингисхан вызвал к себе в Самарканд Субэдэя, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Будто бы Субэдэй за неделю проскакал 1200 миль, чтобы исполнить повеление государя, привязывая себя иногда к седлу и пуская лошадь рысью, чтобы немного поспать. Чингисхану надо было узнать мнение сведущего человека о военных шансах западнее империи Мухаммеда. Субэдэй ответил скептически. Летом — зной и засуха, зимой коннице будет недоставать фуража: иранские лошади в отличие от монгольских пони не могут копытами добывать траву из-под снега[1596]. Видя, что хан в благодушном настроении, Субэдэй попросил разрешить ему и Джэбэ объехать Каспий и проникнуть в земли куманов, этих загадочных союзников шаха из русских степей. Чингисхан одобрил идею и выделил для этого 20-тысячное войско, поставив одно условие: монголы должны вернуться через три года[1597].

Субэдэй возвратился в Персию тем же путем и тем же скоростным методом. Пока Субэдэй отсутствовал, Джэбэ тоже не терял время даром. Сунниты — жители Рея, лишь слегка ограбленного, когда здесь проходило войско Джэбэ и Субэдэя, гнавшееся за шахом, нанесли визит Джэбэ и предложили, чтобы он напал на Кум, священный город шиитов, соблазняя его несметными сокровищами, которые его там ждут. Джэбэ уговаривать не надо было: он город разграбил, но задумался о степени верности суннитов Рея. Если они так спокойно отнеслись к убийству единоверцев в Куме, то какие предательства они способны совершить за спиной у монголов? Эти тревожные мысли заставили Джэбе разграбить и Рей[1598].

Как только Субэдэй присоединился к нему, полководцы единодушно определили следующей целью богатый город Хамадан у подножия Эльбурса (для Александра Македонского это был город Экбатана). Увидев монголов, жители Хамадана сразу же сдались, предпочитая заплатить огромный выкуп или «данегельд», а не повторять судьбу Кума и Рея[1599]. Затем монголы нацелились на Казвин, важнейший торговый и стратегический центр (в девяноста милях к северу от Тегерана), располагавшийся на перекрестке дорог из Турции и от берегов Каспия и Персидского залива и славившийся ковровыми мануфактурами и гигантскими складами шелка. Но Казвин оказался крепким орешком: его жители отправили интервентам жесткое послание. В начале февраля 1221 года завязалось кровавое и долгое сражение за каждый квартал, улицу и дом. Исход битвы мог быть только один. По своему обыкновению монголы устроили массовую бойню, хотя и защитники крепости заставили их понести тяжелые потери. Погибли все 40 000 жителей Казвина. Карательный тур по Северной Персии монголы завершили разорением города Зенджан[1600].

Оба полководца продемонстрировали превосходные индивидуальные лидерские качества, но и (особенно Субэдэй, не любивший кому-либо подчиняться) доказали, что могут успешно взаимодействовать и поддерживать друг друга. Само собой получилось, что Джэбэ брал на себя роль главной ударной силы, а корпуса Субэдэя действовали в резерве[1601]. Одна половина армии осаждала Кум, Рей, Казвин, Зенджан, а другая половина — на зимних квартирах готовилась к экспедиции против царства Грузии. Большая часть Северной Персии и окрестностей Каспия уже была покрыта снегом, но монголы нашли для себя уголок у Каспия возле устья рек Кура и Арас (Аракс), где имелись удобные пастбища, климат был мягкий, и все начинало зеленеть в январе. Здесь монголы проводили учения и давали отдых себе и лошадям перед походом в Грузию[1602].

Предполагалось прежде войти в Азербайджан, захватить столицу Тебриз и создать там базу для вторжения в соседнее грузинское царство. Но к этому времени и до Кавказа дошла слава о монголах и их победах, породившая множество волонтеров среди курдов и туркоманов, пожелавших примкнуть к пришельцам, чтобы поучаствовать в грабежах и получить свою долю в добыче. Они толпами спускались с гор. Джэбэ и Субэдэй сформировали из этих рекрутов передовые отряды и в середине февраля вышли на Муганскую равнину, направляясь в сторону Тебриза. Как обычно, монголы намеревались подорвать моральный дух противника и уже подкупили претендента на пост тебризского военачальника по имени Акуш[1603]. Но их остановили на полпути известия о том, что Тебриз уже капитулировал. Узбек, атабек (князь) Тебриза, напился в панике, когда узнал о том, что к нему идут монголы. Протрезвев, он запросил условия. Джэбэ и Субэдэй жаждали действий и назвали немыслимо огромный размер откупных, но, к немалому удивлению монголов, Узбек, не колеблясь, дал согласие. Монголы получили табуны лошадей и тонны роскошных одеяний в придачу к гигантской сумме денег[1604].

Впрочем, Узбек принял единственно рациональное решение. Он правил уже одиннадцатый год (1210–1225), унаследовав государство, ослабленное сепаратистскими выступлениями и вторжениями грузин. Основанное атабеком Ильденизом, княжество отвоевало независимость от тюркских сельджуков, одно время занимало весь регион Южного Кавказа, но после смерти Ильдениза в 1176 году быстро захирело. Узбек, пятый по счету правитель, был номинальным властителем, «бумажным тигром»[1605]. Его «государственное решение» создавало одну серьезную проблему: княжество превращалось в «дойную корову», своего рода «банк Каспия», которому предъявлялись все новые и новые требования. Несколько дней монголы наслаждались природной идиллией среди зелени лесов и лугов (очевидно, даже не догадываясь о том, что находятся в зоне землетрясений)[1606].

Потом настало время идти в Грузию, тогда сильное христианское царство, имевшее, как сообщали хроники, лучшую кавалерию в мире к западу от Урала. Субэдэй и Джэбэ предпочитали, чтобы им никто не мешал пройти через горы Кавказа. Им не хотелось вовлекаться в ненужные битвы на юге Каспия, но свобода передвижения им не была предоставлена. Грузией правил монарх Георгий IV Лаша (годы царствования 1213–1223), очаровательный человек, женившийся на простолюдинке и увлекавшийся мистикой и суфизмом[1607]. Джэбэ и Субэдэй предусмотрительно поставили ударные войска позади, а вперед выдвинули авангард, состоявший из туркоманских и курдских волонтеров, азербайджанских рекрутов под командованием претендента Акуша и вспомогательного корпуса наемников, которыми командовал мамлюк. Эта армия вошла в Грузию, следуя по реке Кура (она имеет протяженность 1000 миль и протекает из Турции через Грузию и Азербайджан, впадая в Каспий). Отправляясь с территорий, по которым проходил Александр Великий, монголы теперь оказались в зоне, относящейся к Западной Европе и описанной великими римскими географами[1608].

Субэдэй планировал сначала измотать грузин и лишь потом нанести coup de grâce. Он разделил авангард на устрашающие отряды, наводившие вокруг ужас и панику. Затем эти отряды объединились для решающего сражения с Георгием, которое грузинский царь выиграл, приобретя ложное чувство уверенности и безопасности. Георгий понес тяжелые потери, пробиваясь через колонны курдов и туркоманов, и совершенно не был готов к следующей битве. Он был крайне удручен, когда увидел вторую армию — главные силы монголов, идущие прямо на него. Субэдэй применил традиционную тактику. Легкая конница промчалась параллельно грузинскому фронту, выпустив тучи стрел с железными наконечниками и сразив наповал цвет грузинской кавалерии. Георгия Лашу не смутили тяжелые потери. Он непрестанно атаковал монголов, казалось, что смял их, вынудил отходить, но в результате получил обратный эффект — его кавалерия рассеялась по равнине. Тогда Субэдэй разыграл свою козырную карту. В лесу позади главной армии он держал в резерве запасных коней. Монголы пересели на них и ринулись в сокрушительную контратаку. Грузинское воинство, зажатое между шквалом стрел и налетевшей конницей, растерялось, спутало боевое построение и стало разбегаться. Монгольские всадники моментально порубили беглецов на куски. Последняя попытка грузин дать отпор на дороге в Тифлис лишь пополнила список жертв[1609].

Это была катастрофа для царя Георгия, но монголы не собирались задерживаться в Грузии. Им были нужны пополнения и свежие лошади после сражения на равнине у реки Кура. Более того, у Субэдэя и Джэбэ был приказ вернуться в Северный Иран ранней весной, чтобы предотвратить фланговое нападение с севера на армии Чингисхана, когда они пойдут в Нишапур и города Западного Хорезма. В начале марта они снова появились возле Тебриза, предъявив очередной огромный счет. Грузины тем временем пришли в себя и придумали объяснение своему разгрому, заявив, что их обжулили. Монголы якобы ввели их в заблуждение, поставив впереди людей с крестами, из-за чего грузины решили, что к ним идет армия христиан-союзников[1610].

Субэдэй и Джэбэ выслали разведку в Рей и Хорасан, дабы убедиться, что там не возродилось вооруженное сопротивление, и следующей жертвой наметили город Марага на ирано-азербайджанской границе. Арабский историк Ибн аль-Асир съязвил, заметив, что это была очень легкая добыча, поскольку городом правила женщина («ни один народ не преуспеет, если назначит женщину править собой»), но город сражался не менее стойко и упорно, и его постигла такая же страшная участь. Верные своему правилу, монголы вырезали всех жителей в наказание за неповиновение, усовершенствовав тактику массового убийства на основе опыта борьбы против шаха. Завершив разграбление города 31 марта 1221 года, они разыграли сцену ухода, дождались, когда горожане, выжившие в подземельях, выйдут наружу, и внезапно возвратились, чтобы добить остальных. Неадекватность пренебрежительного замечания арабского историка о женщинах и была доказана именно в этом городе: монголка-воительница в одном доме вырезала всю семью[1611].

Логически очередной жертвой должен был стать Эрбиль, но после пробных вылазок монгольские военачальники решили, что горы здесь слишком круты и проще пойти в Ирак[1612]. Они не ставили целью завоевать халифат (это может произойти лишь через тридцать лет), им было нужно взыскать солидный выкуп в стиле Тебриза. В то время исламский мир уже ощутил на себе зловещее присутствие монголов, добавлявшее драматизма в смуту 5-го Крестового похода. Эмир Эрбиля попытался сплотить исламский мир против угрозы степняков, но единоверцы уже были озабочены появлением крестоносцев у Дамьетты[1613]. Поражение Георгия привнесло новый элемент в расстановку сил, поскольку крестоносцы рассчитывали на то, что грузинский царь откроет второй фронт на севере; по мнению некоторых историков, эти пустые надежды лишь подтверждали их чрезмерное самодовольство. Халиф Багдада со всей серьезностью отнесся к монгольской угрозе и даже набрал армию в Мосуле для охраны северных рубежей, но она скоро распалась отчасти по той же причине: для мусульман самая главная угроза назревала в Дамьетте[1614].

Джэбэ и Субэдэй переключились на Хамадан, прежде уже проявивший смирение и, похоже, предрасположенный к тому, чтобы стать «дойной коровой». Но на этот раз Хамадан повел себя строптиво, отверг финансовые поползновения, усилив впечатление непокорности убийством префекта или политического комиссара, оставленного в городе монголами. Такими вызовами монголы никогда не пренебрегали и в августе 1221 года начали осаду. Три дня хамаданцы удивляли монголов необычайно дерзкими вылазками, нанося им ощутимые потери[1615]. Но в городе явно недостало продуктов питания и, судя по всему, он был на грани нищеты; по этой причине он и отказался выплачивать мзду монголам. На третий день правитель города Алид бежал с семьей через подземный туннель. Градоначальник оставил несчастным согражданам свои извинения и рекомендации просить у халифа подкрепления. Этому можно лишь удивляться, но жители действительно послушались совета и составили такое послание. Им не повезло: через пару часов монгольский глашатай появился у городских ворот, размахивая письмом, которое было перехвачено и прочитано[1616].

На четвертый день монголы, видя, что Хамадан затих, предприняли массированное наступление, прорвались и в отместку за понесенные накануне потери перебили всех жителей, не щадя никого, ни женщин, ни детей[1617]. Вдохновившись неожиданным триумфом, Джэбэ и Субэдэй повели войска, еще не остывшие от эйфории, брать Эрбиль. Как ни странно, но монголы с легкостью овладели этой горной твердыней, предав ее огню и мечу.

Тем временем Чингисхан сообщил, что Хорезм усмирен и больше нет надобности в том, чтобы Джэбэ и Субэдэй оставались на южной окраине Каспия. Наступила осень, подходящая пора для покорения грузин и их союзников в соседней Армении. Монголы вновь потребовали огромный откуп у Тебриза, но на этот раз нервы правителя не выдержали, и он тайно бежал в Нахичевань. Монголы все-таки получили откуп, очень большой и наверняка приблизивший город к финансовому коллапсу, поскольку это уже было третье по счету вымогательство. По крайней мере, благодаря откупу горожане избежали массовой резни, которой неминуемо подверглись несчастные обитатели Нахичевани[1618].

Действуя жестко и методично, монголы затем разорили Саран, еще одно исламское поселение на грузинском приграничье. Желая избежать бессмысленных потерь, они потом формально потребовали капитулировать жителей города Байлакан, а горожане в ответ убили посланника. Они совершили смертный грех, заслуживавший самого сурового наказания. В начале ноября 1221 года монголы, смяв оборону, захватили город, имея приказ не оставить в живых ни одного человека. Войска охотно исполнили приказ: оргия изнасилований и массовых убийств была шокирующей даже для менталитета Средневековья. Помимо полюбившихся актов группового изнасилования, монголы доставляли себе удовольствие тем, что вспарывали животы беременных женщин, извлекали утробный плод и разрубали надвое[1619].

Город Гянджа, столица Аррана, устрашенный жуткими примерами проявления божьего гнева, откупился от интервентов щедрыми вознаграждениями. Следует отметить, что все эти деяния совершались армией численностью не более 20 000 человек. Монголы добывали средства к существованию на месте; более многочисленное войско не смогло бы выжить в этих условиях, даже если бы разрешило проблему маневренности на плохих дорогах, в узких проходах и теснинах. Выказывая поразительную мобильность, интервенты могли сбросить походные сумки и весь ненужный груз, чтобы действовать налегке, оставляя позади отряды, которые должны доставить тяжелое снаряжение, если предстоит решающая битва[1620].

Прежде чем отправиться на другую сторону Кавказа, монголам надо было закончить свои «разборки» с грузинами и армянами. Они не собирались навсегда завоевать Грузию — для этого у них не имелось достаточных сил — им нужно было всего лишь ликвидировать царство как потенциальную военную угрозу. Поэтому монголы игнорировали Тифлис, столицу, и сосредоточились на разграблении южных районов Грузии, Армении и вассального исламского государства Ширван, избегая трудных перевалов и ущелий, где грузины получили бы очевидные преимущества[1621]. Их путь в Армению с юго-востока пролегал через западную провинцию Нахичевань и потом на север в бассейн реки Агстев (Акстафа). Здесь они могли заниматься грабежами без каких-либо помех, опираясь на свою базу в Утике[1622].

Армяне относились к монголам со смешанными чувствами ужаса, благоговения и восхищения. Изумление вызывала их странная религия: они верили в то, что Сыном Божьим был не Иисус Христос, а Чингисхан. Интервенты могли одинаково легко переходить из состояния вседозволенности в состояние строжайшей дисциплины и обратно; они могли объесться, когда пищи было вдоволь, и голодать, когда ее было мало или не было вообще. Похоже, у них вообще отсутствовала социальная стратификация рангов, поскольку господа и слуги жили и ели вместе; они питали отвращение к проституции, предпочитая насиловать женщин. Но больше всего армян удивляла их нелюбовь к кражам: они могли подвергнуть ужасным пыткам за воровство любого человека[1623]. Монголы воспринимались как супермены, реальная история окружения грузинами монгольского воина превратилась в легенду. Грузины окружили его и собирались взять в плен, как вдруг он сам спешился и ударился головой об скалу так, что вокруг разлетелись мозги[1624]. Мало того, армяне решили, что эту саранчу Бог наслал на них за грехи: «Вера погибла; никто не служит больше мессу возле алтарей; не слышно пения псалмов. Вся страна погрузилась в темень, и люди предпочитают ночь дню»[1625].

Грузины, похоже, были сделаны из другого теста. Субэдэй решил, что самый лучший способ вызвать грузинскую армию на решающее полевое сражение — устроить массовую резню в грузинском городе. Оскорбленное чувство чести и достоинства тогда вынудит грузин выступить в защиту соотечественников. По крайней мере, похожую стратагему применил Вильгельм, герцог Нормандский против англосаксонского короля Гарольда II перед сражением близ Гастингса в 1066 году. В качестве приманки был избран город Шемаха[1626]. Здесь монголы использовали новшество, снова продемонстрировав способности к импровизации. Они сложили огромный холм вровень со стенами из трупов подохших или забитых животных, не прекращая забрасывать город градом метательных снарядов и камней. Шемаха капитулировала после трехдневной осады[1627]. Последовавшая ужасающая массовая резня действительно принудила грузинского царя приготовиться к битве. Мобилизовав все ресурсы, царь Георгий и царица собрали армию численностью порядка 30 000 человек. У Субэдэя было около 20 000 воинов, не считая отрядов ханов-ренегатов из каспийской периферии.

Второе сражение происходило неподалеку от того места, где противники встречались первый раз, но здесь пространства было гораздо меньше и с восточной стороны оно ограничивалось грядой крутых холмов. Субэдэй отыскал расщелину и поместил в ней резервное войско Джэбэ численностью 5000 человек[1628]. Наученный горьким опытом предыдущей битвы, царь Георгий строго-настрого приказал всадникам идти медленно и кучно и ни при каких обстоятельствах не нарушать боевое построение. Субэдэй изобразил испуг и отступление. Вдобавок он распорядился, чтобы лучники казались растерянными, плохо подготовленными. Их стрелы намеренно не долетали до цели. Грузины пустились в погоню, обретая все больше уверенности в себе, и постепенно перешли в галоп. Они не знали, что стали жертвой старой монгольской стратагемы ложного отступления. Субэдэй привел противника к расщелине, где стояло войско Джэбэ, приготовившее идеальную западню. Грузины рвались вперед, убежденные в том, что Субэдэй бежит от них. Тогда Субэдэй развернулся и накрыл их, как огромная штормовая волна, погнав к ущелью Джэбэ. Зажатые в клещи, грузины начали метаться, повторяя свою участь в прошлой битве. Это была классическая иллюстрация монгольского метода ведения войны. Согласно хроникам, грузинская армия численностью 30 000 человек была уничтожена в первый же день[1629].

Уцелевшие грузинские воины бежали в Тебриз и укрылись за городскими стенами. Георгий спасся, но, возможно, был тяжело ранен, так как на следующий год скончался. Ему наследовала сестра, царица Русудан. Она разослала всем, кого смогла припомнить, воззвания — крестоносцам и папе римскому. Самую большую известность получило послание понтифику, наполненное курьезами и нелепостями. Царица писала: «Свирепые и дикие татары, ужасающие и злобные, алчные и жаждущие добычи, как волки, и храбрые, как львы, напали на мою страну… Отважные рыцари Грузии выдворили их, убив 25 000 интервентов. Но, увы, мы более не в состоянии принять Крест, как мы обещали это сделать вашему преосвященству»[1630]. Царица даже собрала новую армию, но это воинство боялось выступить против монголов и было в итоге распущено.

Монголы затем подошли к городу Дербенту (в современном Дагестане), тоже находящемуся на Каспии, но у подножия Кавказа, и нередко ассоциирующемуся с легендарными Воротами Александра. Дербент вначале проявил строптивость, но Субэдэй предложил сделку: он пощадит город, если десять олигархов согласятся провести монгольскую армию через Кавказ. Десять представителей города послушно явились в шатер Субэдэя, после чего он сразу же обезглавил одного из них, демонстрируя серьезность своих намерений, как потом скажет Вольтер, pour encourager les autres[1631]. Так же смиренно девятеро проводников провели монголов через все трудные перевалы, даже не помыслив о кознях или предательстве. Если горы Кавказа сопоставимы с Альпами, то можно смело говорить о том, что переход монголов через Кавказ глубокой зимой был не менее сложен и опасен, чем знаменитая альпийская эпопея Ганнибала. Субэдэй и Джэбэ были вынуждены оставить позади все осадные машины и тяжелое снаряжение, сотни воинов погибли в горах от обморожения и переохлаждения. Шли они, очевидно, через Дербентский перевал между Дагестаном и Каспием, а дальше по долине Терека[1632].

Потом монголы вышли на великую степь, простиравшуюся от Кавказа до северного побережья Черного моря, от Кубани до эстуария Дуная. Но миновав опасные горные ущелья, они натолкнулись на угрозы, которые приготовили им степи: эти бескрайние равнины принадлежали своенравным и вольным племенам — аланам, лезгинам, черкесам и куманам. Аланы наводили ужас на оседлое население со времен Древнего Рима, но гунны в V веке истребили их западные септы, и охраняли Кавказ с VIII века восточные аланы или осетины[1633]. Черкесы этнически были родственны мамлюкам, захватившим власть в Египте[1634]. Самым многочисленным и грозным было племя куманов, доминировавших в южных степях Руси с 1060 года и до нашествия монголов. Они были близки или почти неотличимы от кипчаков, хотя христианские князья Руси называли их половцами[1635].

Эти степные кочевники оказались более трудными и отважными оппонентами, чем персы и грузины. Субэдэю и Джэбэ пришлось срочно собирать войска после изнурительного перехода через Кавказ для битвы, которую сразу навязали местные племена, и это первое столкновение было кровопролитное и закончившееся с ничейным результатом[1636]. Когда оружие бессильно, монголы обычно прибегали к уловкам и трюкам. Субэдэй отправил в лагерь куманов депутацию, которая без стенаний и злобствования выразила сожаление по поводу того, что куманы сражаются против своих степных братьев — монголов: разве мы с вами — не тюрки в отличие от аланов и черкесов? Для усиления акцента на этническую солидарность Субэдэй пообещал: если куманы выступят вместе с монголами против своих извечных союзников, то общая добыча будет делиться поровну[1637]. Куманы поверили монголам, примкнули к ним и вместе разгромили аланов и черкесов.

Как и следовало ожидать, монголы вскоре наказали новых «собратьев». Отделив куманов от других племен русских степей, Субэдэй и Джэбэ сыграли с ними злую шутку, используя средства финансового шантажа и шпионажа. Субэдэй подкупил раба куманского хана, выдавшего секреты хозяина, в частности, сообщившего о раздорах в куманском лагере, уже разделившемся на две армии. Субэдэй не отличался щепетильностью и той принципиальностью, которая была присуща Чингисхану. Когда он передал информацию Чингису, великий хан повелел казнить раба, нарушившего кодекс верности слуги своему господину[1638]. Тем не менее, сведения раба были полезны. Монголы разгромили обе куманские армии. Уцелевшие воины бежали на запад к русским князьям, распространяя панические слухи о страшной невидали, явившейся с востока, и предупреждая, что ее следующей жертвой будет Русь[1639].

Дальше произошло нечто совершенно непредсказуемое. После разгрома куманов к монголам прибыла миссия из Венеции, пытавшейся утвердиться на северном побережье Черного моря, чтобы противостоять влиянию Генуи. Хотя соперничество Венеции и Генуи достигнет наивысшего накала в 1256–1381 годах (четыре грандиозные морские кампании, в которых перевес был всегда на стороне венецианцев), признаки будущего смертельного поединка уже проявлялись в регионе Черного моря и тогда: Генуя всеми силами старалась обрубить амбиции соперника и создать свою колонию в Солдае[1640] Крыма[1641].

Посланники Венеции, очевидно, сделали монголам привлекательное коммерческое предложение (по мере экспансии империи сподвижники Чингисхана все больше интересовались денежными доходами): они подписали договор, предоставлявший венецианцам привилегии в доступе к рынкам Средней Азии и Монгольской империи. Этот договор, подписанный, видимо, в конце 1221 — начале 1222 года, и создал благоприятные условия для знаменитого путешествия Марко Поло[1642]. Монголам всегда нравилось вести торговые дела с венецианцами, и, хотя позже генуэзские купцы пытались переманить преемников Чингисхана, они не поддались на посулы. Венеция дала твердые гарантии ограничить коммерческую гегемонию пределами Черного моря и не нарушать плодотворное сотрудничество Чингисхана с исламскими купцами. Монголы могли полагаться на эти гарантии, поскольку все венецианские поселения и фактории на Черном море контролировались дожем и его советом в Ла Серениссима[1643]. Генуэзские купцы действовали независимо от своего города, их обещания ничего не стоили, а политика агрессивной территориальной экспансии раздражала и злила монголов[1644].

Согласие между венецианцами и монголами было плодотворным. В качестве «первого взноса» Субэдэй и Джэбэ совершили налет и разрушили генуэзскую колонию в Солдае. Отношение генуэзцев к монголам, как и куманов, теперь было резко негативное и по эмоциональной окраске близкое психологическому состоянию, переданному ремаркой Тацита по поводу смерча, нагрянувшего с востока: «Они пришли, они все омертвили, они все сожгли, они всех поубивали, они все разграбили, и они ушли»[1645][1646].

От венецианцев монголы узнали о плачевной ситуации в Руси, тогда состоявшей из мелких княжеств, чьи земли в основном были покрыты лесами, хотя на них уже выросло и много городов. К началу XIII века от 13 до 15 процентов населения Руси проживало в городах или городских поселениях (всего их было около 300), то есть степень урбанизации по стандартам Европы того времени была достаточно высокой[1647]. Это был мир хаоса, порождавший злонравных автократов и кровожадных деспотов, последовательная череда которых, как полагают аналитики, утвердила в коллективном сознании стереотип необходимости в сильной личности для управления государством. В этом мире не прекращались междоусобные войны, которые «малодушные князья вели друг против друга, совершенно не думая о славе или благе отечества и принося беды и страдания своим подданным»[1648].

Но проблема была не только в междоусобице. На исходе IX века викинги из Швеции основали колонию в Украине[1649], ставшую великим городом Киевом. Самой значительной фигурой ранней истории Руси был Ярослав Мудрый (978–1054), великий князь Киевский с 1019 года (и тесть Харальда Хардрады)[1650], обладавший могуществом, достаточным для того, чтобы угрожать и напасть на Византию в сороковых годах XI века. Однако положение Киева всегда было зыбкое, и трудности создавал не только сам Ярослав, но и другие структурные факторы. Крестоносцы сместили торговые пути Европы, и Киев, стоявший на перекрестке коммерческих связей между Византией, исламским Востоком и Западной Европой, оказался вне этих маршрутов[1651]. С начала XII века Русь окончательно разделилась на самостоятельные княжества, которые год от года становились сильнее. Одновременно участились набеги половцев. Киев несколько раз подвергался разорению, утраты жизней были столь велики, что население, насчитывавшее около 100 000 человек в эпоху Ярослава, сократилось почти вдвое к наступлению 1200 года[1652]. Безусловно, за сто лет до появления Джэбэ и Субэдэя Киев в могуществе уже уступал Владимиру и Суздалю на северо-востоке, Галиции (Галичу) и Волыни на западе. Тем не менее, политический и коммерческий упадок Киева был относительным. Несмотря на половецкие набеги, Киев был по-прежнему богат, сохранял статус торгового и религиозного центра, «матери всея Руси», «начала начал» всех основных государств — России, Украины и Белоруссии[1653].

Во второй половине XII века юг этого региона стал ареной трехсторонней борьбы за владычество между Смоленском, Черниговом и Волынью — все три княжества были значительно больше Киева, хотя и менее населенные (в Чернигове насчитывалось 30 000 жителей). Лишь эндемическая междоусобица препятствовала этим трем соперникам отобрать у Киева мантию главного города Руси. Самым ярким примером этой борьбы был яростный конфликт между Черниговом и Смоленском в 1196 году. Когда южные и центральные княжества забывали о своей вражде, они представляли серьезную угрозу Киеву, что было продемонстрировано оккупацией «матери всея Руси» армиями Галиции и Волыни в 1200 году, которую затмило опустошение Киева, совершенное через три года половцами, действовавшими совместно с Черниговом и Смоленском[1654].

Но явно выигрывали от упадка Киева два дальних города — Новгород на севере и Суздаль на северо-востоке. Суздаль, располагавшийся между реками Волга и Ока, отделился от Киева еще в 1125 году и доказал свою самостоятельность и независимость от «матери» наглым разграблением Киева в 1169 году[1655]. Суздаль имел множество преимуществ. Во-первых, он обогащался за счет рек, протекавших на восток и запад и соединявшихся с Волгой. Ока и ее притоки открывали пути в Смоленск на юго-западе, в Новгород на северо-западе, на Балтику и в Черное море. Здесь был важный географический узел, позволявший налагать запрет на торговлю северного соперника Новгорода и, соответственно, держать под контролем весь бассейн Волги вплоть до прихода монголов — сначала в союзе с Волжской Булгарией на равных, а по мере возрастания военной мощи — как с младшим партнером[1656]. Здесь было изобилие плодородных земель, особенно вокруг Суздаля и Владимира. В политическом отношении здесь долгое время сохранялась стабильность: по счастливой случайности на протяжении почти ста лет правили сильные лидеры Юрий, Андрей и Всеволод (1125–1212), тогда как в Киеве не прекращалась борьба за династическое наследие. К началу XIII века Суздаль был самым могущественным княжеством на Руси. Ему мог бросить вызов только Роман, князь Волынский (1170–1205), но Всеволод уже успел «намять ему бока»[1657].

Так случилось, что на самой вершине своего могущества Суздаль стал жертвой гражданской войны. Ее развязали сыновья из-за наследства после смерти Всеволода в 1212 году. Права на престолонаследие предъявил старший сын Константин, но с ним не согласился младший брат Юрий. Битва между ними была самой ожесточенной и кровавой за всю предыдущую историю Руси. Вначале одерживал верх Константин, используя политическое и экономическое влияние купечества. Но Юрий, потерпев поражение, начал мстить, отлавливал купцов, даже отправлял с этой целью отряды в Новгород и Смоленск, и заточил 150 знатных представителей купеческого класса в подземелье, предвосхитив ужасы «черной ямы» Калькутты[1658]. Все несчастные узники погибли от удушья. Константин умер в 1218 году, и Юрий наследовал государство, уже существенно ослабленное и в военном, и в экономическом отношении. Он пытался возродить его, используя четыре года мира и воюя «только» с волжскими булгарами, но уже перед наступлением 1222 года на него навалились монголы[1659].

Если Суздалю оставалось лишь вспоминать о славном прошлом, то его великий северный соперник Новгород все еще сохранял свои силы. Это был признанный культурный и литературный центр, получивший широкую известность благодаря иконописи и самой современной канализации. Он занимал второе место в Руси после Киева по численности населения (около 35 000) и второе место по политической значимости после Суздаля[1660]. Город, разбогатевший на торговле, художественных ремеслах и податях, управлял северными провинциями, простиравшимися до Северного полярного круга и на восток до Урала, и был связан реками, озерами и волоками с Балтикой, Волгой и Днепром. Но у него имелись и три существенных изъяна: земли были скудные и неплодородные; на западе ему угрожали враги (прежде всего шведы и немцы); в избрание правителей упорно вмешивались князья Суздаля, Смоленска и Чернигова[1661]. Правящая элита беспрестанно прогоняла правителей и избирала новых — практически ежегодно в 1154–1159 годах, а в 1167–1169 годах разразился кризис наследования, во время которого Суздаль применил силу против своего северного соперника[1662].

Бедное и неимущее население княжеств, использовавшееся в качестве «расстрельного мяса» во время войны или рабов в мирные годы, не поддается классификации в привычных категориях классовой борьбы. Более существенную и заметную роль, помимо династических конфликтов в княжеских семьях, играли столкновения между правителями, аристократией (боярами), купечеством и церковью и в более широком смысле — между консерваторами, реформаторами и ревизионистами[1663]. В развитых городах купцы обычно солидаризировались с ремесленниками и мастерами художественных промыслов в борьбе против церкви и бояр, а князьям приходилось брать на себя неудобную роль рефери. В самом деле, зачастую яростные династические конфликты отражали борьбу между либералами и традиционалистами[1664]. В некоторых городах, как, например, в Новгороде, простолюдины могли оказывать влияние на правителей, отчасти благодаря альянсам с внешними силами.

Междоусобная вражда ослабляла военный потенциал княжеств Руси. Князья обычно имели около сотни личных дружинников (наподобие англосаксонских хускарлов) и должны были набирать рекрутов среди простолюдинов, наемников и даже половцев. Большие города могли собрать войско численностью две-три тысячи человек, по обыкновению очень плохо обученных для битвы — невероятный упадок со времен нападения Ярослава Мудрого на Византию с 10-тысячной первоклассной армией[1665]. Всю военную активность в государствах Руси — будь то борьба с половцами или гражданские войны, которые велись на протяжении восьмидесяти лет из 170-летнего исторического периода между смертью Ярослава Мудрого и нашествием монголов в 1237 году, — можно назвать термином древнегреческих историков "stasis"[1666], временем бессмысленного раздора, тормозившего создание новых технологий и все больше погружавшего страну в хаос[1667].

Но, надо думать, Джэбэ и Субэдэя интересовала в большей степени реальная сила не князей Руси, а половцев или куманов, закоренелых врагов, которых Субэдэй давно определил как главную угрозу экспансии монголов в степях[1668]. Половцы/куманы контролировали огромную территорию, простиравшуюся от Средней Азии до Восточной Европы и включавшую озера Балхаш и Зайсан, земли современного Казахстана, Аральское море, север Каспия и север Кавказа, часть земель современной Украины и России, все северное побережье Черного моря. Родиной куманов был юго-запад Сибири, и это было отдельное от кипчаков племя, но впоследствии они перемешались и слились посредством межплеменных браков. Половцами называлась их самая западная ветвь, действовавшая в Руси; на немецком, русском, тюркских языках это название приблизительно означало «белокурость» или «желтизну»[1669].

Впервые они появились на исторической сцене в середине XI века, оказав влияние на развитие Хорезма, Грузии, Украины, Южной Руси, Болгарии, Венгрии, Молдавии, Валахии и даже Византии. В тридцатых годах XI века они доминировали в волго-уральском регионе, тогда как печенеги переместились с Волги на запад в низовья Дуная, на земли Украины, Молдавии и Валахии. Византия использовала половцев для разрушения гегемонии печенегов на Балканах, и они сыграли фундаментальную роль в формировании Болгарской империи в 1185–1186 годах[1670]. Они даже принимали участие в 4-м Крестовом походе. Иногда оседлые нации использовали половцев в качестве наемников, как это сделал, например, король Венгрии, нанявший их для того, чтобы помочь союзнику королю Швабии в борьбе за корону Германии[1671]. Они поддерживали неформальные альянсы с другими кочевниками, например, с канглы, обитавшими севернее Каспия (еще одна племенная конфедерация, родственная куманам). По некоторым оценкам, общая численность куманов составляла до 600 000 человек. Если принять за основу расчет численности армии в пределах одной восьмой численности населения, то получится, что куманы могли выставить армию порядка 75 000 человек, более чем достаточно для разгрома любого княжества Киевской Руси. Однако куманы даже не пытались объединиться, они были вечно раздроблены, и ими правили независимые друг от друга ханы: именно по этой причине монголы с такой легкостью их разгромили и вытеснили из степей[1672].

На протяжении двух столетий половцы перманентно угрожали княжествам юга Руси (Суздаль и Новгород, находившиеся много севернее, в основном оставались в стороне) отчасти вследствие того, что средневековая Россия всегда в большей мере ориентировалась на Византию и Багдад, а не на католический мир Западной Европы. Сто пятьдесят лет половцы держали Русь под неослабевающим страхом, а в период между 1068 и 1210 годами они совершили, по меньшей мере, пятьдесят массированных набегов, и их интенсивность и частота особенно увеличились после 1125 года. Они перекрыли наземные и водные торговые пути в Византию, опустошали города (в том числе и Чернигов), сжигали амбары с зерном, уничтожали урожаи, убивали крестьян, уводили в рабство женщин и детей[1673]. Половцы отличались особой жестокостью. Своих пленников они обычно старались обезножить, разрезали пятки и заполняли раны конским волосом[1674]. Участь полоненных русичей была ужасной:

«Половцы, захватив город, сжигали его. Они делили людей между собой и уводили в свои станы, к своим сродникам и знакомым… Христиане подвергались невыносимым страданиям, они испытывали муки от холода, голода и жажды; щеки у них впали, а тела покрылись грязью; в чужой стране, нагие и босые, с опухшими языками и ногами, истерзанными колючками, они говорили друг другу в слезах: «я из такого-то города», а «я из такой-то деревни», вспоминали о своем доме, вздыхая и плача»[1675].

Но со звериной жестокостью половцы относились не только к пленникам, но и к соплеменникам, оказавшимся на обочине судьбы. Францисканский монах Вильгельм Рубрук рассказывал о том, что куманы/половцы, убегая после поражения от монголов, поедали своих же людей, умирающих или уже умерших[1676].

Время от времени князья Руси, когда уже не могли больше терпеть унижений от кочевников, объединялись, пренебрегая разногласиями, и давали отпор половцам. Такой момент настал в 1113 году, когда князь Киевский Владимир II Мономах повел объединенную армию против половцев и нанес им сокрушительное поражение[1677]. Но в коалициях обычно не участвовало самое сильное в военном отношении Суздальское княжество, направлявшее все свои усилия на восток — на борьбу против волжских булгар, как это происходило во время генерального наступления в 1183–1184 годах, а не на юг, против половцев[1678].

Половцы занимали настолько важное место в судьбе Руси, что они стали неотъемлемой частью самого знаменитого события в ее истории перед нашествием монголов. Восьмидесятые годы XII века были кризисными. Пока Всеволод, князь Суздальский, карал булгар, Игорь, князь Черниговский, решил добыть воинскую славу походом против половцев[1679]. Вместе с братом Всеволодом, князем Трубчевским и Курским, он выследил большое половецкое воинство на берегу реки Донец. Затмение солнца 1 мая 1185 года было плохим предзнаменованием, но Игорь отверг примету как вздор волхвов[1680]. Битва началась 10 мая и длилась три дня. Вначале князь Игорь одерживал верх, но скоро стало ясно, что у него недостаточно сил: уже на следующий день, 11 мая, он увидел, что половцы получили значительное подкрепление[1681]. На совете бояре предложили отступить, но Игорь прислушался к мнению девятнадцатилетнего племянника Святослава, заявившего, что его воины устали и их порубят на куски, если они начнут отходить. Святослава поддержал и Всеволод. На следующий день битва возобновилась и продолжалась дотемна. Наконец, не выдержали и побежали тюркские наемники, на которых понадеялся князь. Половцы победили и полонили князя Игоря, его сына Владимира и брата Всеволода[1682].

Вдохновившись удачей, половцы замыслили внезапно напасть на Южную Русь. Тем временем сотоварищи предложили князю совершить побег, но он отказался, заявив, что это был бы бесчестный поступок. Вскоре его двое советников прокрались в лагерь и сообщили, что половцам нанесено сокрушительное поражение, и они в отместку собираются убить всех узников. Удалось подкупить половецкого стража, помогшего устроить побег князя. Игорю вовремя дали двух быстрых коней, так как половцы, возвращаясь, увидели летящую птицу, все поняли и бросились в погоню. Игорь избавился от преследователей, перебрался через реку Донец, передохнул в городе Донецке и помчался в Киев, где его встречали с радостью и ликованием[1683]. Этот сюжет отображен в самом знаменитом средневековом русском эпосе «Сказание о полку Игореве», позднее увековеченном оперой композитора Бородина.

Но противостояние князей Руси и куманов/половцев в принципе не могло закончиться победой той или другой стороны. Русичам недоставало численности воинства для того, чтобы нанести убедительное поражение куманам, а их противник понимал, что сможет держать во власти русские города и леса только в том случае, если откажется от кочевого образа жизни, который и обеспечивал тактическое превосходство над оседлыми сообществами[1684]. Постепенно тупиковая ситуация разрешилась, когда половцы начали покупать нужные им товары — меха, воск, мед и рабов, а не захватывать их во время набегов. Мало того, они начали сочетаться браками с русскими семьями и жить среди них. Половецкие ханы и их дети охотно роднились с христианскими княжнами и княжичами[1685]. Фактор межэтнического сближения сыграл важную роль в 1222 году. Среди куманских ханов самым влиятельным был Котян, разгромленный и униженный Субэдэем и Джэбэ, а он уже приходился тестем Мстиславу Удалому, князю Галицкому[1686]. Котян предупреждал Мстислава провидчески: «Завтра настанет и ваш черед»[1687]. Однако галицкий совет не пожелал вовлекаться в посторонние проблемы. Многие предводители, помнившие о том, какие беды творил этот инкуб 150 лет, втайне радовались тому, что для половцев наступают тяжелые времена. Других злило то, что Котян, похоже, специально втягивает их в ссору, к которой они не имеют никакого отношения. Но были и такие, кто хотел прояснить ситуацию, узнать истинные намерения монголов, поскольку о них ничего не было известно. В «Новгородской летописи» отмечалось по этому поводу: «В том же году (1222) из-за грехов наших пришли народы, о которых никто точно не знает, кто они, откуда пришли, какой их язык, какого они племени и какой веры, и называют их татарами»[1688]. Оппоненты Котяна в совете были правы. Джэбэ и Субэдэй могли уйти обратно на восток после разгрома куманов, если бы Котян не обратился к Мстиславу, а князь не дал бы своего согласия.

Разрушив генуэзский порт Солдая, монголы снова разделились, на этот раз намереваясь определить намерения русских князей. Джэбэ пошел на запад к Дону, а Субэдэй принялся методично опустошать города на побережье Азовского моря с тем, чтобы обезопасить объединенную монгольскую армию от нападения с тыла. Он уже сумел уговорить вождя племени бродников примкнуть к монголам, получив таким образом дополнительно пять тысяч воинов. Решающим фактором и для русских князей, и для монголов был Котян. Риторика половецкого хана «сегодня татары забрали наши земли, а завтра доберутся и до вас» начала действовать на тех, кто все еще колебался и радовался тому, что Котяну преподали урок: и они стали понимать необходимость единства против интервентов. Осознание этой необходимости произошло на военном совете, созванном в Киеве Мстиславом Галицким: на нем восемнадцать князей Руси сформировали антимонгольскую коалицию. Заводилами в этом альянсе были «трое Мстиславов»: Мстислав Мстиславич, князь Галицкий, Мстислав Романович, князь Киевский и Мстислав Святославич, князь Черниговский. Они смогли убедить всех остальных князей в том, что надо не ждать, когда монголы нападут, а идти на восток им наперехват[1689].

Армия, собранная коалицией, была внушительной, около 30 000 человек, и ее авангард производил достойное впечатление, когда шел на восток к Зарубу, располагавшемуся на западном берегу Днепра. Эта река протяженностью более 1400 миль, четвертая самая большая река в Европе, была самым главным препятствием на данном отрезке пути монголов через Беларусь и Украину к Черному морю. Сюда к русским князьям прибыли монгольские послы с запросом от Субэдэя: он требовал объяснить, почему они идут на него, если он на них не нападал. Субэдэй указывал: все, кто сражается против половцев, логически являются друзьями; русские князья, настрадавшиеся от грабежей и набегов половцев, должны выдать Котяна и его приспешников.

Возможно, Мстиславы и не знали метафору «убить посланника» (то есть возложить на него вину за плохие вести, в современном значении «найти стрелочника»), но они предали смерти монгольских послов[1690]. Подобно многим другим самонадеянным властителям, они невольно гарантировали себе войну не на жизнь, а на смерть. Но прежде чем выдвинуться к восточной излучине Днепра у Протолочи, им надо было дождаться подкреплений из Смоленска и Чернигова. А пока рать Мстиславов состояла из войск Киева, Курска, Галича, Волыни и половцев Котяна. Помимо вышеуказанной троицы главных предводителей, русскими дружинами и ополчениями должны были командовать Владимир Рюрикович Смоленский, Данил Романович Волынский, Мстислав Ярославич Луцкий, Олег Курский и Всеволод, сын Мстислава, князя Киевского, иными словами, против монголов выступила коалиция всех южных и западных княжеств.

Но почти сразу же появились проблемы. Князья Мстиславы, отличавшиеся непомерной гордыней и заносчивостью, не могли поделить верховное командование и договориться о старшинстве: между ними началась и скрытая и явная распря. Мало того, князь Суздальский, хотя и согласился участвовать в кампании, не прислал ни одного рекрута, дружинника или ополченца[1691].

Джэбэ и Субэдэй тем временем объединили свои силы, переправились через Днепр и расположились лагерем у Днестра, еще одной большой реки, протекающей западнее Днепра по территории современной Украины и Молдавии и впадающей в Черное море. Монголы разгуливали по обоим берегам реки (западный берег высокий и холмистый, а восточный — низкий и равнинный), круша и опустошая поселения, явно тянули время и не спешили сразиться с русскими князьями. По некоторым сведениям, они все еще надеялись, что к ним придет обещанная третья армия под командованием Джучи, но на каком-то этапе, видимо, получили послание, из которого следовало, что они ничего не дождутся от старшего сына Чингисхана. Упорный Субэдэй отправил второе посольство к русским князьям, на этот раз в составе двух человек. Они привезли в Протолочи послание примерно такого содержания: «Вы послушались половцев, убили наших послов и теперь идете на нас. Что ж, идите. Но мы на вас не нападали. Бог нас рассудит»[1692]. Апломб монголов настолько поразил русских князей, что они отпустили с миром посланников.

Наконец два воинства встали друг против друга на противоположных берегах Днепра. В основе стратегии Субэдэя был замысел создать у русских князей впечатление, будто монголы испугались. Он инструктировал послов «проговориться», будто монголы расстроены тем, что не прибыло войско Джучи, и в раболепной манере выразить пожелание получить условия перемирия. Мстислав Удалой ответил, что князей устроит лишь унизительное признание русского превосходства и незамедлительный вывод войск. Субэдэй изобразил притворное замешательство и отступление, оставив у реки небольшое войско прикрывать отход[1693].

Субэдэй действительно принес в жертву 1000 воинов, превратив их де-факто в самоубийц. Поручив Гамабеку[1694] командовать этой когортой «смертников», он приказал войскам неспешно отходить. Русских князей не надо было два раза приглашать. Они предприняли стремительную амфибийную атаку на заградительный отряд Гамабека, бившийся столь же отважно и стойко, как спартанцы, защищавшие от персов горный проход Фермопилы. Столь же неизбежно отряд Гамабека потерпел поражение, а сам он был казнен[1695]. Субэдэй и Джэбэ продолжали отходить по землям севернее Азова, которые они уже хорошо знали, намеренно медля и не ввязываясь в сражения, поддерживая у русских князей обманчивое впечатление победы и применяя, в сущности, фабианскую тактику изматывания противника.

Первоначальная русская стратегия была разумной и даже искусной. Главная армия Мстислава Удалого должна была продвигаться вдоль Днепра, а князьям киевскому и черниговскому предстояло патрулировать западный берег и помешать монголам перейти Днепр ниже по течению, воспользовавшись бродом или понтонным мостом. Одновременно флотилия ладей на Днестре должна была блокировать возможность побега монголов в этом направлении, а половцам Котяна назначалось выйти монголам в тыл и перерезать им пути отхода на восток[1696]. Но этот прекрасный план погубила эйфория в связи с разгромом Гамабека. Мстислав Киевский со своим войском стоял на другом берегу, и Мстислав Удалой решил, что ему представился шанс одержать великую личную победу над интервентами, покрыть себя неувядающей славой, затмить соперников и на века вписаться в пантеон русских национальных героев. Он отменил приказание, отданное половцам обойти монголов, и повелел Котяну присоединиться к нему и форсированным маршем вместе догонять противника. Князь галицкий в этой ситуации фактически подыграл Субэдэю, когда разделил свои силы и растянул их по степи[1697]. Монголы остановились, прекратив отход по северной стороне Азовского моря (фактически это не море, а водохранилище с максимальной глубиной 46 футов, поскольку оно извечно сбрасывает излишек воды в Черное море).

Девять дней Субэдэй сохранял разрыв между своими войсками и преследователями. Наконец возле Мариуполя, на западном берегу реки Калка, притока Кальмиуса, сбрасывающего свои воды в Азов, он дал приказ развернуться навстречу Мстиславу. Это произошло 31 мая 1222 года[1698]. Мстислав видел, что монголы построились в боевой порядок, но не стал поджидать подхода остальных войск и дал приказ своим галичанам и половцам идти в атаку (практически перед прибытием контингентов из Курска и Волыни). В командовании Субэдэя были все его главные полководцы, в том числе и старый боевой товарищ Бучжир, нойон-тысячник левого крыла Чингисхана в 1206 году[1699].

Битва началась в традиционном монгольском стиле — шквалом стрел, обрушившихся на русские передовые линии. Для усиления эффекта устрашения Субэдэй приказал зажечь дымовые снаряды (глиняные горшки с зажигательной смесью), и черное марево поползло по всему полю битвы, усугубляя хаос и сумятицу. Ливень стрел прорубил большой разрыв между галичанами и половцами, но Котян не остановил свою конницу. Монголы не только отбили кавалерийскую атаку половцев, но и вынудили их в панике повернуть обратно[1700]. Половцы, убегая, смяли русские войска, только что прибывшие из Курска и Волыни и вынужденные разомкнуть свои ряды, чтобы пропустить беглецов Котяна. За половцами гналась тяжелая кавалерия монголов, заполняя и расширяя разрыв между воинствами Курска и Волыни. Половцы затем добавили неразберихи, столкнувшись с когортами из Чернигова, прибывшими в долину реки Калка и не знавшими, что битва уже началась[1701]. Воины из Чернигова не успели опомниться от наскока половцев, как на них навалились монголы.

Сыграл свою роль и верный выбор Субэдэем места для сражения — еще одно подтверждение его полководческого дара. Болотистая низменность ограничивала возможности русских князей для перегруппировки и маневра. Очень скоро вся коалиционная армия была окружена, и монголы могли без спешки и суеты расстреливать и вырубать русские войска по своему усмотрению. Кровопролитие было жуткое. Мстислав Удалой со своей дружиной смог вырваться из бойни, но Мстислав Черниговский и его сын полегли в бою. В битве, возможно, участвовало до 20 000 русских воинов, выжило — не более двух тысяч[1702].

Мстислав, князь Киевский, издалека, с другого берега Калки, беспомощно наблюдал за кровавым финалом битвы. Но подошло время и ему позаботиться о своей судьбе: недомыслие князя Галицкого поставило под угрозу и безопасность союзника. Он, не раздумывая, отступил и успел дойти до Днепра, прежде чем монголы смогли его нагнать. Его 10-тысячное войско разбило лагерь на высоком береговом холме — нечто вроде форта, обнесенного частоколом и огороженного повозками. Монголы окружили лагерь, закрыв все подходы к нему, чтобы князь киевский не мог получать подкрепления. Затем последовала трехдневная осада: решать ее исход, как обычно, должны были голод и отсутствие воды.

Осажденные остались без воды уже на третий день и запросили условия капитуляции. Посредником назначили воеводу-перебежчика Полскыню[1703]. Монголы обещали сохранить жизнь киевлянам, если они выйдут и сложат оружие; Полскыня целовал крест, клянясь в честности монгольских намерений[1704]. Но как только киевляне разоружились, монголы всех умертвили, мстя за убийство посланников. Поскольку князь Киевский был царских кровей, то монголы, обычно опасавшиеся проливать кровь таких персон, придумали для него новый способ казни: его распростерли и поместили под «деревянный мост», собранный из досок, и на нем пировали и веселились сотни ликующих монголов[1705]. По монгольским понятиям, князь удостоился почетной смерти; для Руси это было величайшее унижение и позор.

Участь Мстислава Киевского и его ратников лишь открывала бесчисленный счет русских потерь после сражения у реки Калки. Армия Чернигова была практически полностью уничтожена, поэтому можно считать, что князю Смоленскому и его тысяче воинов повезло. Половецкому хану Котяну удалось бежать, но его брат Юрий и сын Данил погибли на поле брани.

Половцы, разозленные неудачей, при отступлении напали на русских беженцев и многих перебили[1706]. Часть беженцев, погрузив свой скарб в ладьи у берега Черного моря, попыталась уйти на восток к мусульманам; одна из ладей, попав в шторм, затонула вместе со всеми пассажирами на борту[1707]. Люди, бежавшие по реке, оказались в лучшем положении. Воины из Галича и Волыни вернулись на Днепр, где все еще стояли их лодки и ладьи. Они отплыли в неизвестном направлении, разбив в щепки остававшиеся ладьи, чтобы ими не смогли воспользоваться монголы[1708].

В целом же можно сказать, что паника была излишней. Монголы выполнили свою миссию и не собирались никого преследовать; к тому же, их ограничивал трехлетний срок, обозначенный Чингисханом. Они опустошили несколько городов по Днепру, прибегая якобы к старому трюку: выносили вперед крест, чтобы выманить горожан[1709]. Потом они повернули на восток в сторону дома. В Руси возликовали, видя, что монголы уходят. Вообще, в русских княжествах преобладало настроение самобичевания: Бог наслал степных бесов за тяжкие грехи. Вот как отображалось это трагическое событие в Новгородской летописи: «Так за грехи наши Бог отнял у нас разум, и погибло бесчисленное множество людей… И был плач и вопль во всех городах и селах… Татары же повернули назад от реки Днепра, и мы не знаем, откуда они пришли и куда исчезли. Один только Бог знает, откуда Он привел их за наши грехи»[1710][1711]. Русь получила травму болезненную и долго не заживавшую. За какие-то месяцы погибло, по меньшей мере, 60 000 человек (примерно 1 процент населения), в том числе девять из восемнадцати князей (трое в сражении и шестеро при отходе). Выжившими в источниках упоминаются лишь Мстислав Удалой (умер в 1228 году) и Данил Волынский, тяжело раненный. Не пострадал, конечно, князь Суздальский: вследствие задержки, некомпетентности или макиавеллизма (скорее всего, именно из-за этой его особенности) он прошел в своем марше на соединение с союзниками не далее Чернигова[1712].

Джэбэ и Субэдэй, уже твердо направляясь на восток, форсировали Волгу у современного Волгограда. Леса остались позади, начались степи. Потом монголы пошли на северо-восток к Самаре и далее в земли волжских булгар. Здесь уже были редкостью города и поселения, монголам в основном попадались деревни, расположенные на берегах рек. Обработанных угодий тоже было мало, и они выглядели как маленькие оазисы. Бесплодный и монотонный ландшафт разнообразили единичные жаворонки, горлицы, тучи комаров и крапинки луговых цветов[1713].

Волжские булгары (мусульмане в отличие от куманов-шаманистов) одно время держали под контролем всю торговлю на Волге и большинство сухопутных торговых связей между Европой и Азией, но их активность стала спадать с пришествием крестоносцев и вытесняться на восток княжествами Руси. Однако и в оскудении булгары были чрезвычайно опасны. Они доказали это, устроив засаду и разгромив монгольский авангард на Самарской Луке, где Волга резко поворачивает на восток и затем на запад[1714]. Вскоре подошли с главными силами Субэдэй и Джэбэ и погнали с боями булгар на север по реке Каме (самый большой восточный приток Волги протяженностью более 1100 миль). Командовал булгарами на Самарской Луке Ильгам-хан, и, хотя они в конце концов потерпели поражение от монголов, победа над авангардом всегда доставляла им пропагандистское удовлетворение. Даже некоторые современные историки соблазнились легендой о тяжелейшем поражении монголов, которое, если бы на самом деле было таковым, могло выдвинуть Ильгама в число самых выдающихся военных гениев, правда, невоспетых. В действительности, незадача монголов на Самарской Луке не идет ни в какое сравнение с разгромом Ганибека на Днепре[1715].

Продвигаясь к Уралу, монголы нанесли поражение кипчакам (восточным куманам), а затем и канглы. И те и другие обязались платить дань и проявлять верноподданность. От булгар Джэбэ и Субэдэй пошли на юго-восток к реке Урал, а оттуда по северной стороне Каспия и Арала направились в степи к востоку от Амударьи на соединение с Чингисханом[1716].

Доклады командующих принимал лично Чингисхан, довольный и результатами, и даром — 10 000 превосходных лошадей. Особой похвалы удостоился Джэбэ, которому, видимо, великий хан и приписал основные заслуги. Субэдэй тоже был отмечен, но с меньшим энтузиазмом. По малопонятным причинам Чингисхан всегда недооценивал Субэдэя, и этого меньше всего можно было бы ожидать от человека, обладавшего уникальной способностью распознавать людей. Остается лишь предположить, что Чингисхан испытывал ревность из-за блистательных успехов Субэдэя. Как бы то ни было, Чингисхан удовлетворил его главное пожелание. Среди разгромленных половцев, булгар, канглы и других полоненных народов выявились желающие служить монголам. Полководец и предлагал сформировать из этих добровольцев, дополнив их доверенными найманами, меркитами и представителями других племен, совершенно новое воинство для охраны степей на западе вплоть до Волги. Чингисхан согласился с ним без лишних слов, и некоторые историки усматривают в этой инициативе пробный вариант тамма — версию оккупационных сил кочевников на завоеванных территориях[1717]. Степной армии Субэдэя было назначено постепенно, но на постоянной основе, завоевывать восточные степи с акцентом на земли волжских булгар.

Чингисхан собирался одарить Джэбэ новыми высокими почестями, но полководец неожиданно умер от лихорадки неизвестного типа. Некоторые авторы совершенно безосновательно предположили, что он умер от ран, полученных в битве с булгарами на Самарской Луке. Во-первых, крайне маловероятно, чтобы Джэбэ находился в авангарде в этот день, а, во-вторых, вряд ли он выдержал бы все переходы после смертельного ранения. Утверждается, что он умер у Тарбагатая, горной гряды к западу от Алтая, на границе между современным Казахстаном и Монголией — то есть в местах, расположенных на расстоянии пятисот миль от Самары[1718]. Чингисхан тяжело переживал его утрату. Субэдэй, возможно, был величайшим стратегом, но вряд ли стоит подвергать сомнению и то, что Джэбэ был «величайшим кавалерийским генералом за всю историю мира»[1719]. И через восемь веков поражает грандиозность совершенного им совместно с Субэдэем западного похода. За три года они проскакали 5500 миль — самый протяженный в истории кавалерийский рейд — одержали победу в семи крупных сражениях (обычно против превосходящих сил), в бесчисленных мелких стычках и схватках, опустошили множество городов и поселений и открыли для Чингисхана неизвестный мир Руси и Восточной Европы. Субэдэй наверняка создавал задел наперед, оставляя за собой сеть шпионов и агентов, которые обязывались информировать монголов обо всех событиях и переменах на западе.

Без сомнения, предприятие было дорогостоящее. В походе Джэбэ и Субэдэй потеряли 10 000 человек, а масштабы опустошения, разрушений и убийств, совершенных ими, были ужасающие даже по монгольским меркам[1720]. Молниеносность, мобильность и военная искусность создали монголам образ несметной, вездесущей и неодолимой орды. Арабский историк Ибн аль-Асир писал: военные достижения Джэбэ и Субэдэя в 1220–1223 годах были настолько невероятны, что последующие поколения ислама не будут признавать их как реальные исторические события[1721]. Двое монгольских полководцев, возможно, не были волками какого-либо бога, но для самих монголов они, безусловно, были гончими, готовившими ад для сошествия собственно сына Божьего — Чингисхана.

Глава 13 Последние победы Чингисхана <empty-line/>

История жизни Чингисхана и монголов иногда представляется нескончаемой чередой массовых убийств, графически отмеченных курганами из белых черепов. Конечно, это не так. И при нем, и до него существовала «степная интеллигенция», интересовавшаяся чужеземной торговлей, особенностями оседлого образа жизни, грамотой и даже абстрактным мышлением[1722]. Об этом свидетельствует хотя бы то, как бережно монголы относились к оазисам и караван-сараям, дававшим приют и путешественникам, и войскам на марше. Нам известны два типа таких стоянок. Один из них являл собой большой двор с крытым загоном для вьючных животных и отдельным жильем для путников с горницами для религиозных обрядов и медитации. Другой тип состоял из двух дворов — переднего общего и заднего, более благоустроенного — с удобными и уединенными спальнями[1723]. Монголы никогда не разрушали караван-сараи, а, напротив, старались их усовершенствовать и наилучшим образом приспособить для постоя.

Практической стороны жизни степных людей мы уже касались не раз. Теперь — о духовности. Удивительно, но обнаруживается взаимное притяжение между монголами и приверженцами суфизма в Иране. Последователи суфизма, грубо говоря, представители мистицизма в исламе, в значительной мере признавали право Чингисхана заявлять о божественном предназначении управлять миром. Они верили в то, что монголам благоволит Бог, одаривший их военными талантами и преданными соратниками; некоторые даже были склонны думать, что Чингисхан наделен божьей защитой, которой обычно удостаивались только дервиши[1724]. В особенности удивляет их искренняя убежденность в праведности борьбы Чингисхана против Мухаммеда и империи Хорезма. Будто бы духи были настолько рассержены роскошью и развращенностью шаха и его народа, что они упрашивали монголов: «О, неверные! Идите и убейте злодеев!» По понятиям приверженцев суфизма, причиной бедствий, обрушившихся на Иран и ислам, была алчность Мухаммеда, возжелавшего завладеть богатствами Чингисхана и укравшего их в Отраре, а в разрушении Хорезма они видели божью кару за нечестие[1725].

Верно то, что некоторые ведущие суфии, такие как Наджм ад-Дин аль-Кубра и его ученик Маджд ад-Дин, не перешли к монголам. Наджму был предложен безопасный побег из Хивы, когда монголы осадили город, но он остался и продолжал сражаться вместе с компатриотами. История гласит, что его убили на главной площади, когда он забрасывал камнями наступавшего врага[1726]. Маджд ад-Дин укрылся в Анатолии, хотя, согласно ортодоксальной суфистской трактовке, его изгнали за похвальбу спиритуалистическими способностями[1727]. Со своей стороны, Чингисхан всегда восторгался священнослужителями и их прославленной духовной энергией, и эта увлеченность со временем породила один из самых занимательных эпизодов для летописцев.

В процессе завоевания Китая Чингисхан узнал о новом религиозном культе, заинтересовавшим его по двум причинам. Во-первых, этот культ мог стать «универсальной» религией, которая бы прекратила духовные метания и споры и позволила его подданным жить в гармонии. Во-вторых, и это было для него самое важное, в нем содержались рецепты долголетия и даже бессмертия. Монголов всегда завораживала такая перспектива, и они проявляли незаурядный интерес к папе римскому лишь из-за того, что ему, по слухам, было 250 лет. Наша история, которую мы собираемся изложить, началась в 1159 году, когда даосский монах Ван Чунъян основал радикальную секту, известную теперь под названием Цюаньчжэнь-цзяо («Школа совершенной истины» или «Учение совершенной истины») и интерпретировавшую даосизм столь же сурово и аскетически, как это делал орден францисканцев в отношении христианства. Традиционный даосизм уже превращался в некий организованный культ с собственной иерархией и собственным «папой», со своими заклинаниями, талисманами и провинциальными магами-лекарями[1728]. Ван Чунъян решил очистить его от всех «приращений». В определенной степени Цюаньчжэнь можно толковать как даосизм, заквашенный на буддизме и дополненный аскетизмом и безбрачием — совершенный и точный образчик религии для правителей династии Тан в Китае[1729].

Поначалу живший отшельником в горах Чжуннань на севере Шаньси, Ван Чунъян взял себе имя Чжэ и переместился в провинцию Шаньдун, где благодаря природному обаянию и дарованиям проповедника приобрел немало последователей. Вскоре вокруг него сформировалась собственная иерархия единоверцев во главе с «великолепной семеркой» самых способных учеников, составивших и «внутреннее», узкое, и «внешнее», расширенное, окружение учителя. Четверо самых приближенных сподвижников — Ма Юй, Тань Чудуань, Лю Чусюань и Цю Чуцзи[1730] — сопровождали его во время путешествия на запад Китая в 1169 году, где он и умер. Они привезли его тело обратно в горы Чжуннань, похоронили и разъехались, основав свои школы толкования основного учения Цюаньчжэнь. Так же поступила и «внешняя» троица последователей — Хао Датун, Ван Чуи и Сунь Буэр[1731]. Некоторые эксперты даосизма считают неудачным отбор учеников, утверждая, что наиболее талантливой среди них была женщина Сунь Буэр, чьи работы пользовались известностью как и в те времена, так и в более поздние годы[1732]. Подобно женщинам-святым в христианской агиографии, Сунь Буэр, по всей видимости, обладала физической красотой, но отвергала женственность и облила лицо кипятком, чтобы обезобразить свою привлекательную внешность. Секты, основанные семью последователями Чунъяна, можно описать следующим образом: «Школа встреч с бессмертными» Ма Юй, «Школа южной пустоты» Тань Чудуаня, «Школа горы Суйо» Лю Чусюаня, «Школа драконьих ворот» Цю Чуцзи, «Школа горы Ю» Ван Чуи, «Школа горы Хуа» Хао Датуна, «Школа милости и покоя» Сунь Буэр. Самый значительный вклад в популяризацию учения внесла «Школа драконьих ворот» Цю Чуцзи, хотя его возвышение вряд ли понравилось бы Ван Чунъяну, который избрал своим преемником Ма Юя и не одобрил бы последующие действия Цю Чуцзи[1733].

Подобно многим другим даосам, Цю Чуцзи взял себе другое имя — Чан Чуня, с которым и вошел в историю. Он родился в семье среднего достатка, рано осиротел, и источники не располагают информацией о характере его воспитания и образования. Некоторые авторы утверждают, что он был неграмотный вплоть до подросткового возраста. Но если это правда, то надо удивляться тому, как быстро он наверстал упущенное и с каким рвением поглощал книги. Несмотря на кажущуюся наивность, Чан Чунь был искусным политиком, понимал, как заманивать и приручать могущественных властителей, добиваться официальной поддержки для своего монастыря Белых облаков в Пекине[1734]. В 1187 году цзиньский император Ши-цзун пригласил его читать проповеди при дворе и через два года потребовал, чтобы он присутствовал при его кончине[1735].

Обычно Чан Чуня считают автором концепции слияния даосизма, конфуцианства и буддизма, однако следует признать, что он поступил нечестно, претендуя на оригинальность и опережение буддизма в интеллектуальной мудрости. Его концепция «трех учений» основана на объединении философских школ «жу цзя» Конфуция, «дзэн» буддизма Бодхидхармы и «старого младенца» Лао-цзы. Главный постулат заключался в том, что даосизм послужил подлинным источником мысли и для буддизма, и для конфуцианства, хотя это и очень старая гипотеза. Оскорбительным для буддизма было прежде всего заявление о том, что сам Будда является одной из инкарнаций Лао-цзы. В любом случае, буддизм, впитавший идеи из Индии и Китая, в теологическом отношении был более многосложен, чем даосизм[1736].

Концепция «трех учений» вряд ли могла принести широкую известность. Поэтому Чан Чунь, по натуре эклектик, дополнил ее другими идеями, способными пробудить интерес массового сознания. Основной акцент он сделал на контрасте между чистой наивностью человека мира природы и существом, извращенным обществом (это противопоставление приобретет общемировое значение в эпоху Просвещения благодаря интеллектуальным усилиям Руссо и Александра Герцена). Затем он описал кардинальную роль алхимии, духовного искания, иногда аллегорически отображаемого лабораторными терминами или, как это делали даосы, животворными свойствами нефрита, киновари, жемчуга и перламутра. Этот процесс, фетишизированный в Средние века, проявлялся в трех измерениях. В западной алхимии энтузиасты главным образом пытались получить золото из простых металлов, таких как свинец. На Востоке преобладали два течения: одни исследователи изыскивали способы получения жидкого золота для продления жизни, других — занимала идея достижения долголетия с помощью золота, извлеченного из киновари, продлевающей жизнь[1737]. Чан Чунь ратовал за «внутреннюю алхимию» (нэй дань), предпочитая ее «внешней алхимии» (вай дань), которая пропагандировала гомеопатию и употребление трав и минералов. Иными словами, паяльные трубки, печи и химикаты должны были уступить место методам психологического, телесного и духовного воздействия, перевоспитания и обновления. Чан Чунь постоянно вел разговоры о долголетии, и слухи о том, что он обладает секретами бессмертия, не могли не произвести впечатления на тех, кто хотел верить в возможность вечной жизни.

Когда монголы вторглись в Северный Китай, они рано или поздно столкнулись с людьми, практикующими учение Цюаньчжэнь. О дарованиях Чан Чуня первым Чингисхану сообщил Лю Вэнь, китайский целитель и точильщик стрел на службе у монголов. Затем великому хану рекомендовал его самый доверенный сановник и советник Елюй Чуцай, впоследствии крайне сожалевший об этом[1738]. Заинтересовали Чингисхана и описания учителя, составленные его учеником (и впоследствии биографом) Сунь Си в Пекине в 1219 году:

«Он сидит неподвижно, как камень, а стоит твердо и прямо, как дерево, но его движения подобны сверканию молнии и порывам ветра… Кажется, нет такой книги, которую он не прочел бы… Для него последовательность чередования жизни и смерти столь же неизбежна, как смена тепла и холода, и тому и другому в его душе отведено места не больше горчичного зернышка или кончика травинки»[1739].

Заинтригованный рассказами о мудреце, Чингисхан в мае 1219 года запросил, чтобы Чан Чунь посетил его и передал ему свои знания. Послание было пространное:

«Небеса устали от чрезмерной гордыни и необычайной роскоши в Китае и покинули его… Но я, обитая на варварском севере и в дикости, не имею неумеренных страстей… Я ношу такие же одеяния и ем такую же снедь, как и пастухи с табунщиками. Мы приносим одинаковые жертвы и делимся богатствами. Я забочусь о народе, как о новорожденном дитяти и пекусь о солдатах, как о своих братьях… Не пугайтесь невзгод в песках пустыни… Сделайте милость и поведайте мне о средствах сохранения жизни»[1740].

Поскольку Чан Чунь находился в провинции Шаньдун, оккупированной монголами, то отказываться от приглашения было неразумно. Но вечно скорбный мудрец с задатками примадонны, обеспокоенный перспективой трехлетней разлуки с учениками и длительностью похода, представил свое согласие таким образом (по крайней мере, мысленно), будто дает его, имея в виду, что будет делать большие перерывы и остановки во время путешествия. Поначалу он соглашался, исходя из того, что Чингисхан пребывает в Монголии, и без преувеличения ужаснулся, когда узнал, что ему предстоит добираться до Гиндукуша. Именитый даос утешил уязвленное чувство собственного достоинства и amour propre[1741] в откровенно фанфаронском послании, отправленном в апреле 1220 года. Он написал, что неохотно согласился с необходимостью предпринять столь дальнее и тяжелое путешествие и делает большое одолжение Чингису, так как до этого отклонил приглашение императора Сун, и повинуется монгольскому хану только в силу того, что считает его избранником Неба[1742].

Поход Чан Чуня начинался так, как и планировалось: в феврале, чтобы в мае быть в Пекине (включая длительные остановки в Цзияне и самом Пекине), но этот переход оказался лишь началом четырехлетней одиссеи, продолжавшейся с февраля 1220-го по январь 1224 года. Когда Лю Вэнь наконец вырвал Чан Чуня из Пекина, мудрец, без сомнения, был шокирован тяготами предстоящей экспедиции и искал подходящую причину для ее прекращения. Вскоре такой предлог появился. В караване всеобщее внимание привлекала группа юных девушек, предназначавшихся для гарема Чингисхана. Чан Чунь выразил протест Лю Вэню, заявив, что присутствие девиц такого сорта в экспедиции оскорбительно для него и оскверняет святость его духовного звания[1743]. Демарш подействовал. Когда караван в середине зимы прибыл в город Дэсин, Чан Чунь отказался идти дальше до тех пор, пока Лю Вэнь не разрешит проблему девиц с Чингисом. Безусловно, обмен посланиями между караваном в Северном Китае и ставкой хана на северо-западе Индии занял немало времени, что позволило Чан Чуню промешкать до марта 1221 года. Такая явная проволочка разгневала бы любого другого деспота, но Чингис проявил сговорчивость. Одалисок отослали с другим караваном, чтобы не оскорблять чувства праведника, а Чингис отправил угодливое послание, словно Чан Чунь был повелителем, а хан — его подданным. Настаивая на том, что Чан Чунь должен продолжить путь, хан прибег к самой неприкрытой лести, называя его мастером, превосходящим мудростью даже основателей даосизма:

«Теперь, когда ваша облачная колесница покинула страну сказок, журавли усладительно пронесут вас через благолепие Индии. Бодхидхарма, явившись Востоку, спиритическими средствами открыл печати своего сердца; Лао-цзы, отправившись на Запад, усовершенствовал Дао, обратив в него Центральную Азию. Ваш путь по суше и по воде действительно долог и труден, но благодаря удобствам, которые я создам для вас, он не покажется вам утомительным»[1744].

Но путь, проделанный Чан Чунем, оказался гораздо более долгим и тяжелым, чем мог предположить Чингисхан. Он детально отображен учеником Чан Чуня Сунь-си, и это описание по сей день служит источником ценной информации для социальных историков Монгольской империи.

Как только стало известно об увлеченности Чингиса китайским мудрецом, все влиятельные монголы захотели приобщиться к его знаниям. Тэмуге, брат Чингиса, отправил даосу послание, требуя приехать к нему в Центральную Монголию, для чего Чан Чунь должен был сделать огромный крюк на север в Монголию, прежде чем отправиться на юго-запад в Индию. Чан Чунь возмутился, Лю Вэн попытался вмешаться и отговорить Тэмуге, но брат Чингиса был непреклонен. Чан Чуню ничего не оставалось, как пойти на север через пустыню Гоби зимой, когда пустыня превращается в арктическую тундру, покрытую льдом и снегом[1745].

Лишь 24 апреля 1221 года отряд Чан Чуня прибыл в стойбище Тэмуге на реке Керулен. Тэмуге попытался продемонстрировать, кто здесь хозяин, и не принимал гостя на протяжении шести дней после свадебного празднества, а на седьмой день устроил допрос с пристрастием, потребовав раскрыть секреты бессмертия. Чан Чунь заартачился, объяснив, что ему надо дать время для медитации, а когда Тэмуге, в свою очередь, проявил упрямство, выдвинул новый аргумент: неправомерно раскрывать секреты кому-либо прежде самого хана. Тэмуге пришлось с этим согласиться, и, полагая, что мудрец обо всем доложит Чингису, осыпал его напутственными дарами, предоставив ему десять повозок и несколько сотен лошадей и волов[1746].

В мае Чан Чунь снова отправился в путь, пошел на юго-запад, вдоль реки Керулен, мимо озера Буир и мест исторической победы над меркитами. 23 мая даос с научным интересом наблюдал солнечное затмение, а вскоре перед экспедицией на горизонте появились пики великих гор. Затем последовали горные восхождения, переходы через бурные потоки горных рек, вспученные внезапными ливнями. Длительную остановку Чан Чунь сделал в ордо (дворце) одной из жен Чингиса, где ему был оказан поистине царский прием[1747]. 29 июля путешественники возобновили поход, пережили несколько тяжелых дней на заснеженных горных вершинах, прежде чем оказаться неподалеку от знаменитого города ремесленников, выстроенного Чинкаем. Этот город под названием Баласагун (то есть «Черный город») располагался на полпути между базовым стойбищем Чингиса в Монголии и районом боевых действий в Туркестане (к северу от современного города Чжанцзякоу/Калгана). В преимущественно земледельческой колонии, помимо фермеров, жили ремесленники, в том числе и мастера-чужестранцы, попавшие в неволю. Китайские ремесленники, знавшие Чан Чуня, встречали его, окутывая гирляндами цветов[1748].

Здесь Чан Чунь выразил пожелание задержаться подольше, но Лю Вэнь объяснил, что от Чингисхана получены инструкции не допускать более никаких промедлений и проволочек. Чинкай, присутствовавший при этом разговоре, подтвердил, что такие инструкции действительно имеются, но великодушно предложил сопровождать Чан Чуня до завершения похода; бесстрастный мудрец лишь пожал плечами и сказал: что бы ни случилось, во всем карма. Чан Чунь все же оставил в городе главного ученика и восьмерых монахов, поручив построить обитель. Чинкай, способный администратор, оказался ценным участником экспедиции. Он настоял на существенном уменьшении общего веса багажа и снаряжения, предупредив, что впереди еще много гор и предательских болот[1749].

26 августа отряд снова двинулся в путь — Чан Чунь, десять монахов, Лю Вэнь, Чинкай и около сотни монгольских всадников. Как и предвидел Чинкай, маршрут был сложный и опасный, особенно тяжело было идти по теснинам Алтайских гор. Иногда отряд мог воспользоваться военной дорогой, проложенной Угэдэем, но чаще приходилось перетаскивать повозки по горным склонам, привязав веревки к телегам и закрепив колеса. Таким способом путешественники преодолели пять горных кряжей, прежде чем выйти на южную сторону реки Урунгу[1750]. Хотя горы и остались позади, Чинкай предостерег, что самое худшее они еще не прошли: огромные соляные равнины и пустыни, вначале с травой и водой, а потом — сплошь пересохшие низины, протяженность которых неизвестна. К этому времени установилась такая жара, что идти можно было только ночью, а днем надо было прятаться от пекла и пытаться отдохнуть. Они совершенно выбились из сил, поднимаясь на гребни высоких песчаных холмов, «надвигавшихся из бесконечности, подобно гигантским океанским волнам»[1751]. От волов в пустыне не было никакого проку, их пристегнули к возам, и вся надежда была только на лошадей. Но Чан Чуня удивляло лишь странное пугливое поведение монголов в ночное время: они постоянно оглядывались, словно высматривая в темноте демонов, и философ презрительно сообщал им, что демоны всегда бегут от честных людей.

Наконец 15 сентября экспедиция дошла до подножия Тянь-Шаня, где начали появляться поселения. После четырехдневного отдыха в Бешбалыке отряд миновал Чамбалык и направился за запад вдоль Тянь-Шаня, находясь в пути от зари до захода солнца и превозмогая ужасный холод, но двигаясь теперь в основном «под горку», к озеру Сайрам, в котором отражались заснеженные пики гор, а оттуда в Алмалык, где правил мусульманский градоначальник, в прошлом разбойник с большой дороги[1752]. Здесь вокруг путников уже были плодородные земли с садами и полями, усыпанными хлопком и арбузами.

18 октября путешественникам пришлось испытать настоящий шок, когда они переправлялись через стремительный поток бурной, глубокой и широкой реки Или, после чего двенадцать дней они шли в сильнейший снегопад по южной стороне озера Иссык, чтобы попасть в Баласагун, столицу уже не существующего ныне государства каракитаев. Конечно, они не могли не восхититься горной дорогой, построенной Джагатаем, и ее сорока восемью деревянными мостами, достаточно крепкими и широкими для того, чтобы по ним проехали рядом две тяжелогруженые подводы[1753].

Потом восемь дней экспедиция продвигалась на запад, следуя линиям горных хребтов, миновала краснокаменный Тараз и затем Сайрам (в ливень), прибыв в Ташкент 22 ноября. Оттуда отряд пошел в Бенакет, переправился через Сырдарью по наплавному мосту и через последний горный кряж, попав в Зеравшанскую долину, и 3 декабря путешественники появились в Самарканде, где их встретили восторженные толпы людей. Узнав, что дороги в Гиндукуш перекрыты заставами с заграждениями, поставленными бандитами и партизанами, Лю Вэнь сообщил обрадованному Чан Чуню, что встреча с Чингисханом переносится на весну[1754].

После опустошительного набега Чингисхана, произошедшего двумя годами ранее, Самарканд лишился былой роскоши и превратился в захолустье, в котором едва насчитывалось 25 000 жителей. Чан Чуня разместили во дворце шаха, несмотря на предостережения местного правителя, говорившего, что там небезопасно из-за возможных разбойных нападений. Ответ Чан Чуня на угрозы был по обыкновению философский: «Ни один человек не может воспротивиться своей судьбе. Более того, добро и зло сосуществуют, не причиняя вреда друг другу»[1755]. Не обращая внимания на явную неблагодарность, наместник Елюй Ахай (старший брат Елюя Тухуа, выдающегося полководца, служившего под началом Мухали в Китае), взял язвительного мудреца под свою опеку. Елюю Ахаю уже было около 70 лет, у него накопился немалый опыт «примадонны», и он мог позволить себе игнорировать несносное поведение гостя[1756]. Мало того, наместник послал Чан Чуню десять кусков парчи, которые мудрец тут же вернул обратно, сославшись на то, что не привык к роскоши. Тогда Елюй послал ему сто фунтов винограда. Невозмутимый Чан Чунь ответил, что не любит виноград, но оставляет его у себя для гостей. Тем не менее, философ согласился получать ежемесячное довольствие в виде риса, маиса, соли и растительного масла. Наместник, кидань, родившийся в богатой и знатной китайской семье, возможно, понимал всю глубину тайной неудовлетворенности и ранимости пришельца, но и знал, насколько важно для собственного благополучия потворствовать причудам этого странного объекта ханского обожания. Он был несторианским христианином и не имел ни малейших иллюзий в отношении целительных рецептов Чан Чуня.

Мудрец не вызвал большого восторга еще у одного человека — сановника Елюя Чуцая, родственника самаркандского наместника и впоследствии главного правительственного чиновника Угэдэя в Китае[1757]. Все сведения о нем были почерпнуты из слухов, и он рекомендовал философа Чингисхану, исходя из многообещающей полезности религиозного синкретизма. Поначалу он был расположен дружески по отношению к Чан Чуню, поскольку ему недоставало интеллектуального компаньона в Самарканде, но уже первая встреча его глубоко разочаровала. Выяснилось, что Чан Чунь не проявляет никакого интереса к тому, чтобы оказать влияние на Чингиса и способствовать снижению уровня жестокости в его методах управления империей; для мудреца важнее всего было обратить хана в свою религию — ограниченную и зашоренную версию даосизма, замешанного на алхимии. Во время бесед вскрылось совершеннейшее незнание Чан Чунем буддизма, что не мешало ему ex cathedra[1758] комментировать религию. Более того, Елюй Чуцай, превосходно знавший китайскую историю, поймал мудреца на элементарной лжи. Чан Чунь утверждал, что цзиньский император Ши-Цзун, с которым он познакомился в 1188 году, следуя его советам и предписаниям, полностью восстановил физические силы, а Елюй помнил, что император не выздоровел, а умер в том же году. Елюй быстро распознал, что Чан Чунь — обыкновенный шарлатан, но сановник должен был вести себя осмотрительно, видя, что Чингисхан испытывает к нему интеллектуальную любовь. Елюй говорил: «В его присутствии я всегда проявлял учтивость, хотя и был очень невысокого мнения о нем»[1759]. Когда его спросили — напишет ли он поэтический панегирик в адрес Чан Чуня, Елюй презрительно промолчал, но друзья знали, что внутренне его передергивало оттого, что кому-то в голову могла прийти такая идея. К его великому огорчению, ученики Чан Чуня распространили предположение, будто сам Елюй является мирским учеником великого мудреца. Рассказав об этом Елюю Ахаю, наместнику, Елюй Чуцай заметил: «В юности я увлекся конфуцианством, повзрослев, избрал буддизм. Зачем мне спускаться с величественных дерев в темень низин?»[1760]

Чан Чунь провел зиму 1221/22 года в Самарканде в обстановке покоя и затворничества, которую он так любил. Об этом периоде сохранилось лишь одно письменное свидетельство — о его беседе с местным астрологом о солнечном затмении, которое он видел, находясь у реки Керулен. Тем временем Лю Вэнь и его всадники обследовали дороги, ведущие в Гиндукуш, и в середине февраля 1222 года вернулись с вестями о том, что Джагатай со своей когортой привел в порядок все разрушенные дороги, мосты и лодки на этом пути. Но лишь в конце марта пришло послание от Чингисхана, подтверждавшее, что он готов встретиться с Чан Чунем, и Лю Вэнь получил известие о том, что за сопровождение китайского мудреца в Гиндукуш его вознаградят «необычайно плодородными землями»[1761]. Вдруг Джагатай потребовал, чтобы Чан Чунь нанес ему визит, но даос отказался, приведя довольно эксцентричные основания: южнее Амударьи якобы нет овощей и риса.

Уже цвел миндаль, которым особенно славен Самарканд, когда экспедиция наконец отправилась в путь. К отряду примкнули Чинкай и наместник Елюй Ахай, вызвавшийся быть переводчиком во время встречи с Чингисханом. Судя по всему, Чингис действительно придавал невероятно большое значение приезду китайского мудреца: он даже отправил своего фаворита Боорчу и элитную фалангу стражи для того, чтобы провести кавалькаду Чан Чуня через тяжелый перевал между Карши и Термезом. Экспедиция вышла из Самарканда 28 апреля, в Карши повстречала Боорчу, два дня потратила на то, чтобы преодолеть перевал, затем по берегу горной речки добралась до Амударьи и на восьмой день переправилась на противоположную сторону. Боорчу пришлось отвлечься на укрощение банды, угрожавшей отряду, но Чан Чунь и его свита продолжали безостановочно идти и прибыли в лагерь Чингисхана в Парване, расположенном севернее Кабула, 15 мая 1222 года[1762].

Чан Чунь сразу же явился к Чингисхану, явно ублаготворенному и не скупившемуся на восхваления: он воспринимал дальний и трудный переход даоса как комплимент и признание своей исключительности[1763]. Понравился великому хану и ответ патриарха: все это, дескать, исполнено по воле Неба. Не скрывая нетерпения, великий хан попросил раскрыть секрет эликсира жизни. Чан Чунь на это ответил, что ему известны некоторые способы продления жизни, но он в точности знает, что не существует эликсиров ни долголетия, ни тем более бессмертия или достижения продолжительности жизни по примеру Мафусаила. Удовлетворившись искренностью ответа — так, по крайней мере, он сказал, — Чингисхан повелел поставить для Чан Чуня специальный шатер на восточной стороне собственной царской юрты. Потом он провел консультации с Чинкаем по поводу того, как обращаться к уважаемому гостю, и пришел к выводу, что лучше всего величать его «Святым Духом» как некое бессмертное существо, которому уготовано вознестись на Небеса «птицей или на птице»[1764].

Чингисхан наметил 24 июня расспросить Чан Чуня о «Пути»[1765].

Однако жара вскоре вынудила Чингисхана и его гостей переместиться еще дальше в горы. Незамедлительных действий потребовала и внезапная вспышка партизанской активности; в результате очередная встреча могла состояться лишь 5 ноября. Обретя четырехмесячные «каникулы», Чан Чунь сообщил, что предпочел бы провести их в более комфортных условиях Самарканда. Чингис вначале возразил, предупредив, что эта поездка для старика будет слишком тяжкой, но потом согласился. Чан Чунь выехал 27 мая и прибыл в Самарканд 15 июня, где ему все-таки пришлось встретиться с Джагатаем. Через три месяца, 13 сентября, он отправился в обратный путь, на этот раз избрав другой маршрут, чтобы увидеть руины Балха[1766]. Он вернулся в лагерь Чингисхана 28 сентября и сразу уже пожаловался на нехватку еды в Самарканде. Ему предложили постоянно трапезничать вместе с ханом, но Чан Чунь отказался, заявив: «Я человек гор, и мне покойнее в уединении». Сомнительно, чтобы Чингисхан стерпел подобную дерзость от кого-либо во всем мире, но в данном случае он промолчал и распорядился послать философу достаточное количество вин, винограда, фруктов и зелени. Но великий хан решил приблизить дату следующего рандеву и перенес ее с 5 ноября на 1 октября[1767].

В исторической встрече участвовали шесть человек: Чингис, Чинкай, Лю Вэнь, Чань Чунь, Елюй Ахай (перелагавший высказывания мудреца на монгольский язык) и официальный переводчик. По общему мнению, она была успешной, Чингисхан громко и убежденно превозносил Чань Чуня, назначив очередные «семинары» на 25 и 29 октября[1768].

Лекция Чань Чуня состояла из шести основных тем. Первый и самый главный тезис: дао — первооснова всего сущего — Земли, Солнца, Луны и даже Неба, но познание величия Неба еще не означает познания величия Дао[1769]. Далее: человек — вторичное явление, творение Неба и Земли, которые, в свою очередь, являются созданием Дао. Третий момент: он изложил довольно путаную квазиманихейскую идею о том, что первобытный человек утерял «священный огонь»[1770] — путаную, поскольку при других обстоятельствах он восхвалял первобытного человека. Четвертая тема фактически повторяла философию стоиков: он призывал к отказу от всех чувственных и плотских удовольствий. Пятый, но не менее важный постулат: две стихии — «ян» (огонь, мужское начало) и «инь» (вода, женское начало) — взаимопроникают в «едином целом». И наконец, в соответствии с его учением, самосовершенствование заключается в том, чтобы развивать ту часть человеческой природы, которая принадлежит Небу, и обуздывать чувства и занятия, относящиеся к Земле (секс, охота, возлияния, азартные игры и так далее). За «мудрость» Чингисхан удостоил Чан Чуня титула «дух бессмертный» и назначил духовным владыкой всей Монгольской империи[1771].

Все же можно предположить, что Чингисхан руководствовался какими-то тайными мотивами. Если, согласно учению Чан Чуня, бедняк, имевший всего лишь одну жену, мог серьезно навредить себе сексуальными излишествами, то какие же несчастья могли свалиться на голову великого хана, имевшего доступ к тысячам женщин, и дворцы, переполненные притягательными наложницами? Чан Чунь советовал Чингисхану хотя бы месяц провести в постели одному: «Одна ночь одиночества полезнее тысячи дней приема лекарств». Но Чингисхан не согласился, сказав, что слишком стар для того, чтобы учиться новым правилам жизни. Аналогичный конфликт интеллектов возник, когда после охоты на вепря, во время которой Чингисхан получил повреждение из-за того, что под ним споткнулась лошадь, даос посоветовал навсегда отказаться от охоты и беречь здоровье, поскольку жизнь является бесценным даром природы. Чингис ответил, что не может пренебречь традиционным монгольским занятием, которое вросло в национальную культуру, и если он сделает это, то лишится доверия народа. Однако в доказательство почтительного отношения к мудрецу он не выезжал на охоту на протяжении двух месяцев[1772].

5 ноября Чингисхан проводил Чан Чуня в Самарканд, где предоставил ему свои хоромы. Чингис хотел, чтобы философ всегда был при нем, но Чан Чунь жаждал вернуться в Китай. Между ними шла невидимая психологическая борьба: Чан Чунь ныл и умолял разрешить ему уехать, Чингис оттягивал момент расставания, давая обещания и не исполняя их. Вскоре Чингисхану понадобилось отправиться в районы севернее Самарканда, и он начал уговаривать даоса пойти вместе с ним. Чан Чунь увиливал, доказывая, что не выносит шум и грохот каравана, и попросил позволить ему идти с небольшим эскортом позади основного конвоя. Чингисхан, полагая, очевидно, что моральная победа на его стороне, дал согласие.

В этом походе Чан Чуню довелось увидеть представителей животного мира, которых нет в Китае, к примеру, среднеазиатского тигра[1773], обитавшего в этих краях вплоть до XIX века[1774]. Здесь он, возможно, впервые испытал на себе тиранию настоящей непогоды. Отряд вышел из Самарканда 30 декабря, и в январе несколько раз на него обрушивался снежный ураган. Путешественники едва успели переправиться через Сырдарью, как буран разметал понтонный мост[1775]. Чингисхан ненароком совершил ошибку, когда попросил китайского мудреца разъяснить причины, вызывающие погодные катаклизмы, такие как снежные бури и землетрясения. Чан Чунь, избрав наиболее уязвимый для критики народный обычай, ответил: самое надежное средство избавления от кары Небес — отказаться от дурацких табу в отношении воды и купаний. Развивая эту тему, он сообщил Чингисхану: из 3000 грехов тяжелейшим проступком является непочтение к родителям, а этот изъян, как он смог убедиться, слишком распространен среди монголов. Казалось, что он специально провоцировал Чингиса на то, чтобы прогнать его, но великий хан обладал феноменальной выдержкой. Он согласился с мнением мудрого даоса, повелел записать его слова на уйгурском языке и сообщил, что намерен включить рекомендации на этот счет в свод законов Великой Ясы. Чингисхан неустанно напоминал и сыновьям, что Чан Чунь прислан Небом и надо относиться к нему соответственно[1776].

9 марта 1223 года Чан Чунь наконец набрался решимости и сказал Чингису, что должен ехать, так как обещал ученикам вернуться в Китай через три года. Чингисхан с готовностью сообщил, что тоже намеревался пойти на восток, и они могут отправиться вместе хоть сейчас. Чан Чунь запротестовал, сказав, что не привык спешить и у него свой темп передвижения. Тем не менее, Чингис настоял на том, чтобы Чан Чунь дождался, когда соберутся все сыновья хана, и законные и внебрачные, и познают учение Дао.

В середине апреля Чингисхан, утомившись от игры в «кошки-мышки», сказал Чан Чуню, что он может уезжать[1777]. Расставаясь с учителем, он принял неразумное решение: освободил Чан Чуня и его секту от податей и принудительных работ, назначив его главой всех верований в Китае[1778]. Великий хан хотел предоставить даосу и его монахам дополнительных волов, но притворщик-аскет ответил, что обойдется почтовыми лошадьми. Чингисхан отправил с ним важного монгольского сановника, который должен был обеспечивать свободный проезд на всем пути. Несмотря на показную медлительность и прежние длительные остановки на отдых, патриарх помчался домой как стрела. В быстром темпе он проехал вдоль реки Или, миновал озеро Сайрам и Алмалык, перебрался через заснеженные горы и пески пустынь на территорию тангутов и за лето вышел к границам провинции Шаньси. Повсюду его встречали толпы восторженных единоверцев и поклонников, но когда его просили сделать остановку, чтобы прочесть проповеди или дать духовные и пастырские наставления, Чан Чунь отказывался, ссылаясь на то, что его возвращение предопределено кармой, и он не имеет права вмешиваться в судьбу и позволять промедления и задержки. В Пекин он прибыл в январе 1224 года.

Дальнейшие события показали, насколько однобокими были их отношения. 3 июля 1224 года от Чингисхана поступило очередное послание, насыщенное «патетикой»: «С тех пор, как вы уехали, не прошло ни одного дня, чтобы я не думал о вас. Я надеюсь, что вы не забыли обо мне… Очень хотелось бы, чтобы ваши ученики непрестанно читали священные писания в мое здравие и молились за мое долголетие»[1779]. Остальная часть послания состояла из благочестивых надежд на то, что даос на всем обратном пути домой усердно трудился над тем, чтобы вселять в сердца людей, с которыми он встречался, чувства согласия с монгольским владычеством. Заканчивалось послание заверениями в том, что мудрец может избрать для жизни любой город или поселение в Монгольской империи; великий хан просил также присылать ему для оплаты счета[1780]. В действительности на всем протяжении безудержной гонки домой в Пекин Чан Чунь пальцем не пошевелил, чтобы предпринять какие-то действия в угоду Чингисхану. Нет никаких свидетельств того, что он ответил на это послание.

Наперсники Чингисхана, естественно, старались преподнести всю историю в благожелательном свете. Лю Вэнь писал: «С первого момента, когда адепт предстал перед ханом, стало ясно, что повелитель и его подданный совершенно подходят друг для друга. После расставания хан продолжал сохранять чувства привязанности и не проявлял ни малейших признаков забвения»[1781]. Чан Чунь больше думал не об интересах Монгольской империи, а о том, как добиться привилегий для Китая и прежде всего для своей секты. Он вроде бы предлагал освободить от податей весь Китай, но эта мера показалась чересчур радикальной даже зачарованному Чингисхану[1782].

Тем не менее, великий хан постановил освободить все религии от податей и барщины — эта мера касалась только действующих монастырей, чтобы не плодить мошенников, выдающих себя за новообращенных. Опять же проявив недомыслие, он разрешил Чан Чуню выпустить манифест и скрепить имперской печатью документ, даже не прочтя его. Елюй Чуцай отсутствовал, когда принимался указ, иначе досконально изучил бы его, и он пришел в ярость, когда понял, что Чан Чунь внес изменения, предусмотрев освобождение от повинностей только для своих приверженцев, а не для всех верований[1783]. Положения указа, в сущности, сфабрикованного, Чан Чунь и его служители применяли только в отношении буддистских и конфуцианских храмов, подвергая гонениям другие верования под предлогом, будто действуют по велению Чингисхана. Когда Елюй вернулся в Китай в 1227 году (год смерти Чингисхана), он обнаружил, что произошло массовое обращение в даосизм Цюаньчжэнь людей, не желавших платить подати, а положение, исключенное Чингисханом, Чан Чунь восстановил в роли верховного правителя по делам религий. Благородные попытки Чингисхана внедрить в империи религиозную терпимость потерпели фиаско[1784].

В реальности не было никакой духовной близости между ханом и «адептом». Как гласит французская поговорка, всегда есть "celui qui baise et l'autre qui tend la joue"[1785], и совершенно ясно, что в данном случае «поцелуи» исходили от Чингисхана. На другом уровне в отношениях между Чингисханом и Чан Чунем можно увидеть еще один неудачный пример «содружества» между мыслителем и мирским деспотом по типу приятельства между Платоном и Дионисием, тираном Сиракуз, или между Вольтером и Фридрихом Великим.

Распростившись с Чан Чунем, Чингис некоторое время находился в Ташкенте, потом пошел на север и лето 1223 года провел в степи Кулан-баши к северу от Киргизских гор[1786]. Весной 1224 года он уже был у реки Эмиль, где его встретили внуки, сыновья Толуя: Хубилай (впоследствии император Китая, а тогда 8-летний мальчишка) и Хулагу, 6-летний младший брат. Хубилай только что добыл свой первый охотничий трофей, и по монгольским обычаям ему прокололи средние пальцы, смешав кровь с мясом убитого зверя — совершив своего рода крещение или посвящение в охотники[1787].

К лету 1224 года Чингисхан переместился на берег озера Зайсан к устью Черного Иртыша (Кара-Иртыша) и там повстречал Бола (сына Мухали) и его мать. Бол был одним из любимцев хана, так как, подобно Шиги-Хутуху, отличался необычайной восприимчивостью к новым идеям. Но на этот раз хана интересовала его мать Яоли Ши. Прежде она была женой киданя Елюя Люге, имевшего сына от предыдущего брака, а теперь добивалась, чтобы великий хан назначил ее пасынка Сехэ на вакантную должность, которую занимал отец.

Его заинтриговали три обстоятельства. Во-первых, он был тронут тем, что одна женщина ходатайствовала за сына другой женщины; во-вторых, его рекомендовал Тэмуге; в-третьих, он сам хорошо помнил, что этот человек спас жизнь Джучи в битве при Кимаче в 1216 году. Чингисхан искренне изумился, узнав, что эта женщина проделала огромный путь из Китая ради исполнения столь эмоциональной миссии, и сказал: «Сюда не долетит ни орел, ни ястреб, но ты, женщина, оказалась сильнее этих птиц»[1788]. И он с готовностью согласился удовлетворить ее прошение.

Тем временем ему пришлось заняться подавлением мятежей в Хорасане и других западных землях, демонстрировавших неповиновение и после усмирительной кампании, проведенной Эльджигидеем: он послал туда Угэдэя и Джагатая. Хорезм и Трансоксиана уже покорились, признав неизбежность монгольского владычества, но Афганистан и особенно Хорасан, открывавший доступ в Ирак-Аджеми и в целом на Запад, продолжали упорствовать. Сначала великий хан собирался поручить карательную миссию Толую, но тот заболел оспой[1789]. Джучи все еще пребывал в дурном настроении, укрывшись в своем северном «орлином гнезде», хотя, проявив участие и добрую волю, прислал 20 000 лошадей и огромное стадо диких ослов. Демонстрируя недовольство брыкливым Джучи, Чингисхан распорядился использовать ослов в качестве мишеней для тренировок в стрельбе из лука. Но вскоре его утомила бессмысленная бойня, и он приказал отпустить уцелевших животных на волю. Табуны лошадей он, конечно, сохранил: потребность в боевых конях всегда была высокой[1790].

На обратном пути домой Чингис намеренно не спешил, устраивал нескончаемые празднества и выезды на охоту в честь своего триумфа в войне с империей Хорезма. У него были весомые причины для благодушного настроения: его фаворит идикут Барчук превосходно показал себя при осаде Нишапура, а сам он с сыновьями практически выполнил всю намеченную программу, кроме поимки шаха. Несколько омрачало бесцветное поведение Джучи и Джагатая при Гургандже (Ургенче), но в итоге все закончилось удовлетворительно. Он говорил приближенным, что особенно доволен тем, что не пришлось обращаться к главным ударным полководцам Мухали, Джэбэ и Субэдэю[1791].

Он возвратился в Монголию в феврале 1225 года, потратив шесть лет на войну с шахом. Когда в том же году умер его лучший друг Боорчу, великий хан осыпал его семью щедрыми дарами, благоволениями и чинами, как это он пытался сделать и в отношении семьи Мухали, умершего в 1223 году, и сожалел, что не вознаградил его родичей и близких более достойным образом, поскольку отсутствовал на войне[1792].

Весь 1225 год Чингис занимался, можно сказать, инвентаризацией. Ему часто приходилось задумываться об огромном и запутанном наследии империи и неопределенности собственных представлений о нем. С одной стороны, он дал монголам такие богатства, могущество и роскошь, о каких они даже и не помышляли, и превратил кочевников в правителей миром; люди, одевавшиеся в лохмотья и поедавшие собак и мышей, когда он был мальчишкой, теперь пользовались изысканными кушаньями и предметами роскоши, воспринимая это как данность. Чингисхан ввел в обращение бумажные деньги, надежность которых обеспечивалась драгоценными металлами и шелком; ценность бумажных денег измерялась серебряными слитками и устанавливалась таким образом, чтобы предотвратить безудержную инфляцию[1793]. Благодаря ввозу множества ремесленников и мастеров из Китая и Персии империя стала «мастерской» мира, сосредоточием мировой торговли и технологии[1794]. (Таким безостановочным и ускоренным был темп движущей силы торгово-экономического прогресса, что Гургандж, практически стертый с лица земли в 1221 году, в тридцатые годы возродился до такой степени, что снова превратился в важнейший торговый центр.)[1795]

Чингисхан мог гордиться богатством и могуществом империи, но он должен был понимать и масштабы понесенных жертв, не только человеческих, но и тех потерь, которые неизбежно имели место в сфере монгольского этноса и культуры. Смешение с завоеванными оседлыми народами, китаизация монголов в Китае подрывали древний образ жизни, как это и предвидел прозорливый Чингисхан. Великий хан хотел «монголизировать» весь остальной мир, но его политика «сожительства» произвела прямо противоположный эффект. На местах происходила «абсорбция» монголов, и это доказывало несовместимость двух образов жизни — кочевого, скотоводческого и оседлого, городского[1796].

Успешность формирования империи сопровождалась и другими опасными явлениями. Питание монголов существенно улучшилось и обогатилось новыми продуктами вроде нута, специями, такими как кардамон, но появились и новые, более крепкие алкогольные напитки[1797]. Кумыс, традиционно поднимавший настроение и в праздники, и в будни, был слабее пива, а теперь монголы получили в свое распоряжение вина и другие виды зелья, в которых содержание алкоголя было во много раз больше. Тяга к выпивке превратилась в серьезную социальную проблему еще при жизни Чингисхана[1798]. Самыми отъявленными любителями алкоголя были представители высшей аристократии. Закоренелыми пьяницами были Угэдэй и Толуй, а Бату (Батый), сын Джучи, наладил постоянную поставку вин в свой лагерь, расставив тридцать всадников на расстоянии одного дня верховой езды. Еще до приобщения к европейским винам Батый пристрастился к превосходному чистейшему черному кумысу. Подсчитано, будто для удовлетворения потребностей семейного очага Батыя надо было доить ежедневно 3000 кобыл[1799]. Подобно римлянам, монголы гордились своей способностью с помощью рвоты избавиться от излишков выпитого вина и любого другого алкоголя, чтобы продолжить возлияния. Алкоголизм был главной причиной сравнительно небольшой продолжительности жизни монгольских ханов и аристократов. Они редко преодолевали 50-летний рубеж; эту планку удалось перешагнуть Чингисхану, умеренному бражнику, умершему в возрасте 65 лет, и Хубилай-хану (умер в 78 лет), сумевшему противостоять тенденции[1800].

Естественно, монгольское общество, прежде относительно эгалитарное, стало все более существенно расслаиваться на богатых и бедных, что уже давно было обиходным признаком социальных систем изобилия. Неравенство иногда проявлялось самым неожиданно брутальным образом. Когда умирал богатый человек, его хоронили на открытом поле, помещая в гэр (юрту на монгольском языке), куда ставили корзину с мясом и кувшин кумыса. Ему дарили кобылу, жеребенка, верблюжонка, сбрую с седлом, лук с колчаном и стрелами, золото и серебро. Затем друзья съедали коня, набивали его шкуру сеном и водружали на деревянный помост. Другой вариант этого обычая — над могилами богатых покойников накалывали на шесты коней. Считалось, что все это непременно потребуется умершему человеку на монгольском «корабле смерти», который унесет его в загробный мир[1801]. Друзья и родственники могли также притвориться, будто похоронили умершего публично возле его юрты, но на самом деле погребли его в тайнике далеко в поле, оставив открытое квадратное окно. В такой не засыпанной землей могиле под трупом три дня лежал любимый раб умершего богача. Если раб выживал, то его сразу же объявляли вольным человеком, и с этого момента он становился самым почетным гостем семьи. Затем могила закрывалась, засыпалась землей и затаптывалась табунами коней и стадами коров, чтобы не оставалось никаких следов захоронения[1802]. Простой монгол был лишен «роскоши» быть погребенным в могиле. Трупы людей такого сорта увозились в отдаленные необитаемые районы степей и выбрасывались на жутких своего рода мусорных свалках человеческих останков. Эта практика существовала до XIX века, и один путешественник того времени описывал одну из таких свалок:

«Трудно вообразить более страшную картину, представшую перед нашими глазами по прибытии на эту голгофу, открытую лощину или расселину между двумя зелеными холмами… Долина была буквально забита трупами в разной стадии гниения. Виднелись белые кости скелетов, пролежавшие здесь многие годы, бесформенное и обезображенное месиво человеческой плоти, которая еще недавно, несколько дней или даже несколько часов тому назад могла двигаться или шевелиться. Луна обливала бледным, каким-то неземным светом оскалившиеся черепа, серые, перевернутые вверх лица покойников, онемелых и застывших в том виде, в каком их оставили друзья. Из рваных синих саванов торчали изуродованные головы и неестественно вывернутые конечности тел, закрученных в чудовищно гротескные позы голодными собаками и волками… Как бы то ни было, монгол избавлен от зла, которое всегда в той или иной мере угрожает нам, обитателям развитой цивилизации — быть похороненными заживо»[1803].

В зловонном месиве рылись волки, собаки, стервятники и другие пернатые любители падали, дерясь друг с другом за человеческие останки. Но монголы воспринимали эти ужасы через призму шаманизма и анимизма. Они верили в то, что, оставляя умершего в степи, дают ему возможность совершить добродетель, поскольку животные являются важной частью мирового порядка. По их разумению, на продление жизни имеют право все, и когда стервятники и дикие собаки пожирают трупы, сохраняется или продлевается жизнь тех птиц и животных, которых они не съедят[1804].

Если Чингисхану и приходили мысли о смерти, которая ожидала его через два года, то, скорее всего, он думал не о предстоящих погребальных обрядах, а о том, что произойдет с его империей после кончины. К 1226 году отчуждение Джучи приобрело характер хронического кризиса. Чингис парировал выпады Джагатая против ненавистного старшего брата, используя расхожий аргумент: если даже его зачал не он сам, а меркит, то все они — и Джучи, и Джагатай, и Угэдэй, и Толуй вышли из одного и того же чрева. Поведение Джучи после Гурганджа и особенно его нежелание обеспечить адекватную защиту фланга Субэдэя и Джэбэ во время их опасного перехода домой в 1222–1223 годах не могли не настораживать. К тому же, как утверждает Джувейни, Чингисхан скрытно завидовал полководческим способностям Джучи (невзирая на незадачливость при осадах)[1805].

Джагатай, съедаемый неутоленной ненавистью к Джучи, уловил перемену в настроениях отца, и, чтобы его погубить, развернул против брата кампанию инсинуаций, наветов и откровенной клеветы. Такая возможность скоро подвернулась, когда Чингисхан, раздосадованный неповиновением старшего сына, потребовал от него явиться ко двору. Джучи ответил, что не может исполнить повеление из-за тяжелой болезни, и это действительно было так[1806]. Джагатай подослал агента-провокатора, известившего хана о том, что Джучи вовсе не болен, а, напротив, весел и здоров, пропадает на охоте. Чингис снова отправил срочный вызов, и снова получил ответ: Джучи болен. На этот раз Чингис отправил самых доверенных гонцов, чтобы установить истину[1807]. Но Джагатай тоже не сидел сложа руки. Каким-то образом он завладел документом, подлинным либо поддельным, но содержавшим неприкрытые обвинения отца старшим сыном. В письме говорилось, что истинный государственный деятель мог бы с легкостью заключить прочный мир с шахом и сохранить миллионы жизней. В тексте выражалось и желание восстать против отца. Все дело в том, что Чингисхан не хочет мира, утверждалось в письме. Этот человек верит лишь в массовое убийство, и он, по мнению Джучи, умалишенный, поскольку нет никакого смысла в управлении империей, если убить всех ее обитателей[1808].

Чингисхана обозлило вероломство сына, но его тревожили и последствия предательства. Он знал, что Джучи пребывал в дурном настроении, подобно новому Ахиллу, после того как преемником был назван Угэдэй. Высока была вероятность того, что после смерти Чингисхана Джучи поднимет восстание против Угэдэя. Разразится гражданская война, и будет утеряно все, что было достигнуто Чингисом за годы жизни[1809]. А политика мирного согласия с завоеванными народами, как считал Чингисхан, это всего лишь иллюзия разочаровавшегося человека, совершенно нереалистичная. Ибо, согласно максиме одного теоретика власти, договора, не поддержанные мечом, остаются пустыми словами[1810][1811].

Не было никаких сомнений в том, что Джучи должен уйти из жизни раньше хана. Чингис отправил в улус сына одну из своих отборных команд тайных убийц. По всей видимости, Джучи был отравлен в конце 1226 года или в один из дней первых двух месяцев 1227 года. По иронии судьбы, пути убийц и гонцов пересеклись: посланники возвращались с вестями о том, что сообщения о болезни Джучи верны. Однако к тому времени их информация уже не имела никакого значения для разъяренного Чингисхана, сохранив лишь чисто академический интерес для историков[1812].

1225 годом датировано не только возвращение в Монголию, но и начало последней кампании против тангутов. Чингисхан не забыл и не простил предательства тангутов Си Ся, правитель которых отказался послать войска для войны с Хорезмом и к тому же сопроводил отказ оскорблениями (см. главу 10). Согласно договору 1210 года, обязательство участвовать в войне было главным условием мира[1813]. После смерти Ли Ань-цюаня в 1211 году и восшествия на престол в результате переворота Шэнь-цзуна[1814] мирные отношения, казалось, продолжатся, если бы не злой гений генерала Аши-гамбу, испытывавшего к монголам неприязнь[1815]. Ратуя внешне за дружбу, к 1220 году Шэнь-цзун, подпав под влияние Аши-гамбу, полностью переменился, отправил послание с отказом, так взбесившее Чингисхана, и начал договариваться с Цзинь о военном альянсе. Союза не получилось, между Си Ся и цзиньским Китаем разразилась война. Тангуты, уверовав в свое военное превосходство, двинулись на северо-запад государства Цзинь, отвергая любые мирные предложения. Цзиньцы неожиданно предприняли форсированный марш и нанесли им сокрушительное поражение. Вдобавок ко всему, Мухали в 1221 году прошел с армией через всю страну Си Ся, опустошая и разоряя все на своем пути, настраивая против себя местное население жестокостью, грабежами и поборами[1816]. Попытки Шэнь-цзуна одновременно вести две войны — против монголов и цзиньцев — не вызывали энтузиазма, в 1223 году его заставили отречься от трона, и в том же году он умер (будто бы погиб в бою). Новый император Сянь-цзун[1817] (креатура Аши-гамбу) отказался от честолюбивых замашек предшественника, провозгласил альянс с цзиньцами и нанес поражение монголам.

Все еще находясь в пути домой из Хорезма, Чингисхан не мог начать полномасштабную войну против тангутов, но перебросил армию во главе с тангутом-перебежчиком Ши Тяньсяном из Восточной Шаньси для разграбления городов на юге Ордоса. Этой армии вскоре пришлось отойти, когда в тылу появилось грозное воинство цзиньцев[1818]. Понимая, что пробудил на своем западе и севере спящего гиганта, Сянь-цзун попытался умиротворить монголов, совершив моральный разворот на 180 градусов: в январе 1224 года отправил армию в наступление против цзиньцев. Армия была разгромлена, и Сянь-цзун, повинуясь настояниям Аши-гамбу, наконец согласился настраивать жителей западных районов Си Ся против монголов и науськивать на то, чтобы устраивать набеги в монгольские земли[1819]. Налеты тоже были успешно подавлены монгольскими сторожевыми аванпостами. Следует отметить, что военная активность тангутов проявлялась именно в то время, когда главная армия Чингисхана все еще была далеко, а монгольские основные операции (Бола, сына Мухали) ограничивались Северным Китаем.

Чингисхан назначил Бола командовать армией численностью, может быть, около 20 000 человек, поручив нападать на ключевые города в восточной Си Ся. Возле Цзиньчжоу Бол столкнулся с войском тангутов, значительно более многочисленным, но разгромил его и захватил город[1820]. Чингис все-таки решил отозвать его для подготовки к главной кампании, а свою армию пока оставил осаждать Шачжоу. Тогда-то Сянь-цзун, осознавав свое бессилие, и запросил мира. Чингисхан еще не закончил приготовления к основной кампании и дал согласие, выдвинув условие, чтобы тангутский правитель прислал одного из сыновей в качестве заложника. Сянь-цзун согласился, Чингис снял осаду Шачжоу, и монголы вернулись домой. Однако Аша-гамбу был крайне недоволен политикой миротворчества Сянь-цзуна, настояв на смене приоритетов. Вскоре тангуты снова начали договариваться с цзиньцами об альянсе против монголов[1821].

Тем временем Чингисхан собрал огромную армию, возможно, семьдесят или даже восемьдесят тысяч человек, сосредоточившись на берегах реки Тола в южной Монголии (между реками Селенга и Керулен). Кампания против тангутов была для Чингиса настолько важной, что он сам решил ее возглавить, несмотря на возраст и неважное здоровье. Своими заместителями он объявил Толуя, Угэдэя и великого Субэдэя, а Джагатая оставил управлять Монголией. На этот раз он взял с собой не меркитку Хулан, а татарку Есуй в роли ханши и постельной партнерши[1822]. Перед отбытием в поход Чингис совершил еще одно необычное действие — огласил причины войны против Си Ся. В первую очередь он назвал нарушение договора 1210 года, предусматривавшего обязательство выделять войска для монгольских кампаний, и попытки заключить с цзиньцами военный союз[1823]. Мало того, год назад он приостановил операцию Бола, поверив обещанию тангутского царя послать к нему заложником одного из сыновей, что так и не было сделано. Теперь тангутам давался последний шанс для того, чтобы выполнить обещание и выплатить репарации за совершенные грехи[1824].

В действительности Чингис вовсе не рассчитывал на то, что тангуты примут его условия, и готовился к войне. Он жаждал возмездия за «предыдущие» оскорбления, и, кроме того, для завершения завоевания Цзинь ему надо было завладеть Ордосом, Шаньси и Ганьсу, чтобы тангуты не могли нанести удар в спину. Однако великий хан совершенно не ожидал получить от Сянь-цзуна и Аши-гамбу столь едкий и пренебрежительный ответ. Аша-гамбу насмешливо сообщил: сражайтесь или ищите свои «репарации» у цзиньцев. Чингисхан пришел в ярость: «Могу ли я теперь отступать? Клянусь Вечным Небом, что умру, но заставлю их ответить за свои слова!»[1825]

Проблема заложника — одна из спорных тем как в источниках, так и в дискуссиях современных историков. Тангуты были убеждены в том, что послали царского сына в заложники, мальчишку лет пяти-шести, которого монголы умертвили, усугубив преступление тем, что оставили тело ребенка в степи на съедение стервятникам, а не похоронили. В знак своего негодования и следования определенному ритуалу символического замещения убитого царевича тангуты демонстративно взяли под свою защиту сына Кучлука, давнего и заклятого врага Чингисхана: он безуспешно пытался получить прибежище в Си Ся со времени смерти отца в 1218 году. Монголы же заявляли: поскольку заложника им не прислали, теперь они требуют выдать им и сына царя, и сына Кучлука[1826]. Невозможно выяснить, как все было на самом деле. Убийство посланника или заложника считалось гнусным злодеянием и монголами, а особенно отвратительный и злодейский характер преступлению придавал малолетний возраст жертвы[1827]. На одном уровне восприятия вся история казалась плодом злого вымысла тангутов. С другой стороны, сам Чингисхан, решивший уничтожить Си Ся и не дать тангутам ни малейшей лазейки, мог подстроить расправу, чтобы исключить любую возможность мирного урегулирования.

После того как стороны накопили побольше желчи и злости друг против друга, Чингисхан дал команду начинать движение. Первой целью был город Хара-Хото на другой стороне пустыни Гоби. Стратегия заключалась в том, чтобы завладеть западной частью Си Ся и разделить царство надвое, прежде чем повернуть на восток и атаковать сердцевину государства тангутов в Ордосской излучине Хуанхэ, занимавшей пространство не менее 8000 квадратных миль; войска также должны были дислоцироваться на северном приграничье Си Ся, чтобы не допустить вмешательства цзиньцев. В практическом отношении Чингис намеревался разрушить орошаемые районы царства, как это он сделал во время Хорезмской кампании. Ему было хорошо известно, что Желтая река служила жизненно важной артерией, и в излучине Ордос тангуты создали уникальную ирригационную систему арыков, орошавшую территорию площадью два миллиона акров и кормившую 3–4 миллиона человек. Если ему удастся ликвидировать эту жизненную сеть водоснабжения, то можно будет забыть и о Сянь-цзуне, и об Аше-гамбу[1828].

Со своей стороны, Сянь-цзун понимал, что должен биться не на жизнь, а на смерть, так как цзиньцы уже отказали ему в прибежище после разгрома, но он почему-то сохранял спокойствие и уверенность. У него была очень большая армия, сильная и хорошо экипированная, в то время как монголы, по его оценкам, должны испытывать усталость после изнурительной войны с Хорезмской империей. Кроме того, они значительно уступали в численности войск, когда к нему присоединились цзиньцы. Над ними нависла угроза интервенции сунцев: он уже знал о столкновениях монголов с сунцами в Китае[1829].

Но Чингисхан намеревался первым нанести молниеносный и сильнейший удар, прежде чем успеют мобилизоваться союзники тангутов. По его расчетам, Аша-гамбу вряд ли осмелился бы отправить свою большую и неповоротливую армию за триста миль пустыни для того, чтобы остановить монголов на западных рубежах. Он исходил из того, что первая часть кампании будет состоять из осад, а не полевых сражений. В феврале 1226 года Чингисхан покинул берега Толы и пошел на юг к Хара-Хото. Пустыня Гоби не создавала особых трудностей для конницы; гравий и глина образовывали достаточно твердую поверхность для быстрой верховой езды, и монголы знали местоположение источников воды. До лета со скудной июльской растительностью — полынью, селитрянкой и карликовым ирисом — было еще далеко; бледно-желтая, цвета охры монотонность ландшафта прерывалась лишь песчаными бурями, густо-красными дисками солнца при закате и восходе, караванами кочевников и мимолетными стадами антилоп и диких лошадей[1830]. К марту монголы вышли в район Хара-Хото и бассейна реки Эдзин-Гол. Хара-Хото считался важнейшим укрепленным опорным пунктом на западе Си Ся, но сдался почти сразу[1831].

Продвигаясь дальше на юг, они подошли к тому месту, где верхнее течение Эдзин-Гол раздваивается, и осадили Сучжоу (современный Цзюцюань) и Каньчжоу, нисколько не сомневаясь в том, что китайские инженеры и новейшие требушеты (стенобитные машины) обеспечат успех. Однако Сучжоу держался пять недель, а Каньчжоу, к немалому удивлению монголов, — пять месяцев.

Осада Сучжоу сопровождалась массовой гибелью людей. Чингисхан возлагал определенные надежды на тангутских генералов-перебежчиков и, когда один из них по имени Сили Цяньбу пообещал, что они возьмут город без кровопролития, поскольку гарнизоном командует его брат, великий хан ему поверил. Однако строптивый брат отказался капитулировать, и после взятия Сучжоу Чингисхан приказал предать мечу всех уцелевших жителей и защитников города: Сили с большим трудом спас жизнь своим близким родичам[1832]. При осаде Каньчжоу другой тангутский перебежчик на службе у монголов Чаган пытался уговорить отца и младшего брата перейти на сторону монголов, но его план потерпел фиаско: правоверный второй командующий гарнизоном вовремя прознал о заговоре и казнил обоих — и отца и брата. В знак признательности за верную службу, в сущности почти двадцать лет, Чингисхан повелел сохранить жизнь 106 семьям (указанным Чаганом) и перебить весь гарнизон.

К тому времени установилась летняя жара, и Чингисхан мудро переместился в прохладу гор Циньлинь на востоке[1833]. Великий хан всегда терял терпение, раздражался и неистовствовал, когда осады затягивали процесс завоеваний, и выпустил первый драконовский указ, касавшийся поведения тангутов: отныне при оказании сопротивления подлежали умерщвлению все живые создания. Тангутская кампания вскоре превратилась в самую отвратительную и устрашающую акцию фактического геноцида из всех деяний такого рода, совершенных монголами[1834].

Затем армии Чингисхана взяли Ганьчжоу (современный Чжанье) в провинции Ганьсу, классический приграничный город в истории Китая, свидетель многих битв между китайцами и сюнну[1835] в первые два столетия нашей эры, а позднее место пребывания знаменитого путешественника Марко Поло, прожившего здесь целый год[1836]. Не желая давать передышки тангутам, Чингисхан переместил ставку к северу, совершив 300-мильный переход в Урахай (Вулахай), местность на северной стороне Желтой реки, монголам хорошо известная, поскольку они здесь бывали во время рейдов в 1207 и 1209 годах. Эта самая северная тангутская крепость, располагавшаяся вблизи от Желтой реки, возможно, на внешней стороне северо-западного изгиба, находилась именно там, где и могли проходить цзиньские подкрепления для Си Ся[1837]. Чингисхан оставил Субэдэя зачищать земли на западе и юге.

Неутомимый Субэдэй вскоре разгромил Сали, уйгурского князя и союзника тангутов, заставив покориться враждебные племена, действовавшие в горах Наньшань (Цилянь) южнее Сучжоу и Каньчжоу[1838]. Затем он проследовал по долине реки Тао, притока Хуанхэ с правой стороны. В источниках упоминаются города и местности, по которым шли его войска: Хэчжоу, Таочжоу (взят с ходу), Миньчжоу, оказавший столь упорное сопротивление, продолжавшееся и в 1227 году, что после его неминуемого падения Субэдэй приказал умертвить всех, кто еще был жив. Военный губернатор лишил жизни всех членов семьи и потом совершил самоубийство, чтобы избежать расправы разъяренных монголов[1839]. Субэдэй сообщил Чингисхану о том, что с противоборством на западе покончено, на дальнем западе еще оказывают сопротивление Миньчжоу и Шачжоу, но обе крепости осаждены, хотя и не имеют стратегического значения.

Все это означало, что монголы теперь владели коридором Ганьсу, имевшим большое коммерческое значение, узкой полосой территории, составлявшей часть северного Шелкового пути, пролегавшей вдоль северной оконечности Тибетского плато и богатой многочисленными оазисами. Реально тангуты не могли дать отпор монголам, все более очевидным становилось то, что они потеряли свою былую силу в долгих войнах с империей Цзинь. Какого-либо успеха они добивались только посредством жульничества. Монголы попали в засаду при Шачжоу, когда тангуты обманули их, направив ложное предложение о капитуляции[1840].

Постоянно применяя тактику внезапного маневра, озадачивавшую противника, Чингисхан приказал Субэдэю выйти на восток из Ганьсу в направлении Западной Шэньси и захватить по пути аридную область Нинся[1841]. Тем временем Угэдэй и Чаган должны были вторгнуться на территорию Цзинь по долине реки Вэй и зажать цзиньцев в Южной Шэньси. Чтобы еще больше запутать противника, он отправил войска через горы Циньлинь с заданием выйти на территорию Сун, повернуть на север в долину Нижней Хуанхэ и напасть на столицу цзиньцев Кайфын с юга. Цзиньцы были настолько дезориентированы, что запросили перемирие, пообещав платить дань до завершения войны монголов против Си Ся.

К сентябрю 1226 года Чингисхан хорошо отдохнул, жара спала, и он был полностью готов к тому, чтобы взять на себя командование армиями. Он пошел на восток вдоль подножия гор Наньшань по границе между современными провинциями Цинхай и Ганьсу, пересек пустыню Алашань (простирающуюся от Тибетского плато на север к Гоби), преодолевая дюны высотой до 900 футов и наверняка встречая некоторых представителей фауны, способных выжить в условиях сухого климата и резких перемен температуры воздуха. Как сообщали лазутчики, им попадались бурые медведи, снежные леопарды, волки, куланы, антилопы, горные козлы[1842]. Чингисхан пребывал в хорошем настроении: поступили вести о том, что без боя, дабы избежать разрушений, сдался Лянчжоу (современный Увэй), ключевой город на северной части Шелкового пути, занимавший стратегическое местоположение на стыке трех плато — Лёссового, Тибетского и Монгольского[1843].

Захватив большую часть севера Ордосской излучины, Чингисхан упорно брал в клещи тангутов. Он уже был на подходах к Желтой реке, выслав вперед отряд разведчиков к знаменитым «Девяти переправам», чтобы вызнать все капризные повадки могучей реки[1844]. На левом берегу монголы неожиданно натолкнулись на яростное сопротивление города Инли. Эта крепость держалась столь отважно и долго, что Чингисхан только в начале декабря смог перебраться на другой берег и осадить главную твердыню Линчжоу, защищавшую подступы к столице тангутов, до которой оставалось пройти всего лишь двадцать миль. Но прежде чем брать штурмом Линчжоу, он овладел, устроив массовую бойню, городом Яньчуаньчжоу и перевел туда ставку 16 декабря[1845].

В это время поступили вести о том, что тангутский правитель Сянь-цзун умер, и трон занял император Мо-ди (также Ли Сянь). Чингисхан обдумал возможные последствия и затруднения. Еще две недели потребовались для того, чтобы сломить оборону Линчжоу (монголы называли город Дормехай). Снова погибло множество людей: окрестности города были изборождены сложной системой арыков, и монголы, как обычно, гнали перед собой пленников[1846].

Мо-ди оказался более деятельным, чем предшественник, и набрал огромную армию; хронисты по своему обыкновению предались фантазиям, приводя сведения, варьировавшиеся от ста тысяч до полумиллиона человек[1847]. В любом случае, Мо-ди располагал устрашающей силой. Чингисхан не без труда одержал свою последнюю победу над тангутами, и она была впечатляющей. Армия Мо-ди продвигалась по западному берегу Желтой реки, предположительно, намереваясь перерезать линии коммуникаций монголов. В это время года пойма была покрыта льдом, а вода, перелившаяся через берег, образовала ледяные озера. Чингисхан приказал идти по этим «озерам», и, как сообщается в источниках, он понес существенные потери, но застал неприятеля врасплох и нанес сокрушительное поражение[1848].

Победа была настолько очевидной и убедительной, что Чингисхан доверил провести заключительную операцию — осаду столицы тангутов — своим заместителям, а сам отправился воевать с цзиньцами. Он разделил армию на три части: первому корпусу поручалось вести осаду, второму — блокировать подходы и пути поступления подкреплений от любого союзника — сунцев или цзиньцев, а третьему — под его началом совершить очередной рейд в цзиньский Китай. Замышлялась совместная с Субэдэем кампания: две армии должны были действовать на значительном удалении друг от друга, но поддерживать постоянную курьерскую связь. Субэдэй захватил целый ряд малых поселений, но не сумел взять ни одного крупного города. Чингисхан нанес удар в восточном направлении по долине реки Вэй, круша все на своем пути и наводя ужас на жителей. Однако и его победы имели в большей мере символическое, устрашающее значение. Перед наступлением летнего зноя Чингисхан вернулся в горы Люпань, захватывая попутно тангутские опорные фортификации[1849].

Осадой тангутской столицы Чжунсин (современный Иньчуань) командовал верный Чаган, получивший для ускорения процесса дополнительные силы с севера, из Урахая. Мо-ди предпринял последнюю отчаянную попытку вырваться из окружения и даже преуспел в этом, ушел через горы Хэлань (Алашань) с довольно значительным отрядом в Урахай. Войско, стоявшее в Урахае, не стало отлавливать его в горах, а дождалось, когда уставшие солдаты спустятся со склона. Тогда свершилась очередная кровавая расправа, монголы немилосердно перебили почти всех воинов Мо-ди, а самого императора загнали обратно в столицу[1850]. Даже после такой незадачи Мо-ди вначале упорствовал и отвергал предложения о капитуляции. Но постепенно и у него иссякло желание проявлять стойкость и мужество: на город обрушились не только военные, но и природные бедствия, сначала землетрясение, а потом эпидемия чумы, распространившаяся и на монголов[1851]. Наконец к июлю возникла острая нехватка продуктов питания. Мо-ди понял, что сражение проиграно. Он согласился на капитуляцию, выдвинув экзотическое условие: монголы должны предоставить ему месяц для того, чтобы собрать дары, приличествующие тому моменту, когда он будет отдавать поклон завоевателю. Покорившийся император отправил Чингисхану и патетическое послание: «Я напуган. Прими меня как сына»[1852]. Чингисхан не был расположен к великодушию и, зная, что сам был близок к смерти, повелел убить императора и всю его семью, когда они прибудут сдаваться.

Когда город наконец впустил монголов, последовали стандартные процедуры разграбления и массовой резни. Аша-гамбу был убит сразу, но Моди с семьей до последнего мгновения не знали своей участи, целиком и полностью зависевший от прихоти Чингисхана[1853]. Победители намеренно оскверняли царские могилы Си Ся, чтобы навсегда уничтожить любые напоминания о репутации, статусе и достоинстве государей тангутов[1854]. Чингисхан фактически придерживался политики геноцида, однако, похоже, сохранилось и немало жизней. Часть тангутов переселилась в Сичуань, часть — нашла прибежище в Северо-Восточной Индии, большая колония обосновалась в долине реки Ялун на востоке Тибета. Многие тангуты нашли приют в китайских провинциях Хэнань и Хэбэй, где их присутствие прослеживается до середины эпохи династии Мин[1855][1856].

Поскольку жестокое обращение Чингисхана с тангутами Си Ся нередко приравнивается к геноциду, то возникает вопрос: почему же он не был последовательным в проведении этой кровавой политики? Здесь можно найти несколько объяснений. Во-первых, Чаган уже сохранил жизнь некоторым тангутским олигархам и проявлял больше милосердия в отношении Чжунсина после смерти Чингисхана, когда у монгольских правителей появилось множество иных забот. По мнению других авторов, действие инстинкта импульсивных убийств ослабила эпидемия тифа, поразившая обе противоборствующие стороны[1857]. Бытует и такое предположение: Чингисхан сам отменил приказание «убивать на месте», после того как на юго-западной стороне небосвода появились пять созвездий и прорицатели посчитали это плохим предзнаменованием[1858]. Но если даже политика массовых кровавых расправ и не была предумышленной, то монголы по крайней мере сделали все для того, чтобы Си Ся и тангуты никогда больше не возрождались.

Завоевание Си Ся было одним из самых значительных достижений — по мнению некоторых историков, самым выдающимся военным успехом Чингисхана — тем более выдающимся, если принять во внимание тот факт, что военную операцию он проводил, находясь не в лучшей физической форме. Перед тем как пойти через пустыню Гоби, возможно, в январе 1226 года, он устроил грандиозный выезд на охоту, во время которой его сбросила лошадь, и хан, вероятно, получил серьезные внутренние повреждения. Во всяком случае, после этого падения состояние его здоровья так и не выправилось[1859]. По всей видимости, уже понимая, что жизнь на исходе, вероятно, уже пребывая в тангутском походе, и, возможно, во время одной из остановок в горах Люпань, Чингисхан созвал курултай, чтобы определить порядок наследования престола и устройство империи после его смерти. Можно лишь подивиться его способности сохранять выдержку и уверенность в себе: война с тангутами была в самом разгаре, а он был настолько уверен в неминуемой победе и своих силах, что не чувствовал необходимости передавать кому-либо бразды правления до кончины.

Прежде всего Чингисхан утвердил систему улусов. Империя делилась между четырьмя сыновьями и их наследниками. Угэдэй получал Алтай и все земли верховий Оби, Иртыша и Енисея, простиравшиеся от озер Зайсан и Убсу-Нур (Убса) до Сибири; младший сын Толуй наследовал земли центральной Монголии возле рек Селенга, Орхон, Тола, Халха, Онон, а также озеро Байкал; Джагатаю доставались озеро Балхаш, долина реки Или и Трансоксиана[1860]. Потенциально самый богатый улус оказывался в распоряжении Батыя, сына Джучи: похоже, Чингисхан не передал сыну «грехи» отца. Наследственные земли Батыя пролегали от Арала «до тех пределов, куда могут доскакать наши кони», а это означало, что теоретически он мог владеть всеми территориями вплоть до Атлантики[1861].

Чингисхан пожаловал сыновьям с правом наследования потомками всего лишь по 4000 семей в качестве некой феодальной собственности, что, по его расчетам, не могло позволить ни одному из них обрести независимость. Хотя никто не предполагал, что четыре выделенные территории должны стать независимыми ханствами, такая возможность теоретически существовала с самого начала. С административной точки зрения, Чингисхан принял правильное решение: империя была слишком обширная и громоздкая для централизованного управления одним самодержцем. Но в психологическом и политическом отношении это была величайшая ошибка, и вовсе не удивительно, что именно по схематичным разделительным линиям улусов империя со временем развалилась; проблема усугублялась и тем, что монголы интегрировались в другие культуры, теряя постепенно традиционные племенные обычаи[1862].

Затем Чингисхан официально подтвердил, а курултай ратифицировал назначение Угэдэя преемником. В действительности, по его мнению, ни один из сыновей не был достойным наследником и не обладал для этого всеми необходимыми великому хану качествами: военной искушенностью, стойкостью, силой воли, энергией, пониманием человеческой натуры, политической интуицией. По отдельности у каждого сына имелись те или иные способности: Джучи был человеком великодушным, либеральным и творческим; Джагатай отличался жесткостью, несгибаемостью воли, беспощадностью и даже определенной кровожадностью; Толуй обладал несомненным даром полководца, а Угэдэй был проницательным, доброжелательным и тонким политиком, знатоком человеческой психологии. Никто из них не был идеальным кандидатом; наилучшим оказался Угэдэй[1863].

На курултае Угэдэй сказал, что исполнит волю отца, но сомневается в том, что его собственные сыновья обладают способностями управлять империей. Чингисхан ответил, что не должно быть наследственных правителей, их должен избирать курултай на основе реальных достоинств. Если так и было на самом деле, то Чингисхан явно выбивался из традиций своего времени. В Монголии той эпохи можно было насчитать четыре варианта наследования. Один из них можно было бы назвать побочной линией наследования, когда младший брат наследовал старшему брату, и в таком случае претендентом мог стать Тэмуге. Другой известный вариант — право первородства, отдававший пальму первенства Джучи и его потомкам. Прямо противоположный подход — давняя монгольская традиция наследования титула младшим сыном: тогда следующим ханом должен был стать Толуй. И наконец, Чингисхан в роли нового типа деспота мог сам выдвинуть кандидатуру преемника и создать иной династический прецедент[1864]. Надо заметить, что Чингисхан не избрал ни один из этих вариантов и не дал никаких указаний для будущих поколений. Он просто-напросто объявил Угэдэя как наиболее подходящую кандидатуру, не выдвинув сколько-нибудь удовлетворительных логических или «философских» обоснований и оставив разрешение этих проблем будущим курултаям, характер и состав которых даже не обсуждался, что, собственно, и послужило причиной неизбежной фракционности и формирования условий для гражданской войны. Если кто и заронил семя раздора, то это, похоже, сделал сам великий хан[1865].

В конце июля 1227 года, когда переговоры о капитуляции Чжунсина практически завершились, а массовая резня в городе вот-вот должна была состояться, Чингисхан почувствовал себя совсем плохо: он вызвал к себе сыновей и самых доверенных советников и полководцев. Есуй и Толуй объявили монголам, что у хана лихорадка, но элита знала, что хан при смерти. Верховное военное командование хотело временно вывести войска из Си Ся, но Чингисхан даже приподнялся в постели, чтобы отменить приказ, пригрозив, что это лишь даст тангутам повод для надежд. Сыновьям он еще раз объяснил порядок наследования и характер построения империи, сказав с грустью: «Жизнь коротка. Я не смог завоевать весь мир. Вам предстоит сделать это»[1866].

Чингисхан повелел обустроить новую столицу Каракорум не возле Бурхан-Халдун, что напоминало бы об ограниченном, местечковом характере монгольского менталитета, а у сакральной горы Отюкен-Йыш в долине реки Орхон, чтобы акцентировать внимание на богоданности его статуса как властелина мира и, как следствие, неизбежном осуждении на смерть любого, кто посмеет не повиноваться монголам[1867]. В отношении тангутов великий хан выразил пожелание, чтобы исполнение его прежнего наказа «убить их всех» было ограничено рамками царской семьи, тангутской знати и военного персонала: массовое убийство могло дать миру неверный сигнал, будто Чингисхан испытывал особую ненависть к буддизму (тангуты были буддистами), а он стремился насаждать образ религиозной толерантности монголов[1868].

Толуй и его полководцы получили последние наставления по поводу завершающей стадии завоевания империи Цзинь. Нет никаких сомнений в том, что западные подходы к провинции Хэнань труднодоступны: в укрепленных городах-крепостях размещены превосходные войска; кроме того, они защищены рекой Хуанхэ с севера и горами Циньлинь с юга. Тем не менее наступать надо с юга, из верховий реки Тан в провинции Хэнань. Конечно, это территория принадлежит династии Сун, что означает и неизбежность войны с сунцами, но если строго придерживаться данной стратегии, то Кайфын уже падет к тому времени, когда сунцы успеют провести мобилизацию. А поскольку их главный враг — Цзинь — будет уничтожен, то и сунцы, возможно, проигнорируют вызывающее поведение монголов[1869].

Самые подробные наставления касались предания смерти Моди и тангутской царской семьи. Тангутского правителя вначале надлежало удостоить почетного титула, прежде чем казнить, и не только для того, чтобы поубавить враждебность буддистов. Согласно верованиям монгола, «добродетели», почести и лавры повергнутых врагов добавляют ему могущества в загробной жизни; более того, душа казненного и удостоенного особых почестей человека превращается из злого духа в доброго заступника и покровителя. Полагают, что в числе причин, побудивших Чингисхана дать приказание массового убийства, неумеренного даже по ханским стандартам, было и желание застраховаться на случай кончины: чем больше будет убито тангутов, тем многочисленнее будет почетный эскорт в жизни после смерти[1870]. Когда Мо-ди и его семью доставили в лагерь Чингисхана, великий хан уже был мертв, но они не знали об этом. С ними поступили особенно немилосердно: их не допустили к императору, заставив стоять у входа в юрту и разговаривать через некую занавешенную решетку[1871]. Их приговорили к смерти и казнили, как сообщают хронисты, разрубив мечами на куски.

Смерть человека, уже воспринимавшегося завоевателем мира, вызвала эмоции на грани суеверного страха и благоговения: людская природа устроена так, что не может согласиться с тем, что и великие деятели могут умереть обыкновенным или даже банальным образом. Поэтому начали распространяться самые невероятные слухи. Одни утверждали, что хана погубила эпидемия тифа, поразившая монгольскую армию. Однако к августу 1227 года эпидемия прекратилась, и между смертью хана и самым опасным периодом инфекционного заражения прошло достаточно много времени, что полностью исключало возможность такого исхода[1872]. Маловероятной представлялась и версия смерти от малярии; еще менее правдоподобным было разъяснение монгольского шамана, усмотревшего главную причину в «колдовстве». С другой стороны, монах Карпини, посетивший монгольский двор в сороковых годах XIII века, доказывал, что хана сразила молния: путешественник явно основывал свое предположение на суеверных страхах монголов, особенно боявшихся этого природного явления[1873]. Тангуты, якобы завладевшие черепом великого хана, не менее убежденно утверждали, будто Чингисхан умер от септицемии (сепсиса) крови после ранения стрелой в ногу: это была очевидная мутация реального события, произошедшего в 1212 году, когда хан был ранен стрелой во время кампании против цзиньцев.

Но самой дерзновенной была легенда тангутов о том, что Чингисхан затащил в постель жену тангутского правителя Кюрбелдишин[1874], и она нанесла смертельную рану его гениталиям. К несчастью для авторов этой былины, она является копией мифа (кстати, более правдоподобного) об Аттиле, убитого именно таким образом. Дабы скрыть «срам» происшествия, гунны придумали историю о том, что Аттила скончался из-за безостановочного носового кровотечения. Согласно источникам, тангутскую царицу казнили вместе с супругом, и они появились в лагере Чингисхана после его смерти. С учетом этого обстоятельства сочинители слухов несколько изменили постельную версию кончины великого монгольского хана. В новом варианте легенды безымянная тангутская красавица-патриотка принесла себя в жертву: она вложила во влагалище стекло или стальное лезвие, из-за чего Чингисхан истек кровью. Естественно, полностью отсутствуют физиологические описания самой процедуры[1875].

В сравнении с легендами и мифами менее эффектна, но более вероятна смерть из-за последствий падения с коня. Известно, что тяжелые падения, вызывающие повреждения внутренних органов, провоцируют возникновение карцином, а некоторые описания сцен у смертного ложа, приводимые источниками, указывают на возможность заболевания раком. Какая-либо определенность в таких случаях вряд ли достижима. Умный и эрудированный Игорь де Рахевильц отмечал: «Действительные причины смерти Чингиза неизвестны; без сомнения, они не были известны большинству людей в его время (за исключением узкого круга приближенных хана), о чем и свидетельствуют противоречивые сообщения наших источников»[1876].

Неясность, присущая отображению основных событий в жизни Чингисхана в источниках или в последующих трудах историков, характерна и для установления даты его смерти. У нас имеется в наличии несколько вариантов: 16, 18, 25 и 28 августа 1227 года[1877]. Еще больше неопределенности связано с местом погребения. Если верить Рашиду, то, похоже, монгольская знать игнорировала последнюю волю хана: рассказывали, будто однажды, незадолго перед смертью, он отправился на охоту и, обратив внимание на одинокое дерево где-то в горах Люпаньшань, распорядился, чтобы его похоронили именно здесь[1878]. Однако монголы попытались привезти его тело обратно в Монголию, в горы Бурхан-Халдун. Утвердилась традиция считать, что останки хана так и не попали в Монголию. Похоронный отряд застрял в горах севернее Ордоса, запаниковал и засыпал Небеса молитвенными посланиями, упрашивая пропустить шествие[1879].

Большинство историков согласны с тем, что Чингисхан похоронен не в Монголии, а рядом или на плато Ордос: в августовскую жару тело быстро разлагалось, а монголы не знали технику бальзамирования[1880]. Поскольку не сохранилось артефактов, награбленных в городах Персии и Китая, то высказывается предположение о том, что все они погребены вместе с ханом. В большей мере вероятна, нежели реальна, история о том, что все пятьдесят участников погребального отряда были увезены в другую местность и казнены специальной командой убийц с тем, чтобы они унесли с собой тайну местонахождения могилы хана. Мы не можем быть уверены в том, что именно так и было в данном случае, но нам известно, что монголы прибегали к этой практике в дальнейшем при погребении своих ханов[1881].

И эта ужасная расправа с погребальным отрядом не была последним эпизодом в традиции массовых убийств. Монгольская знать культивировала миф о том, что великий хан похоронен на священной горе Бурхан-Халдун, объявила это место запретной зоной и выставила сторожевые посты. После восшествия на трон Угэдэя здесь были принесены в жертву духу его отца сорок девственниц-аристократок[1882]. Чингисхан уходил из жизни так же, как и жил: приумножая смерть и кровопролитие.

Глава 14 Угэдэй <empty-line/>

На протяжении почти двух лет после смерти Чингисхана Монгольская империя находилась в состоянии оцепенения, а его младший сын Толуй исполнял роль регента. Значительная часть монгольской аристократии хотела, чтобы именно он стал ханом, поскольку считала его великим воителем. Но для этого надо было преодолеть серьезное препятствие: Чингис недвусмысленно определил преемником Угэдэя, второго (по старшинству после смерти Джучи) сына. Конфликт трех традиций — первородства, правопреемства младшего сына и побочного наследования — дополнился еще одним компонентом — личным мнением великого хана, и эту сложнейшую политическую головоломку предстояло разрешить на курултае, который созывался для избрания императора. В теории курултай обычно лишь ратифицировал общественный выбор, уже сделанный в закулисных «клубах» XIII века, но в данном случае избрание преемника превратилось в серьезную проблему[1883].

Почти двухлетний политический тупик был убыточным как в моральном, так и в материальном отношении: цзиньцы воспользовались вакуумом власти и отчасти восстановили свои позиции в Китае. Затягиванию кризиса можно найти лишь одно разумное объяснение: Толуй развернул кампанию за то, чтобы его избрали ханом. Однако два существенных обстоятельства опровергают это предположение. Первое — Толуй был любимчиком отца, и сам он никогда бы не выступил против желаний родителя. Второе — Толуй обожал Угэдэя. Джувейни писал, что степень обожания брата была «выше обыкновенных братских чувств»[1884], и между ними не было ни малейших признаков вражды, уродовавших отношения между Джагатаем и Джучи. Еще одним тормозом была солидарная поддержка Толуя аристократией: она не сразу убедилась в том, что приоритетными являются пожелания Чингисхана.

В одной из версий всей этой истории ключевой фигурой предстает Елюй Чуцай, ближайший советник Чингисхана и придворный астролог: именно он упорно отстаивал китайскую модель властной иерархии: на вершине пирамиды — хан ханов (каган); на второй ступени — принцы крови; на третьем месте — императорская семья, а за ней следуют придворная знать и аристократия. Концепция особой роли Елюй Чуцая обычно считается мифической, поскольку она преувеличивает его реальное влияние, и, кроме того, он не был душеприказчиком, официальным исполнителем письменного завещания Чингиса, так как Чингис не оставил такого завещания[1885].

Угэдэй неохотно согласился стать преемником, и его действия были чрезвычайно осторожные, несмотря на волю отца и письменные заверения Толуя в поддержке. Он всячески восхвалял брата перед народом, напоминал, что, согласно монгольской традиции, преимущество на стороне Толуя, обращался к авторитету дядьев[1886]. Монгольская знать все-таки приняла сторону Угэдэя и признала его новым ханом; он действительно был титулован каганом, но престолонаследование было совершено таким образом, что оно предрекало неизбежную замену его родовой линии династией Толуя. Он был избран ханом 11 или 13 сентября 1229 года[1887]. Олигархи, приехавшие на курултай, приняли клятвенный уговор, определявший порядок избрания будущих ханов:

«Пока существует плоть от плоти детей Угэдэй-хана — и если, хоть травой ее оберни, корова есть не станет, и хоть салом окрути, собака есть не станет, то все равно мы изберем его на ханство, и никто больше не сядет на трон»[1888].

Больше всего Чингисхан желал, чтобы преемники продолжили его завоевания и чтобы не было борьбы за власть между сыновьями. Ему повезло в том, что у него были сыновья, способные принять эстафету военных кампаний. По контрасту, деяния многих великих завоевателей и правителей впоследствии были загублены из-за отсутствия достойных преемников или, наоборот, слишком большого числа бездарных преемников. История богата примерами такого рода: Александр Великий, Марк Аврелий, Тамерлан, Наполеон и др.

Воцарение Угэдэя было столь же маловероятно, как и восшествие во власть Ричарда Львиное Сердце, представителя практически той же эпохи: оба они были третьими сыновьями. Путь к трону ему расчистила непримиримая вражда между первым и вторым сыновьями хана, Джучи и Джагатаем, которая в случае избрания любого из них могла неминуемо ввергнуть Монгольскую империю в гражданскую войну. Хорошо известен оскорбительный ответ Джучи второму брату, Джагатаю, непрестанно изводившему его намеками на незаконнорожденность и непригодность для наследования трона: «Ты превосходишь всех только одним качеством — глупостью»[1889]. Эта непреходящая взаимная ненависть вынудила Чингисхана еще десять лет назад объявить Угэдэя преемником и затем подтвердить свой выбор на смертном ложе. Он также дал ясно понять, что кандидатура Джагатая даже не рассматривалась, проведя все последние дни жизни в августе 1227 года в уединенных консультациях с Угэдэем и Толуем по поводу престолонаследования[1890].

Первые же действия Угэдэя свидетельствуют о том, что он строго исполнял предсмертные наказы отца. Он объявил амнистию за преступления, совершенные в период между смертью Чингиса и своим восшествием на трон, предупредив в то же время, что впредь будет принимать жесткие меры в отношении коррумпированных администраторов и вороватых губернаторов, сурово наказывать любые проявления должностной коррупции[1891]. Угэдэй сохранил систему территориального устройства, основанную на разделении сфер влияния и равновесии интересов, к чему стремился Чингисхан. Угэдэй стал формальным обладателем территорий на дальнем севере: горами Тарбагатай, долиной Кара-Иртыш и всем регионом от Алтайских гор до озера Байкал. Толуй наследовал отцовские воинства и собственно монгольские земли, установленные монгольской традицией[1892]. Джагатай получил самые богатые и плодородные земли бывшего государства Каракитаев и отдельные районы Трансоксианы (без Самарканда и Бухары, которые управлялись из канцлерства Угэдэя)[1893]. Джучи еще раньше достались земли между Уралом и Иртышем, включая Хорезм, Сырдарью и оба берега Арала. После его смерти эти владения подверглись дальнейшему разделу. Орда, старший сын, получил Сырдарью, а Батый, второй сын, стал владельцем всех земель к северу от Каспийского моря вплоть до реки Урал (и, как мы уже знаем, всех территорий, до которых «могут доскакать наши кони»). Владения третьего сына, Шибана[1894] простирались от верховий Урала до Иртыша, включая реки Тургай и Иргиз[1895]. Северный Китай, еще не покоренный, но, в представлениях Чингиса, обреченный на то, чтобы покориться, предназначался для братьев Чингиса с тем, чтобы потом его поделили между собой внуки[1896].

Угэдэю (имя означает «идущий в гору»), когда он взошел на трон, было 43 года. Внешне это был внушительных размеров мужчина с ярко выраженной одержимостью женским полом. У него были две главные жены — Борахчин и Дорегене (иногда ее называют Туракина), две рядовые жены (Мога и Джачин), а также шестьдесят наложниц, одна из которых, самая востребованная, чье имя в источниках упущено, родила ему двоих сыновей — Кадана и Малика. Мога прежде была конкубиной самого Чингисхана. Дорегене, найманка, бывшая супруга вождя меркитов, красотой не отличалась, но была умна, обладала властным, волевым и решительным характером. Она родила Угэдэю пятерых сыновей, в том числе наследника — Гуюка[1897].

В Угэдэе уживались черты и привлекательные и отталкивающие. Человек умный, проницательный добропорядочный, выдержанный, искренний, по обыкновению спокойный и неторопливый, здравый и искусный политик, он мог внезапно превратиться в капризного, грубого и жестокого деспота, особенно во хмелю, что с ним случалось каждый вечер. Персидский историк Джузджани, питавший к нему страстную ненависть по причинам, не совсем понятным, называл его «палачом и тираном»[1898]. В «Тайной истории» о нем тоже отзываются нелестно: он изображен пьянчугой, бабником и скрягой (абсолютно несправедливо), огораживавшим свои охотничьи угодья заборами, чтобы животные не сбежали на участки братьев.

Начнем с негативных качеств, по крайней мере, с трех эпизодов, в которых он действительно вел себя как типичный восточный автократ. Мы уже писали о ритуальном убийстве, сразу же после избрания ханом, сорока красавиц из самых знатных семей, украшенных драгоценностями, облаченных в роскошные одеяния и принесенных в жертву на могиле отца вместе с таким же количеством лошадей — несмотря на двухлетнее официальное траурное поминание Чингисхана[1899]. В другой раз он повелевает убить монгольского сановника по имени Дохолху из-за элементарной ревности: ему не понравилось, что отец сделал из него фаворита[1900]. Но самое большое злодеяние он совершил, когда племя ойратов воспротивилось его воле. В 1237 году хан повелел, чтобы все девственницы в империи становились женами мужчин по его выбору. Ойраты попытались обойти приказание, поспешно выдав девственниц замуж за женихов в своем же племени. Рассвирепев, Угэдэй приказал провести перед ним парадным строем 4000 молодых ойратских женщин, кроме тех, кто уже обзавелся семьями. Затем он отобрал среди них аристократок и подверг их групповому изнасилованию на глазах отцов, братьев и мужей. Затем женщин разделили на три категории. Самых красивых он взял в свой гарем; девушек средней пригожести предназначил для дипломатов и иностранных вельмож, дурнушек раздали мужикам, которых монголы считали «худородными»: половым, сокольничим, смотрителям за зверями (по неизвестным причинам среди этих людей в источниках упоминаются и смотрители за леопардами и гепардами)[1901].

С другой стороны, Угэдэй был человек сентиментальный и исключительно великодушный. Его можно было принять за «простачка», которого легко уговорить, а его щедрость была настолько неуемной, что чиновники от отчаяния рвали на себе волосы. Когда один старик попросил денег на то, чтобы открыть свое дело, Угэдэй без колебаний дал ему необходимую сумму, не потребовав никаких залогов и гарантий. А когда его спросили «почему он это сделал?», хан пожал плечами и ответил: «Старику осталось совсем немного жить». Потом кто-то еще захотел «пустить шапку по кругу», но финансовые советники предупредили, что этот человек в долгах, как в шелках. Угэдэй, поинтересовавшись размерами долга, и долг оплатил, и выдал просителю нужную сумму денег[1902]. Видя полное безразличие хана к деньгам, его рутинно надували пронырливые купцы и предприниматели. В то же время Угэдэй любил выстраивать в уме схемы сколачивания капитала, которые любому стороннему человеку показались бы аферами. Его раздражала высокая стоимость содержания стражи, охранявшей казну в Каракоруме, и он повелел снять охрану и объявить, что все, кому нужны деньги, могут пойти в казну и взять столько, сколько необходимо[1903].

Однажды, наблюдая за ремесленником, явно не очень смышленым и пытавшимся безуспешно продать свои изделия, хан почувствовал жалость к этому человеку и скупил у него и товар и инструмент. Узнав как-то, что чиновники придерживают выплаты, считая его чрезмерную щедрость следствием опьянения, он пришел в неописуемую ярость и пригрозил всех казнить. Его великодушие распространялось даже на бедноту и безнадежных должников из номинально враждебных стран. Хан объяснял, что таким образом он обезоруживает людей, отбивает у них желание воевать против монголов[1904].

Это сентиментальное великодушие проявлялось и по отношению к зверью. Обычно рассказывается такая история. К нему перед казнью принесли волка, зарезавшего овцу. Угэдэй повелел отпустить хищника, поставив ему условие, что зверь расскажет обо всем собратьям, и они уйдут в другую местность. Заклинаниями хан добился от волка согласия на сделку. В данном случае чиновникам удалось провести Угэдэя. Как только волка отпустили на свободу, на него натравили свору гончих, которые разорвали его в клочья. Угэдэй был настолько возмущен, что приказал перебить собак[1905].

Некоторые историки склонны объяснять непомерное великодушие Угэдэя тем, что он был хроническим игроком, отличавшимся пристрастием к высоким ставкам в своем излюбленном спортивном увлечении — борьбе. Он сам говорил, что бессмертие заслуживается только импульсивным великодушием. Ему сказали однажды, что любые жизненные обстоятельства приводят к единственно верному выводу о том, что «все проходит», и он решил опровергнуть эту теорию собственной жизнью, завоевать репутацию, которая будет существовать вечно. Другие авторы, более прагматичные, утверждали, что Угэдэй презирал финансовое могущество купцов и финансистов, никогда не выходивших на поле боя, ценил лишь политическую власть и воинскую доблесть, и его пренебрежительное отношение к деньгам лишь отражало неприязнь к людям, не державшим в руках оружие[1906].

Угэдэй, здравый и разумный правитель, всегда уделял особое внимание Джагатаю, советовался с ним по всем важнейшим проблемам, старался ничем не огорчать. Джагатай в ответ выказывал великому хану почтение, иногда перебарщивая в патетике. Однажды братья выезжали вместе на лошадях, и Джагатай предложил устроить состязание на скорость, в котором победила его лошадь. В ту ночь Джагатай не спал, раздумывая над тем, что, возможно, совершил lèse-majesté[1907] по отношению к великому хану. На следующее утро он пришел к Угэдэю с просьбой наказать его. Угэдэя вначале встревожило внезапное появление брата во дворце: не затеял ли он переворот? Узнав об истинной цели визита, великий хан размяк и засыпал Джагатая благодарностями. Тем не менее, Джагатай, приверженец придворного этикета, настоял на том, чтобы выпустить прокламацию такого содержания: каган прощает его и сохраняет ему жизнь, а Джагатай в знак исправления своей ужасной ошибки дарит ему девять великолепных скакунов. Эта завуалированная акция поддержки помогла Угэдэю: она убедила тех, кто еще колебался, в том, что Угэдэй утвердился в роли великого хана и Джагатай никогда не встанет ему поперек дороги[1908].

Однажды Угэдэю все-таки пришлось проучить брата. Джагатая надоумило передать кому-то еще некоторые провинции в Трансоксиане, находившиеся под прямым управлением Ялавача, наместника Угэдэя. Ялавач пожаловался Угэдэю, который распорядился отменить приказ. Джагатай незамедлительно повиновался и отправил хану извинения: «Я поступил по неразумению и без наставления. У меня нет достойного ответа, который можно было бы составить, но поскольку хан повелел мне дать ответ, то я взял на себя смелость написать этот жалкий набор слов»[1909]. Угэдэя так тронуло покаяние, что он разрешил Джагатаю распоряжаться спорными провинциями по своему усмотрению. В частном порядке Джагатай выговорил Ялавачу за «назойливость» и довел до сведения наместника, что он им крайне недоволен. Ялавач, одаренный способностями к импровизации, моментально понял, что ему необходимо ублажить опасного противника, и он прибег к помощи Вазира, визиря, управляющего дворцом в Бешбалыке на севере, предметом гордости и величайшей радости Джагатая[1910]. Вазир сам был занимательной и незаурядной личностью. Он был кидань и прошел через тяжелые жизненные испытания, был табунщиком у вождя джалаиров и прислужником у личного лекаря Джагатая. Брат Угэдэя однажды сказал, что хотел бы как можно больше узнать о жизни отца и его свершениях. Вазир обладал феноменальной памятью и провел дотошные исследования, в том числе многочисленные интервью, намекнув потом каким-то образом Джагатаю, что именно с ним и нужно консультироваться. Поначалу Джагатая оттолкнула несуразная внешность низкорослого и уродливого Вазира, но вскоре он пришел в восторг от его удивительной памяти, ума, сообразительности, красноречия и отваги. Он сделал его визирем и наделил необычайными привилегиями и поблажками. Однажды на совете в дискуссию вмешалась жена Джагатая, и Вазир в присутствии Джагатая приказал ей замолчать, потому что она — женщина. Джагатай не сказал ему ни слова, а потом даже позволил ему предать смерти собственную невестку за прелюбодеяние. Безусловно, он и был тем человеком, который мог наладить испорченные отношения с Джагатаем. Ялавач написал Вазиру, что имеет на Угэдэя такое же влияние, какое оказывает Вазир на Джагатая, из чего следовало, что Ялавач способен заставить Угэдэя предать его смерти. В то же время он может одарить его несметными благами, если Вазир отрегулирует разлад с Джагатаем. Вазир по достоинству оценил сметливость коллеги éminence grise[1911] и восстановил его в ранге фаворита Джагатая[1912].

Пристрастие персидского историка Джузджани к Джагатаю столь же загадочно, как и враждебность к Угэдэю. Он называет Джагатая добропорядочным, чистосердечным, жизнерадостным, веселым и хлебосольным хозяином — ни один из хронистов или комментаторов не обнаружил этих качеств — и противопоставляет «благородное» увлечение охотой Джагатая с «низменной» страстью Угэдэя к борьбе и азартным играм[1913]. Эта симпатия тем более удивительна, есть учесть, что Джузджани был мусульманин, а самой главной отличительной чертой Джагатая была его гипертрофированная ненависть к исламу; Угэдэй же был ярым приверженцем ислама[1914].

Вспомним, что у монголов существовали строгие табу в отношении воды — запрещалось купаться или умываться в ручьях весной и летом; они верили, что вода, набранная в сосуды из золота и серебра, могла вызвать грозы, и т. д. Ислам, со своей стороны, в равной мере строго соблюдал ритуалы омовения и гигиены. Однажды Угэдэй и Джагатай повстречали мусульманина, совершавшего омовение в ручье именно в то время, когда делать это запрещалось. Джагатай, хранитель законов Ясы, потребовал зарубить преступника на месте, но Угэдэй возразил: «Мы обсудим это завтра». Он отложил суд, но заковал мусульманина в цепи и привез в ставку. Той же ночью он приказал привести к нему узника и проинструктировал, как надо отвечать на вопросы завтра. Он должен говорить, что, виня себя за кощунство, бросил в воду последнюю серебряную монету, хотя и беден. Наутро узник в присутствии Джагатая повторил историю. Джагатай послал своих людей проверить подлинность рассказа, и в ручье они, конечно, сразу же нашли монету, заблаговременно брошенную туда Угэдэем. Хан использовал «находку» в риторических рассуждениях о превратностях бедности. Он не только простил мусульманина за кощунство, но и дал ему еще десять серебряных монет[1915].

В другой раз Угэдэй простил мусульманина, убившего овцу, перерезав ей горло, а не традиционным монгольским способом, предписанным Ясой[1916]. Он устроил разнос труппе бродячих актеров, показавших кукольное представление, пародировавшее ислам, и приказал больше не выступать с этой сатирой[1917]. Угэдэю явно не нравился свод законов Чингисхана, но он не посмел его изменить. Хан не только утратил бы доверие людей, осквернив память отца, но мог и спровоцировать переворот или гражданскую войну.

Джагатай, вероятно, догадывался о том, что Угэдэй скрыто потворствует исламу, ненавистному для Джагатая, и только этим обстоятельством, очевидно, можно объяснить совершенно абсурдный инцидент с обыденной точки зрения. Джагатай заставил буддистского священника сообщить Угэдэю о сновидении, в котором Чингисхан сказал ему, что ислам напророчил конец и крах всей Монгольской империи, и поэтому необходимо истребить мусульман. Угэдэй сразу же заподозрил неладное. Он спросил священника: «На каком языке говорил Чингис?» — «На тюркском», — ответил буддист. Угэдэй поморщился и снова спросил священника: «Понимал ли он что-нибудь по-монгольски?» — «Нет», — ответил буддист. — «Тогда ты шарлатан, — сказал Угэдэй. — Мой отец знал только монгольский язык». Угэдэй объявил, что не накажет этого человека, потому что он подослан Джагатаем, но приказал ему вернуться к хозяину и передать, чтобы он никогда больше не выдвигал ложные свидетельства против ислама[1918]. Согласно Джузджани, Угэдэй был неискренен, когда говорил, что не накажет священника, ибо позднее одна из команд убийц изловила священника и казнила.

В своем утрированном почитании ислама Угэдэй не был правоверным мусульманином. Он прекрасно помнил то время, когда Кучлук повелел мусульманам Кашгара в массовом порядке перенять буддизм или христианство, и они в ответ тысячами бежали к Чингисхану[1919].

Угэдэй оказался на своем месте в роли великого хана по крайней мере в одном отношении: он наследовал у Чингисхана понимание динамики Монгольской империи, того, что непрестанные завоевания являются единственным средством ее сохранения, особенно если учесть, как много ожиданий и надежд они породили у алчных до богатства и власти аристократов[1920]. Он даже превзошел отца. Чингис любил расправляться с врагами методично, системно, уничтожать одного за другим, проявляя терпение и выдержку. Угэдэй, зная, что может набрать войска в любом уголке своей огромной империи, предпочитал нападать одновременно на нескольких фронтах. Используя войска тюрков, тангутов, киданей, чжурчжэней, таджиков, а также ренегатов аланов, куманов и черкесов, он мог вести военные кампании в Китае, Корее, Персии, Ираке, в западных степях, в Руси и даже в Восточной Европе.

С самого начала он нацелился на Иран, только частично завоеванный Чингисханом во время разгрома империи Хорезема. Когда Чингисхан сосредоточил свои усилия на окончательной ликвидации Си Ся в 1225–1227 годах, вновь появился его давний враг Джелал ад-Дин, воспользовавшись хаотичной ситуацией, в которой монголы оставили западные регионы бывшей шахской империи. Джелал ад-Дин, изгнанный султаном Дели, в 1224 году тайно вернулся в Ирак-Аджеми и утвердился в роли местного вождя[1921]. Его признали как легитимного правителя многие тюркские владыки. Обосновавшись в Исфахане, он вначале попытался свергнуть халифа Багдада, надеясь преуспеть там, где потерпел фиаско отец, но тоже получил по зубам[1922]. Тогда он перебрался в Хамадан, чтобы захватить Тебриз. Взятие столицы Азербайджана вскрыло все его старые болячки. Узбек, атабек Тебриза, откупился от Джэбэ и Субэдэя в 1221 году огромной данью, но этот прием не подействовал на Джелала. Узбек бежал из города, доверив защищать его жене, но она сразу же сообщила Джелалу, что готова сдать город, если он пообещает на ней жениться[1923].

Завладев Тебризом и Азербайджаном к 1225 году, Джелал обратил свое внимание на грузин, выставляя себя защитником всех исламских государств на границах неверных. Грузины, почти выпотрошенные Джэбэ и Субэдэем в 1221–1222 годах, сумели возродиться в достаточной степени для того, чтобы нанести поражение куманам в 1223 году[1924]. Их несколько подвела царица Русудан (1223–1245), сестра и наследница Георгия IV, поколебав верность и моральный дух подданных неприкрытыми любовными утехами с мамлюком[1925]. Грузины уже бились с соседними мусульманскими государствами, терпя неудачи; пришествие Джелала еще больше изменило баланс сил не в их пользу[1926]. Джелал сражался с грузинами почти постоянно в 1225–1228 годах, но ему приходилось отвлекаться и на консолидацию завоеваний в Хорезме и Азербайджане.

Его передвижения в 1225 году напоминали полет бабочки. Он вернулся в Тебриз и мирно занял его, женившись на супруге атабека[1927]. В августе 1225 года он разгромил грузин в кровавой бойне при Гарни в Армении — эта победа ему досталась из-за предательств и измен среди грузин, не говоря уже о высокомерии и глупости. Джелал отправил письмо царице Русудан, требуя повиновения, но ее советники отвергли угрозу и направили оскорбительный ответ, напомнив Джелалу об унизительном поражении от Чингисхана у реки Инд. Намереваясь встретиться с ним у Гарни, грузинский авангард занял выгодные позиции на высотах. Когда Джелал начал окружать грузин, командующие авангардом подали сигнал подкреплениям, которые должны были подойти, но их не было на месте. Отсутствие своевременной поддержки отважным рыцарям было следствием застарелых распрей и вражды в среде грузинской аристократии. В результате случилась трагедия. Немногочисленная грузинская армия была искромсана, как в мясорубке, в авангарде едва ли уцелел хотя бы один человек[1928].

Джелал продолжал безостановочно продвигаться в Грузию и 9 марта 1226 года взял Тифлис после упорных сражений, в которых, как говорили, погибло 100 000 грузин. Оставшимся в живых было предложено принять ислам, тех, кто отказывался сделать это, умерщвляли[1929]. Джелал шел дальше и к концу 1226 года начал осаду городов Ани и Карс (теперь на территории Турции). Уже приготовившись завоевать всю Грузию, Джелал был вынужден приостановить кампанию, обеспокоившись неожиданным поворотом событий на восточном направлении.

Там возникли две серьезные проблемы. Южная провинция Кирман избежала опустошительных набегов во время монгольского вторжения в 1219–1222 годах, процветала в мире и согласии под управлением Балак-хаджиба, наместника Джелала. Втайне ненавидя Джелала, как и многие его сатрапы, Балак-хаджиб предупредил монголов о чудесном воскрешении Джелала и объявил независимость. Джелал попытался заманить его в ловушку и заставить капитулировать, но Балак знал все хитроумные и обманные проделки бывшего хозяина и не поддался на уговоры[1930]. Вынужденный согласиться с потерей на какое-то время Кирмана и с его независимостью как fait accompli[1931], Джелал занялся более трудной проблемой, создавшейся с потерей Исфахана. Город был дарован младшему брату (некоторые историки называют его сводным братом) Гияс ад-Дину, тоже ненавидевшему Джелала; Гияс отправил монголам секретное послание о своем желании перейти к ним[1932].

Теперь подошло время изложить самый загадочный эпизод в монгольской истории, который источники так и не смогли прояснить. Один из монгольских командующих, похоже, остался в Восточном Иране после завоевания Хорезма, возгордился и решил стать местным военным повелителем[1933]. Гияс ему и послал свое обращение, полагая, что он все еще в добрых отношениях с Чингисханом. Вместе они сформировали заговорщицкий альянс, чтобы побить Джелала, который, как они знали, всегда был готов сразиться вне зависимости от обстоятельств. Монгольский генерал выдвинул свои силы таким образом, чтобы создать видимость их малочисленности и уязвимости. Джелал, жаждавший славы, ввязался в битву и потерял фланг, когда Гияс со своим войском ушел к монголам[1934]. Каким-то образом Джелал смог бежать. Но победители его недооценили. Он обладал уникальной способностью набирать армии с необычайной эффективностью и быстротой. Моментально сформировав новое воинство, он ударил по триумфаторам, пока они все еще праздновали победу, и не просто разгромил, а изничтожил их. Он взял в плен четыреста человек и обезглавил их, причем рубил головы самолично, пока не устал[1935].

Джелал «комплексовал» по поводу поражения, нанесенного монголами Чингисхана у реки Инд, и теперь трубил о своей победе по всей Азии. Угэдэю, хотя еще и не утвержденному великим ханом, не нравилась победная пропаганда Джелала, и он отправил ему открытое письмо, отрицая, что Джелал нанес монголам поражение: «Это не наши люди. Мы изгнали их из нашей жизни»[1936]. Гияс бежал на запад и нашел прибежище у ассасинов. Как мы ранее упоминали, это была секта «исмаилитов-низаритов», оторвавшаяся от империи Фатимидов около 1080 года и действовавшая в горной глуши северо-запада Ирана со штаб-квартирой в Аламуте. Согласно легенде, их лидер, Старец Горы, управлял ими, внушая посредством гашиша грезы о райской жизни — хотя, как уже доказано, все это — западный миф. Как бы то ни было, «исмаилиты-низариты», подобно японским ниндзя, стали адептами и профессиональными ассасинами, обладателями скальпов известных людей, в том числе предводителей Крестовых походов[1937]. Многие правители на Ближнем Востоке боялись их, и Джелал не был исключением. Словно демонстрируя свое пренебрежительное отношение к ассасинам (критики считали это обыкновенным позерством), Джелал объявил контракт за убийство Гияса[1938].

Восстановив позиции в Иране и отвоевав Исфахан, Джелал возвратился в Грузию, где за время его отсутствия произошли два значительных события. В феврале 1227 года грузины, воспользовавшись его трудностями на востоке, отвоевали Тифлис, но вскоре покинули его, когда город охватил грандиозный пожар. Причина до сих пор неизвестна. Одни говорят о случайном возгорании, другие утверждают, что грузины, видя, что не хватает людей для гарнизона, спалили город, чтобы он не достался врагу[1939].

Второе событие было гораздо более весомое. Царица Русудан заключила альянс с султанами Рума и Ахлата, сформировав мощный блок сил против Джелала и пропагандируя новое образование «Кавказская федерация». Снова Джелал призвал на помощь своих верных союзников — хитрость и мобильность. Поначалу он сформировал собственный альянс — с куманами, угрожавшими грузинам с севера. Затем он предложил «конфедерации» перемирие с перспективой заключения договора о мире. Потом он набрал армию и напал на грузин, прежде чем они смогли соединиться с войсками союзников. Хотя грузинами командовал их лучший полководец Иване Мхаргрдзели, Джелал разбил их в битве при Болниси (1228 год)[1940]. Затем он двинулся против султанов Рума и Ахлата. Систематически опустошая Армению всю зиму 1228/29 года, он пошел на Ахлат, располагавшийся на северо-западном берегу озера Ван (восточная часть Турции в наши дни), и осадил его. Осада продолжалась с августа 1229 по апрель 1230 года, и она закончилась успешно для Джелала только благодаря предательству одного военачальника в крепости[1941]. Грабежи и резня были столь же масштабные и жестокие, как и монгольские массовые кровавые загулы. Ибн аль-Асир, склонный больше сомневаться в подлинности злодеяний Джелала, а не монголов, написал с отвращением: «Неудивительно, что Всемогущий Господь недолго его терпел»[1942].

Зверства, совершенные в Ахлате, превышали все, что было содеяно Джелалом прежде. Теоретически он немалого достиг в восстановлении империи отца, покорил Фарс, Кирман, Ирак-Аджеми, Азербайджан и Мазенедеран, подчинил Армению и Грузию. Но за видимостью достижений скрывалась тьма проблем. Жадность сборщиков налогов, звериная распущенность солдат оттолкнули от него тех, кто еще недавно его поддерживал. За его армией закрепилась репутация хищников, еще более злобных, чем моголы. В его окружении, среди советников и помощников постепенно сложилось убеждение в том, что они имеют дело с человеком глупым, без меры жестоким, безрассудным, лишенным политического благоразумия и практического здравого смысла. Несмотря на заявленную роль борца за «независимость персов»[1943], он был обыкновенным авантюристом, искателем приключений и славы. Самой большой его ошибкой было то, что он нажил себе множество врагов. К 1230 году ему готовы были перегрызть горло не только грузины, монголы, ассасины, но и халиф Багдада, султаны Рума и Дамаска, айюбиды Сирии и сельджуки Турции[1944]. Он не желал слушать ничьих советов, обругал визиря, когда тот предложил применить фабианскую тактику против султаната Рума: «Они всего лишь стадо овец, — сказал он пренебрежительно. — Разве льва остановят размеры стада овец?»[1945] Тот же визирь по глупости решил, что Джелал затерялся в суматохе осады Ахлата, и когда от него не поступило вестей, подумал, что теперь может распоряжаться казной и гаремом хозяина по своему усмотрению. Джелал, вернувшись из Ахлата, бросил визиря в подземелье, где тот и умер[1946].

Между тем Джелал катастрофически терял авторитет в войсках, особенно после скандальной огласки его гомосексуальной любви к евнуху по имени Кылыч. Когда предмет его любви умер, Джелал чуть не тронулся умом, шокируя и вызывая чувство омерзения окружающих. Неделями он не выпускал труп из рук, не позволял его хоронить, а предлагал мертвецу кушанья и напитки. Эмиры, потеряв терпение, шептались между собой, подозревая, что он лишился рассудка[1947]. С учетом обстоятельств суждение Ибн аль-Асира о султане покажется слишком мягким: «Джелал ад-Дин был плохим правителем, а методы его правления были отвратительные»[1948].

Падение Джелала в 1230 году фактически было предрешено. Сельджуки-турки и султаны Рума и Дамаска навязали ему у Эрзинджана кровавую трехдневную битву. В первый день Джелал сражался успешно и даже был близок к победе, если бы в битву не вмешалась страшная песчаная буря. В итоге одержали верх дисциплинированность, высокий моральный дух и боевая эффективность сельджуков; Джелал потерпел сокрушительное поражение, потеряв десятки тысяч человек и уже никогда больше не сумев восполнить потери[1949]. Почти одновременно с этим разгромом на запад вышла огромная монгольская армия, которой командовал новый генерал Чормаган, получивший приказ Угэдэя ликвидировать Джелала раз и навсегда; ассасины прислали монголам (своим будущим немесидам) письмо, предлагая совместные действия против общей угрозы[1950].

Чормаган был одним из трех «колчаноносцев» в имперской гвардии, которые выступили в защиту трех монгольских царевичей, отруганных Чингисханом за пассивность во время осады Гурганджа (Ургенча) (см. гл. 11). Чормаган ждал десять лет, когда ему доверят командовать серьезной операцией, и теперь настал его звездный час. Чормаган знал тактику Джелала, в которой главным элементом всегда была скорость. Зная это, он должен был демонстрировать еще большую молниеносность. Форсировав Амударью, он мог действовать решительно и целенаправленно, ориентируясь на разведданные, предоставленные ассасинами. Форсированными маршами Чормаган перешел через Хорасан к Рею, а оттуда к окрестностям Тебриза, застав защитников крепости врасплох. Параллельно другие монгольские войска заняли Кум, Хамадан, Фарс и Кирман[1951].

Джелал сразу же попытался заключить договора о мире с сельджуками и айюбидами, тщетно взывая к халифу о помощи против монголов, убеждая его в том, что лишь он является твердыней, способной остановить их, и лихорадочно подыскивая других союзников, чтобы создать надежную оборону против интервентов, но в итоге понял, что ради него никто не желает даже пальцем пошевелить. Затем началось преследование, напоминавшее охоту Субэдэя и Джэбэ за его отцом десять лет тому назад, через равнины Муган и Арран к Дияр Бакру с неизбежными людскими потерями[1952]. Монголы захватили Марагу в Азербайджане, раскромсали силы Джелала в Амиде (Диярбакир), последовательно завладели городами Амид, Танза, Мардин, Нисибис (Нусайбин), Синджар, Бадлис (Битлис), Хилат. Сам Чормаган зазимовал в Рее[1953].

Но Чормагана раздражало то, что его войска не смогли поймать Джелала. Он отправил в преследование вновь набранное войско. Первая монгольская армия отошла от Тебриза, уходя окольными путями якобы в поисках Джелала. Безмозглый князь решил, что монголы отступили, и устроил трехдневное пиршество. Монголы напали на хмельную братию в полночь первого же дня; когда Джелал был беспробудно пьян. Его генералу Орхану с большим трудом удалось расшевелить его и донести мысль о смертельной угрозе. Джелал упросил его дать ему время для побега; Орхан сделал это, подняв вверх штандарт Джелала, подавая знак монголам, что султан готовится принять бой, чтобы овеять себя честью и славой. Люди Чормагана, уверенные в том, что добыча у них в руках, двинулись колоннами вперед, а Орхан с небольшим отрядом всадников выскочил из западни. Монголы погнались за ними, загнали в угол и, поняв, что их обманули, в ярости изрубили всех в клочья[1954].

Но Джелалу оставалось жить недолго. На пути в землю курдов он заснул, притомившись, где-то в горах неподалеку от Амида. Курдские разбойники, увидев костер, нагрянули с визитом. Не признав в нем шаха, они убили его, забрав одеяния и деньги[1955]. Со всей поживой лиходеи вернулись в Амид, где их повязали и казнили, увидев примечательные наряды Джелала. Но на этом история шаха не закончилась. По крайней мере, еще десять дней возникали подставные Джелалы, претендовавшие на его вотчину[1956]. Однако хотя бы эта «заноза» перестала беспокоить монголов. Особое удовлетворение Чормагану доставляла далеко не героическая смерть противника. Как бы то ни было, один из его немногих обожателей элегически написал: «Видно, так судьба предначертала, чтобы этого храбрейшего льва погубили хитрые лисы»[1957].

В 1231–1237 годах Чормаган подчинял монгольскому господству персидские земли, подавлял мятежи в племенах Кавказа и наслаждался благами, которые предоставляли должность военного наместника в Иране и плодородные равнины Мугана, столь похожие на его родные края. Он назначил видных людей гражданскими губернаторами Хорасана и Мазендерана, а именно киданя Чин Темура, превосходно исполнявшего обязанности администратора до самой смерти в 1235 году, и несторианина-уйгура, рекомендованного Чинкаем[1958]. В 1231 году войска Чормагана разграбили Марагу на восточной стороне озера Урмия и перебили жителей, потому что они оказали сопротивление. Ибн аль-Асир сообщает, что монголы, убивая, смеялись и пародировали молитвы Аллаху. С Марагой связана и другая жуткая история о том, как один монгол смог зарубить несколько десятков людей: они были настолько напуганы, что просто лежали и ждали удара.

Монголы затем двинулись к Эрбилю, но отошли, когда город согласился платить ежегодную дань Угэдэю; его примеру вскоре последовал Тебриз[1959]. Амид, бывший главной целью кампании 1233 года, натерпелся страху не меньше, чем Хорасан и Трансоксиана в 1221–1222 годах. Чормаган полностью разрушил Гянджу на Кавказе в 1236 году и к 1237 году окончательно завоевал Иран и Азербайджан[1960]. Чормаган не враждовал с Джагатаем, но, похоже, испытывал неприязнь к исламу и признавал христианство, исключая Грузию и Армению[1961]. Хитроумный царь Киликии Хетум I (1226–1269) благоразумно подчинился монголам на самой ранней стадии, сделав акцент на конгруэнтности интересов Угэдэя и христианства, особенно в отношении ислама.

Чормаган придерживался традиционной политики религиозной терпимости — заложенной еще Чингисханом — исходя не из искренней веры в необходимость сосуществования различных конфессий, а из циничных расчетов на то, что религиозные различия помогут более эффективно проводить политику «разделяй и властвуй»[1962]. Но только лишь к концу 1236 года он смог приступить к реализации главного замысла — покорения Грузии и Армении, царств, столь сильных, что они уже смогли пережить два поражения, нанесенные Джэбэ и Субэдэем, и три поражения от Джелала. Чормаган имел приказы от Угэдэя не доводить до конца операцию до тех пор, пока армия Батыя не появится в Булгарских степях на пути в Русь, и тогда перекрыть пути для отступления русских войск на Кавказ и подвоза подкреплений[1963]. Он быстро завладел Грузией, вынудив царицу Русудан бежать. Правда, царица успела приказать своему градоначальнику в Тифлисе при подходе монголов сжечь кварталы мастерового люда, сохранив лишь дворец и богатые предместья, но он запаниковал и спалил все. Монголы приняли капитуляцию многих феодалов, разуверившихся в Русудан, но заставили их поступить к ним на службу[1964].

Более жестокой и тяжелой была кампания по завоеванию Армении, начавшаяся в 1239 году. Особенно кровопролитными были осады Ани и Карса. К 1240 году Чормаган мог сообщить Угэдэю о том, что задачи, поставленные перед монгольскими войсками в Грузии и Армении, выполнены[1965]. По странному стечению обстоятельств, триумф Чормагана совпал с резким ухудшением здоровья. В 1240 году он в силу неясных причин потерял дар речи и покинул свой пост. До прибытия замены обязанности наместника исполняла жена Алтана-хатун. На следующий год Чормаган умер. Это был воин, занимавший далеко не последнее место в череде талантливых монгольских полководцев[1966].

В планах по-прежнему оставалось возобновление войны с Цзинь, которая заглохла в период междуцарствия 1227–1229 годов. Имели место лишь отдельные столкновения, заканчивавшиеся в пользу цзиньцев: победа (в малом бою) цзиньского генерала Ваньяня Хэда — первый триумф цзиньского командующего в открытом сражении с монголами — и снятие осады крепости Цзинян на юге провинции Шэньси генералом Ила Пуа, приведшее в смятение монгольского командующего Дохолху[1967]. Цзиньский император Ай-цзун пытался умилостивить монголов дарами, чествующими память усопшего Чингисхана, но Угэдэй отказался принять их, потребовав, чтобы они сопровождались декларацией о повиновении. Когда монголы отправили на юг послов с таким текстом, Ай-цзун приказал их убить, что автоматически означало возобновление войны[1968].

Цзиньцы испытывали иррациональный оптимизм, вдохновившись возвратом большей части бассейна реки Вэй в Центральной Шэньси в 1227–1230 годах, в том числе крепости Дунгуань, располагавшейся южнее слияния рек Вэй и Хуанхэ и контролировавшей подходы к провинции Хэнань, а также крепости Хэчжун на северной стороне Хуанхэ в юго-западном углу Шэньси[1969]. Более того, в последней плеяде монгольских генералов в Китае, похоже, не оказалось никого, кто по статусу мог бы сравняться с Мухали; неуклюжие действия монголов вынудили многих прежних союзников уйти от них к цзиньцам либо задуматься о дезертирстве.

Угэдэй набрал огромную армию — будто бы численностью 100 000 человек[1970] — и вместе с Толуем вторгся в Китай. Ай-цзун, наслушавшись похвальбы Хэда и Пуа о победах над монголами, поручил им остановить противника, напугав обоих, поскольку они хорошо понимали разницу между теми легкими триумфами и предстоящими грозными сражениями[1971]. И у них были все основания для серьезного беспокойства: Угэдэй замышлял не просто завоевать новые территории, а отлавливать и полностью уничтожать цзиньские армии. Монголы начали с того, что прошли сквозь Шаньси и Шэньси, истребляя цзиньцев и разрушив шестьдесят фортов[1972]. На какое-то время они задержались при осаде основательно укрепленной крепости Фунчжан-фу, которую Ай-цзун потребовал от Хэда и Ила Пуа, утративших рвение, отстоять любыми средствами. Исход был именно такой, какой и ожидали Хэда и Ила Пуа: сокрушительный разгром превосходящими силами Угэдэя. Ай-цзун не прислал подкреплений для снятия блокады, и монголы методично удушали город, отрезая его от источников провизии. Доведенные до отчаяния, защитники крепости сдались[1973].

К маю 1230 года монголы отвоевали все города в бассейне реки Вэй, потерянные во время «потешной» войны 1227–1229 годов. Угэдэй посвятил в свои план Толуя: в 1231 году они должны войти в провинцию Хэнань и навязать цзиньцам решающее сражение. Он одурачит их ложным отступлением на север, в то время как Толуй пойдет на юг в соответствии со стратегией, опробованной Чингисханом, и вступил на территорию Сун, чтобы сделать крюк и напасть на Кайфын с юга[1974].

Стратегия Угэдэя предусматривала координацию действий трех отдельных монгольских армий: Толуй должен был войти на территорию Сун; самому Угэдэю надлежало продвигаться на юг через Шаньси; Сугэдэю (левое крыло) предстояло тоже идти на юг вдоль границ между провинциями Шаньси и Шаньдун и оберегать левый фланг Угэдэя[1975]. Каждая из этих операций заслуживает отдельного анализа, но ясно, что самую важную часть плана должен был реализовывать Толуй. Ему поручалось подойти к цзиньской столице Кайфыну с юго-востока и исключить таким образом необходимость в длительной и тяжелой осаде Дунгуаня, ключевой крепости, благодаря которой цзиньцы чувствовали себе увереннее и в большей безопасности.

В середине 1231 года Угэдэй отправил к сунцам послов с требованием предоставить свободный проход армии Толуя через их территорию, но местный сунский командующий убил их, совершив чудовищный поступок, совершенно не согласовывавшийся с прежними предложениями монголам заключить альянс против цзиньцев[1976]. Угэдэй отправил другую миссию, требуя объяснений, и этой миссии удалось добраться до столицы Сун. Не желая войны с монголами, сунцы извинились за злодеяние, совершенное командующим, но, устраняясь от формальных обязательств в отношении пропуска войск, косвенно дали понять, что не имеют ничего против появления Толуя.

Он соответствующим образом подготовился к очередному знаменитому монгольскому конному броску, взяв с собой незаменимых помощников Шиги-Хутуху и Дохолху-черби, брата Боорчу. Он прошел к западной части территории Цзинь, широким фланговым обхватом проникнув вглубь царства Сун и нарушив его суверенитет. Затем его 30-тысячная конная армия форсировала верховья реки Вэй, поднялась по склонам гор Циньлинь, где всадникам пришлось познать, что такое обморожения и нестерпимый голод[1977]. Перейдя через верховья реки Хань[1978], он разбил лагерь в горах между верховьем Хань и реки Тао, откуда штурмом взял сунский город Ханьчжун, устроив невообразимую массовую резню.

Причиной массового кровопролития стала, в сущности, морская и речная сноровка сунцев, разъярившая Толуя. После 40-дневной осады на плотах из крепости сумели скрыться 12 000 гарнизонных солдат. В наказание Толуй распорядился убить всех, кто еще оставался в городе, исключая некоторых женщин и детей, которых он взял в рабство[1979]. Потом он двинулся на юг, вдоль реки Цзялинцзян. Оказавшись в глубине провинции Сичуан, идя попеременно по горам и равнинам, «бескрайним, как океан», воины Толуя уже могли разглядеть далекие пики Тибета. В ноябре 1231 года, будто бы захватив в этом походе 140 городов и крепостей, Толуй начал поворачивать на северо-восток. В декабре он остановился лагерем на берегу реки Хань и после некоторого отдыха перешел на другой берег на территорию Цзинь в конце января 1232 года[1980].

Его появление в провинции Хэнань вызвало шок в столице цзиньцев. Имперские советники предлагали перевезти все население в укрепленные города, утверждая, что монголы так устанут после длительного верхового похода, что смогут осадить лишь один или два города. Однако Ай-цзун решил иначе: его народ настрадался, и его нельзя больше подвергать мучениям. Проявив высокую моральную стойкость, он повелел набрать еще одну армию для защиты западных и южных границ Хэнань от монголов[1981].

Учитывая значительное уменьшение численности войск после тяжелейшей одиссеи, Толуй решил повременить с решающим сражением против цзиньцев и развязать войну на истощение. Оказали на него влияние и долгие разговоры с Угэдэем, убежденным в правильности тактики изнурения таких «мягкотелых» людей, как китайцы[1982]. Командующий цзиньцами хотел дождаться, когда Толуй попытается форсировать Хуанхэ, и тогда напасть на него, но из Кайфына требовали незамедлительных результатов. Отрывочные стычки с авангардом Толуя предназначались для того, чтобы заманить цзиньцев в ловушку, но они раскусили трюк. Чувствуя себя в безопасности, цзиньский командующий отменил боевую готовность, а Толуй устроил в густом лесу засаду и захватил весь вражеский обоз. Чтобы скрыть этот промах, цзиньский командующий сообщил, будто предыдущая стычка была на самом деле грандиозной битвой, которую они выиграли; доверчивый Ай-цзун был вне себя от радости[1983].

Тем не менее цзиньцы жаждали возмездия за унижения. Дразня и забрасывая стрелами цзиньцев, монголы отступали в горы, где Толуй приготовил засады в пещерах на скалистых склонах. Мало-помалу монголы заманили цзиньцев на самый верх, в снега. Цзиньцы, непривычные к снегу, потеряли много людей из-за обморожений[1984]. Но и победу монголов следовало бы назвать не иначе, как пирровой. И во время маневров, и в ранних операциях в Сичуане им катастрофически не хватало съестных припасов, они не могли привычно кормиться за счет местного населения, а зимняя охота на дичь была скудная. Голодная смерть была реальностью, избегать ее удавалось каннибализмом — единственные и бесспорные случаи зафиксированы именно в этот период монгольской истории[1985].

Рассеяв цзиньских преследователей, Толуй двинулся прямо к заставе Дунгуань у слияния рек Хуанхэ и Вэй. Кто бы ни шел с юга, должен был неминуемо пройти через перевал, который сейчас цзиньцы заблокировали огромной армией. Значительно уступая в численности войск, Толуй решил применить испытанный прием — ложное отступление — и выслал вперед конницу Шиги-Хутуху, чтобы заставить противника пуститься за ней в погоню; но тактику цзиньцы разгадали[1986]. Толуй оказался в затруднительном положении: отступление деморализовало бы войска, перетерпевшие уже столько бед; лобовая атака на укрепленные позиции противника была слишком рискованной.

Сначала Толуй попытался выманить цзиньцев почти самоубийственным броском тысячной конницы Дохолху-черби на расстояние полета стрелы, но цзиньцы оказались ловчее и проворнее, и налет завершился неприемлемо большими потерями людей, когда Дохолху уходил обратно[1987]. В такой безнадежной ситуации оставался один выход — прибегнуть к магии. Толуй обратился за помощью к колдунам из племени канглы, которые предложили устроить обряд вызывания дождя камнями. К всеобщему удивлению, фокус удался, хлынул ливень, Толуй приказал войскам надеть тяжелые дождевые плащи, и, прикрываясь стеной дождя, войско Толуя проскользнуло через передовые посты цзиньской армии и оказалось в местности, изобиловавшей и провиантом, и одеяниями, оставленными крестьянами, бежавшими от войны, затеянной их властителями[1988].

Три дня и три ночи мчалось конное воинство Толуя, убегая от хлестких потоков ливня, лишь иногда останавливаясь передохнуть в деревнях. Цзиньцы, когда поняли, что их обвели вокруг пальца, бросились в погоню. Но им не повезло: на четвертый день ливень превратился в снегопад, вся местность вокруг была покрыта снегом и льдом, а деревни, в которых они пытались найти прибежище, были полностью опустошены монголами[1989]. Еще три дня непогода терзала цзиньцев, в то время как монголы, опережавшие их, успевали отдохнуть в укрытии деревень. Прошел еще один день, снежная буря не прекращалась, но Толуй решил, что его люди достаточно отъелись, набрались сил и были готовы к сражениям. Он двинулся обратно по следам, пока не нашел цзиньцев, понурых, еле переставлявших ноги и «напоминавших стадо овец, идущих, упираясь носами в хвосты друг друга». Неминуемо произошла еще одна массовая кровавая бойня: монголы накинулись на своих жертв, как львы на перепуганных антилоп. Лишь немногим цзиньцам удалось уйти в снежных завихрениях, пять тысяч цзиньских воинов остались лежать в снегу[1990].

А дальше монголы еще раз продемонстрировали свою уникальную способность находить выход из самых затруднительных ситуаций. Когда они вышли к Желтой реке возле того места, где находится современный Лоян, перед их глазами предстало широкое русло, разбухшее от дождей и половодий. К счастью, половодьями на берега нанесло множество огромных валунов. Толуй поставил перед своими воинами геркулесову задачу перетащить камни в реку и построить нечто вроде примитивных молов, разделяющих мощный поток на отдельные русла и уменьшающих глубину. Через неделю каторжного труда конница Толуя перешла по этой импровизированной гати; говорили, будто бы тогда впервые удалось перейти вброд нижнее течение Желтой реки[1991]. Монголы разрешили проблему, долгое время ставившую в тупик чжурчжэней и до и после перевоплощения в династию Цзинь: как провести коней через глубокие реки[1992].

Оказавшись на другом берегу, Толуй уже смог отправить к Угэдэю гонцов с сообщениями о своем местонахождении. Угэдэй, тревожившийся за исход опасной экспедиции брата, был рад хорошим вестям. Сам же он дошел до южной оконечности Шаньси и, повернув на восток, двигался в направлении Кайфына. Его задержала лишь затянувшаяся осада Хэчжуна, длившаяся тридцать пять дней: взять город удалось с помощью пирамидальной башни высотой 200 футов[1993]. Разозлившись на правителя, так долго не желавшего сдавать город, он сразу же приказал его казнить; Угэдэй еще больше рассвирепел, когда узнал, что из города на лодках бежал военный комендант с тремя тысячами воинов. Этот подвиг не помог цзиньскому командующему: когда он уже чувствовал себя в безопасности, его обвинили в трусости и обезглавили[1994].

В некотором смысле более трудная задача стояла перед Субэдэем, командовавшим третьей армией: ему противостоял самый многоопытный цзиньский полководец Ваньянь-И, автор почти всех успешных операций в долине Вэй и Ганьсу в период междуцарствия 1227–1229 годов. До того как поступить в распоряжение Толуя, Дохолху-черби потерпел поражение от Ваньяня-И — в чем он винил больше Субэдэя, не оказавшего своевременной поддержки. Не желая марать репутацию брата Боорчу (фактически канонизированного в монгольском пантеоне в качестве самого давнего друга Чингисхана), Угэдэй принял довольно слабые объяснения Дохолху и возложил вину на Субэдэя, до которого ему, вообще-то, никогда не было никакого дела. Угэдэй сравнил поражение Дохолху с «укусом блохи», что можно считать образцом рационалистического мышления:

«Со времен Чингисхана мы много раз сражались с армией Китая и всегда побеждали; мы захватили большую часть их земель. Сейчас они нас побили, это всего лишь знак их беды, лампа перед тем, как сгореть, вспыхивает и загорается ярким светом, и тут же гаснет[1995]».

Когда Субэдэй проиграл небольшое сражение Ваньяню-И, оценка Угэдэя подтвердилась. Субэдэй провел блистательные кампании в Восточной Шаньси и Западном Ляодуне при активной помощи в последнем случае многократного перебежчика Янь-ши. Этот загадочный персонаж Янь-ши — в китайской коммунистической историографии возведенный в ранг лидера «лендлордов» в противовес лидерам крестьянского движения «красных курток»[1996], — ничего такого не сделал для оправдания титула. Его происхождение вряд ли отличалось от родословной вожаков «красных курток», а сам он был типичным оппортунистом или, как отмечалось в источниках, «хамелеоном, способным менять цвет кожи, чтобы и пережить превратности судьбы, и чем-нибудь поживиться»[1997].

На этот раз Угэдэй был доволен Субэдэем и его соратниками. К своему ужасу, цзиньцы вдруг поняли, что не армия Толуя, против которой они нацелили все свои действия, была главной силой; это была хитроумная уловка монголов; на них теперь надвигался Джаггернаут Угэдэя и Субэдэя. Каким-то образом цзиньцам удалось собрать армию, по некоторым сведениям, численностью 110 000 человек под командованием Ваньянь-И. Три монгольские армии соединились в эйфории на местности возле современного города Юйчжоу. Они торжествовали после сокрушительного разгрома цзиньцев, когда Субэдэй смог занять позиции между цзиньской армией и Кайфыном. Загнанная в ловушку армия Ваньяня-И, последняя надежда цзиньцев, подвергалась методичному и беспощадному уничтожению. Это была и последняя битва полномасштабной цзиньской армии с монголами[1998].

После сражения Ваньяню-И было предложено сохранить жизнь в обмен на согласие служить монголам, но он отказался, сославшись на то, что не может поступиться своей честью и достоинством. Он попросил лишь об одном одолжении: разрешить взглянуть на великого Субэдэя. Его представили воину-ветерану, которому уже было за пятьдесят лет. Наблюдая за казнями, Субэдэй слушал со скучающим видом панегирики Ваньяня, вроде того, что по велению судьбы, а не случая, рождаются завоеватели, подобные Субэдэю. Монгольский полководец, не отличавшийся учтивостью, не проявил никакого интереса к похвалам цзиньца и приказал увести его для отсечения головы[1999].

Участь цзиньцев, казалось, теперь была предрешена. После кампании Толуя на западе вряд ли оттуда могли прийти подкрепления. Если войска и не были деморализованы, то они просто-напросто не могли противостоять монголам: у них оставалось самое большее 20 000 лошадей[2000]. Монголы заблокировали все пути для отхода. Когда Ай-цзун наконец понял, что три монгольские армии идут на него, он послал своих людей открыть плотины на Желтой реке и затопить земли вокруг города, но они опоздали: монголы предвидели такое развитие событий и заняли дамбы. Поскольку уже все войска были спешно переброшены в Кайфын, где кризис достиг своего апогея, у императора не оставалось надежд на подкрепления и освобождение. Все знатные семьи, остававшиеся в усеченной империи после 1227 года, эмигрировали в безопасные пределы Сунского царства[2001].

Оставались в запасе только самые крайние, чрезвычайнее меры. Очень слабые надежды возлагались на вмешательство Сун. Ай-цзун написал Сунскому двору очевидные предостережения: в случае победы монголы обратят внимание на территории южнее Янцзы. Но сунцы немилосердно пренебрегли воззванием о помощи, даже издевательски напомнили цзиньцам об их претензиях на феодальный сюзеренитет над династией Сун[2002]. Можно было еще рассчитывать на заболевание, которое могло поразить монголов. Перед завоевателями стояла непростая задача: в Кайфыне проживали почти миллион человек[2003]. Они были полностью обеспечены чистой водой, жаропонижающими медикаментами, чего не имелось у монголов, тогда как провинция Хэнань была рассадником чумы, дизентерии, холеры и оспы[2004]. Может быть, природа сотворит то, что не в состоянии сделать цзиньцы. С приближением летней жары Угэдэй и Толуй отошли на север, оставив Субэдэя довершать истребление цзиньцев — брать Кайфын[2005].

Если цзиньцы действительно молили судьбу, чтобы она поразила монголов, и их молитвы были услышаны, то пострадали не Субэдэй и не войска, осаждавшие город, а сам архитектор злого рока — Толуй. Когда Угэдэй и Толуй направлялись к монгольской границе, хан внезапно и тяжело заболел и находился почти при смерти. Шаманы «объясняли», что им завладели водяные духи и он исцелится только тогда, когда его заменит искупительная жертва. Толуй, любивший брата больше жизни, предложил себя в качестве такой искупительной жертвы. Затем он выпил чашу воды, над которой шаманы произносили заклинания, занемог и вскоре умер.

Так излагается это трагическое событие в «Тайной истории»[2006]. Джувейни предлагает другой вариант: Толуй, закоренелый выпивоха, перебрал во время массовой попойки, получил алкогольное отравление и умер, три дня агонизируя и мучаясь страшными болями, в возрасте 40 лет[2007]. Однако существует и третья теория, которую отстаивают некоторые авторитетные историки. Она основана на допущении того, что уже действовала эндемическая фракционность, впоследствии разрушившая единую империю Чингисхана, и Толуя отравила тайная клика заговорщиков, возможно, состоявшая из потомков Джучи[2008]. Всем степным кочевникам было присуще втайне использовать яды медленного действия. Они брали яд у монгольских змей, которые в изобилии обитали в районах вокруг озера Байкал. Яд выдавливался из зубов змеи на тарелку и хранился в высушенном виде до нужного момента. Яд приготавливался обычно осенью, его эффективность варьируется от сезона к сезону, и наибольшую силу он имеет осенью[2009].

Какими бы ни были причины смерти Толуя, она губительно подействовала на Угэдэя. Он не мог забыть, как умирал брат, и, когда напивался, плакал, ругая себя последними словами. В знак особого уважения к покойному он назначил Сорхохтани, жену Толуя, старшим административным смотрителем империи, и в этом качестве она добивалась продвижения по службе для сыновей Мункэ, Хулагу, Ариг-буги и Хубилая (впоследствии знаменитого императора Китая)[2010].

Субэдэй тем временем ужесточал блокаду Кайфына. Осада формально началась 8 апреля 1232 года. Партия мира, организовавшаяся в городе, посылала свои сигналы монголам, но 24 июля партия войны зарубила на корню любые возможности для сближения, убив монгольского посла и его сопровождение, прибывшее для обсуждения условий, а этот печальный исход мог означать только одно: война не на жизнь, а на смерть, кровопролитная и беспощадная. В любом случае, в ситуации, когда Угэдэй и Субэдэй находились на удалении друг от друга, координация командования была скомкана. Угэдэй предложил условия капитуляции без первоначального требования к императору отказаться от своего титула, но обязывавшие выплатить финансовую контрибуцию, отправить заложников из всех ведущих цзиньских семей и выделить чуть ли не легион красивых юных девиц. Поскольку Ай-цзуну позволялось сохранить титул, то он с готовностью согласился на все условия. Однако Субэдэй не пожелал ослаблять тиски блокады: он объяснил, что хан приказывал взять город осадой и свой приказ не отменял[2011]. Ай-цзун уже написал Угэдэю о согласии с условиями и совершенно неблагоразумно запретил своим воинам стрелять в монголов, чтобы не сорвать зыбкий переговорный процесс. Цзиньцы были сбиты с толку странным приказанием императора, в еще большее смятение они пришли, когда Субэдэй продемонстрировал, что он не заинтересован в мире. В своих дворцовых покоях Ай-цзуну оставалось лишь злобно возмущаться двуличием монголов[2012].

Осада продолжалась, но до взятия города было еще далеко. Кайфын состоял из двенадцати теоретически неприступных башен, в которых размещались войска численностью 60 000 человек (40 000 гарнизонных ветеранов и 20 000 молодых новобранцев). Для выравнивания тактических возможностей Субэдэй приказал возвести валы на высоту крепостных стен, поручив строить их пленным, чтобы они приняли на себя шквал стрел защитников крепости. Шестнадцатидневная бомбардировка крепости, сопровождавшаяся немыслимыми человеческими жертвами, не сломила моральный дух цзиньцев, и Субэдэй решил сделать передышку, чтобы обдумать дальнейшие действия. Монголам повезло: Субэдэй отвел войска тогда же, когда в городе вспыхнула эпидемия чумы; она свирепствовала пятьдесят дней и унесла многие тысячи жизней[2013]. Все больше цзиньских генералов скрытно перебегали к монголам, но они сами себя лишали шансов выжить, отказываясь преклониться перед Субэдэем или образами Чингиса. Один из таких честняг, Чжэн Хэшун объяснил свое поведение тем, что не желает, чтобы его считали предателем императора. Монголы отрезали ему ноги за отказ совершить преклонение и распороли рот до самых ушей. Своей стойкостью и дерзновенной непокорностью он поразил даже палачей. Один из монгольских командующих сказал жертве истязаний: «Доблестный воин, если тебе суждено возродиться, то знай, что ты возродишься одним из нас»[2014].

Субэдэй возобновил осаду в сентябре 1232 года с применением баллист, требушетов и даже черного пороха; утверждают, будто это был первый известный в истории случай использования огнестрельного оружия в крупном сражении. Осада прославилась и широким применением огнеметов и примитивных ракет. Китайцам принадлежит изобретение так называемого «огненного копья». Из шестнадцати склеенных слоев твердой бумаги свертывались трубки, заполнявшиеся смесью древесного угля (использовалась только древесина ивы), металлических обрезков, порошкового фарфора, серы и азота; трубки затем крепились к копьям. Солдаты, вооруженные этими трубками, носили с собой железные ящички с горящими угольками, которыми они воспламеняли «огненные копья», изрыгавшие пламя длиной до девяти футов[2015]. У монголов тоже имелось современное оружие: катапульты, баллисты и примитивные пушки, сделанные из бамбуковых труб и воспламенявшиеся медленно горящим фитилем[2016]. Боеспособность двух сторон существенно различало лишь одно обстоятельство: если цзиньцы постоянно теряли людей — в бою или вследствие голода — то монголы поддерживали численность войск за счет пленных, которыми они прикрывались, без жалости отправляя на верную смерть.

При осаде Кайфына монголы продемонстрировали, как многому они научились в осадном деле за двадцать лет, прошедших со времени начала войн с цзиньцами. Субэдэй построил 54-мильную стену вокруг города, закрывшую все пути для побега, и постоянно экспериментировал в применении новых технологий, используя мастерство и знания инженеров-мусульман, набранных во время войны с шахом. Эти инженеры построили требушеты, бросавшие 166-фунтовые метательные снаряды с такой силой, что они пробивали глинобитные стены толщиной от семи до восьми футов[2017]. Они соорудили баллисты с дальностью стрельбы 400 ярдов. Вдобавок ко всему, монголы могли использовать в процессе сражения легкие катапульты, примитивные минометы и гранаты. Сомнительно, чтобы в осаде Кайфына использовалась новейшая стенобитная машина — требушет с противовесом, но достоверно известно, что она широко применялась в последующих военных кампаниях против Сун[2018].

Похоже, что Субэдэй специально устраивал «каникулярные» перерывы в осаде, чтобы поднимать моральный дух своих людей и давать им возможность поживиться грабежами и набегами по селениям. В источниках упоминаются толпы беженцев, включая детей и стариков, пытавшихся скрыться в горах, где они все равно погибали, замерзая в снегах, или от рук монгольских банд[2019].

Затянувшееся противостояние в Кайфыне уничтожало остатки гуманности в интервентах: отмечается четкая тенденция нарастания казней генералов и командующих, даже добровольно сдававшихся монголам. Невероятно, но даже на последней стадии блокады продолжали действовать и оказывать ожесточенное сопротивление довольно крупные отряды цзиньцев. В самом Кайфыне условия существования не поддаются описанию: настолько они были бесчеловечны. Все бедствия, ассоциирующиеся с осадами — голод, эпидемии заразных болезней, каннибализм, массовые убийства — стали еще более жуткими и масштабными. Летом, когда зной потворствует инфекциям, а еды катастрофически недостает, люди сначала поедали лошадей, а потом кости, перемешанные с зелеными сорняками, или супы, сваренные из кож седел и военных барабанов. Опасность распространения чумы была столь велика, что Субэдэй многократно прерывал осаду и на длительное время отводил армию, хотя и не ослаблял мертвую хватку блокады[2020].

Эпическая осада Кайфына предоставляла возможность фон-баронам монгольского общества произвести впечатление на Угэдэя героическими деяниями (реальными, воображаемыми, надуманными, вымышленными или даже липовыми). Чинкай, фактически исполнявший роль канцлера или главного министра, уже был на виду, но Субэдэю, избравшему амплуа политика и понимавшему, что не входит в число фаворитов, пришлось обращать на себя внимание ценными предложениями, например, удостоить Угэдэя девятибунчужным знаменем и правом восседать в паланкине[2021]. В самой столице же у императора наконец сдали нервы. Покинув императрицу и всех членов семьи, однажды ночью в феврале 1233 года он тайком выскользнул из города с небольшим эскортом, пробрался через монгольские блокадные линии и направился в Хэнань, чтобы сформировать новую армию. Он щедро оплачивал проявление верности и готовность продолжить борьбу дарами из императорской казны, назначив верховным главнокомандующим генерала Цуй-ли[2022].

Вскоре ему действительно встретилась одна из странствующих цзиньских армий, которых еще немало блуждало по стране, и он взял над ней командование. Ай-цзун решил переправиться через Желтую реку, чтобы привлечь под свои знамена побольше людей, но пока он искал брод, разразилась страшная буря. Неудивительно, что застрявшее в непогоде цзиньское воинство почти сразу же настигли монголы, посланные Субэдэем. Кровавый исход завязавшейся битвы был предрешен. Многие воинов погибли не только в сражении, но и утонули, в поисках спасения пытаясь переплыть реку. Общий итог цзиньских потерь — более 8000 трупов, многие из которых колыхались в волнах Хуанхэ[2023]. Ай-цзун ушел с небольшим отрядом, но о мобилизации новых войск не могло быть и речи: уцелевшие воины рыскали по селениям, грабя и круша дома и уничтожая последние еще сохранявшиеся очаги поддержки режима Цзинь. Оставшись с одной лишь свитой, Ай-цзун отправил гонца, чтобы вызвать императрицу и царевен. Намечавшийся побег не мог быть успешным. К этому времени монголы так плотно заблокировали город, что, по образному выражению одного автора, из него не сумел бы выйти даже фламинго.

Завершающая стадия осады[2024] начиналась уже тогда, когда, по свидетельству хроник, защитники города были доведены до безумного, полумертвого состояния, когда некоторые солдаты набрасывались на своих жен и детей, поедая их, или крушили дома, чтобы обломки использовать в качестве горючего материала для метательных орудий. Моральный дух осажденных окончательно был сломлен вестями о том, что Ай-цзун собрался вывезти семью, а это служило верным признаком того, что потеряны все надежды[2025].

Понимая, что и его самого, и всех остальных защитников города перебьют, если Ай-цзун сумеет продолжить переговоры с Субэдэем, генерал Цуй-ли организовал переворот, казнил гражданского губернатора и сановников, сохранявших верность императору. Изгнанного Ваньяня Цзун-гэ провозгласили регентом, попросили вернуться, назначив премьер-министром Цуй-ли. Новая власть потребовала от Субэдэя предложить новые условия капитуляции. Субэдэй, похоже, проявив уступчивость, ответил на запрос, заявив, что цзиньцы должны снести все фортификации и уплатить астрономическую сумму военных контрибуций[2026]. Цуй-ли, знавший, что его выживание всецело зависит от настроений Субэдэя, послал ему оставленные про запас драгоценности и гарем из самых юных и красивых девушек, выказывая глубочайшую преданность и одновременно начав кампанию террора против наиболее зажиточных горожан Кайфына, заставляя их отдавать свои сокровища. Затем генерал арестовал всю царскую семью, отправив ее под стражей к Субэдэю. Монгольский военачальник незамедлительно повелел предать смерти всех принцев крови; принцесс отослали в Каракорум; в пути, как указывают источники, над ними демонстративно надругались[2027].

Затем последовал триумфальный въезд Субэдэя в Кайфын, где его со всеми почестями встречал Цуй-ли. Монголы привычно занялись грабежом, мародерством и изнасилованиями в нарушение обещаний, данных Субэдэем генералу Цуй-ли. Субэдэй ненавидел китайцев, считая их недочеловеками, и, цинично нарушив данные прежде обязательства, просто демонстрировал свое к ним пренебрежение[2028].

Но он получил взбучку за многочисленные и бессмысленные жертвы. Полководец отправил Угэдэю экспрессивное письмо, сообщая о том, что Кайфын взят, и прося позволение стереть город с лица земли и покарать его за потери, понесенные монголами за время осады. Елюй Чуцай, оказывавший тогда большое влияние на Угэдэя, вмешался, спасая жизнь китайцам, и изложил свои возражения, доказывая неразумность предложения Субэдэя. Кайфын капитулировал, его обитатели — теперь подданные Угэдэя, и если он убьет их, то лишится десятков тысяч налогоплательщиков, не говоря уже о потере искусных ремесленников и других мастеровых людей, которые исчезнут в кровопролитии, предложенном Субэдэем. Угэдэй внимательно выслушал доводы советника; они на него подействовали, и он отправил срочное послание Субэдэю, разрешая убивать только членов царской семьи[2029].

Под топором палача погибли пятьсот членов большой царской династии (прежде всего доминирующего клана Ваньянь). Цуй-ли ожидал вознаграждений, но и он был убит, не мстителем-монархистом, а цзиньским офицером, чью супругу он якобы изнасиловал[2030]. Субэдэя разозлила взбучка, полученная от Угэдэя, но он прекрасно знал, к чему может привести неповиновение, и переключился на другую цель — город Цайчжоу, в котором Ай-цзун укрылся в августе 1233 года.

К этому времени Ай-цзун уже был вне себя от безысходности и слепой ярости. Он не мог думать ни о чем другом, а только о том, чтобы казнить генералов, спасовавших или предавших его (то есть потерпевших поражение от монголов). В нем еще тлела надежда на помощь внешнего фактора — на сунцев, которых наконец встревожило появление монгольской сверхдержавы у порога собственной империи. Однако сунцы поступили противоположным образом: они подписали договор об альянсе с монголами, обязывавший их поставить войско численностью 20 000 человек для нападения на Цайчжоу и огромные запасы зерна для снабжения монгольской армии[2031]. Объединенными силами союзники штурмовали Цайчжоу, который пал 9 февраля 1234 года. Всем было ясно, что город обречен, но генералы Ай-цзуна опасались сказать ему правду: либо они боялись стражи, которая все еще могла их казнить, либо у них не осталось альтернатив, и они не хотели, чтобы правда погубила слабое сердце императора. Они предпочли удерживать ненадобного монарха в праздных забавах гарема, пытаясь в то же время найти выход из фактически безвыходного положения.

Наконец осознав трагичность ситуации по рыдающим женам и наложницам, Ай-цзун попытался сбежать, воспользовавшись каналом, но быстро понял, что и этот путь перекрыт монголами[2032]. Вернувшись в город, он увидел первые языки пламени, загоравшиеся в предместьях. Чувствуя, что близок конец, он повесился, предпочтя смерть позорному плену или гибели от руки палача. Поначалу Субэдэй не поверил, что император мертв, пока перед ним не положили мертвое тело и отрубленную голову[2033].

Так печально оборвалась жизнь последнего цзиньского императора, а вместе с нею и закончилась династия цзиньцев-чжурчжэней, просуществовавшая почти сто двадцать лет. Цзиньцы сражались стойко и мужественно двадцать три года, оказав монголам самое жесткое до сего времени сопротивление. Но и монголы продемонстрировали все на что способны. Один историк написал: «Ни одна степная держава еще не боролась с таким упорством и желанием против династии, столь твердо упрочившейся и способной к самозащите»[2034].

С неизбежностью альянс победоносных союзников распался. В благодарность за помощь Угэдэй разрешил сунцам закрепиться на юго-востоке Хэнаня, но император Сун пожадничал, напал на монголов и даже на короткое время в июле — августе 1234 года захватил и удерживал Кайфын и Лоян, пока его оттуда не выгнали[2035]. На великом курултае 1235 года Угэдэй объявил о кампании по завоеванию Сун. Вначале она проходила успешно. На сунцев одновременно двинулись три армии: одну из них возглавлял Годан[2036], сын Угэдэя, другой командовал Кучу, тоже сын Угэдэя, а третью вел Чаган.

Когда монголы ушли из Хэнаня в 1234 году, сунцы подумали, что они побоялись сразиться с их сильными армиями. В действительности монголы отвели войска из-за голода. Вторгнувшись в Хэнань, сунцы сами начали голодать и в ослабленном состоянии не могли выстоять против монголов, когда те предприняли контрнаступление, выдворив сунцев из Хэнаня и нанеся им тяжелые потери[2037]. Монгольские армии дошли до Хуанчжоу (возле современного Уханя на реке Янцзы), но не смогли удержать то, что завоевали. К 1239 году война выдохлась, потому что внимание Угэдэя отвлекли другие дела. В сороковых годах XIII века в Монголии сложилась предгрозовая ситуация, чреватая гражданской войной и исключавшая проведение серьезной военной кампании против империи Сун, и лишь в 1279 году после двадцати лет напряженной борьбы император Хубилай стал полноправным правителем единого Китая[2038].

К грандиозным успехам монголов в Китае и Иране следует добавить и окончательное покорение Угэдэем Кореи. Как мы помним, после смерти Мухали в 1223 году Корея попыталась сбросить монгольское иго. Чингисхан, занятый другими, более неотложными проблемами, не обратил особого внимания на события, происходившие в далеком крае за рекой Ялу. Даже убийство послов в 1224 году — официально якобы бандитами, а на самом деле переодетыми корейскими воинами — не побудило хана к тому, чтобы послать новую экспедицию. Монголы терпели до 1233 года и вялотекущее восстание Пусянь Ваньну в Маньчжурии.

Корея не смогла в полной мере воспользоваться свободой, предоставленной чрезвычайной загруженностью Чингисхана в других географических регионах: с 1223 года, именно после смерти Мухали, ее побережье стало подвергаться постоянным, масштабным и наглым налетам японских флибустьеров, не проявлявших активности все предыдущие сто лет. Ущерб, наносимый разорительными набегами пиратов, ослаблял могущество корейского государства и затушевывал опасность монгольской проблемы[2039]. Однако Угэдэй, взойдя на ханский престол, сразу же повелел начать полное завоевание Кореи и направил на полуостров значительные войска во главе с генералом Сартаком (не путать с более знаменитым сыном Батыя, носившим такое же имя).

В 1231 году монгольские войска двинулись по Корее, как обычно, опустошая все на своем пути, убивая мужчин старше 10 лет, захватывая женщин и детей и распределяя их между солдатами; интервенция к тому же спровоцировала восстание рабов[2040]. Корейцы знали смертоносность монгольских стрел, но теперь на них обрушилось еще более губительное новейшее оружие, в том числе и новый вариант огнемета, в котором использовался жир, усиливавший извергавшееся пламя и затруднявший его тушение[2041]. Кровавый террор охватил земли от Пхеньяна до Кэсона; корейский правитель Коджон бежал на остров Канхвадо (располагается западнее Сеула) и пребывал там следующие тридцать лет. Монголы потребовали огромные репарации за свой уход: бессчетное количество золота, серебра, жемчуга, пушнины, 20 000 лошадей и заложников в качестве гарантов хорошего поведения корейцев в будущем[2042]. Монголы затем переправились через реку Ялу обратно в Маньчжурию, чтобы усмирять восстание, оставив в Корее наместников и политических комиссаров надзирать за исполнением предписаний Угэдэя. Но Сартак внезапно умер, и его смерть, похоже, способствовала возрождению движения сопротивления. Множились партизанские отряды, боевики убивали монгольских чиновников, буддистские монахи развернули ожесточенную антимонгольскую пропаганду[2043]. Нестабильности добавлял и ежегодный отвод небольшой монгольской оккупационной армии на зимнюю охоту в Маньчжурию[2044].

Угэдэй, возмущенный неспособностью своих эмиссаров навести порядок в Корее, на великом курултае в 1235 году объявил об организации новой экспедиции, чтобы навсегда усмирить полуостров. Огромную армию теперь возглавили генерал-тангут Багатур и второй командующий Хон Бок-вон, корейский перебежчик: они получили наставления уничтожить все рудименты оппозиции, но не тратить время и ресурсы на морскую операцию по захвату острова Канхвадо. Монголы вновь переправились через реку Ялу и «отутюжили» корейцев в самой смертоносной кампании весной 1236 года, дойдя до южного течения реки Ханган через Анчжу и Качжу.

Корейцы возобновили партизанскую войну; монголы ответили полномасштабным геноцидом[2045]. Каждый раз, когда какая-либо местность вроде бы усмирялась, там вновь начинались партизанские выступления, вызывавшие ответные жесткие меры. Наконец Коджон в своем убежище на острове Канхвадо понял, что он больше не может выносить страдания своего народа. В 1238 году он подписал принудительное перемирие и отправил в новую столицу Угэдэя Каракорум делегацию для переговоров о заключении договора о постоянном мире. Монголы требовали его личного присутствия, но он отказался приехать, отправив монголам заложниками ближайших родственников.

Мир наступил в 1241 году, но перепуганный Коджон остаток своей жизни провел на острове. Как бы то ни было, в Корее монголы приобрели полезный опыт ведения морских операций, который им пригодился при завоевании империи Сун. Когда Коджон умер в 1259 году, процарствовав 46 лет, монголы вторглись на остров и разрушили все крепостные стены и фортификации. Корея была аннексирована Хубилай-ханом, хотя династия Корё просуществовала до 1392 года[2046].

К концу своего правления Угэдэй с полным основанием мог сказать, что завершил миссию отца и завладел империей, простиравшейся от Тихого океана до Каспия. Оставалась незаполненной только одна маленькая клеточка в трансазиатском пазле — Тибет. Чингисхан сам нередко демонстрировал интерес к этому загадочному горному региону, и Угэдэй унаследовал это влечение. Он отправлял на Тибет две экспедиции: одну под началом Годана в 1236 году, другую, вызвавшую, как утверждают, катастрофические последствия, — в 1240-м[2047]. Тибет был покорен должным образом во время ханства Мункэ в пятидесятые годы XIII века.

Согласно одной версии истории — оспариваемой некоторыми специалистами — внук Чингисхана встречался с Сапаном[2048], настоятелем Сакья, секты тибетского буддизма, и предложил мирно подчиниться монгольской гегемонии. Сапан согласился с «мудрым решением» и отправил «пастырские послания» духовным и светским руководителям, рекомендуя поступить именно таким образом. Хубилай-хан впоследствии объявил школу Сакья наиболее предпочтительной верой на Тибете[2049].

Успешные кампании монголов на Тибете, в Корее, Китае и Иране завершили лишь часть заветов Чингисхана — в сфере военных завоеваний и формирования нового типа внешнеполитических отношений. Решать проблемы мирного времени оказывалось нередко более сложно и многотрудно.

Глава 15 Управление Монгольской империей <empty-line/>

Угэдэй несправедливо недооценен историками. По крайней мере, не существует ни одного хвалебного жизнеописания. Есть почитатели у Чингисхана, Хубилая и даже у Мункэ, нередко некритичные, дающие только агиографию. Блистательные успехи Угэдэя в сфере внешней политики почти не упоминаются, как и его достижения в консолидировании деяний Чингисхана и создании солидной финансовой базы.

Образно говоря, Чингисхан оставил ему в наследство «чашу с ядом» в самых разных областях жизни. Угэдэй унаследовал финансовый кризис; ему пришлось утверждать власть кагана в борьбе против высокомерной, коварной, анархичной, алчной и агрессивной клики местных олигархов, в которую входил и его брат Джагатай. Он был властителем второго поколения, чье возвышение вызывало споры. Ему недоставало личной обаятельности Чингисхана, его престижа и авторитета, имперской харизмы завоевателя мира. Угэдэй должен был укреплять свои позиции, выстраивая новые институциональные опоры.

Его власть всецело зависела от имперской стражи — кешика, роль которого была особенно важна в условиях действия центробежных сил, которые разорвут империю после 1241 года. Он начал подспудно перестраивать имперскую структуру Чингисхана сразу же после его смерти. Два главных фактора подпитывали неминуемый распад: тумены и их мини-царства, основанные на реальном или фиктивном родстве; императорский клан, управлявший «вотчиной» или улусом. В противостоянии с этими силами Угэдэй опирался на ночных стражей и сильную центральную администрацию, контролировавшуюся доверенными помощниками.

Ключевой военной фигурой был Эльджигидей[2050]. Угэдэй стремился соединить военный тип контроля с гражданской администрацией. Для этого он создал центральный секретариат, в котором Эльджигидей командовал ночными стражами, а Чинкай был управляющим двором, хранителем имперской печати, распределителем военной добычи, последней инстанцией в решении всех гражданских вопросов, хотя Угэдэй никогда не называл его главным министром. Другим важным сановником был Няньхэ Чжуншань, кидань, отвечавший за все письменные тексты, касавшиеся империи, — в сущности, хранитель архивов[2051]. В отличие от военной практики направлять китайских воинов в Хорезм или тюркских солдат в Китай, чтобы предотвратить возможные сговоры и мятежи местной элиты, Угэдэй избрал принцип «каждой лошади — свой скаковой круг», то есть предпочитал использовать местных профессионалов и экспертов. Среди управленцев особенно выделялись три человека, представлявшие различные культуры: Махмуд Ялавач, исламист из Хорезма, Елюй Чуцай, кидань, соединявший в себе три культурные традиции — киданей, китайцев и чжурчжэней, и Чинкай, несторианский христианин, который мог одновременно выступать от имени тюрков, кереитов, уйгуров и других народностей, исповедовавших несторианство[2052].

Происхождение Чинкая (ок. 1169–1252) в точности неизвестно. Его называют и найманом, и уйгуром, и онгутом, но в большей мере он все-таки — китаец, поскольку свободно владел китайским языком. Чинкай де-факто был первым министром у Чингисхана с 1206 года, когда под его началом трудилось шестьдесят бюрократов. Он был одним из тех, кто «пил воду Бальчжуны», то есть заключал Бальчжунский договор[2053], он же сопровождал неугомонного монаха Чан Чуня в долгом и сложном походе для встречи с Чингисханом в 1222–1223 годах. Чинкай поощрял развитие торгово-коммерческих связей монголов с мусульманскими купцами и даже брал их на службу финансовыми и налоговыми экспертами. Тем не менее во времена Чингисхана Чинкай не приобрел такой же значимости, какой добился при дворе Угэдэя. Чингисхан назначил хранителем печати тангута Тататонгу: этим назначением и объясняется особое внимание к уйгурской письменности и к уйгурским секретарям. Когда Чинкай стал канцлером Угэдэя, он все имперские указы и обсуждения записывал на монгольском, тюркском, персидском и китайском языках, исходя из того, что ограниченная система Тататонги могла использоваться служителями секретариата для личного обогащения; коррупция всегда присутствовала в монгольском сообществе, поскольку сами ханы больше думали о завоеваниях и славе, а не о деньгах[2054].

Чингис на самой ранней стадии отметил одну из наиболее острых трудностей империи: на завоеванных территориях монголам приходится полагаться на местных администраторов, но насколько им можно доверять? Вместе с Чинкаем он придумал систему дарухачи — политических комиссаров, назначавшихся в ключевых городах, судах и военных командованиях; первое такое назначение фиксируется источниками в Пекине после его падения в 1215 году, хотя некоторые авторы позднее обнаружили косвенные свидетельства аналогичных назначений, относящиеся к 1211 году[2055]. Подобно системе «син-шэн» у цзиньцев в Китае, эти комиссары, почти все — монголы, были личными посланниками хана, его полномочными представителями в завоеванных землях. Они собирали налоги, набирали войска из местных жителей, проводили переписи населения, отправляли подати ко двору хана. Они также осуществляли надзор за местными феодалами, знатью и национальным чиновничеством[2056]. Существовала также категория служителей, именовавшихся баскаками; у них ранг был пониже, потому что они не были монголами. Ими были главным образом военные люди, посланные охранять дарухачей при исполнении обязанностей по сбору налогов. Со временем различие между баскаками и дарухачи истончилось до такой степени, что вошло в привычку использовать эти наименования как ярлыки для обозначения военного или гражданского начальника. На практике же, как обычно, торжествовала путаница, поскольку одни баскаки обладали полномочиями наместников, другие — таких полномочий не имели; ситуация усложнялась еще и тем, что ханы иногда направляли отдельных чрезвычайных и полномочных представителей[2057].

Чинкай должен был решать проблемы, никогда прежде не возникавшие. Во-первых, монголы ничего не знали об особенностях жизни оседлого населения. Они были кочевниками, воинами, всю жизнь проводили в седле и никогда не сталкивались с чиновниками, канцеляриями, администрациями. Не знали они каких-либо иностранных языков и, ведя примитивный образ жизни, понятия не имели о таких неведомых стихиях, как монетарная экономика. Волей-неволей им приходилось призывать на помощь образованных и многоязычных специалистов в странах, которые они завоевали. Подобно британцам в XIX веке, они должны были научиться управлять огромными народными массами, имея в своем распоряжении горстку подготовленных администраторов, и полагаться на услуги коллаборационистов и новообращенных в монгольскую веру в мировое господство. Чингис и Угэдэй всегда пускали в ход козырную карту религиозной терпимости, чтобы привлечь на свою сторону местное духовенство[2058]. Далее. Чинкай должен был принять все меры для того, чтобы сберечь богатства империи и не позволить местным монгольским аристократам исподтишка растащить их. Угэдэй реорганизовал систему администраций по всей империи с тем, чтобы она позволяла местной могущественной знати иметь в органах управления своих представителей[2059]. В 1229 году он создал региональные секретариаты в Восточном и Западном Туркестане, в Северном Китае, а впоследствии появился и четвертый секретариат — в Северном Иране. Этим органам власти надлежало разрешать разногласия между ханом и региональными правителями, а при его царствовании такие споры чаще всего возникали между Угэдэем и Джагатаем.

Именно в таком политическом контексте и вышел впервые на историческую сцену Махмуд Ялавач, протеже Чинкая (известна лишь дата смерти — 1254 год). Он был сыном тюркского мусульманина-купца из Хорезма. Ялавач Старший поступил на службу к монголам в роли дипломата в 1218 году, и первым его назначением была крайне опасная миссия к шаху Мухаммеду, любившему убивать монгольских посланников. Затем он на какое-то время исчез из поля зрения историков и вновь появился в 1229 году, когда Угэдэй назначил его генерал-губернатором Северного Китая. В это же самое время его еще более известный сын стал генерал-губернатором Центральной Азии[2060].

Ялавач Младший поставил перед собой непростую задачу возродить разрушенную экономику и инфраструктуру Хорезма, реформировать налогообложение. Он решил упростить всю систему и оставить только два налога — подушный («хубчир») и земельный («халан»), без взимания каких-либо иных поборов. Его система оказалась настолько эффективной, что ее позднее внедрил в масштабах всей империи Мункэ[2061]. Но Ялавач, верой и правдой исполняя желания Угэдэя, повздорил с Джагатаем (см. главу 14). Джагатаю всегда был не по душе неусыпный надзор Ялавача, и скандал 1239 года, когда он своевольно пожаловал земельный надел фавориту, мог привести к гражданской войне, если бы его вовремя не урегулировал Угэдэй.

Едва забылся один конфликт, как разразился очередной кризис. Самая ранняя пролетарская революция, произошедшая в Бухаре в 1238–1239 годах, приняла столь серьезный характер, что монголам пришлось на какое-то время уйти из города. Угэдэй отправил большую армию, которая подавила восстание, но Джагатай настаивал на массовой расправе для наказания за неподчинение монголам. Ялавач обратился к Угэдэю, и, к великому неудовольствию Джагатая, Бухара была спасена от полного уничтожения. Зная, что мстительный Джагатай теперь всеми силами будет добиваться краха Ялавача, Угэдэй перевел своего фаворита в 1241 году на север Китая[2062].

Теперь о другом блистательном управленце эпохи Угэдэя — Елюе Чуцае (1190–1243), хотя он изумляет интеллектуалов и историков в большей мере как эрудит, обладавший многими талантами, а не способный госслужащий. Безусловно, перед нами сложная и противоречивая личность, значительная часть жизнедеятельности которой до сих пор вызывает споры, тем более что об этом человеке даже не упоминается ни в «Тайной истории», ни в историческом описании Рашида ад-Дина. Неизвестно даже — был ли он конфуцианцем или буддистом? Возможно, это объясняется его эклектическим отношением к религии[2063]. Он родился в Пекине, в семье главного министра цзиньцев и по браку приходился родственником основателю династии Ляо. Хорошо известно также то, что он получил высшую оценку на китайских экзаменах по готовности к государственной службе, состоявшихся почти одновременно с монгольским вторжением. Он находился в Пекине во время страшной осады 1214–1215 годов и почти месячного разграбления города. Массовое смертоубийство нанесло ему неизлечимую душевную рану. В поисках выхода из духовного тупика он начал изучать буддизм у прославленного мудреца Вань-суна (также Син-сю, 1166–1246), синкретиста, искавшего золотую середину между конфуцианством и буддизмом[2064].

По прошествии трех лет на него обратили внимание монголы и пригласили к ним на службу. Елюй Чуцай всегда поражал универсальностью способностей и познаний: он играл на лютне, был превосходным лингвистом, хорошо знал математику и священные тексты Конфуция, разбирался в изящных искусствах, коллекционировал книги и музыкальные инструменты, сочинял увлекательные описания путешествий[2065]. С ним лично беседовал Чингис: великий хан посочувствовал его психологическим переживаниям, но сказал, что мстил цзиньцам за династию Ляо, и Елюй, как кидань, должен это понимать[2066]. Елюй ответил: «И мой отец, и мой дед служили Цзинь. Как можно мне, подданному и сыну, быть столь неискренним в сердце, чтобы считать врагами моего сюзерена и моего отца?»[2067] Именно такая чистосердечность всегда впечатляла Чингисхана, и он всегда и высоко ценил самоотверженную преданность. Кроме того, он, вероятно, разглядел себя в юности в этом высоком бородатом молодом человеке со звучным голосом. Елюй сразу же был принят в ближайшее окружение хана.

Он сопровождал армию Джагатая при вторжении в Туркестан, участвовал в осаде Самарканда и почти постоянно находился при Чингисхане вплоть до 1226 года. Все эти годы он исполнял обязанности писца-секретаря и придворного астролога. Суеверный Чингисхан всегда консультировался с ним, и Елюй совершенно верно предсказал падение Хорезма, смерть шаха Мухаммеда, а позже и цзиньского императора. Он же истолковал встречу с носорогами в Индии как плохое предзнаменование и убедил Чингисхана в необходимости покинуть субконтинент[2068]. Самой малоприятной миссией для него было изображать доброжелательное отношение к Чан Чуню, китайскому мудрецу и ханскому фавориту, которого Елюй втайне считал обыкновенным шарлатаном.

В 1229 году Угэдэй назначил Елюя старшим администратором в Китае с заданием провести обследование налогообложения. Это назначение, как правило, трактуется ошибочно. Один русский историк, гиперболизируя, заметил, что отсутствие упоминаний Елюя в двух главных монгольских источниках представляется такой же странностью, как если бы биограф Людовика XIII «забыл упомянуть Ришелье»[2069]. Но Елюй никогда не был ни Ришелье, ни даже Мазарини. Поскольку Угэдэй не назначал главных министров, зона ответственности Елюя ограничивалась Китаем, и все меморандумы, которые он готовил для Угэдэя, апробировались Чинкаем, его начальником, переводившим депеши на уйгурский язык.

Конечно, при желании вместе с водой можно выплеснуть и ребенка. Но нет никаких сомнений в том, что Чингисхан ценил мнения Елюя о событиях в Китае. Елюй предложил хану выпускать бумажные деньги, обеспеченные серебром. Эта акция имела успех, вызвав особый восторг у более поздних европейских путешественников[2070]. Под влиянием кровожадного Бельгутая, представителя «старого поколения монголов», Угэдэй вначале склонялся к тому, что цзиньцы заслужили участи геноцида, но Елюй процитировал древнюю поговорку — «народом, покоренным на коне, нельзя править с коня» — и обрисовал ему, какие доходы могут принести подати трудолюбивого оседлого населения. Как не бывает карманов в саване, так и не бывает доходов от мертвых людей[2071]. Угэдэй взял на заметку аргументы Елюя, но потребовал доказательств. Елюй сразу же представил финансовые расчеты, подтверждавшие, что они смогут получить в виде налогов 500 000 унций серебра, 80 000 кусков шелка и 400 000 мешков зерна. Пользуясь моментом, он попросил дать ему особые финансовые полномочия, что и было сделано.

Первейшей своей целью Елюй обозначил искоренение коррупции среди «монахов» в религиозных общинах. После того как Чингисхан неразумно предоставил Чан Чуню освобождение от налогов, невероятно выросла численность религиозных заведений и деятелей. Елюй отменил поблажки и издал указ, обязывавший всех священников моложе 50 лет сдавать теологические экзамены для подтверждения bona fides[2072]. Мало того, всем монастырям, пользовавшимся льготами по закону Чан Чуня при приобретении земли и занятии коммерческой деятельностью, впредь делать это запрещалось, а имевшиеся владения и активы облагалась большими налогами[2073].

Елюй подготовил манифест, предназначенный для утверждения Удэгэем и содержавший восемнадцать пунктов, касавшихся наведения законности и порядка, учреждения сильного централизованного правительства, подавления коррупции и разделения военной и гражданской юрисдикции. Он предлагал разделить страну на десять административных округов, в каждом из которых должен быть собственный налоговый центр, обслуживающийся двумя мандаринами, набранными из числа бывших цзиньских чиновников. Эти двадцать налоговых коллекторов подчинялись непосредственно Угэдэю с тем, чтобы их не могли застращать или обвести вокруг пальца алчные военные бюрократы. Елюй установил налоги на землю, определявшиеся размерами домашнего хозяйства, а также пошлины на коммерческие сделки, спиртные напитки, соль, уксус, плавку железа, металлоизделия. На каждого взрослого человека накладывалась фиксированная подать в виде шелковых тканей; причем, для сельского населения размеры подати были больше, чем для городских жителей. Каждый двор облагался определенным количеством зерна вне зависимости от качества земли; городские жители платили дополнительный налог шелковыми тканями; налоги шелком обычно замещались серебром при внесении платежей правительству.

К сентябрю 1231 года Елюй мог сообщить обрадованному Угэдэю о том, что он набрал обещанную сумму налогов (10 000 слитков серебра). В награду хан пожаловал ему титул главы китайского секретариата, уполномоченного готовить проекты предписаний, указов и других официальных документов, а также вести учет документации и архив. Секретариат должен был, кроме того, предоставлять переводчиков, посланников, астрономов-астрологов, экономистов и смотрителей военных колоний. Елюй набрал штат сотрудников, способных писать на шести языках: монгольском, китайском, уйгурском, чжурчжэньском, персидском и тангутском[2074].

Китайцы превозносили Елюя как своего спасителя. Однако первоначальная «чудодейственность» его акций в Китае скоро начала вырождаться. Этому было немало причин. До 1234 года, то есть до окончательного разгрома цзиньцев, военная необходимость требовала, чтобы налогообложение превышало обычный, «официальный» уровень. Однако война вызывала массовый голод, эпидемии, исход населения именно тогда, когда монголам требовались более высокие налоговые поступления. Нечто вроде финансового «расползания задачи» приводило к тому, что первоначально «разумные» налоги Елюя выросли в «неразумной» степени. К 1234 году земельный налог увеличился с двух бушелей до четырех бушелей зерна, а ежегодная квота серебра удвоилась[2075]. И словно в подтверждение справедливости древней максимы на предмет того, что ни одно благое дело ни остается безнаказанным, Елюя обвиняли в том, что ни одна из его хваленых реформ не коснулась выходцев из Центральной Азии, живущих в Китае.

Ко времени великого курултая Угэдэя в 1235 году проблем у Елюя уже было столько, что он оказался в положении библейского Измаила, «дикого осла между людьми», чьи «руки на всех, и руки всех на него»[2076]. Конфуцианцы, буддисты и последователи Чан Чуня вовсе не были готовы к тому, чтобы терпеливо сносить меры против монастырей и мнимых монахов. Реакция конфуцианцев, правда, была мягкой: Елюй отдавал им предпочтение перед другими верованиями, считая их более полезными в социальном отношении. (Можно вспомнить одну из его излюбленных максим — «буддизм — субстанционален, конфуцианство — функционально» — означавшую неполноценность обеих религий как самостоятельных направлений духовного воспитания: конфуцианство не уделяет достаточного внимания самосовершенствованию, внутреннему миру человека; буддизм игнорирует повседневность и практические проблемы настоящего.)[2077]

Буддисты защищались более воинственно. Они отвергли идею Елюя устраивать канонические экзамены для всех монахов, доказывая, что их вера основана на добродетели, а не на знании, а добродетель невозможно измерить посредством экзамена. Этот явно своекорыстный и ханжеский аргумент поддержал могущественный Шиги-Хутуху, согласившийся превратить теологический экзамен в формальность, исключавшую неудачный исход. Чингисхан относился к Шиги-Хутуху с таким пиететом, что Угэдэй никогда не позволял себе ставить Елюя выше Шиги-Хутуху[2078].

В любом случае, Елюй поступил опрометчиво, не продумав вначале последствия своего наступления на монахов. Новые религиозные установления вступали в противоречие с его же политикой централизации: принуждать к их исполнению могла только местная бюрократия. Таких учреждений не существовало, но если бы даже и создали их, то они неминуемо составили бы конкуренцию другим, «нормальным» чиновникам хана[2079]. Кроме того, религиозными комиссарами могли быть только этнические китайцы, но монголы твердо соблюдали правило не давать им слишком много власти. Программа китаизации, которой Елюй хотел ублаготворить Китай, была иллюзией, мистификацией, набором спонтанных и бессистемных уступок, которые делал циничный и прагматичный Елюй, чтобы выиграть время.

Тем не менее в 1235–1236 годах дела у Елюя шли неплохо. На курултае 1235 года Угэдэй одобрил предложение провести перепись населения в Китае, чтобы выявить укрывающихся налогоплательщиков. Елюй давно доказывал хану, что вследствие коррупции, которую он не в силах контролировать, наблюдается массовый исход китайского крестьянства, стремящегося избежать уплаты подворных налогов; по некоторым оценкам, 50 процентов населения цзиньского Китая не платили этот налог в то время[2080]. На тот момент и Чинкай занял сторону Елюя, настоятельно требовал ввести жесткий и систематический налоговый надзор по всей империи и режим санкций, принуждающий людей пользоваться бумажными деньгами. Мелкие торговцы все еще отдавали предпочтение монетам, ссылаясь на то, что они не доверяют бумажным деньгам. Чинкай хотел принять закон, квалифицирующий отказ от бумажных денег таким же тяжким преступлением, наказуемым смертной казнью, как подлог и подделка денег, и его предложение было принято[2081].

Хотя Шиги-Хутуху встал на сторону буддистов в их оппозиции Елюю, в отношении переписи населения, провести которую Угэдэй поручил именно ему, он поддержал Елюя, считая уклонение от налогов признаком монгольской отсталости[2082]. Елюй хотел сохранить прежний подворный налог — парадоксальное желание ввиду его обеспокоенности массовым исходом крестьянства — но Угэдэй, Чинкай и старшие монгольские сановники предпочли вводить подушный налог с тем, чтобы никто не мог выскользнуть из финансовых тенет, иммигрировав или просто сбежав из дома. В результате приняли компромиссный вариант — объединив обе подати в один единый налог, назвав его все-таки подушным налогом. Елюй возражал, доказывая, что средний взрослый налогоплательщик, учтенный переписью населения, уплатит подать этого года и сбежит перед тем, как наступит срок следующего платежа, и модифицировал подворный налог. Новый подворный налог, в отличие от прежнего жесткого тарифа, рассчитывался с учетом качества и количества земли и составлял примерно десять процентов дохода или урожая; кочевники обязывались отдавать одно животное из ста[2083]. Елюй был убежден в своей правоте, утверждая, что новый подворный налог всего лишь на десять процентов больше прежней подати, но Шиги-Хутуху и его сторонники доказывали, что остальные девяносто процентов составили поступления от «невидимок», которых обнаружила перепись населения.

Елюй потерпел поражение и в другой спорной ситуации. Он попросил Угэдэя потребовать от чиновников прекратить получать «подарки» (то есть взятки), но Угэдэй ответил, что эта практика имеет право на существование, если чиновник не напрашивается на подарок и не вымогает его[2084].

Этим и закончились обсуждения деталей налоговой политики после переписи населения. Но Елюй, к своему ужасу, узнал, что Угэдэю перепись населения была нужна больше для того, чтобы выяснить, сколько земли он может раздать в качестве апанажей членам семьи и фаворитам. Иными словами, если Елюй видел в переписи населения средство повышения эффективности налогообложения и управляемости империей, то феодалам она давала сведения о том, сколько людей будет проживать на землях, которыми они намерены завладеть[2085]. Если говорить языком политэкономии, то Угэдэй стремился к феодализации Северного Китая, а Елюй хотел централизовать систему управления; эти два разных подхода неминуемо должны столкнуться.

Понимая, что его чиновники не смогут надзирать за этими квазинезависимыми фьефами, Елюй предложил компромисс: коллекторы должны иметь доступ в апанажи, чтобы собрать налоги, подсчитать их централизованно и распределить определенную часть среди владельцев поместий. Угэдэй формально одобрил проект, но он так и не был реализован; система апанажей в Китае задушила программу централизации администрирования[2086].

Эта программа не могла действовать эффективно уже в силу того, что вознаграждения получили и многие цзиньские ренегаты, перешедшие на службу к монголам во время войны. Одним из таких перебежчиков был Янь-ши, который, вопреки политике Елюя разделять гражданскую и военную власть в 1231–1232 годах, получил назначение темником и главным администратором в своем анклаве Дунпин. Он пережил кампанию централизации Елюя, но его чуть не погубила программа апанажей после 1236 года. Угэдэй наметил разделить его анклав на десять частей и распределить среди своих фаворитов. Елюй и Янь-ши не были компаньонами, но они вместе выступили в 1237 году против этой инициативы. Елюй написал Угэдэю о том, что он лично принимал Янь-ши в 1230 году и устроил роскошный пир в его честь: не выглядит ли последнее решение хана черной неблагодарностью? Угэдэй не стал настаивать на исполнении своего поручения, но предупредил, что к проявлениям ханского великодушия не следует относиться как к юридическим прецедентам[2087].

Словно из желания угодить администратору, Угэдэй принял его предложение устраивать состязательные экзамены на пригодность к государственной службе — то есть возродить древнюю традицию династии Тан, практиковавшуюся все еще в империи Сун. Самым удивительным в этом мероприятии было то, что в состязании могли участвовать все обитатели Китая, в том числе рабы и пленные. Елюй предусмотрел суровые наказания для собственников, запрещающих рабам-ученым принимать участие в экзаменационных конкурсах[2088]. Известно, что успешно сдали экзамены 4030 кандидатов, среди которых было более 1000 рабов, получивших затем свободу. Елюй старался для всех подыскать работу советниками, освобождая их от налогов и барщины. Однако лишь немногие из них получили высокие назначения, соответствовавшие квалификации: монголы не желали допускать китайцев к управлению Китаем и ключевые посты доверяли уйгурам или выходцам из древней империи Хорезм. Собственно, можно сказать, что Угэдэй сделал одолжение Елюю; впоследствии состязательные экзамены не проводились[2089]. Навсегда исчезли и служебные продвижения по способностям, и испытания монахов на добросовестность и честность.

К завершению тридцатых годов XIII века Елюй начал повсеместно терять политический вес. Можно отметить четырех основных противников: клика «старых монголов», состоявшая из высшего военного командования и местных военных боссов; мусульманские купцы; некоторые деятели в Китае и в самой администрации, имевшие доступ к ханскому уху; до некоторой степени и сам Угэдэй на последней стадии царствования. Клика «старых монголов» возглавлялась братьями Чингисхана Тэмуге и Бельгутаем в союзе с Субэдэем, не забывшем о том, как Елюй отговорил Угэдэя от полного разрушения Кайфына в 1233 году. Все они ненавидели Елюя и могли пойти на любые ухищрения, чтобы его дискредитировать[2090]. Они утверждали, что необходимо обложить Китай более значительными налогами для финансирования предстоящей кампании в Европе: разве можно позволять, чтобы монгольская воинская слава и доблесть зависели от какого-то киданьского чиновника и его скаредности? Недопустимо, чтобы литератор занимал высокий пост в военном сообществе: он ничего не понимает в искусстве ведения войны, его место — в академии[2091]. (Это было одно из первых стенаний, зафиксированных в истории по поводу болезненной проблемы «профессуры в политике», которая особенно занимала аналитиков XX века.) Но прежде всего их не устраивала его чрезмерная «мягкость» в отношении Китая, то, что он предоставил налоговые и другие привилегии Китаю в ущерб интересам Монгольской империи. Иногда Елюй сам попадался на чрезмерно «слезных» прошениях во благо китайского народа. Однажды он даже вынудил Угэдэя задать ему вопрос: «Не собираетесь ли вы опять проливать слезы, печалясь о судьбе народа?»[2092] Военное командование и монгольские олигархи злились на Елюя за то, что он мешал им захватывать огромные земельные угодья в Китае. Оппозиция частично подпитывалась военной реальностью, но в ее основе лежала неудовлетворенная алчность[2093].

В своих депешах Угэдэю Елюй доказывал, что если дать волю военным начальникам в Китае, то резко снизятся налоговые поступления: их хищнические запросы вынудят крестьян бросать земли, а командующие, заинтересованные больше в фураже для лошадей и кормах для скота, превратят сельскохозяйственные угодья в пастбища[2094]. Что касается обвинений в препятствовании европейской кампании, то они вызваны обыкновенной неграмотностью — неумением монголов давать верные оценки: они всегда стремились нарастить налогообложение, чтобы заполнить бреши, возникавшие из-за непрофессиональной калькуляции[2095].

Чувствуя свое бессилие перебороть Елюя логикой и разумными доводами, братья Чингисхана организовали заговор, чтобы убить администратора. В нем участвовали и Бельгутай и Тэмуге, хотя заводилой был, похоже, Тэмуге. Деятельная служба разведки Угэдэя раскрыла заговорщиков, но для Угэдэя было немыслимо карать своих дядьев, и он попросил Елюя предложить подходящую меру наказания. Елюй ответил, что он не заинтересован в мщении. Угэдэй избежал семейного скандала, но на какое-то время этот инцидент невольно заставил его мыслить категориями Елюя. По болезненной проблеме апанажа он принял компромиссное решение: чиновники центрального правительства должны иметь право доступа на территории для обеспечения сбора справедливой имперской доли налогов; любые попытки помешать им или откупиться взятками подлежат наказанию смертной казнью[2096].

Главными виновниками краха Елюя, видимо, были мусульманские купцы. В тридцатые годы XIII века их присутствие в Китае существенно возросло. Они объединились в «уртак» (тюркское понятие, означающее «партнер») — ассоциацию официально лицензированных торговцев и монгольской знати, организованную с целью личного обогащения[2097]. Их не любили в Китае по многим причинам: они были иностранцами, с чуждой культурой и языком, продувными эксплуататорами-кровопийцами, особенно немилосердными в роли налоговых коллекторов, нанятых властями. Эти исламские плутократы были врагами для мирного, дисциплинированного и добропорядочного населения Китая. Налоги, поступавшие в виде серебра в казну монгольского двора, обычно вкладывались в бизнес этих купцов, которые выдавали ссуды под ростовщические проценты[2098]. Нередко они одалживали деньги у монголов и ссужали их по ставке 100 процентов, учреждая местные агентства из-за высокой стоимости жизни в северном Китае в годы войны, природных катаклизмов и постоянного возрастания налогов. Мусульманские торговцы ежегодно конвертировали доходы от 100-процентного тарифа в капитал, и за десять лет капитал со сложными процентами уже в 1000 раз превышал первоначальную ссуду[2099]. «Уртак» погашал первоначальный заем с достаточно высокой процентной ставкой, удовлетворявшей Угэдэя, и когда они предложили заработать дополнительные доходы на откупе налогов, их предложение было с энтузиазмом принято.

Тщетно Елюй предупреждал хана о том, что откупщики будут подрывать центральное правительство, кастрируют секретариат. К 1238 году общая сумма налогов в Китае составляла 22 000 слитков серебра, и Елюй говорил: если квота удвоится, чего добиваются купцы, то крестьяне прибегнут к насилию, начнут убивать государевых чиновников, займутся разбоем и бандитизмом[2100]. Угэдэй не придал никакого значения его словам. Деньги его совершенно не интересовали, он получал удовольствие азартного игрока от победы, придававшей уверенности в могуществе. Еще в начале тридцатых годов он пробовал свои силы на спекулятивном рынке: когда весь годовой налоговый сбор в Китае не превышал 10 000 слитков серебра, хан сам инвестировал 500 слитков. Как заметил один современный историк, «при таких темпах утечки денег из казны неудивительна потребность в повышении налоговых квот»[2101].

Наконец, в 1239 году Угэдэй полностью доверился спекулянтам, отдал им на откуп сбор налогов в Китае и удвоил годовую квоту с 22 000 до 44 000 слитков серебра. Одно это лишало сна Елюя, но неприятностей добавляла и оппозиция монгольских олигархов, чиновников, как назначенных Угэдэем, так и служивших в его секретариате. Шиги-Хутуху и Чинкай поначалу пытались сохранять нейтралитет, Чинкай отбивал поползновения купцов, Шиги защищал Елюя от ненависти когорты «старых монголов». Когда они поняли, что Елюй теряет благоволение Угэдэя, оба бывших соратника переметнулись в лагерь побеждающей стороны и даже начали вредительствовать[2102]. Трио протеже Чинкая — Кадак, проводивший перепись населения под номинальным руководством Шиги, Махмуд Ялавач и откупщик Абд ад-Рахман — были главными исполнителями кампании дискредитации Елюя в 1239 году.

Могущественными противниками Елюя в самом Китае были его соплеменник кидань Шимо Сяньдэбу, перебежавший от цзиньцев еще в 1212 году и вошедший в доверие и к Угэдэю, и к Чинкаю (Шимо был вторым после Елюя самым главным сановником в секретариате), и Буйрук Кайя, уйгур, бывший телохранитель Чингисхана, в тридцатых годах исполнявший особо важные задания Угэдэя в Китае как его чрезвычайный и полномочный посол[2103].

Наконец, и сам Угэдэй разуверился в Елюе. Великий хан все еще испытывал некоторую привязанность к ученому человеку, но после 1235 года, когда алкоголизм стал доминировать в поведении самодержца, он постепенно утратил интерес к нему. Хотя, надо сказать, в ранний период они превосходно ладили друг с другом. Узнав, что Елюй (по удивительной аналогии с Плинием Старшим, о котором хан, естественно, и слыхом не слыхал) как-то сказал, что день надо посвящать государственной службе, а вечера — учению, Угэдэй стал требовать, чтобы советник, появляясь при дворе, обязательно принимал участие в попойках. Однажды Елюй перепил на дворцовом приеме и заполз в карету, чтобы выспаться. Угэдэй нашел его там и начал трясти за плечи. В полусонном и почти бессознательном состоянии Елюй не признал великого хана и осыпал его проклятиями. Увидев все-таки, кого он клянет, Елюй вскочил и принес тысячу извинений. Угэдэй от души рассмеялся и сказал: «Ага, вы предпочитаете потягивать в одиночестве и наклюкаться втихаря, а не с нами». Уходил хан, фыркая от удовольствия[2104].

Минуло десятилетие, и Угэдэй начал менять свое отношение к Елюю. Нам остается лишь гадать о возможных мотивах. Возможно, Угэдэй запрезирал своего министра после того инцидента, когда Елюй отказался мстить заговорщикам, собиравшимся его убить, а возмездие в таких случаях было священной обязанностью монгола. Может быть, Угэдэй постепенно отходил от политики и государственных дел, замыкаясь в Каракоруме, как Тиберий на Капри, и Елюй ему стал досаждать. А, возможно, Угэдэй решил, что Елюй — неудачник, наживший слишком много врагов? Нет. Напрашивается самое простое и правдоподобное объяснение: Елюй стал мешать Угэдэю предаваться азартным финансовым играм вместе с мусульманскими купцами и, когда надо, сорвать куш[2105]. Соблазнившись проектом Абд ад-Рашида удвоить налоговую квоту, Угэдэй в 1239 году пожаловал ему контракт на откуп налогов и уволил Елюя, сохранив ему титулы и положение придворного астролога, но больше не обращаясь к нему за советами и консультациями. Тогда же Угэдэй перевел Махмуда Ялавача из Туркестана в Китай на роль старшего администратора.

1239–1241 годы были самым смутным временем для китайского крестьянства: Абд ад-Рахман и его подельники неистовствовали. Наиболее эффективной была афера с займами, дававшимися Угэдэем: на эти деньги закупались товары, которые затем объявлялись украденными, а местность, на которой якобы совершилась «кража», обязывалась возместить потери (иногда это давало повод для четырехкратного увеличения налогов, как это случалось в 1238 и 1239 годах[2106]. К 1241 году даже Угэдэй утомился от безудержной и наглой коррупции, прогнал Абд ад-Рахмана, ликвидировал систему откупа и вернулся к порядкам Елюя, правда, не вернув его на прежнее место[2107].

Тем временем Чинкай выдвинул обвинения против Елюя, приписав ему растраты на основе косвенных свидетельств о коррупции в среде налоговых коллекторов[2108]. Это, безусловно, в определенной мере имело прямое отношение к борьбе за власть, вспыхнувшей после смерти Угэдэя в декабре 1241 года. Снова Елюй промахнулся, поставив не на ту лошадку при дворе, попал в немилость и умер в 1244 году, измученный неудачами и опечаленный смертью жены, случившейся ранее в том же году. Некоторые историки полагают, что он ушел из жизни вовремя, лишив врагов возможности его убить[2109].

Регентша Дорегене вернула Абд ад-Рахмана, пожаловав ему еще несколько лет для занятий вымогательствами и поборами в 1243–1246 годах. В общем, можно сказать, что если бы кому-то и довелось смеяться последним, то этим человеком мог быть только Елюй. Чинкаю пришлось горько сожалеть о своем альянсе с мусульманскими купцами. А Махмуду Ялавачу и Чинкаю пришлось бежать и искать защиты у Годана[2110], второго сына Угэдэя, от гнева регентши. И по иронии судьбы большая часть программы Елюя для Китая была реализована при царствовании Хубилай-хана[2111]. Человек необычайно талантливый, способный преодолевать ограниченность обыденного сознания, обладавший соломоновым видением проблем империи, потерпел фиаско только из-за того, что не был политиком.

Несмотря на расточительство, неуемные затраты на ловчих птиц, охоту и щедрые подаяния, Угэдэй всегда располагал избыточными финансовыми ресурсами, которые пополнялись за счет доходов от инвестиций. Часть средств он использовал для строительства монгольской столицы, в которой, как он полагал, империя нуждалась, хотя сам, как и отец, предпочитал жить в юрте. Чингисхан, вернувшись из Хорезма, обустроил ставку на берегах реки Орхон, состоявшую из множества юрт и кибиток, наказав брату Тэмуге запланировать создание надлежащего столичного города. Верховья Орхона считались исключительно важным регионом по целому ряду причин — коммерческих, стратегических и идеологических. Местность Каракорума служила летним пастбищем для кереитов, а буддийский храм стоял здесь со времен династии Ляо[2112].

Чингисхан умер раньше, и ему не довелось увидеть город; его завет исполнил Угэдэй, основав и построив в 1235 году Каракорум. Здесь многочисленные ремесленники и мастера, захваченные в плен в различных военных кампаниях, наконец могли заняться своим делом; прежде монголы использовали их в своих традиционных примитивных занятиях. Чужеземные умельцы делали стремена и прицелы для арбалетов, кузнецы подковывали лошадей, дубильщики выделывали меха и кожи, изготавливали седла и сбрую, плотники-столяры фасонировали луки и стрелы, ленчики для седел, кибитки и юрты, каркасы для войлочных жилищ кочевников[2113].

Среди мастеров-умельцев были и женщины. Одна дама из Меца (теперь это французский город) случайно оказалась в Венгрии во время монгольского нашествия. Она обладала уникальным даром создавать роскошные шатры, и ее увезли в Монголию, где окружили вниманием и заботой (наверняка, ее зарубили бы немилосердно, не будь у нее этого дара)[2114]. Для пленных мастеров и ремесленников строительство Каракорума с его изумительными дворцами предоставило свободу, физическую и духовную. На «стройку века» завозились лучшие мастера со всех концов империи, в том числе из Бешбалыка, резиденции Джагатая, и «города умельцев» Кемкемжек на северо-западе Монгольского плато, где патронессой была жена Толуя. Здесь поселились несколько тысяч плененных семей, в основном китайцев и туркестанских мусульман, поднаторевших на обработке металлов, изготовлении оружия и сельскохозяйственных приспособлений[2115]. Царевич Бури (сын Мутугэна, внук Джагатая) привез из Европы германских рудокопов-золотоискателей, поселив их при своем дворе возле Таласа (Тараза) в 170 милях к северо-востоку от современного Ташкента[2116].

Чрезвычайно важное значение имело местоположение Каракорума на кратчайшем пути из Монголии в Трансоксиану и Персию — на транспортной линии восток — запад, проходящей вдоль северных склонов Тянь-Шаня[2117]. Город четко разделялся на две части — мусульманское гетто и Чайна-таун, где жили купцы и мастера. Угэдэй хотел, чтобы город символизировал «инклюзивность», подчеркивал, что монголы впитывают все лучшее из обеих культур — китайской и исламской. Все, кто пишет о монголах, считают своей обязанностью сказать что-нибудь о столичном граде Каракоруме, хотя, по мнению большинства историков, это и была всего лишь деревня, удостоившаяся необычайного восхваления и прославления; Рубрук честно отметил, что гораздо больше впечатляет парижское предместье Сен-Дени[2118].

Каракорум все же был процветающим городом с четырьмя въездными воротами, строительство которого завершилось при царствовании Мункэ. Городские стены имели протяженность четыре мили, главные улицы располагались по схеме решетки и ориентировались в направлениях север — юг и восток — запад; в нем полностью отсутствовало разделение на богатые и бедные кварталы, поскольку резиденции сановников соседствовали с жилищами бедноты, а храмы стояли рядом с мастерскими. Наличие четырех ворот объяснялось тем, что в городе поддерживались четыре вида торговли: у восточных ворот продавались просо и пшеница; к западным воротам вели на продажу овец и коз; возле северных ворот торговали лошадьми, а возле южных ворот продавались волы и телеги[2119].

Однако самой удивительной особенностью города и его окрестностей было наличие двенадцати храмов, представлявших различные вероисповедания, и дворцов, построенных для Угэдэя и его ближайшей родни. На восточном берегу Орхона под надзором китайского чиновника Лю Мина, назначенного Угэдэем, возводился дворец великого хана, названный Ваньаньгун («Десяти тысяч умиротворений»)[2120][2121]. Его построили за год — со стенами высотой девять футов, обрамлявшими пространство длиной 240 и шириной 150 футов. Дворец украшали девять рядов колонн, располагавшихся по направлению север — юг, и восемь рядов колонн, ориентированных с востока на запад, всего семьдесят две колонны. Согласно описанию Рубрука, на южной стороне дворца находилось трое ворот. На северной стороне дворца располагался трон великого хана, к которому вели две лестницы. По правую сторону императора сидели царевичи, по левую сторону — царицы и императорские наложницы. Снаружи, перед средними воротами стояло огромное серебряное «питейное дерево» (будто бы построено специально для Угэдэя золотых дел мастером с Запада), под которым сидели четыре серебряных льва, разливавшие выпивку[2122]. В стволе дерева были скрыты четыре трубы, соединенные с чанами, содержавшими четыре вида крепких напитков; они поднимались вверх, затем перегибались вниз подобно золотистым змиям с хвостами, извивающимися вокруг ствола. Через трубы обычно подавались рисовая водка, айрак, перебродившее кобылье молоко, и красное вино, которое приезжие визитеры сравнивали с популярным французским «ла-рошелем»[2123]. Во дворце Угэдэй часто устраивал музыкальные представления с фокусниками, шутами, актерами, танцорами и состязания по вольной борьбе, своему излюбленному виду спорта[2124]. Гости, бывавшие на этих забавах, всегда отмечали атмосферу гедонизма, веселья и кутежа и непременное лидерство во всем великого хана, если он находился дома.

Но прирожденный кочевник Угэдэй больше всего любил находиться в пути. Двенадцатимесячное обследование его передвижений в 1235–1236 годах позволило воссоздать следующую картину. До апреля 1235 года он пребывал в Каракоруме, затем до конца мая убивал время возле озер и болот Орхона. На короткое время хан возвратился в Каракорум и почти сразу же отправился в горы к юго-востоку от столицы. В конце августа он перебрался в охотничий домик и зимнюю резиденцию на реке Онгин, где пробыл до возвращения в Каракорум в феврале 1236 года[2125]. Каракорум, пожалуй, сопоставим с Асунсьоном, столицей современного Парагвая, столь же искусственным образованием, каким была Бразилия в свое время; в город уже шли ежедневно караваны из пятисот верблюдов с провиантом и товарами; бытует мнение, будто Угэдэй уставал от толчеи и суеты Каракорума[2126].

В истории отмечен эпизод, когда Угэдэй признался в своем ближайшем окружении, что из всех своих достижений больше всего гордится созданием оперативной почтово-курьерской службы ямов[2127]. Хотя Чингисхан впервые ввел систему доставки разведывательной информации верховыми курьерами, Угэдэй усовершенствовал ее, оставив преемникам лишь возможности для количественных, а не качественных улучшений. Самые достоверные сведения о ямах сохранились со времен царствования Хубилая, поскольку именно они произвели на Марко Поло самое большое впечатление. На каждой почтовой станции имелись отдохнувшие лошади, курьеры, запасы зерна, свой домашний скот, колодцы. Угэдэй был доволен тем, что обустроил тридцать семь станций между Китаем (из местности чуть южнее Великой стены) и Каракорумом. Хубилай-хан существенно расширил систему: в его секторе империи действовали 10 000 почтовых станций с использованием 200 000 лошадей. Ямы жизненно важную роль играли в Китае, и здесь они были гораздо более эффективные и полезные, чем, например, в Персии[2128].

Технически скоростная курьерская система подразделялась на четыре самостоятельные службы: таян-ямы, исполнявшие функции современной дипломатической почты; нарин-ямы, обеспечивавшие деятельность секретных агентов и военного персонала; терген-ямы (так назывались станции с кибитками); морин-ямы (станции, имевшие только лошадей)[2129]. Расстояние между станциями варьировалось в зависимости от характера местности: оно могло составлять и сорок, и десять миль. Для сравнения система «Пони экспресс», действовавшая в США с апреля 1860 года по октябрь 1861 года между Сент-Джозефом в Миссури и Сакраменто в Калифорнии, пока ее не вытеснил телеграф, имела 157 станций, располагавшихся на расстоянии десяти миль друг от друга[2130]. Показательно рекламное объявление «Пони экспресс»: «Требуются молодые, сухопарые, жилистые, выносливые парни, не старше восемнадцати. Нужны опытные наездники, готовые каждодневно рисковать жизнью. Предпочтение сиротам». Но если даже от этих феноменов молодости и выносливости требовалось проскакать максимум сто миль в день, то монгольские молодые люди, весившие не более 125 фунтов, должны были преодолевать за день 250 миль. Каждая станция должна была иметь двести лошадей, готовых к выезду, — при быстрой езде предельное расстояние ограничивалось десятью милями — и еще двести лошадей держать на выпасе для постоянной ежемесячной ротации; каждая станция, кроме того, подлежала ежемесячному инспектированию[2131]. О приближении к станции курьеры подавали сигнал колокольным звоном с тем, чтобы смотрители подготовили все необходимое к их прибытию. Если поездку надо было продолжать и ночью, а луну закрывали облака, то ездокам дорогу до следующей станции показывали бегуны с зажженными факелами[2132].

Отлаженная система ямов, конечно же, свидетельствует о способности монголов проявлять дисциплину и организованность. Но монголы скоро так возгордились этим достижением, что стали множиться откровенные небылицы. Можно допустить, что некоторые посыльные обладали выдержкой и стойкостью, позволявшей преодолевать расстояние в 1300 миль с короткими остановками на отдых. Но претензии на то, что бегуны с факелами могли преодолеть 160 миль за двадцать четыре часа, не заслуживают доверия, особенно в свете успехов современных марафонцев[2133].

К концу тридцатых годов XIII века скоростная курьерская служба связывала Угэдэя со всеми важными персонами, князьями и олигархами, и депеши великого хана Джагатаю или Батыю доставлялись за считаные дни. Теоретически только лица, исполнявшие официальные функции или имевшие paiza, пайцзу, особую верительную табличку или бирку, имели право пользоваться услугами ямов. Табличка служила пропуском и представляла собой плитку из дерева, серебра и золота с уйгурскими знаками. Службой ямов заведовала монгольская армия, но бремя расходов на ее содержание ложилось на крестьян: они обеспечивали постой курьерам и фураж для лошадей; лишь в тех случаях, когда станции находились вдали от главных дорог, хан «великодушно» соглашался брать на себя часть затрат. Настоящая беда сваливалась на голову местных жителей, когда приезжали официальные посыльные или курьеры (elchi — элцзи): они по обыкновению реквизировали лошадей и вели себя особенно нагло и высокомерно. Поскольку официальные курьеры нередко экспроприировали имущество, то этой «традицией» пользовались реальные бандиты, выдававшие себя за «элцзи»[2134].

О тяжелой участи крестьянства можно судить хотя бы по такому факту: 750 000 дворов, или 6 процентов населения Китая, были так или иначе связаны с ямами. Наказания за неповиновение системе, к примеру, за отказ исполнить какую-либо трудовую повинность или заплатить подать были невероятно суровые. У неплательщиков отбирали жен и детей, злостных нарушителей, тех, чьи семьи скрылись, чтобы избежать похищения жен и дочерей, заковывали в цепи и подвергали пыткам; если беглецов находили, то их без промедления казнили[2135]. Драконовские меры не могли остановить исход населения, бегство приобрело характер эпидемии; под угрозой оказалось проведение военных кампаний из-за резкого снижения налоговых поступлений.

Во времена Чингисхана и Угэдэя послам и купцам разрешалось бесплатно пользоваться службой ямов, и это приводило к многочисленным злоупотреблениям: патроны брали с собой семьи, друзей, и эскорт иногда состоял из 200–300 персон в сравнительно малозначительных миссиях (до тысячи человек в миссиях государственной важности)[2136]. Среди крестьян зрело недовольство тем, что им приходилось оплачивать прихоти и капризы господ: к примеру, Угэдэй, любитель свежих фруктов, заказывал их в дальних краях, и доставлялись они курьерами. Коррупция в системе ямов приобрела такие масштабы, что Мункэ в пятидесятые годы XIII века принял предписания, предусматривавшие соответствующие обязательства для персонала. К тому времени ямы стали центрами притяжения и формирования поселений. Наличие лошадей, домашнего скота, запасов воды и продовольствия служило основой колонизации, и каскад городов вскоре возник там, где прежде были кордоны первопроходцев[2137]. Поскольку ямы, начиная со времен Чингисхана, играли ключевую роль в добывании разведданных и шпионаже, то они превратились в многоцелевой государственный институт, удовлетворявший все более сложные и возрастающие потребности расширяющейся империи. Система ямов сыграла важнейшую роль в том, что прежде примитивные кочевники-скотоводы на протяжении 150 с лишним лет держали в узде более древние и многонаселенные цивилизации Азии[2138].

К концу тридцатых годов XIII века Монгольская империя столкнулась с такими сложными и запутанными проблемами, что для их разрешения потребовался бы талант испанского короля Филиппа II, трудившегося 18 часов в день. Угэдэй не уделял государственным делам даже одного часа в день, а все больше погружался в праздность, нарциссизм, времяпрепровождение в азартных играх и кутежах. Потребление алкоголя, всегда немалое, теперь стало непомерным[2139]. Джагатай предупредил его о необходимости умерить аппетиты, и его убеждения, похоже, подействовали: Угэдэй согласился вдвое сократить потребление крепких напитков и даже выпустил указ, обязывавший слуг подавать ему вдвое меньше чаш вина (хотя втайне приказал, чтобы вино разливалось в сосуды вдвое большего размера, выполнив обещание, данное брату, по форме, но не по существу)[2140].

Объяснить упадок Монгольской империи алкоголизмом может либо энтузиаст трезвенности, либо историк уровня Эдуарда Гиббона в момент наивысшего вдохновения. Хотя для всех факт очевидный: монгольские аристократы, получив доступ к превосходным винам мира, стали умирать в более молодом возрасте из-за ожирения и цирроза печени, страдать подагрой — ханы Гуюк и Мункэ тоже были закоренелыми пьянчугами, — и особенно пагубно алкоголизм влиял на женщин. Некоторые авторы утверждают даже, что алкоголизм отражался на способности к деторождению в Монголии и в период после Хубилая[2141].

Пока Угэдэй предавался возлияниям, разгорелась нешуточная борьба за власть ввиду грядущего наследования трона между различными фракциями при дворе — между консерваторами и прогрессистами по поводу будущего империи (в эту коллизию втянулся и Елюй Чуцай); между потомством Угэдэя и конкурирующим поколением Толуя; среди князей, аристократов и прочих властителей, недовольных обстановкой в Каракоруме, и даже в семействе самого Угэдэя[2142]. На первом месте в предпочтениях отца всегда был Кучу, третий сын, но он погиб в 1236 году в Китае. Второе место в ряду возможных преемников занимал внук Ширамун, старший сын Кучу, но сам он был недостаточно напорист, а Угэдэй обычно бывал слишком пьян для того, чтобы настоять на своем выборе. Годан (Кодан, Кудэн), второй сын, избранный Чингисханом преемником Угэдэя, по общему мнению, был чересчур слабохарактерный для того, чтобы стать ханом[2143]. Тем временем Дорегене, жена Угэдэя, уже развернула кампанию за то, чтобы выдвинуть на ханский трон своего любимого сына Гуюка, хотя у него и были проблемы со здоровьем[2144].

Проявляла недовольство фракция несторианских христиан, стремившаяся превратить свою веру в официальную идеологию и возмущавшаяся пристрастием Угэдэя к исламу[2145]. Но они поздно спохватились: в империи уже полным ходом шла религиозная бифуркация востока и запада: на востоке побеждал буддизм, на западе — ислам. В западной части империи ислам был настолько силен, что в Иране и в других местах было достигнуто неформальное соглашение, позволявшее Великой Ясе сосуществовать с шариатом. Ильхан Хулагу запросил и в 1258 году получил от халифа фетву, признающую легитимным его правление[2146].

В этой борьбе победителями стали Дорегене (в отношении наследства) и монгольские князья, получившие в Китае желанные апанажи[2147]. Но прежде чем все эти проблемы разрешились, внезапно в декабре 1241 года умер Угэдэй. Общепринято считать, что он пал жертвой чрезмерного возлияния, но имеются косвенные свидетельства, доказывающие, что он был отравлен, и такое заключение, в частности, сделал Рашид ад-Дин. Можно найти несколько наиболее вероятных мотивов, но самым правдоподобным представляется объяснение, основанное на близости Угэдэя и Джагатая и предполагающее, что злоумышленник нацеливался на разрушение именно этого союза власти[2148]. Косвенным доказательством правоты данной версии является смерть Джагатая, случившаяся в 1242 году, об этом же свидетельствуют еще более загадочные обстоятельства смерти Годана в период между 1246 и 1248 годами. По официальной версии, Джагатай погиб на охоте от стрелы, попавшей в него рикошетом; однако это объяснение принадлежит его исламским противникам, пытавшимся выдать желаемое за действительное[2149].

Угэдэя похоронили в его личном апанаже в Джунгарии; не на месте погребения (надуманном) Чингисхана на священной горе Бурхан-Халдун. Он оставил в память о себе и своей душе рощицу, завещав нещадно сечь любого, кто осмелится сорвать хотя бы одну ветку[2150]. Здесь закончился жизненный путь одного из величайших героев монгольской истории. Самой знаменательной частью его исторического наследия является и самое, пожалуй, выдающееся достижение монголов за все века — завоевание Руси и Восточной Европы.

Глава 16 Нашествие в Восточную Европу <empty-line/>

В 1235 году Угэдэй собрал великий курултай в Монголии на склоне горы Далан-Даба («Семьдесят перевалов»)[2151]. Хан, если бы знал что-либо о римлянах, то непременно одобрил бы их знаменитый девиз «поспешай медленно» и провел целый месяц в свое удовольствие, перемежая кутежи и заседания большого совета. Наконец он провозгласил, что после успешного завершения войн с Джелал ад-Дином, цзиньским Китаем и Кореей следующей закономерной целью для монголов должно стать покорение Руси и Восточной Европы; в список народов, которые предстояло подчинить, входили куманы, волжские булгары, русичи, все народности Крыма, а также венгры[2152].

Это решение идти на запад обычно объясняют либо безрассудной погоней за славой, либо верой монголов в свое особое предназначение, обязывавшее завоевать мир по велению великого бога Тенгри. В действительности причины были самые прозаические. Все больше князей, рожденных в результате политики межнациональных браков, инициированной Чингисханом, достигали зрелого возраста и требовали себе богатств, привилегий, земель и апанажей. Запросы надо было удовлетворять, чтобы не допустить гражданской войны. Поскольку Сибирь казалась замерзшей пустыней, а субконтинент Индии не нравился монголам из-за чересчур жаркого климата, то оставались только два варианта экспансии — в китайскую империю Сун или на запад в Русь.

Угэдэй допускал возможность вторжения на юг Китая, но ввиду пока еще непреодолимых трудностей — монголы все еще не приобрели опыт ведения морских и речных военных операций[2153] — откладывал реализацию проекта на отдаленную перспективу. Для похода на запад не имелось очевидных препятствий, как это уже подтвердил рейд Джэбэ и Субэдэя в 1221–1223 годах. Настало время на деле проверить, действительно ли можно продвинуть западные границы улуса Джучи туда, куда «доскачут наши кони», и установить, где находятся эти пределы.

Угэдэй понимал, что завоевание Руси и Европы станет величайшим и самым амбициозным предприятием монголов. Империи цзиньцев и хорезмшахов находились, можно сказать, у порога Монголии, а для реализации европейского проекта его армии должны уйти на расстояние 8000 миль от дома со всеми тыловыми и коммуникационными проблемами, которые неизбежно возникнут[2154]. Угэдэй, как всегда, осторожный и осмотрительный, планировал кампанию до мельчайших деталей, переутомился, возможно, из-за перенапряжения и решил после операции посвятить жизнь только развлечениям и удовольствиям.

Важнее всего было наладить бесперебойное обеспечение войск лошадьми — этими боевыми буцефалами, незаменимыми вьючными животными и «НЗ на копытах». Возникла необходимость в том, чтобы ввести дополнительные подати. К 1233 году по всей империи остро недоставало лошадей, и прежнее обязательство отдавать одного коня из ста ужесточилось: теперь отбирали одного коня из десяти; кроме того, вводился налог и на домашний скот — на благо государства полагалась отдавать одну голову крупного рогатого скота из ста[2155].

Новая армия насчитывала от 120 000 до 130 000 человек; Угэдэй повелел поставлять воинов из каждого улуса, апанажа, города и селения. Верховным командующим был назначен Батый, сын Джучи, получивший в свое распоряжение и монгольский элитный корпус «бессмертных» или «старой гвардии», составившей костяк монгольского полчища. В воинство Батыя были набраны в основном монголы, но к нему пришло и немало тюрок: на курултае высказывались сомнения в их лояльности и надежности. Однако, как показали последующие события, эти сомнения были напрасные: они проявили себя достойно, как превосходно обученные и дисциплинированные воины[2156].

Хотя командующим и был Батый, оперативное мозговое руководство всей операцией Угэдэй возлагал на 59-летнего Субэдэя, закаленного ветерана не одного десятка сражений и кампаний. И Чингисхана и Угэдэя несколько настораживала надменность Субэдэя, не желавшего взаимодействовать с другими командующими; но до 1232 года у него был могущественный покровитель Толуй, член монгольской царской семьи, понимавший и ценивший полководческий дар пожилого военачальника. Приводя в пример успешное сотрудничество с Джэбэ в 1221–1223 годах, Толуй доказывал, что Субэдэй просто-напросто не переносит олухов в военном деле: он с уважением относился к Джэбэ, еще одному военному гению, но презирал хваленых фаворитов Чингисхана вроде Шиги-Хутуху. Угэдэй, обожавший брата Толуя, согласился с его доводами[2157].

Однако на этот раз вряд ли существовали столь же благоприятные возможности для успешного взаимодействия. Батый, похоже, отличался сварливым характером; он обладал некоторыми способностями, но явно уступал во всем и Джэбэ и Мухали. Францисканский монах Карпини, общавшийся с ним в 1245 году, вынес такой вердикт: «Батый добр по отношению к своим воинам, они тем не менее его очень боятся; в битве это самый жестокий из всех людей, зоркий и необычайно коварный, ибо он сражается так уже много лет»[2158]. К сожалению, мы не располагаем надлежащим описанием внешности будущего хана Золотой Орды; Рубрук лишь отметил, что «Батый был примерно такого же роста, как мой господин Джон Бомон», дав повод одному русскому историку написать иронически: «Жаль, но мы не имеем чести знать месье де Бомона»[2159]. В числе других монгольских грандов в экспедиции были Беркэ, Шибан и Орда, братья Батыя; первенство должно было принадлежать Орде, старшему сыну Джучи, но, согласно всем источникам, он был «легковесом» в военном деле и, кроме того, не обладал личным обаянием[2160].

Выдающимися участниками кампании были также Мункэ и Бучек (сын Толуя), Байдар и Бури (сын и внук Джагатая), сыновья Угэдэя Гуюк и Кадан, его внук Кайду и Урянхатай, сын Субэдэя. Это было блистательное собрание талантов, означавшее, что экспедиция является величайшим предприятием всей империи, и для его осуществления будут использованы все ресурсы[2161]. Без сомнения, готовилось грандиозное событие с участием двух будущих великих ханов и двух будущих ханов Золотой Орды. Первоначально Угэдэй сам собирался командовать воинством, но на курултае Мункэ отговорил его брать на себя эту миссию[2162].

Угэдэй показал себя истинным сыном Чингисхана, закамуфлировал свои подлинные намерения, устроив отвлекающий набег в Синд в 1236 году и вынудив предполагаемые жертвы нашествия гадать о его дальнейших планах. Возможно, в результате этого пробного рейда, служившего предвестием вторжения, или вследствие выговоров Угэдэя за снисходительность к Джелал ад-Дину, проявленную в двадцатых годах, делийский султан и решил пойти в подчинение к монголам[2163]. В любом случае, на монгольском фланге был аннулирован последний очаг неопределенности, а Чормаган добился всех стратегических целей южнее Кавказа.

Первостепенной задачей для Угэдэя была ликвидация волжских булгар и куманов как военного фактора. Куманы давно раздражали монголов по двум причинам: они дали прибежище меркитам и заняли сторону шаха Мухаммеда[2164]. Война монголов и куманов с перерывами продолжалась с 1216 по 1229 год и особенно активно велась во время рейда Субэдэя и Джэбэ в 1221–1223 годах. Монголы не смогли нанести им нокаутирующий удар, аналогичная ситуация сложилась и в отношениях с волжскими булгарами[2165].

В 1229 году Угэдэй послал Субэдэя, чтобы покончить с этими надоедливыми оводами. Субэдэй нанес поражение их объединенному войску на Урале севернее Каспийского моря и разграбил город Саксин в низовьях Волги, но не закрепил победу; поскольку это было нетипично для него, то можно предположить, что он получил приказания вернуться на фронт в Китае[2166]. Ему удалось лишь призвать в монгольскую армию часть побежденных куманов, хотя в большинстве своем это племя бежало на запад. Даже не закончив еще войну с цзиньцами, Угэдэй продолжал направлять войска в половецкие степи (три тумена под командованием Батыя в 1232 году), чтобы расправиться с булгарами и куманами. Тем не менее, несмотря на опустошения и гигантский материальный ущерб, монголам было оказано жесткое сопротивление, и достигли они немногого.

Угэдэй был недоволен отсутствием прогресса в войне, но он недооценивал трудности подчинения столь многочисленного народа; успехи появились лишь в 1235 году, когда на эти цели были назначены существенно более значительные силы[2167]. После курултая Угэдэй отозвал Субэдэя в сторону и приказал ему лично возглавить кампанию по окончательному подчинению или истреблению куманов и булгар.

Монгольская армия выдвигалась на запад, Батый с братьями шел в авангарде, отправившись в поход в конце 1235 года; Субэдэй с главными силами отбыл в феврале — марте 1236 года[2168]. Все воинство соединилось на границах территории волжских булгар; наконец Субэдэй располагал мощью, достаточной для сокрушения врага, опозорившего его в 1222 году. Возмездие было страшное. Выставив войско численностью около 40 000 человек против вражеских пятидесяти тысяч, он завязал сражение с булгарами при Болгаре на Волге (южнее устья Камы) осенью 1236 года и одержал победу, отметив ее массовой резней[2169]. Затем он до основания разрушил столицу булгар, уничтожив и посредническую роль булгар в торговле между Северной Европой и Центральной Азией. Часть булгар бежала на запад, укрывшись в русских княжествах. Двое булгарских вождей вначале подчинились, но потом восстали, вызвав ответные массированные карательные рейды[2170]. Монголы систематически подавляли любые попытки сформировать единую оппозицию в тылу, разоряли булгарские города Биляр, Болгар, Кенек, Жукотин, Сувар. Монголам подчинились и покорились все племена от Урала до Волги: черемисы, башкиры, мордва, буртасы, саксины, осетины[2171]. Все эти племена стали вассалами Золотой Орды.

Субэдэй послушно исполнял наставления Чингисхана и жаловал земли сыновьям Джучи; Орда получил земли между Иртышем и Уралом; Батыю достались западные степи и (пока еще не завоеванные) русские княжества[2172]. Выжила лишь малая толика волжских булгар; историки полагают, что смертоносное монгольское нашествие погубило четыре пятых волжско-булгарского населения[2173].

Разгромив булгар, Субэдэй отрядил часть войск во главе с молодыми командующими разыскивать и добивать куманов, а сам занялся зачисткой Волжской Булгарии. Для него было очень важно, чтобы его подопечные (Батый с братьями, Мункэ, Бури, Кадан и другие молодые военачальники)«привыкли к крови» и получили боевое крещение перед вторжением в Русь; каждый из них должен был действовать самостоятельно против определенного племени куманов[2174]. Куманы, столь же грозные и бесстрашные, как и булгары, были шаманистами, а волжские булгары — мусульманами[2175].

Хотя монголы в значительной мере опустошили куманские земли, им досаждала тактика партизанской войны, которой искусно пользовался умный предводитель куманов Бачман. Карательную операцию против него возглавил Мункэ, будущий великий хан, применивший свой излюбленный метод battue (облавы) и сформировавший для этого с Бучеком флотилию из двухсот речных судов, каждое из которых могло взять на борт до ста воинов. Эта речная армада бороздила Волгу, воины прочесывали леса, пока, наконец, они не обнаружили Бачмана[2176].

Передовой отряд натолкнулся на берегу на следы костров недавно покинутого лагеря. Здесь им повстречалась старуха, рассказавшая, что Бачман укрылся на острове. У этого отряда не было лодок, чтобы добраться до острова. Но чудесным образом вдруг поднялся сильный ветер, река обмелела, и монголы смогли пойти к острову вброд[2177]. Они застали куманов врасплох и перебили стражу. Один стражник успел поднять тревогу, но в суматохе почти все куманы, пытавшиеся спастись, утонули в Волге. Монголы изловили Бачмана и доставили его к Мункэ, которого привел в восторг рассказ о «чудотворном ветре». «Небеса открывают мне путь», — воскликнул он, приказав Бачману встать на колени перед ним. Куманский вождь решительно отказался делать это, сказав: «Я царь и не боюсь смерти. И я не верблюд, чтобы стоять на коленях»[2178]. Он язвительно предупредил, что монголы попадут в ловушку на острове, когда вода поднимется в реке. Разъяренный Мункэ приказал Бучеку разрубить куманского вождя надвое огромным мечом[2179].

К осени 1237 года у монголов не осталось потенциальных противников на территориях восточнее Руси. Однако куманы еще не были окончательно покорены, и монголам потребовалась еще одна военная операция в 1239 году для того, чтобы нанести им последний coup de grâce (смертельный удар). Снова взять верх монголам помогли собственная традиционная дисциплинированность и разлад в стане врагов. По некоторым допущениям, в степях обитало 600 000 куманов. Если исходить из того, что каждый десятый мог стать воином — крайне приближенная и заниженная оценка с учетом особенностей кочевой жизни, — то куманы могли выставить армию численностью, самое малое, 60 000 человек. Такое воинство, сплоченное и единое, было способно завоевать Русь. Но, к несчастью для самих куманов, раздробленность на кланы и фракции не позволяла им объединяться ради достижения общей цели или борьбы против общего врага[2180].

Батый и Субэдэй теперь могли пойти на Русь, избирая для начала восточные и северные княжества. У русских князей имелся год времени для того, чтобы осознать реальность угрозы на восточных границах, но они ничего не сделали для того, чтобы предотвратить опасность, возможно, приняв столкновение монголов и куманов за некую гражданскую войну на территории давнего врага Руси — половцев[2181]. Прелюдия к великому нашествию 1237–1240 годов необъяснимо повторяла пролог к рейду Субэдэя и Джэбэ, происходившему пятнадцать лет назад, а четырнадцатилетний период 1223–1337 годов будто скопировал двадцатидвухлетний временной фазис 1200–1222 годов. Те же, что и прежде, мелкотравчатая фракционность, легкомыслие, самодовольство, самоуспокоенность, нежелание распознать интервента[2182].

Выигрывал от междоусобицы на Руси в 1223–1237 годах Суздаль, не участвовавший в разгромной битве на Калке. Новгород был главной ареной для петушиных склок на севере Руси, а главным кукловодом был Юрий, великий князь Владимирский[2183]. В Новгороде затевались свары и между князьями, и между боярами. Тем временем на юге Руси шла борьба за контроль над Киевом между Даниилом Галицким-Волынским, князем Смоленским и Михаилом Черниговским. Наконец в 1235 году междоусобица переросла в гражданскую войну, в 1235–1240 годах Киев несколько раз переходил из рук в руки. Дело кончилось тем, что Южная Русь истощилась, возросло могущество Суздаля и Новгорода, хотя в Новгороде начали ощущать угрозы, исходящие с запада от зловредных немецких купцов и католиков-миссионеров, желавших обратить ливонские племена в западное христианство[2184].

По-прежнему нет ясного ответа на вопрос: почему князья Смоленский, Черниговский и Галицкий пренебрегали угрозой с востока? Объясняли это странное поведение и скаредностью, и безрассудством, и амбициями, и обыкновенной глупостью. Без сомнения, их поведение иначе как недомыслием не назовешь; по некоторым оценкам, объединенная Русь могла бы выставить армию численностью 100 000 человек, если бы в наборе воинов участвовали все главные города и половцы[2185]. Однако единение на Руси в тот период было немыслимо. Батый и Субэдэй могли завоевывать княжества по своему усмотрению, иногда даже (совершенно необычно для монголов) пользуясь преимуществами местного численного превосходства. У русских армий не было центрального командования, не существовало связи между городами, не имелось надежной системы разведки и шпионажа и, соответственно, достоверной информации о монгольской осадной технике; их война с монголами была классическим примером борьбы дилетантов с профессионалами.

Проявляя как всегда изобретательность и способности к импровизации, Субэдэй решил нанести удар более сильному теоретически противнику в разгар зимы, когда лошади могут преодолевать реки по льду, а грузы и провиант можно доставлять на санях[2186]. Напав внезапно и в неурочное время, Субэдэй готовился преуспеть в тех же условиях, в которых позже потерпели фиаско и Наполеон и Гитлер.

Первой мишенью монголы избрали Рязань, располагавшуюся в двухстах милях юго-восточнее Москвы. Там властвовали князья Роман и его брат Юрий. Князья поступили неразумно, отвергнув стандартное требование Субэдэя «сдаваться или умереть» (капитуляция означала и конфискацию десятой части богатств города) и обратившись за помощью к Юрию Владимирскому. Субэдэй начал осаду 16 декабря 1237 года, методично обнося город частоколом. Через пять дней Рязань пала, после чего началась обычная массовая резня. Роман укрылся за стенами Коломны, что на полпути от Москвы, но Юрия Владимирского, его жену и всю семью монголы схватили и казнили[2187]. Юрий действительно послал подкрепления, но они не успели даже выйти, когда поступили вести о том, что Рязань взята монголами. Один средневековый русский хронист со скорбью писал:

«Они спалили священный город со всеми его богатствами и красою… Божьи храмы были порушены, и много крови пролилось на святые алтари. Ни одного живого человека не осталось в городе. Все были загублены… Некому было даже оплакивать умерших»[2188].

Подкрепления были посланы и Роману, но они тоже опоздали: Коломна уже была взята и выпотрошена; ярость монголов возросла из-за смерти Кюльхана, сына Чингиса от любимой жены Хулан, случившейся во время осады. Роман был убит в ходе сражения, и Коломна десятилетиями лежала в руинах[2189].

Потом монголы пошли на Москву, тогда малозначительный город, нанесли поражение Владимиру, одному из сыновей великого князя Юрия, разграбили Москву и захватили еще четырнадцать городов молниеносными наскоками[2190]. Один или два города смогли продержаться несколько дней. Наконец, наступил черед столицы, Владимира, оставленного на попечение сыновей Юрия — Всеволода и Мстислава; город выдержал восьмидневную осаду. Батый соорудил частокол, прежде чем подвести штурмовые лестницы и катапульты. Утром 7 февраля начался штурм, монголы прорвали оборону в четырех местах, и к полудню серьезные сражения в основном прекратились. Гарнизон крепости бился еще двадцать четыре часа. Многие горожане, беженцы, весь женский контингент семьи князя Юрия укрылись в Успенском соборе, надеясь на неприкосновенность святилища (будто монголы знали и признавали обычаи европейского христианства), и вскоре сгорели заживо, когда интервенты запалили храм, или были зарублены мечами, пытаясь вырваться из огненного ада. Капитуляция гарнизона тоже завершилась массовой резней[2191].

Наконец, монголы настигли и самого великого князя Юрия у реки Сить (приток Мологи) 4 марта 1238 года. Упавший духом князь пытался найти армию брата и не подготовился должным образом к встрече с неприятелем: его отряд был наголову разбит, и сам он пополнил печальный список жертв в русских княжеских семьях; возможно, он был рад принять смерть ввиду того, что уже погибла вся его семья, сгоревшая вместе с храмом во Владимире. Монголы утверждали, что казнили его; в действительности же воители Юрия, запаниковав, обезглавили его в надежде на то, что жертвоприношение отсрочит неминуемую расправу. Титул великого князя перешел к брату Ярославу, покинувшему Киев и передавшему правление городом Михаилу Черниговскому[2192].

Монголы затем разделили свои силы с тем, чтобы охватить полукругом все северные территории и уничтожить последние очаги неповиновения. Батый пошел в северо-восточном направлении, а Субэдэй повел армию на северо-запад, в новгородские земли. Сам город Новгород как магнитом притягивал монголов. Он изобиловал мастеровыми людьми — сапожниками, дубильщиками, плавильщиками, медниками, бондарями, хлебопеками, гончарами, иконописцами, резчиками по дереву и кости, столярами и плотниками, ткачами, прядильщиками, граверами, ложечниками, пивоварами, торговцами рыбой, ювелирами по золоту и серебру, металлистами, кожевниками[2193]. Если бы монголы и здесь последовали своему правилу импортировать квалифицированных специалистов, то им пришлось бы вывезти в Монголию треть населения города. В Новгороде действовала современная канализационная система, имелось три собора, но он был перенаселен, в нем было тесно и скученно; в уличной толпе смешались бояре, придворные, купцы, ремесленники, вольные и невольные люди, бродяги и рабы, приезжие негоцианты. Помимо политических распрей и наследственных междоусобиц, Новгород был и сосредоточием эпидемий, которые случались здесь с трагическим постоянством, несмотря на гигиену. Еще одним бедствием были частые возгорания: лишь в одном из пожаров 1211 года сгорели 4300 домов; аналогичный ущерб был нанесен пожаром в 1231 году[2194]. Новгородцы прослыли закоренелыми эгоистами; их не было в сражении на Калке, и они никогда не проявляли желания сотрудничать с другими княжествами Руси.

Не вызывает удивления в этой связи игнорирование Новгородом отчаянной мольбы о помощи жителей Торжка на юго-востоке княжества, подвергшихся нападению монголов[2195]. Торжок, не получив поддержки, тем не менее оказал яростное сопротивление и капитулировал лишь 23 марта, выдержав двухнедельную осаду. Следующей очевидной целью монгольского наступления должен был стать сам Новгород, но Субэдэй неожиданно развернулся обратно, не дойдя до столицы княжества пятидесяти пяти миль. Считается, будто весенняя распутица и грязные дороги не позволяли эффективно использовать конницу, но этот аргумент больше походит на один из тезисов новгородской пропаганды. В действительности, распутица могла начаться лишь через месяц. Новгородцы послали монголам солидную взятку и пообещали аккуратно платить дань в роли вассалов[2196]. Эта акция удовлетворяла требованиям «сдаваться или умереть», и монголы отправились на юг.

Возвращаясь на базу, Субэдэй вновь продемонстрировал незаурядное здравомыслие: он обходил стороной все местности, разоренные во время предыдущего похода на север, не штурмовал укрепленные города, чтобы не тратить понапрасну усилия, и выставлял себя заступником простых людей, преднамеренно нападая только на владения бояр. Его соратник Батый не удержался от соблазна захватить с ходу Козельск под Калугой и просчитался: осада затянулась на семь недель. Ему пришлось поступиться гордыней и запросить подкреплений у Субэдэя, чтобы сокрушить упорство защитников города. Когда Козельск пал, Батый в бешенстве приказал убить всех жителей города до единого человека[2197].

Субэдэй и Батый воссоединились, предоставив войскам длительный отдых. Остаток 1238-го и большую часть 1239 года они провели в степи на западной стороне Дона в развлечениях и в ожидании прибытия табунов из Монголии. Здесь же они пополнили конницу степными лошадьми, отобранными у куманов и других племен. Это были кони самых разных пород — казахские, алтайские, забайкальские, якутские, киргизские, столь же выносливые, как и монгольские пони, с такими же крепкими копытами, сильные и привыкшие к холодным климатическим условиям[2198]. Отдыхали войска поочередно: примерно половина воинства несла службу в гарнизонах наиболее важных городов или участвовала в военной операции, а другая половина находилась как бы в отпуске.

Каждому молодому командующему Батый давал отдельное задание, назначая для нападения и конкретное племя Северного Кавказа или юга русских степей. Беркэ отправился на восток искоренять куманов, воскресших после поражений в 1237 году. Шибан и Бури воевали в Крыму с половцами, черкесами и осетинами. Мункэ и Кадан гонялись за аланами на Кавказе. Еще одно поражение потерпели грузины, уже шесть раз побитые в сражениях с монголами или войсками Джелал ад-Дина в 1222–1238 годах[2199].

Монголам сопутствовала удача. Шибан и Бури на примере Судака в Крыму продемонстрировали, как надо наказывать в назидание другим: город уже был разорен Джэбэ и Субэдэем в 1222 году; теперь он получил вторую дозу монгольской «милости»[2200]. Мункэ в 1239 году завершил завоевание южных степей взятием аланского столичного города Магас[2201]. С триумфом закончил операцию против куманов и Беркэ. После нескольких поражений главный вождь племени канглы Котян ушел на запад с 40 000 уцелевших воинов, совершив величайший прорыв мигрантов в Европу; местный правитель на Дунае вынужденно пропустил их, позволив переправиться через реку, а затем пойти через Болгарию на юг. Котян и его войско, продвигаясь по Фракии, которую нещадно опустошали, сменили маршрут и вышли к границам Венгрии. Отсюда они отправили послание королю Беле IV, обещая принять христианство, если он разрешит им мирно поселиться на венгерской земле. Себе же во вред Бела согласился, накликав на свою голову беду[2202].

За двенадцать месяцев монголы достигли поразительных успехов в покорении степных народов, проявляя выдержку, терпение и надежно прикрывая тылы. Менее опытного командующего могла соблазнить перспектива раннего завоевания юга Руси, но Субэдэй выжидал. В 1239 году, казалось, у монголов все шло как по маслу. Один отряд даже забрался далеко на север до Карелии и границ с Финляндией[2203]. Монголы впервые узнали о существовании Северного Ледовитого океана от финнов, называвших его морем Тьмы[2204].

Отдохнувшая, переформированная и усиленная подкреплениями из Монголии, армия Батыя и Субэдэя была полностью готова к битвам, но они лишь на исходе лета 1240 года решили пойти на юг в Украину[2205]. По причинам, не совсем понятным, Субэдэй передоверил почти всю кампанию Батыю. Монголы начали с того, что захватили и разграбили Переяслав и пронеслись смерчем по южной половине Черниговского княжества, пополнив список жертв грабежа и насилия городами Глухов, Сосница, Хоробор и Сновск. Батый несколько раз перемещался вверх и вниз по реке Десне (левый приток Днепра) и ее притоку Сейму, прежде чем взять в клещи Чернигов. В соответствии с уже отработанной схемой осады крупного города монголы подвели гигантские катапульты и стенобитные машины. Источники сообщают, что одна из катапульт была способна метать на расстояние триста ярдов камни настолько тяжелые, что поднять их могли только четверо здоровенных мужиков. Один из князей предпринял вылазку, но монголы перебили смельчаков, после чего город капитулировал (18 октября 1240 года)[2206].

Снова возникает вопрос: почему князья Руси не смогли сплотиться, чтобы дать отпор общему врагу? Ярослав, князь Владимирский, управлявший и Новгородом, спорил с Михаилом Черниговским за титул великого князя Руси. Михаил вроде бы тайно договаривался с литовцами напасть на Смоленск, но Ярослав разгромил чужеземных интервентов в 1239 году. Можно не сомневаться в том, что князь со своим старшим сыном Александром уже подчинились монголам.

Александр, поставленный управлять Новгородом в возрасте шестнадцати лет, завоевал титул Невского, когда разгромил шведов на реке Неве в 1240 году[2207]. Масштабы и этой битвы, и сражения с тевтонскими рыцарями, произошедшего через два года, непомерно гиперболизируются русской государственной пропагандой с XIII века до настоящего времени. Совершенно ясно, что битва со шведами 15 июля 1240 года была не более чем потасовкой, поскольку потери новгородцев составили всего лишь двадцать человек[2208]. (Историки до сих пор не могут прийти к единому мнению относительно причин конфликта между шведами и Новгородом. Одни считают, что его спровоцировала тайная кампания за обращение в католическую веру, инициированная папой и утверждавшаяся войсками из Германии, Швеции и Дании; другие уверены в том, что это был рецидив древнего русо-шведского спора из-за Финляндии и Карелии.)[2209]

Михаил, уязвленный Ярославом, князем Владимирским, не испытывал никакого желания сражаться с могущественными монголами и спешно бежал на запад, найдя, подобно Котяну и куманам, прибежище в Венгрии. Но он оставил после себя наследие, обрекавшее Киев на неминуемую гибель. После капитуляции Чернигова Мункэ со своей свитой прискакал в предместья Киева, и этот город своей красотой поразил сына Толуя. Узнав, что в Киеве есть сторонники мира, он отправил послов с великодушными, с точки зрения монголов, предложениями в случае добровольной капитуляции города. Разозленный Михаил приказал убить послов, чтобы исключить любые переговоры о капитуляции, и отправился в бега, бросив горожан на произвол судьбы. Им не надо было объяснять, что убийство монгольского эмиссара — nec plus ultra[2210], а это значит, что никому не будет пощады[2211].

Батый двинулся на Киев с юга, круша тюркское племя каракалпаков, которое, предположительно, играло роль буфера между Киевом и любым потенциальным агрессором, и взял город в кольцо. И до дезертирства князя Михаила моральный дух в городе был невысок. Духовную и нравственную атмосферу за последние пять лет подорвали раздоры из-за проблемы наследования княжества и настойчивые попытки вмешаться других князей. За семьдесят лет город четырежды подвергался опустошительным набегам: Суздаля, Галиции-Волыни, Чернигова и Смоленска, и в экономическом отношении он испытывал наибольшие трудности в сравнении с этими четырьмя хищниками. Не спасало и близкое соседство с могущественными половцами. Как отметил один историк, «быстрые смены правителей за последние пять лет не вселяли в людей чувства уверенности и безопасности»[2212].

Но город оказался крепим орешком; монголы натолкнулись на жесткий отпор жителей, организованный воеводой Дмитрием, когда, следуя примеру Михаила, на запад сбежал последний князь. Киев с населением 40 000, а, возможно, и до 100 000 человек, был хорошо защищен и своим местонахождением на высоком холме, и фортами на правом берегу Днепра, на северном и западном подступах к городу (Киев начал осваивать и левый берег лишь в XX веке). Цитадель располагалась на самой вершине; ее обрамляли соборы и церкви во внутреннем кольце, а наружное кольцо состояло из предместий, где у самого Днепра, соединявшего Киев со всеми главными городами Руси, жили купцы и ремесленники; бедный люд обитал, возделывая небольшие участки земли, за городскими стенами[2213].

Батыю помогали руководить осадой Монкэ и Орда. Сохранились свидетельства о том, что монголы, стращая киевлян, устроили дикий гвалт, в котором их воинственные вопли смешались с ревом верблюдов и ржанием лошадей; будто бы какофония была настолько оглушительной, что в городе было трудно разговаривать друг с другом[2214]. Казалось, что монголов было несметное число: об этом можно судить хотя бы по тому, что они смогли окружить и взять в плотное кольцо весь город. Они поставили метательную артиллерию вблизи юго-восточных ворот («Польских») на лесистом склоне, пользуясь преимуществами естественного укрытия (всего в городе было четверо ворот). Будто бы монголы десять дней пытались пробиться через четыре линии фортификаций, но, как только стены были разрушены и они оказались в городе, развязка наступила быстро[2215]. Гарнизон сражался до конца, заняв позиции возле Десятинной церкви[2216] и в самом храме, находившемся в центре города. В церкви скопилось так много людей, не только защитников, но и беженцев, укрывшихся с домашним скарбом и пожитками, что верхние этажи не выдержали нагрузку и рухнули[2217]. Монголы завладели цитаделью и церковью почти одновременно. Все было кончено ко Дню святителя Николая (покровителя Руси) 6 декабря 1240 года[2218]. Осада длилась девять дней.

Батый отдал город на разграбление и растерзание своим воителям, но сохранил жизнь Дмитрию, признав его исключительное мужество и одновременно продемонстрировав презрение к бежавшим князьям[2219]. Хотя Киев не раз покорялся врагам, но та легкость, с которой завладел им Батый, шокировала Западную Европу: несмотря на упадок, этот великолепный город все еще считался «витриной» Руси, «духовной матерью русского народа». Сейчас он лежал в руинах, искореженный, превращенный в груду каменных обломков. Разрушения были столь велики, черепов и костей вокруг белело так много, что ужас охватил францисканского монаха Карпини, когда он посетил эти места спустя пять лет[2220]. Тогда закончилась эра Древней Руси, началось господство Золотой Орды. Как и следовало ожидать, священнослужители православия пришли к заключению, что падение Руси было следствием совершения грехов. Епископ Серапион Владимирский заявил, что Бог послал монголов завоевывать русские земли, потому что все общество сверху донизу поражено злом и беззаконием[2221].

После Киева Батый двинулся в Галицко-Волынское княжество, но эта кампания больше напоминала прогулку: реальное сопротивление монголам оказали только жители города Колодяжин на реке Случь. Владимир-Волынский и Галич сдались, не выдержав даже кратковременной осады, затем монголам покорились Ладыжин и Каменец-Подольский. Даниил Галицкий пополнил список беглых князей, уйдя сначала в Польшу, а потом в Венгрию. Боярин Дмитрий в Киеве оказался ценным советчиком для Батыя, но его апологеты отрываются от реалий, когда пытаются доказать, что именно он привлек внимание монголов к Восточной Европе; Венгрия уже давно была в планах Батыя после бегства куманов в это королевство[2222].

Как бы то ни было, завоевание Руси завершилось. После этого произошла презабавная, хотя и типичная для монгольской знати того времени, история, в результате которой монголы понесли потери не от русского оружия, а вследствие собственной склочности, которую Чингисхану удавалось сдерживать и которая теперь превращалась в серьезную угрозу для империи Угэдэя.

На одной из многочисленных пирушек, которые устраивал Батый, отмечая победы, достигавшиеся практически нон-стоп, вспыхнула пьяная ссора, когда Батый поднял тост за здравие своих воинов, первым отпив вина из церемониального кубка. Гуюк, люто ненавидевший Батыя, выразил протест, сказав, что Батый ничем не превосходит других царевичей и не вправе присваивать себе особые привилегии[2223]. Его подзуживал Бури, внук Джагатая, сын Мутугэна, убитого во время осады Бамиана в 1221 году[2224]. Джагатай не испытывал привязанности к Мутугэну, но обожал Бури, хотя внук был сорвиголовой и отъявленным выпивохой. Мункэ, уважавший Батыя и знавший, что Угэдэй стремится помирить род Джучи с другими царскими династиями, поднялся, чтобы защитить Батыя. Тогда Гуюк подлил масла в огонь двумя оскорбительными выпадами. Батый, сказал он, ведет себя как старая баба с колчаном. Это полное ничтожество возомнило о себе невесть что, и его как никчемную старую бабу надо выкинуть вон и растоптать[2225]. Пока присутствующие своим помутневшим разумом пытались понять смысл его слов, Гуюк добавил еще несколько задиристых ремарок. Таких типов, как Батый, надо сечь розгами или бить горящими палками — традиционный монгольский метод наказания женщин, совершивших проступок, и намек на то, что Батый — и злодей, и аномальный человек[2226]. Затем взял слово еще один диссидент. Нечестивцем оказался Харкасун, приятель Гуюка. Он предложил привязать Батыю хвост, что, по монгольским понятиям, означало сделать из него посмешище, объект ненависти и презрения[2227].

Пиршество моментально переросло в шумную и бурную свару. Батый приказал арестовать всех троих обидчиков и если бы это было в его воле, то казнил бы их, не сходя с места. Но он знал, что Угэдэй всегда руководствовался raison d'état[2228] и не одобрил бы его действия, как неумеренные и чреватые гражданской войной. Поэтому Батый отправил наглецов в Монголию под стражей и с детальным отчетом о происшествии, подписанным и заверенным авторитетными свидетелями. Когда Угэдэй прочел отчет, его охватила такая ярость, какую придворные не видели от хана даже во времена Чингиса. Поначалу он намеревался казнить трио скандалистов и отказался говорить с Гуюком, сыном. Будто бы хан сказал приближенным: «Пусть он сгниет, как поганое яйцо»[2229].

Выдержав паузу и поразмышляв, Угэдэй потребовал Гуюка к себе и устроил ему разнос. К тому времени ему уже стало известно о том, что сына не любили в войсках и считали бездушным солдафоном. «Не думаешь ли ты, что русичи покорились из-за того, что ты очень груб? — сказал хан с сарказмом. — Или, может быть, ты считаешь, что, захватив в плен двоих или троих воинов, ты уже выиграл войну? Я знаю лишь то, что ты не изловил даже козла»[2230]. Хан приговорил его к такому наказанию: Гуюк должен вернуться к Батыю и принести ему извинения перед всей армией, либо его казнят. В отношении Бури он не мог определиться с решением, опасаясь обидеть Джагатая. Затем все-таки решил отослать внука к деду: путь дед и придумывает наказание. Джагатай отправил Бури обратно в Европу с аналогичными приказаниями. Историки с интересом отметили, что оба решения не соответствовали положениям Великой Ясы[2231]. Правда, источники ничего не сообщают нам о характере наказания Харкасуна; мы узнаем лишь о том, что он уцелел. Сведения о нем туманны. Неясно даже: является ли он сыном Эльджигидея или простолюдином?

Примечательна развязка истории[2232]. Угэдэй умер, прежде чем Гуюк отправился на запад, поэтому Гуюку не пришлось извиняться перед ненавистным Батыем. Бури вернулся, помирился с главнокомандующим, служил и особенно отличился в Валахии. Но сам Батый и его союзник Мункэ не смогли забыть и простить оскорбления. Гуюк умер в молодом возрасте в 1248 году, пробыв всего два года в роли великого хана и оставаясь недосягаемым для возмездия. Бури и Харкасун были казнены во время генеральной чистки 1251–1252 годов. Бури был обезглавлен, а Харкасуна зарубил мечом один из командиров орды, питавший к нему необъяснимую ненависть[2233].

* * *

Теперь монголы вышли к восточным границам Польши, и в Европе это вызвало настоящую панику среди простого народа, распространившуюся даже до Испании и Нидерландов[2234]. О вторжении монголов в Русь в Шотландии узнали в 1238 году. В Англии в том же году на рынках образовался переизбыток селедки (первыми об этом сообщили торговцы в Лоустофте): Новгород, озабоченный монгольской угрозой, не отправил рыболовецкий флот в Северное море, избавив от конкуренции английских рыбаков[2235].

Типичный пример самоуспокоенности подал Питер де Рош, епископ Уинчестера, в письме Генриху III: «Пусть эти псы сожрут друг друга и совершенно изничтожатся, тогда на этих руинах восторжествует единая католическая церковь, останутся одна паства и один пастырь»[2236]. Такого же мнения придерживались трое пап, властвовавших в смутный период 1238–1243 годов. Причина была очевидная: периферийные европейские государства все больше склонялись к тому, чтобы признать первенство Римской церкви в обмен на военную помощь Западной Европы; русские князья уже обратились к папству за помощью, и Ватикан рассчитывал на то, что они готовы отказаться от «ересей» греческой и русской православной веры в обмен на военное заступничество[2237]. В самом деле, если внимательно изучить отношение западных королевств того времени к монголам, то станет ясно, что для всех самодержцев были характерны полнейший эгоизм и гордыня. Защитники западной позиции — а их не так мало — утверждают, что короли, князья и понтифики видели в монголах потенциальных союзников, сокрушающих исламские державы, некоего коллективного пресвитера Иоанна, легендарного царя в Азии, объединяющего мир христианской верой.

Нет сомнений в том, что легенда о пресвитере Иоанне была популярной, но неведение недолговечно[2238]. К середине тридцатых годов XIII века природа и сущность монгольской экспансии были ясны. Русудан, царица Грузии, поддерживала постоянную связь с Ватиканом и обстоятельно сообщала об ордах с востока, а Бела IV, король Венгрии, информировал о почти полном истреблении монголами куманов[2239]. В тридцатые годы в Западную Европу поступали и другие свидетельства о монгольской угрозе, государственные деятели и люди, принимающие решения, уже могли понимать масштабы опасности[2240]. Мало того, в 1237 году монголы разослали требования к западным королевствам заявить о готовности подчиниться. В том же 1237 году Бела получил предупреждения о последствиях, если он не откажется от политики укрывательства куманов; даже в папство поступил приказ повиноваться монголам[2241].

В сущности, инертность, игнорирование Западной Европой беспрецедентной угрозы можно объяснить одним общим обстоятельством: у всех главных действующих лиц эпохи — Фридриха II, императора Священной Римской империи, Людовика IX, короля Франции, и римских пап — уже было предостаточно проблем и приоритетов. Людовик IX (Святой Людовик) был поглощен организацией крестового похода против мамлюков в Египте, и монголы его мало интересовали[2242]. В еще большей степени было перегружено заботами папство в первой половине XIII века, и оно тоже не обращало внимания на монголов. Папа Иннокентий III (1198–1216) замышлял грандиозный крестовый поход против альбигойцев (последователей ереси катар) на юге Франции; этот кровавый конфликт затянулся до 1255 года[2243]. О разладе в христианстве свидетельствовал и разгром Византии энтузиастами 4-го Крестового похода в 1204 году.

Однако самой главной помехой для западного единения против монгольской угрозы была кампания пап против Фридриха. Гонорий III (1216–1227) был другом Франциска Ассизского, но никакими иными знаменательными фактами его жизнедеятельность не отличалась. Самым главным достижением Григория IX (1227–1241) было отлучение от церкви Фридриха в 1239 году. Фридрих в ответ пошел войной на Рим, но его принудили отступить. Вся интеллектуальная энергия пап в критический период 1240–1241 годов была направлена на борьбу с Фридрихом. В мае 1241 года Григорий созывал собор для того, чтобы низложить императора Фридриха, но Фридрих перехватил корабли с французскими и итальянскими прелатами, направлявшимися на собор, и заключил их в тюрьму, гарантировав им дурное обращение[2244].

Еще до этой драмы папа Григорий успел проявить свою недальновидность в отношении монгольской опасности. Когда грузинская царица попросила защиты от монголов, он ответил, что ее царство находится слишком далеко для оказания помощи, и, кроме того, для него приоритетна борьба против исламистов в Испании и на Ближнем Востоке. Он отверг проект ассасинов, предложивших в 1238 году сформировать альянс христианства и ислама против монголов. В том же году папа Григорий продемонстрировал, куда он направляет свои приоритетные усилия, инициировав крестовый поход против Руси, потому что она воспротивилась предыдущему крестовому походу на Балканы[2245]. Примечательно, что в сороковые годы XIII века было пять крестовых походов, инспирированных папством, и только один из них, относительно значительный, был нацелен против монголов. Катары все еще не были до конца изничтожены; Ричард Корнуоллский готовился воевать с мусульманами за Святую землю; Святой Людовик боролся с Константинополем, стремясь создать унию греческой и латинской церкви; шведы, датчане и тевтонские рыцари ополчились против Новгорода, где правил молодой Александр Невский[2246].

Малый крестовый поход против Батыя был предпринят в 1241 году, в большей мере германской церковью, а не папством. Армия вышла из Нюрнберга в июле 1241 года, но, пройдя пятьдесят миль, остановилась, скорее всего, по причине того, что поступили сообщения об отсутствии монголов на германских границах. До нелепости шовинистически настроенные германские аналитики позже утверждали, будто Батый и Субэдэй испугались этого «воинства»[2247]. Утверждение «аналитиков» несуразно в силу двух очевидных обстоятельств. В сентябре 1241 года Германия погрузилась в хаос, разразившийся в результате восстания баронов против Конрада, сына Фридриха, и нация пребывала на грани гражданской войны на протяжении десятилетия; деньги, собранные для крестового похода против монголов, были потрачены на крестовый поход против Гогенштауфенов. Кроме того, по имеющимся свидетельствам, крестовое воинство преследовало оборонительные цели и не намеревалось идти в Венгрию[2248].

В любом случае, все идеи о всеобщих крестовых походах против монголов повисли в воздухе после смерти папы Григория в августе 1241 года. По крайней мере, он обещал Беле IV крестовый поход «в принципе», но теперь это обещание потонуло в политическом водовороте Ватикана: собирался конклав для избрания нового понтифика. В октябре 1241 года появился папа Целестин IV, но он продержался лишь три недели (с 25 октября по 10 ноября 1241 года). Несчастный Бела отправил посольство в Рим к новому папе, но корабль с посланниками попал в жуткий шторм в Адриатике, и все они утонули. Когда Бела попробовал снова обратиться в Ватикан за помощью в июне 1243 года, кардиналы ему отказали[2249].

Но первейшим страусом из всех западноевропейских лидеров оказался Фридрих II, император Священной Римской империи, иногда абсурдно именующийся величайшим представителем человечества XIII века — если, конечно, величие определять талантами, а не реальными достижениями. Фридрих, которого называли еще «ступор мунди» («чудо мира»), обладал неординарными способностями и недюжинной энергией, говорил на шести языках (немецком, французском, латинском, греческом, сицилийском, арабском), покровительствовал науке, литературе и искусствам, но был и религиозным скептиком, считавшим Моисея, Иисуса и Мухаммеда фальшивками и любившим потешаться над организованными религиями и преднамеренно богохульничать[2250]. Ницше превозносил его как европейца номер один, а некоторые историки видели в нем образец первого современного правителя. Данте в то же время поместил его в шестой круг ада как крестоносца, отлученного от церкви и набирающего в армию сарацин. Рыжий, лысый, близорукий, зеленоглазый, как змея, Фридрих обожал астрологию и экзотических животных и презирал людей до такой степени, что проводил над ними «научные» эксперименты в стиле нацистов[2251]. К тому же он был заядлым соколиным охотником и экспертом мирового значения в орнитологии. Когда Батый послал ему приказ о повиновении, Фридрих рассмеялся и сказал, что из него получится превосходный монгольский подданный, поскольку и он и Угэдэй — первоклассные сокольничие[2252]. Он с презрением относился к Германии и любил свое королевство на Сицилии. После коронации в 1220 году в возрасте двадцати шести лет Фридрих прожил в Германии всего лишь один год (1236–1237), а остальное время провел либо на Сицилии, либо в крестовых походах; за это его хулили так же, как Ричарда Львиное Сердце за то, что король почти не бывал в Англии.

Большую часть своего царствования Фридрих потратил на борьбу с папством, втянувшись в крупномасштабный конфликт, уродовавший западное христианство и начавшийся, по сути, из-за того, что папское господство блокировало сообщение между владениями на севере Италии и королевством на Сицилии, где он создал образцовую систему эффективной бюрократии[2253]. Противостояние достигло апогея при понтифике Григории IX; пик абсурда был пройден в середине февраля 1241 года, когда монголы уже вторглись вглубь Польши и Венгрии, а папа отправил пасторское послание венграм, призывая их в молитвах осуждать не интервентов с востока, а безбожника Фридриха[2254]. Фридриха отлучали от церкви четыре раза, а Григорий IX обозвал его антихристом. Надеялись, что избрание нового папы в 1243 году все изменит, но Иннокентий IV, заняв святейший престол в июне, сразу же подтвердил отлучение императора[2255].

Фридриха и папство больше интересовала внутренняя междоусобица, а не надвигающаяся внешняя угроза монголов; обе стороны конфликта заявляли, что они ничего не смогут предпринять против Батыя и Субэдэя до тех пор, пока кто-то из них не преклонится и не запросит мира. Верно, Фридрих в посланиях Святому Людовику Французскому и Генриху III Английскому предлагал предпринять совместные действия против монголов[2256], но это предложение было обыкновенной дипломатической уловкой, рассчитанной на то, чтобы получить пропагандистские дивиденды, показать недееспособность папства, как, собственно, и самого Фридриха, в отношении монголов. Настолько слабым был его ответ «кентаврам степей», что появились слухи, будто он и пригласил монголов в Европу[2257].

Единая Европа была бы непреодолимым препятствием для Батыя и Субэдэя, но именно в этот период наивысшей опасности Запад был безнадежно разделен; монголам не надо было даже задумываться о необходимости сеять раздоры в стане врага. Соответственно, монгольские вожди могли быть абсолютно уверены в успехе. Батый и Субэдэй планировали ввести в Венгрию основную армию численностью 30 000 человек и усиленную пленниками из Руси, которым было приказано идти в передовых колоннах. Однако им надо было учесть и возможность того, что на помощь Беле IV могут прийти Польша, Богемия и даже Фридрих II. Поэтому они предусмотрели и одновременное вторжение в Польшу армии численностью 20 000 человек во главе с Каданом[2258], вторым сыном Угэдэя, и Байдаром, сыном Джагатая[2259].

Они руководствовались классической монгольской стратегией: защищать фланг, которому угрожают, нападением на потенциального противника на этом фланге. Кадан и Байдар получили инструкции не углубляться в Моравию, если захватят Польшу, а после нейтрализации фланговой угрозы повернуть на юг для воссоединения с Батыем и Субэдэем в Венгрии. Выйдя из Волыни, двое напористых царевичей 13 февраля 1241 года переправились через замерзшую Вистулу (Вислу) по обледенелой дамбе и разгромили польское воинство, ожидавшее их на другой стороне возле Турска.

Разведка, как всегда, действовала безукоризненно, и они знали все изъяны у поляков, в том числе их склонность к раздорам. Территория Польши XIII века примерно соответствовала южной половине современного польского государства; Балтийское побережье занимали тевтонские рыцари и литовцы, вытеснившие поляков вглубь страны. Остававшийся огузок был разделен на четыре самостоятельных мини-государства[2260]. Это были владения Болеслава IV, коронованного короля Польши, провинции Краков и Сандомир Конрада Мазовецкого, Мечеслава (Мешко) II, герцога Оппельн-Ратибор (современные Ополе и Рациборж) и герцога Генриха II Силезского. Самым могущественным среди них был Генрих Силезский, хотя вспыльчивый Болеслав требовал, чтобы остальные трое князей преклонялись перед ним, провоцируя неизбежность гражданской войны[2261].

Поляки практически во всем уступали монголам. В христианских армиях была никудышная дисциплина, минимум организационного начала и штабного руководства. Помимо борьбы за власть, нацию раздирали взаимная подозрительность и ревность, командиры назначались на основе родовитости, а не способностей. Поляки были вооружены обычно копьями и палашами, а это оружие эффективно только на близком расстоянии. Монголы же использовали дальнобойные луки и даже некоторые примитивные взрывные устройства, и они больше полагались на скорость, а не на тяжелые доспехи. Наконец, имели значение и внешние различия между громоздким христианским командующим, штандарт которого был хорошо виден в гуще сражения, и монгольским полководцем, вездесущим, маневренным и подававшим команды флагами[2262]. Известно, что поляки уже испытывали благоговейный страх, внушенный монголами. К тому времени на Западе монголов рутинно называли «татарами» — по наименованию одного из племен Монголии, ассоциировавшемуся с Тартаром, «царством мертвых» в классической мифологии[2263].

Продвигаясь на запад к Люблину, монголы, похоже, на время разделились, Байдар и Кадан стали командовать самостоятельными туменами, назначенными Субэдэем. Совершенно ясно, что в Польше действовали два тумена, хотя приверженцы школы «преуменьшения» настаивают на вторжении лишь одного тумена, несмотря на то, что в таком случае было бы абсурдно делить его[2264]. Конечно, тумены, как и римские легионы, редко были укомплектованы полностью, но надо учитывать, что в них могли зачисляться и воины, захваченные в Руси[2265].

Корпус Байдара повстречался с армией Болеслава IV 18 марта при Хмельнике и практически истребил ее. Поражение было сокрушительное. Самый авторитетный польский историк, проживающий в англоязычном мире, написал, что за какие-то мгновения был уничтожен цвет дворянства Малой Польши (юго-восточная часть современной Польши)[2266]. Болеслав бежал и больше не принимал участия в сражениях, хотя разрешил жителям Моравии вступать в бои с монголами по своему разумению. Два монгольских корпуса вскоре воссоединились и двинулись на Краков. Город был пуст, монголы вошли в него молча в Вербное воскресенье и сожгли дотла.

Поляки успели разрушить мосты через Одер, но это не сдержало монголов: они переправились через реку у Ратибора на самодельных лодках. Следующей жертвой стал Бреслау (современный Вроцлав), столица Силезии. Они завладели основным городом с необычайной легкостью — некоторые авторы утверждают, что Генрих Силезский преднамеренно сдал его, чтобы замедлить экспансию монголов, но цитадель продолжала оказывать упорное сопротивление; ее штурм мог обойтись дорого, и Байдар решил обойти столицу стороной[2267]. Он получил разведданные о том, что Генрих Силезский находится в Лигнице (Легнице) с большой армией, ожидая прибытия шурина Вацлава I Богемского. Байдар и Кадан решили не вовлекаться в длительные и стратегически бессмысленные осады укрепленных цитаделей и атаковать Генриха, прежде чем к нему придут подкрепления[2268].

9 апреля 1241 года в десяти милях от Лигница, под Вальштаттом, произошло одно из самых трагических событий в истории Польши. Монголами командовали Байдар, Кадан, Орда. Поляки, которыми командовал Генрих Силезский, были представлены четырьмя корпусами: отборное воинство самого Генриха, состоявшее из силезских рыцарей, ополченцев из Моравии и элитных отрядов воинствующих орденов — тамплиеров и госпитальеров; баварцы Болеслава; Мечеслав с армией Оппельна/Ополе; Сулислав, брат пфальцграфа (воеводы) Кракова, убитого в Хмельнике, с рекрутами, в том числе и новобранцами из Великой Польши. В принципе, это была грозная сила[2269].

Генрих прибыл на поле битвы с уверенностью в том, что монголы не смогут противостоять тяжеловооруженным рыцарям. Рассказывали, будто ему на голову чуть не упал камень с крыши церкви Пресвятой Девы Марии в Лигнице, когда он проезжал рядом со святилищем, что было истолковано как плохое предзнаменование[2270]. Генрих избрал тактику волнообразных атак на монгольский передовой центр, надеясь расстроить ряды противника и заставить монгольских всадников сметать и растаптывать друг друга. В первой волне шли силезские рыцари, а во второй — Сулислав со своим контингентом, но обе колонны были остановлены шквалом монгольских стрел[2271]. Затем он отправил вперед баварцев, которыми прежде командовал Болеслав. Создавалась видимость, будто монголы дрогнули и начали отходить, но, отступая, они образовали на флангах дымовые завесы, используя «дымовые бомбы», усовершенствованные в Китае в войне против цзиньцев, уводили польскую кавалерию от пехоты и одновременно и скрытно усиливали свои фланги собственной легкой конницей. Никогда прежде не сталкиваясь с подобным оружием, силезцы позднее сочинили историю о том, как монголы развернули огромное знамя, из которого вылетело облако «миазмов», ядовитых веществ, вызвавших массовое отравление и рвоту в войске[2272].

Это рационалистическое разъяснение появилось после битвы, но в данный момент поляки испытывали эйфорию. Видя, что монголы отступают и образуется большая прогалина между баварцами, преследующими противника, и его собственным войском, Генрих для поддержки наступления отправил кавалерию Мечеслава. А монголы усилили эффект ложного отступления. Задымление стало гуще, и в дымном сумраке поляки услышали дикие вопли на их родном языке: «Беги! Спасайся!» Мечеслав замешкался, заподозрив, что баварцы попали в засаду, но, ничего не видя, отошел на безопасное расстояние[2273]. Уже все польское воинство распалось и пришло в полное смятение. А монголы начали мощное контрнаступление. Тяжелая кавалерия заходила с флангов, легкая конница обрушила на запаниковавших поляков лавину стрел.

Растерянность — родная сестра паники; очень скоро поляков обуяло душевное состояние, характеризующееся тремя словами — sauve qui peut[2274], но было поздно. Монголы расстреливали рыцарей и с близкого, и с дальнего расстояния, превратив то, что начиналась как битва, в «охоту на индюшек»[2275]. Немногим удалось бежать. Одним из «везунчиков» был Мечеслав, укрывшийся в цитадели Лигница. Генриха и его рыцарей монголы окружили, он несколько раз пытался прорвать сжимающееся кольцо, потеряв в бою двух коней.

Существуют две версии его гибели. По одной из них, его поразили копьем в подмышки, он истек кровью, и ему отсекли голову после смерти. Согласно другой истории, монголы захватили его, заставили преклониться у трупа любимого монгольского полководца, убитого при Сандомире, и после этой символической акции обезглавили. Его обезглавленное и обнаженное тело опознала супруга Анна якобы по шести пальцам на левой ноге[2276]. Его похоронили во францисканской церкви Святого Винсента в Бреслау.

Поражение при Лигнице было для Польши подлинной катастрофой. Почти все воины 20–25-тысячной армии были убиты в сражении, и победа монголов была равноценна триумфу Ганнибала в битве при Каннах в 216 году до н. э. Как сообщают хроники, монголы отрезали уши у павших в бою воинов, наполнив ими девять гигантских мешков[2277]. Немало мифов породила трагедия под Лигницем. По одной легенде, в битве погибло много тевтонских рыцарей, в том числе и великий магистр Поппо фон Остерна, хотя известно, что в бою не было ни одного всадника из ордена, а сам магистр умер в 1257 году. Очевидно, тевтонцев перепутали с тамплиерами, которые действительно понесли тяжелые потери. Их великий магистр Понсе д'Обон сообщал Людовику Святому, что в битве лишились жизни пятьсот его рыцарей, в том числе девятеро братьев, трое старших тамплиеров и двое сержантов[2278].

Двое знатных поляков, избежавших гибели, Мечеслав и Болеслав, не извлекли никаких уроков из поражения и продолжали враждовать, пока один из них не умер в 1246 году. На поверхностный взгляд, победа монголов в Польше едва ли отразилась на дальнейшей судьбе нации, хотя некоторые историки утверждают, что потеря Силезии на целое столетие задержала национальное объединение. Реакцию христианства на поражение поляков можно охарактеризовать как коллективное отрицание свершившегося факта, особенно ясно выраженное в депешах Карпини, посланных в 1245 году: он писал, что монголы были вынуждены уйти после тяжелых потерь при Лигнице. На основе средневекового образа мыслей и причудливой логической алхимии неизбежно появились обвинения евреев в том, что они сговорились с монголами, побудив их к вторжению в Европу[2279].

«Инспирированная евреями» кампания продолжилась, когда Байдар и Кадан повернули на юг в Моравию (восточная часть современной Чешской республики), надеясь отыскать там Вацлава и вызвать его на бой. Они стояли лагерем две недели возле Отмухова, расположенного между Ополе и Клодзко, давая войскам возможность отдохнуть. Потом они подошли к Клодзко (на границе между современной Польшей и Чешской республикой), обнаружив, что цитадель здесь столь же неприступна, как в Бреслау и Лигнице, и для ее захвата потребуются месяцы, а не дни, если монголы, конечно, могут позволить себе такие траты времени. Кроме того, Батый и Субэдэй строго-настрого наставляли, что они не должны отвлекаться от исполнения главной задачи — измотать и обессилить поляков, чтобы они не могли помешать вторжению в Венгрию[2280]. Так или иначе, в мае войска Байдара и Кадана прошли по всей Моравии, оставив за собой полосу разрушений, разорив несколько городов и монастырей, напав даже на приграничные города Австрии на левом берегу Дуная[2281].

Затем монголы появились возле Оломоуца, но не стали брать укрепленный замок, хотя Ярослав из Штернберка, воевода Вацлава, страшась монголов, укрылся в горах Богемии; это породило небылицу о том, что монголов заставили дать задний ход при Оломоуце — еще одна досужая выдумка в собрании европейской чепухи о вторжении 1240–1242 годов[2282]. Издалека Вацлав время от времени посылал небольшие войска, чтобы заманить монголов в западню, но обмануть монгольскую разведку было чрезвычайно трудно[2283]. Простые жители Моравии ушли из городов и попряталась в лесах и пещерах. Некоторые смельчаки умудрялись продавать продовольствие интервентам, с изумлением обнаружив, что монголы не едят хлеб и овощи[2284]. Монголы по обыкновению совершали злодеяния, присущие всем победоносным завоевателям, особенно в отношении женщин, самой легкой поживы. Наконец, к Байдару и Кадану прибыл гонец от Субэдэя, сообщивший о величайшем успехе в Венгрии, требующем их присутствия и участия в несении гарнизонной службы. Монголы повернули на юго-восток, перешли Карпаты и соединились с главной армией на земле мадьяр[2285].

Глава 17 Венгрия и Адриатика <empty-line/>

Войска Батыя и Субэдэя тем временем неумолимо приближались к Венгрии, стране, состоявшей из двух миллионов человек и занимавшей территорию, несколько большую, чем современное венгерское государство, на пространстве, простиравшемся от Карпат и Трансильванских Альп до Адриатики и включавшем значительную часть современной Хорватии. Монголы верно избрали Альфёльд на Паннонской равнине воротами в Западную Европу, идеальным плацдармом для военных действий, поскольку пушта — ровная и безлесная, как саванна, удобна для конницы и выпаса лошадей и очень напоминала степи Центральной Азии и Монголии. Она казалась превосходной стартовой площадкой для покорения всей Европы[2286]. Соответственно, западноевропейские нации должны были ее всеми силами защищать, а они прохлаждались, когда Венгрия пылала в огне.

Венгрия считалась сильной военной державой, а ее воины в латах составляли цвет средневекового рыцарства, и, казалось, она могла дать отпор интервентам, если бы была единой и сплоченной. Однако со времен основания нации в начале XI века в ней не прекращалась междоусобная борьба за престолонаследие, что предоставляло возможности для вмешательства извне и Византии, и германскому императору. Царствование Белы III (1172/3–1196) всегда преподносится как «счастливая пора», но следующий венценосный представитель династии Арпадов, легкомысленный и беспринципный Андраш II (1205–1235) был исчадием ада[2287]. Первые семь лет после смерти отца Андраш постоянно устраивал заговоры против брата, короля Имре Венгерского, который назначил его правителем Хорватии и Далмации. Интриги привели к битве у местечка Рад в 1199 году, которая закончилась поражением Андраша, вынужденного отправиться в изгнание в Австрию. Папство пыталось наладить мир между воюющими братьями в 1200 году, но ситуация еще больше обострилась, когда Андраш женился на Гертруде Меранской, оказавшей на него плохое влияние и побуждавшей к организации новых заговоров. Имре умер в 1204 году, передав престол малолетнему сыну Ладиславу (Ласло), прожившему совсем недолгое время[2288].

После его смерти в мае 1205 года престол наследовал Андраш. Он уже успел проявить себя как человек аморальный, неразборчивый в средствах и коварный. Когда Бела III умирал, он оставил Андрашу большую сумму денег для крестового похода. Но Андраш потратил их на подачки лизоблюдам и отказывался идти в Святую землю, игнорируя угрозы папы Иннокентия III отлучить от церкви[2289]. Безответственность и выборочная финансовая щедрость — только в отношении фаворитов — оттолкнули от него баронов, которые в 1213 году предприняли попытку устроить государственный переворот, спровоцировав убийство Гертруды. Андраш осмелился казнить только вожака и простил всех других участников заговора. Гертруда оставила ему двоих замечательных детей — Белу (впоследствии Бела IV), величайшего политического долгожителя Венгрии (правил в 1235–1270 годах), и Елизавету (1207–1231), выдающуюся женщину, приверженку догматов Франциска Ассизского, раздавшую все свое состояние бедным; впоследствии она была канонизирована католической церковью[2290].

Юный Бела ненавидел отца, и его затаенная ненависть еще больше возросла, когда в 1215 году Андраш женился на Иоланде, племяннице Генриха, Латинского императора в Константинополе, надеясь (совершенно напрасно) наследовать и этот трон. В 1217 году Андраш отправился из Сплита в 5-й Крестовый поход, но, дойдя до Святой Земли, должен был незамедлительно вернуться домой. Конфликт с баронами порождал хаос и анархию вплоть до 1222 года. Андраш, отличавшийся не только расточительностью, но и амбициями, развязал по меньшей мере четырнадцать агрессивных войн за первые пятнадцать лет царствования и безгранично тратился на приобретение предметов роскоши для дома и семьи. Когда он попытался увеличить налоги, бароны взбунтовались и приняли так называемую Золотую буллу, венгерскую версию Великой хартии вольностей[2291]. Этот документ освобождал дворянство от всех налогов и запрещал вести войны за пределами границ Венгрии. Однако Андраш, подписав буллу, пренебрегал ее положениями. Неизбежно в конфликт вмешалось папство, когда Роберт, архиепископ Эстергомский, наложил на королевство интердикт в 1231 году за то, что Андраш не исполнял требования буллы. Андраш игнорировал его, обратившись непосредственно в Ватикан. Береговский конкордат, подписанный в 1233 году с папой римским, являл собой постыдный договор, обеспечивавший огромные доходы для церкви и позволявший Андрашу продолжать вести прежний образ жизни[2292].

Все с облегчением вздохнули, когда он умер в 1235 году, но молодой Бела, взошедший на престол под коронационным именем Бела IV, как говорится, «открыл свою банку червей». В стране правила бал анархия, двор предпринял неуклюжую попытку девальвировать денежный оборот, крупные лендлорды предпочитали действовать сообразно своим интересам, а не законам. Сам Бела был закоренелым консерватором, ограниченным и педантичным, полностью лишенным чувства юмора и одержимым только одним желанием — избавиться от Золотой буллы и вернуть времена тезки Белы III[2293]. Зная, что отмена буллы приведет к разрыву с папством, Бела подверг репрессиям ее авторов и баронов, поддерживавших ненавистного отца. Одних он сажал в тюрьмы или ссылал, а к другим даже применял физическое насилие, ослепив одного из баронов. Выказывая свое пренебрежение к дворянству, он запретил представителям этого сословия сидеть в присутствии короля[2294]. Бела сознательно принизил роль и могущество баронов, переключив зависимость доходов королевской казны с землевладения и сельского хозяйства на чеканку монет, горную промышленность и таможенные пошлины[2295]. И если прежде короли Венгрии вознаграждали дворян, сражавшихся за них, поместьями и состояниями, то Бела не просто отказался продолжить традицию, но и экспроприировал владения, пожалованные предыдущим поколениям[2296]. Бела возвеличился до такой степени, что не принимал судебные иски от дворян, заставляя их обращаться к канцлерам и полагаться на их решения. Эти разбирательства в манере тяжбы «мистер Джарндис против мистера Джарндис» в «Холодном доме» могли тянуться годами и финансово разорить того, кто настроился дожидаться завершения, которое по обыкновению определялось иррациональными причудами канцлера[2297]. Бела все-таки повздорил с Ватиканом, когда папа Григорий IX запретил ему брать на службу при дворе евреев и мусульман; в ответ понтифик отлучил от церкви многих ближайших сановников короля. В результате аристократия возненавидела Белу даже больше, чем его отца[2298].

Тем не менее непопулярность Белы IV в конце тридцатых годов XIII века подогревалась главным образом его решениями, касавшимися куманов. Котян, их предводитель, участвовавший в сражении на реке Калка в 1222 году[2299] и многократно битый монголами, после очередного разгрома в 1238 году организовал великий побег на запад от извергов. С ним было около 40 000 воинов. Латинский император в Константинополе разрешил десяти тысячам мигрантов поселиться во Фракии (Болгария) в 1241 году, где они сыграли важную роль в становлении и развитии Болгарии как государства; одна из дочерей Котяна была выдана замуж за французского аристократа Наржо де Туси, регента Латинской империи в 1228–1231 и 1238–1239 годах[2300]. Другие 30 000 воинов во главе с Котяном появились у границ Венгрии в 1239 году и попросили разрешения поселиться на землях Белы, дав понять, что если им откажут, то они все равно войдут. Бела увидел в этом превосходную возможность для того, чтобы сформировать собственную преторианскую гвардию, защищающую от баронов. Король согласился дать им подданство, если они станут католиками и принесут ему клятву верности. Показательно, что он принял это решение без согласования с аристократией, но при страстной поддержке ордена доминиканцев[2301].

Бела отправил в лагерь Котяна депутацию доминиканских монахов как своих послов. Предводитель куманов принял условия короля, и они встретились в Трансильвании для ратификации сделки[2302]. Обе стороны вели себя цинично, используя щекотливое положение друг друга в своих интересах. Очевидно, не существовало никаких документов относительно договоренности между Котяном и Белой, и бароны заподозрили, что Бела задешево приобрел личную армию в обмен на фиктивное обращение этой армии в католичество. Утверждали, что он таким образом пытался разрешить проблему приграничной угрозы кочевников и зарекомендовать себя перед Ватиканом поборником веры[2303].

Бела притворялся, будто рад появлению новых союзников, особенно ввиду надвигающейся монгольской угрозы, но Котян и его орда отвечали на его мнимое великодушие, угоняя скот, грабя, насилуя женщин, уничтожая сады, виноградники и урожаи. Безмозглому королю Беле следовало бы прежде подумать о том, как кочевники, привыкшие существовать за счет поживы от разбоя, будут уживаться с оседлым крестьянством[2304]. Аристократия и крестьянство объединяла общая ненависть к пришельцам, а пристрастие кочевников к изнасилованию женщин побуждало к мщению, и для обеих сторон нередко делом чести было проявить особую жестокость и даже изнасиловать женщину соперника.

Всегда наличествовали две точки зрения на то, какая из сторон была в большей мере повинна. Свидетель-современник отмечал, что куманов обижало то, что венгры «укладывали их женщин в постель как ненадобные пожитки»[2305]. Но, по словам современного венгерского историка, если «куманы-мужчины чересчур донимали венгерских женщин, то уродство куманских женщин препятствовало венграм компенсировать нанесенный ущерб»[2306]. Венгры люто ненавидели куманов. Бела пытался успокоить соотечественников обещаниями расселить пришельцев по разным провинциям, но так и не сделал этого, опасаясь вызвать недовольство и мятеж банды Котяна[2307]. Крестьяне тщетно искали заступничества в местных судах, наталкиваясь на неприкрытый фаворитизм короля в отношении чужеземцев. Если куман подавал жалобу на венгра, судебное решение принималось в его пользу, если венгр предъявлял претензии к куману, его гнали прочь как смутьяна. Если венгр упорствовал, то его секли. Бела же не желал признавать фаворитизм, объясняя, что куманам оказывается обычное гостеприимство[2308].

Озлобленная венгерская аристократия была вынуждена обращаться за помощью к императору Фридриху II, который, в свою очередь, тоже был недоволен тем, что Бела сохранял нейтралитет, когда он боролся с папством. Олигархи, противники Белы, предлагали ему корону Венгрии еще в 1236–1237 годах при условии, что он вторгнется и прогонит короля Белу. Фридрих не отверг предложение, но попросил дать ему время для обдумывания этой перспективы, и положил эту идею про запас в долгий ящик[2309]. Одновременно он науськал вздорного и агрессивного вассала Фридриха II герцога Австрийского и Штирийского (1230–1246) сеять смуту в Венгрии. В этих же целях герцог предоставил Беле на ростовщических условиях огромный кабальный заем[2310].

Когда Бела попросил «Фридриха» помочь ему отразить нападение монголов, тот уклонился, сказав, что папство объявило ему войну; когда же король с той же просьбой обратился к папству, ему объяснили, что во всем виноват Фридрих: воинственность императора и препятствует Ватикану оказать помощь Венгрии[2311]. Не исключено, что император был заинтересован в ослаблении позиций Белы: королю предназначалось либо лишиться трона, либо стать его вассалом[2312].

Несмотря на все изъяны, Бела до абсурда был уверен в том, что сможет выстоять против Батыя и Субэдэя, если дело дойдет до решающей схватки. В его самоуверенности было не только самодовольство или самомнение: внешне Венгрия жила в мире давно (со времен Андраша), и Бела был убежден в своем военном могуществе, особенно сейчас, когда он располагал легкой конницей куманов. Нельзя не учитывать и влияния врожденного чувства превосходства над кочевниками-варварами, которым по определению не дано одержать верх над лучшими рыцарями христианства[2313].

В его зазнайстве отчасти было рациональное зерно: как заметил один современный историк, «венгерская армия была грозной силой, она могла успешно противостоять любой европейской державе»[2314]. В его восприятии монгольской угрозы проявилась та же благоглупость, которая побудила приютить куманов. Батый отправил к нему посольство с требованием выдворить куманов, поскольку они были давними врагами монголов. Главным посланником якобы был англичанин, поступивший на службу к монголам после пожизненного изгнания из страны. Бела не только дал вызывающе оскорбительный ответ, но и приказал убить послов, чем приговорил себя к смерти[2315].

Неделю или две Батый и Субэдэй играли с Белой в «кошки-мышки», выдвигались к границе и уходили, выманивая венгров, потом пошли в наступление уже демонстративно. Бела спешно направил войска на Верецкий перевал в северо-восточных Карпатах, наиболее вероятное место вторжения. Он объявил также всеобщую мобилизацию, получив очень вялую реакцию на призыв: крестьяне уже не раз слышали предупреждения «монголы идут», воспринимавшиеся как крики «Волки!» из притчи о мальчике-пастушке[2316].

Дальнейшие события особенно поражают своей несуразностью, если учесть, что Бела собирался слюбиться с Ватиканом посредством массового обращения куманов в католичество. По иронии судьбы, в роли гонителей кочевников выступили не аристократы, а церковники. Вторжение монголов по времени совпало с миссией Уголина, давнего наперсника короля, архиепископа Калочского (канцлера в 1230–1235 годах), в Венецию для участия в конклаве, собиравшемся для обсуждения отношений с императором Фридрихом. Уголин со своими прелатами уже приготовились отбыть в Венецию, как вдруг Бела отменил поездку, сославшись на монгольскую угрозу. Священнослужители, раздосадованные тем, что им предстоит столкнуться лицом к лицу со смертельной опасностью, вместо того чтобы нежиться в Венеции, развернули обличительную кампанию против куманов, обвиняя их в том, что они являются «пятой колонной» и просто-напросто облапошили короля[2317].

Перепуганный Котян попросил доставить его к королю. Бела в ответ арестовал его вместе со стражей, задумавшись над дальнейшими действиями. Разъяренная толпа ворвалась во дворец, где содержался предводитель куманов. Бела и его лучники какое-то время сдерживали мятежников, но им пришлось скоро отступить. Мятежники линчевали Котяна, обезглавили и перебили всю стражу, выбросив затем отрубленные головы в окна бушевавшей внизу толпе[2318]. В лживой и лицемерной атмосфере Венгрии сороковых годов XIII века все с легкостью поверили в легенду, будто убийство было подстроено самим королем Белой или Фридрихом Австрийским.

Узнав об умерщвлении вожака, воинство Котяна взбунтовалось и опустошило всю Венгрию западнее Дуная. Венгры ответили не менее жестоко, потеснив уцелевших куманов на юг и за пределы страны. Известны случаи массовых расправ, когда венгры действовали согласно принципу «хороший куман — мертвый куман», и куманы поступали аналогичным образом[2319]. Произошло по крайней мере одно сражение с ополченцами епископа Бульчи Чанадского, когда они столкнулись с куманами, и им пришлось прорубаться через их ряды. Это было не самое удачное начало войны не на жизнь, а на смерть с монголами. Но уже не было обласканных «преторианцев» для предстоящих битв с монгольскими ордами.

17 февраля Бела созвал совет в Буде, в то время отдельном от Пешта городе на другом берегу Дуная, в котором жили представители многих национальностей, в том числе немцы, славяне, мусульмане[2320]. Несведущие бароны требовали посадить за решетку Котяна, доказывая, что куманы — те же монголы, только другого племени. Они поставили королю условия, которые Бела, похоже, принял, намереваясь, очевидно, поставить крест на обещаниях после победы над монголами. Пока дворянство занималось дебатами, поступили сообщения о том, что монголы перешли через Карпаты. Бела закрыл собрание и дал приказ армии выдвигаться навстречу неприятелю, отправив королеву и престарелых церковников в безопасную Австрию[2321].

Стратегия вторжения в Венгрию была в совершенстве отработана полководческим гением Субэдэя, всегда особое внимание уделявшего координации действий раздельных армий, идущих на большом удалении друг от друга. Почти непрерывно пребывая в военных походах, монголы вели с собой стада домашнего скота, не допуская его отставания; быстрота и мобильность были самым главным фактором победных атак; фураж и провиант обычно добывались на завоеванных территориях[2322]. Для Субэдэя было важно навязать Беле сражение и разгромить его, прежде чем Запад мобилизуется для спасения Венгрии. Не менее важно было синхронизировать продвижение к городам Буда и Пешт и окончательное подчинение всей Восточной Венгрии. С этой целью Субэдэй принял решение наступать тремя отдельными корпусами, действия которых необходимо тщательно планировать и координировать с тем, чтобы они соединились в определенное время и в определенном месте на Дунае. Предваряя тактику Наполеона, Субэдэй организовал продвижение трех армий при постоянном контакте друг с другом и на большой скорости. Два фланговых корпуса должны были идти по окружности, а центральному корпусу под командованием Батыя назначалось следовать по диаметру[2323].

Шибан, брат Батыя, действовал в северном секторе между Польшей и Моравией. Пользуясь фланговым прикрытием реки Вистула, его корпус выдвинулся на запад в сторону севера Карпат, перешел через 900-мильный горный хребет по Яблуницкому перевалу и направился на юго-запад вдоль рек Морава и Вах. Корпус Шибана надежно защищал главные силы монголов от флангового нападения из Австрии. Левое крыло Кадана вышло в юго-восточном направлении через перевал Борго или Тихута в Молдавию (между Восточными Карпатами и рекой Днестр). Его конницы разлетелись по всей Валахии, стране медведей, волков и рысей, прежде чем переправиться в Трансильванию и далее по реке Тиса в Пешт[2324].

Основная армия Батыя по Верецкому перевалу вышла в долину Верхней Тисы. Здесь на другой стороне гор она неожиданно повстречалась с войском венгерского пфальцграфа и разгромила его 12 марта, вынудив несчастного вельможу вернуться к королю Беле с малоприятным известием о своем поражении[2325]. Армия Батыя надвигалась поразительно быстро, если учесть, что в Венгрии тогда дорог практически не было, а Бела соорудил лабиринт препятствий для вторжения через Верецкий перевал: рвы, траншеи, завалы из деревьев, предназначавшиеся для того, чтобы направить интервентов в специальные и особо охраняемые «ворота». По некоторым свидетельствам, к 1241 году немногие дороги в Венгрии настолько заросли кустарниками и колючками, что путники добирались от деревни к деревне, ориентируясь по шпилям церквей и вершинам холмов. Батый преодолевал систему препятствий и ловушек очень просто: посылал вперед «саперов», убиравших заграждения, прорубавших тропы в лесу и прокладывавших новые дороги[2326]. Субэдэй вначале находился на некотором расстоянии от Батыя. Он отправлялся после него, догнал, а потом и вышел вперед, формируя головной отряд[2327].

Активная и кровопролитная фаза войны началась в южном секторе Кадана. Возле городка Родна на севере Трансильвании, в самом центре горнорудного района добычи серебра на его колону напал внушительный отряд вооруженных саксонских рудокопов, превративших поселение в немецкий анклав. Моголы, как говорится, дали стрекача, не ввязываясь в драку. Туповатые рудокопы, радуясь «победе», устроили пиршество и были совершенно пьяны, когда ночью монголы вернулись и всех порешили. Прослышав о расправе, около шестисот немцев в соседнем горняцком городе заявили о капитуляции, и монголы сразу взяли их на службу, поставив на передовую линию[2328]. Воинство Кадана расползлось по всей Трансильвании, дойдя до Темишоары на юго-западе. Где бы конники Кадана ни появлялись, повсюду они оставляли после себя кровь и разрушения[2329].

Используя немецких горняков как гидов, монголы дошли до города Орадя (сегодня территория Румынии), большого поселения с крепостью. Они выпотрошили почти весь город, кроме цитадели, и перебили жителей в отместку за упорство гарнизона крепости. Женщин насиловали бандами, головы отрубали в массовом порядке на поле за городом; несколько мучеников сгорели заживо в костеле. Монголы вновь прибегли к трюку ложного отступления, ушли из города и остановились в пяти милях, ожидая реакции жертвы. Гарнизон вышел из крепости, полагая, что все закончилось, но монголы моментально ворвались и устроили очередную массовую бойню, оставив в живых несколько человек для пыток. Горстка уцелевших горожан сумела пробраться в крепость, но монголы сокрушили ее стенобитными машинами. Зловоние от разлагавшихся трупов стало невыносимое, и Кадан приказал всем эвакуироваться. Однако он не был полностью уверен в том, что прикончил всех венгров, стал ждать, и, когда уцелевшие горожане, крадучись, вернулись из лесов домой, монголы еще раз напали на город, отыскивая и убивая на месте каждого, кто попадался им на глаза[2330].

Бенедикт, епископ Орадяский, уже набрал внушительную армию по приказу Белы и готовился идти на воссоединение с королем в Пеште. Однако узнав о беде, постигшей его город, он развернулся и пошел навстречу интервентам. Но и епископ стал жертвой хитроумной тактики монголов. Опасаясь, что венгры превосходят их численностью войск, они наделали несколько сот манекенов и посадили на свободных лошадей с намерением привести их на линию горизонта, когда наступит подходящий момент. При первом же появлении венгров монголы пустились в паническое бегство в сторону холмов, где скрытно стояла конница манекенов. Внезапно перед наступавшими венграми на горизонте возникли силуэты множества всадников. Решив, что попали в засаду, воины епископа Бенедикта в панике повернули обратно; монголы бросились вдогонку, настигли и изрубили саблями[2331].

Перечень городов и деревень, взятых воинством Кадана, достаточно большой: епископальный город Чанад (назывался также Урбс Морисена, главное поселение первоначального королевства, основанного Арпадами в 1000 году) подвергся разграблению и разорению; Сегед испытал на себе «все мыслимые и немыслимые злодеяния»[2332], хотя в данном случае многие жители смогли спастись, укрывшись в близлежащих болотах; известны названия и других городов, подвергшихся опустошению, но местоположение которых теперь установить невозможно: Воиводен, Эммата.

Нападение на Сегед примечательно еще тем, что оно сопровождалось состязанием между войском Бучека, отправленного на юг совершать набеги, и главным контингентом Кадана, шедшего с северо-востока. Неясно, почему Кадану было дано столь много времени для грабежа и насилия, тогда как Шибан получил строгие указания нигде не задерживаться на марше; существует мнение, будто только часть армии Кадана соединилась с Батыем и Субэдэем на Дунае, и сам он не участвовал в битве, а завершал программу потрошения и разорения венгров[2333]. Этим обстоятельством можно объяснить странные, на первый взгляд, упоминания о том, что монголы уступали в численности войск и под Орадей, и в других местах. Им, видимо, объясняется и то, почему колонна Шибана соединилась с Батыем 17 марта, а левое крыло Кадана не появлялось до 2 апреля[2334]. Лишь когда Шибан подошел на расстояние слышимости, Батый спустил его с поводка, разрешив пограбить Вац, находившийся в двадцати двух милях севернее современного Будапешта на восточном береге Дуная чуть ниже изгиба, где река поворачивает на юг.

Воинство Шибана, насладившись грабежами, заняло позиции северо-западнее Батыя. Шибан совершил блестящий марш-бросок, проходя в среднем пятьдесят миль в день по очень трудной местности[2335]. Но и его достижение блекнет в сравнении с успехами Субэдэя, который преодолел 180 миль за три дня, увязая в снегу и почти не останавливаясь, чтобы отдохнуть и перекусить. Только один раз на Дунае, на удалении десяти миль от Батыя, Субэдэю, пришлось вступить в сражение. Уголину, архиепископу Калочскому показалось, что у него появился шанс отсечь авангард Субэдэя от главных монгольских сил. Монголы применили свой привычный тактический прием ложного отступления. Субэдэй заманил венгров в болото, где монголы расстреляли их из луков, как подсадных уток; Уголину и горстке соратников все-таки удалось бежать[2336].

Когда королю Беле доложили о печальном происшествии, он пришел в бешенство от недомыслия архиепископа. Король повелел всем баронам и церковникам собраться в Пеште для формирования огромной армии и подготовки решающей схватки с монголами, предупредив, что не потерпит никаких побочных миссий и самостоятельных рейдов. Игнорируя распоряжение венгерского монарха, герцог Фридрих Австрийский напал на монгольский отряд, заготавливавший фураж, объявил о победе, назвал Белу трусом и незамедлительно вернулся домой. Вину и за этот бессмысленный налет, и за предыдущий просчет архиепископа историки возложили на венгерского короля, как и за другие ошибки и промахи. Его ругали и за то, что не построил вовремя форты на польско-венгерской границе, и за вялую реакцию на вторжение монголов, и за убийство монгольских послов. По крайней мере, император Фридрих ссылался именно на эти три фактора, когда говорил о военной бездарности короля[2337].

Воинства Батыя и Белы могли хорошо видеть друг друга с противоположных берегов Дуная. Батый пытался перетянуть короля на восточный берег, но Бела, хотя и не обладал талантами полководца, понимал, насколько опасно форсировать многоводную реку, на другой стороне которой его ждет грозный противник. Осознав, что Бела не примет вызов, Батый и Субэдэй начали отходить на восток, и затем последовал шестидневный форсированный марш монголов и наступавшего им на пятки торжествующего венгерского короля. Монголы наконец остановились и построили свои войска в боевой порядок вблизи того места, где река Горнад вливается в Шайо, приток Тисы; Бела расположился на другой стороне реки, юго-западнее монгольского построения, на равнине Мохи, неподалеку от склонов Токая, усеянных виноградниками.

За равниной находились обширные болота, заполненные водой из-за того, что на обеих реках недавно было половодье[2338]. Здесь Бела соорудил укрепленный лагерь, задуманный как неприступное железное кольцо и состоявший из повозок, соединенных вместе по кругу. Безусловно, такая кольцевая баррикада могла сдержать противника, но в случае отступления она помешала бы и самому себе. Как всегда, когда речь заходит о средневековых битвах, а с монголами в особенности, возникают расхождения в оценках численности армий. Более ранние авторитеты противопоставляют 70 000 венгров и 40 000 монголов, хотя эти цифры скорее всего завышены: современные историки обычно приводят более правдоподобные данные — 20 000 монголов против 25 000 венгров, хотя какая-либо определенность в данном случае невозможна[2339].

Через Шайо был перекинут 200-ярдовый мост, располагавшийся ближе к лагерю Белы, окруженному болотами. Снова Батый попытался выманить короля на свой берег, демонстрируя малочисленность войска, и снова Бела не поддался на провокацию, возможно, лишь по той причине, что монголы были плохо различимы на лесистом берегу[2340]. Вероятно, высоким боевым духом не могла похвастаться ни одна из сторон. Призывы короля Белы к войскам, как сообщают хроники, не произвели нужного впечатления, а Батый не был уверен в исходе до такой степени, что отправился на вершину холма с молитвами к Тенгри и просил исламских воинов в своей армии обратиться к Аллаху[2341]. С Батыем были все лучшие монгольские командующие, включая блистательного Субэдэя, наверняка уже знавшего о триумфе при Лигнице, сообщенном скоростными верховыми гонцами. Бела мог положиться на поддержку большинства епископов Венгрии, включая воинственного Уголина, обычно солидаризировавшегося с баронами. С ним был и 33-летний брат Коломан: он был на два года моложе, но считался гораздо более сметливым в военном деле, чем Бела[2342].

Трудно сказать, что именно нарушило патовую ситуацию. Известно только, что вечером 10 апреля к венграм явился перебежчик из монгольского лагеря. Одни говорят, что это был русич, завербованный монголами и убежавший, не желая больше исполнять роль подавальщика стрел, другие утверждают, что дезертировал разозленный рутенский раб. Как бы то ни было, этот человек доставил очень важную информацию. Монголы обычно избегали сражений ночью и прекращали битву с наступлением сумерек с тем, чтобы возобновить ее утром. Субэдэй знал, что об этом знают венгры, и решил употребить это знание в свою пользу — предпринять внезапную ночную атаку Батыя через мост, подготавливающую массированное наступление ранним утром на лагерь Белы. Одновременно он собирался найти брод ниже по течению и напасть на венгров и с тыла. Крайне важно было, чтобы атака Батыя не началась преждевременно [2343].

Коломан, Уголин и магистр тамплиеров Рембальд де Вочон сразу же отправились в путь с пехотой, прошли пять миль в полной темноте и в полночь подошли к мосту. Монголы, застигнутые врасплох, были отброшены назад, понеся большие потери от стрел арбалетчиков, всегда действовавших с наибольшей эффективностью на близком расстоянии[2344]. К двум часам ночи схватка закончилась, венгры решили, что отразили главное наступление врага и начали праздновать победу. Однако атака на мост была лишь одним из трех направлений генерального наступления монголов. Шибан, посланный на север искать брод, нашел его, перебрался через реку и атаковал мост с фланга. Субэдэй тем временем пошел на юг с третьим войском, рассчитывая по дуге выйти позади лагеря Белы. В четыре часа утра Батый, когда забрезжил рассвет, вновь атаковал мост, используя на этот раз катапульты против арбалетчиков.

Через некоторое время венгры, узнав, что Шибан готовится ударить с тыла, отошли обратно в лагерь[2345]. Шибан несколько раз пытался взять лагерь штурмом; Коломан, Уголин и Рембальд отвечали дерзкими вылазками, во время которых завязывались ожесточенные рукопашные бои. Уже было восемь утра, когда Батый форсировал мост с главной армией, намереваясь поддержать Шибана. Над контингентом Коломана нависла угроза оказаться зажатым между двумя армиями, и он отступил в лагерь, где собралась большая часть венгерских войск, все еще надеявшихся на то, что Коломану каким-то образом удастся отбить налеты монголов[2346]. В самом лагере вспыхнула вульгарная перебранка Уголина с Белой, обвинявшего короля в бестолковости. Архиепископ в грубых выражениях ругал монарха за то, что он не подготовил оперативный план действий на случай, если венгры не смогут сдержать монголов на мосту.

В третий раз Батыю пришлось биться с венграми на местности, не позволявшей развернуть войско в привычный боевой порядок. В первой фазе сражения он понес недопустимо тяжелые потери, лишившись тридцати элитных гвардейцев. К тому времени Субэдэй нашел подходящее место для переправы и перебросил армию по самодельному понтонному мосту[2347]. Именно в тот момент, когда Батый испытывал наивысшее напряжение и, казалось, ни одна из сторон не могла взять верх, воинство Субэдэя внезапно появилось в тылу венгров. При виде третьего монгольского полчища венгры пришли в смятение, нервы не выдержали, началась паника. Наступая с трех сторон и используя горящие стрелы и другие невиданные венграми виды вооружений — порох, примитивное огнестрельное оружие, зажигательные гранаты[2348], монголы буквально «съедали» противника. Они обрушили на лаагер ливни стрел, налетавших так же густо и ненасытно, как тучи саранчи или москитов. Бела тоже не смог построить надлежащий боевой порядок в ограниченном пространстве лагеря, и его люди изнемогали от чрезмерной скученности. Обстрел длился с утра и до полудня, но контингент Коломана держался стойко, брат короля даже предпринял три безуспешные вылазки, прежде чем умчаться прочь на быстром коне[2349]. Тогда-то и началась грандиозная массовая резня.

Монголы преднамеренно оставили прогалину в своих рядах, в которую и ринулись деморализованные венгерские воины. Батый, потрясенный потерями, вначале не хотел преследовать убегавшего противника, но Субэдэй взял эту миссию на себя[2350]. Бойня еще больше усилилась, когда монголы вырвались на открытое пространство и могли гнаться за венграми и убивать их как во время охоты на дичь. Словно страданий было недостаточно, разразился ливень, превративший поля в месиво грязи, в которой вязли рыцари, становясь легкой добычей для монголов. Многих поглотила река, когда они были застигнуты на переправе через Дунай, попрыгали в воду, и их затянуло на дно[2351].

В тот день погибла элита венгерского рыцарства. История свидетельствует, что в ходе сражения и во время преследования отступавшего противника монголы убили более 30 000 человек, включая нонкомбатантов и обозников. Коломан, несмотря на тяжелое ранение, прискакал через паромную переправу в Пешт, провозгласил sauve qui peut и умчался в Сегед на юго-восток Венгрии. В мае он соединился в Загребе с Белой, который тоже спасся и тоже был тяжело ранен и впоследствии умер от ран, полученных в Мохи[2352]. В числе выдающихся венгров, погибших в битве, были архиепископ Уголин, архиепископ Эстергомский Матьяш, епископ Дьерский и близкий друг Белы Дьёрдь, епископ Трансильванский Рейнольд, епископ Нитрский Янош, архидиакон Вацский Ерадий, архидиакон Эстергомский Альберт и Миклош, архидиакон Сибиуский, вице-канцлер Белы[2353]. Епископ Печский Варфоломей уцелел и присоединился позже к королю в Далмации[2354].

Жуткое и скорбное зрелище представляло место сражения. Более десяти тысяч тел усеяли долину — разрубленных саблями, обугленных, обезглавленных, объеденных воронами, стервятниками, лисами, волками и вепрями. Земля побагровела от крови, за один день нельзя было обойти «каньоны мертвецов, видя вокруг лишь трупы павших воинов, лежавших на земле подобно камням, вырубленным в каменоломне»[2355]. Сравнение с камнями чаще всего встречается в описаниях поля битвы в Мохи. Приведем еще один отрывок: «Трупы лежали вокруг густо и обыденно, будто стадо коров или гурт овец на пастбище или груды камней, нарезанных в каменоломне для стройки»[2356]. Воины, затонувшие в реке или болотах, стали кормом для рыб и червей. Жира от сгоревших трупов было столь много, что крестьяне, сжигавшие их, с трудом тушили возникавшие пожары. Разлагавшаяся плоть наполняла воздух ужасным зловонием и создавала угрозу распространения инфекционных заболеваний.

Раненые и напуганные лошади блуждали вокруг, дополняя своим истошным плачем страшную картину вселенского ада: крестьяне были вынуждены добивать их, чтобы избавить и животных, и себя от лишних страданий[2357]. На поле сражения Бела оставил немало золота, серебра и прочих драгоценностей. Поначалу монголы, испытывавшие эйфорию, не проявили интереса к сокровищам, но спустя несколько дней собрали все ценности и распределили в соответствии с традиционным правилом — отдавать большую и лучшую часть награбленного добра грандам[2358].

В Мохи монголы одержали победу, применив классическую тактику окружения противника, к чему всегда стремится хороший стратег. В истории войн можно найти не так уж много примеров реализации таким методом почти платонического желания триумфа на поле битвы. Самые известные из них — победы Ганнибала при Каннах, Наполеона при Аустерлице, Слима на Иравади в 1945 году, но и триумф монголов в долине Мохи относится к этой категории военных успехов. Просто-напросто монголы превзошли христианские армии по всем статьям: дисциплиной, организованностью, быстротой маневра, мобильностью, искусством дезинформации и мистификации, даже вооружениями[2359]. В Китае они заимствовали технологию применения пороха, столь напугавшую венгров. Превосходство лучников проявлялось уже в том, что монгольские стрелы пробивали доспехи западных рыцарей, тогда как сами монгольские всадники были надежно защищены от стрел и копий рыцарей, исключая, возможно, короткие и тяжелые стрелы арбалетчиков, пускавшиеся на ближней дистанции[2360]. Они располагали всеми видами тяжелых луков, в том числе гигантами, натягивавшимися двумя здоровенными мужиками и пускавшими стрелы с серебряными наконечниками, в которых имелись отверстия, издававшие ужасающий свистящий звук во время полета[2361].

Субэдэй не придерживался концепции, будто конница не может действовать эффективно без стабильной поддержки пехоты. Армии средневекового христианства полагались на массовость атак и шоковые тактики; монголы, предваряя Наполеона, — на мощь артобстрела. В Мохи они доказали две вещи: легкая конница способна побороть тяжелую кавалерию, если превосходит ее мобильностью; в военной истории монголы первыми применили сокрушающую артподготовку перед решающим наступлением[2362].

После ухода монголов в Центральную Азию каждое из побежденных ими европейских государств стало утверждать, что именно оно заставило интервентов повернуть вспять. Венгры заявляли, что они уступили монголам в Мохи только вследствие невезения; поляки доказывали, что они обескровили монголов под Лигницем и тем самым спасли Западную Европу от вторжения; по версии немцев, когда монголы натолкнулись на реальную силу (то есть на немцев), они поджали хвост и бежали; русские пытались изобразить всю историю так, будто монголы понесли слишком большие потери, завоевывая Русь. Все эти и им подобные сентенции сродни больше похвальбе завсегдатая паба, а не выводам серьезного историка[2363].

Главный виновник появления досужих мифов — Карпини, убедивший себя в том, что открыл формулу разгрома кочевников, в основе которой лежала им же обнаруженная боязнь арбалетов[2364]. Действительно, монголы боялись арбалетов, особенно на близкой дистанции, как это и случилось в исключительных обстоятельствах на мосту в Мохи, однако арбалеты не играли значительной роли в сражениях на открытой местности, где было трудно настигнуть маневренных верховых лучников. Монголы, постоянно обеспокоенные своей немногочисленностью, старались избегать значительных потерь и обычно перед собой заставляли идти в наступление пленников. В Польше и Венгрии были убиты двое старших командиров, и для монголов это был серьезный урон.

Верно и то, что Батый считал неприемлемой утрату нескольких сотен воинов на мосту в Мохи, но в этом он должен был винить только самого себя[2365]. Его изводила затаенная и нестерпимая зависть к Субэдэю. Если Субэдэй и Джэбэ превосходно взаимодействовали в 1221–1223 годах, то отношения между Батыем и Субэдэем не сложились с самого начала. Во время пьяной ссоры на злосчастной пирушке Гуюка и Бури объединяла общая неприязнь к Батыю, славолюбцу и ничтожеству, примазавшемуся к Субэдэю, чтобы приписывать себе успехи полководца-ветерана[2366].

Безусловно, между командующими и не могло быть взаимопонимания. Субэдэя раздражало пораженчество Батыя, отсутствие в нем истинного воинского духа, увиливание от сражения с Белой. После сражения Батый, взбешенный потерями, пытался возложить вину на Субэдэя, укоряя его за то, что он промедлил с отвлекающей атакой. Субэдэй спокойно ответил: если Батый шел по мосту, находившемуся в самом мелководном месте, то ему пришлось строить мост ниже по течению, где река глубокая[2367]. Уязвленный Батый тогда заявил: этой победы ему достаточно, и он намерен уйти из Польши и Венгрии. Явно стыдя его, Субэдэй в присутствии других монгольских аристократов сказал: «Поступайте, как вам угодно. Но я перейду через Дунай»[2368].

Все понимали, что в действительности победа принадлежала Субэдэю, искусно использовавшему преимущества оперативной курьерской связи, позволявшей координировать действия войск на большом удалении[2369]. В Мохи 65-летний Субэдэй провел 65-е сражение, одержав победу по меньшей мере в шестидесяти из них [2370]. Современный историк написал о нем:

«(Он) знал ограниченность и зыбкость власти степей; по этой причине его военные кампании всегда отличались расчетливостью, экономностью и минимальными потерями. Все это достигалось благодаря исключительной изобретательности, доскональному изучению противника и осмысленной готовности идти на риск»[2371].

Бела избежал гибели на поле боя. Он укрылся в Братиславе на левом берегу Дуная, куда пригласил его герцог Австрийский Фридрих. Последствия гостеприимства были катастрофические: «Увы, бедный король оказался в положении пойманной рыбы, улизнувшей из морозильника и попавшей в жаровню»[2372]. Герцог не преминул воспользоваться тем, что король оказался в его власти. Он сразу же направил армию в беззащитный западный край Венгрии, а другое войско послал расхищать крепость Дьёр на правом берегу Дуная. Обитатели города дали отпор, заперли немцев в замке и сожгли заживо. Фридрих отправил другое войско, приказав спалить крепость дотла. Возмутившись «неповиновением», Фридрих объявил, что венгерские олигархи лишаются всех ценностей, находящихся в их владении, для компенсации «затрат» на «присмотр» в западной части Венгрии; герцог также обложил штрафами состоятельных немцев, бежавших из восточной Венгрии[2373].

Затем герцог потребовал от короля возместить невыплаченный заем — репарации, наложенные на Фридриха Андрашем, отцом Белы после австрийско-венгерской войны в 1235 году. Фридрих фактически требовал вернуть с процентами выплаченную ранее контрибуцию. У Белы не было выбора: он должен был расплатиться или оставаться узником Фридриха. Поскольку он расплачивался золотом, серебром, драгоценностями, кубками и прочими материальными ценностями, то Фридрих мог одурачивать его как хотел. Герцог намеренно занижал стоимость ценностей Белы относительно марки; если реальная стоимость богатства, предложенного королем, составляла 6000 марок, то Фридрих оценивал его в 2000 марок; в итоге действительная сумма выкупа измерялась семью — десятью тысячами марок[2374]. Каким-то образом Бела оплатил эту сумму и отбыл, оставив у Фридриха жену.

Он отомстил Фридриху в 1246 году, разгромив его в сражении у реки Лейта и убив ненавистного тюремщика; 35-летний Фридрих получил смертельный удар копьем в челюсть[2375]. В мае 1241 года король смог бежать на юг в хорватский Загреб, откуда он отправил послания папе римскому и императору Фридриху, призывая их предпринять крестовый поход против монголов; его отчаяние было настолько велико, что он предложил стать вассалом императора, если Фридрих поможет ему вернуть Венгрию. Фридрих пообещал помочь и прилежно набирал армию под командованием сына Конрада. Однако к тому времени, когда армия была готова отправиться в путь, монголы уже покинули Венгрию по своей доброй воле[2376]. Папа Григорий умер 22 августа 1241 года, унеся с собой в могилу и все надежды на помощь Ватикана. Узнав, что Бела находится в Загребе, Батый отправил туда отборную конницу Кадана, полагая, очевидно, повторить скорее успешную миссию по ликвидации шаха Мухаммеда, а не провальную попытку изловить короля Кореи[2377].

Летом и осенью 1241 года монголы закрепились в восточной части Венгрии за Дунаем, увлекшись грабежами и убийствами, «подобно гончим, преследующим зайцев и кабанов в густых зарослях кустарников, летучим мышам в темных пещерах, щукам в глубоких водах рек»[2378]. Вряд ли к злодеяниям не был причастен Субэдэй: каким бы военным гением ни был полководец, он оставался приверженцем старой школы массовых убийств. Вето Угэдэя не позволяло ему развернуться в полную силу в Кайфыне в 1233 году; теперь же он мог дать волю инстинктам, очень далеким от переживаний людей вроде Елюя Чуцая.

Два обстоятельства поражают и удручают исследователей поведения монголов в Венгрии. Больше всего шокирует их пристрастие к групповому изнасилованию женщин, в особенности на глазах их мужей или отцов, хотя в некоторых случаях венгерские мужчины сами отдавали своих женщин монголам в обмен на позволение сохранить домашний скот, овец или лошадей[2379]. Неприятна и привычка сочетать медоточивость речи и коварство поступков. Разлетевшись по всей пуште, монголы любили разорять города и наблюдать за тем, как бегут от них люди. Потом они дожидались в укрытии, когда горожане возвратятся, чтобы восстановить свои разрушенные жилища, надеясь, что монголы ушли, выходили из засад и устраивали массовую резню. Еще им нравилось объявить всеобщую амнистию и даже отослать несколько узников в леса с сообщениями о том, что можно без опаски идти домой. Легковерные люди, покидавшие укрытия, становились жертвами любительской расправы[2380].

Массовым насилием монголам удалось предотвратить партизанскую войну. Партизаны могут успешно действовать только при поддержке местного крестьянства, а кто осмелится помогать им, зная, что это чревато неминуемой и чудовищной карой? В любом случае, монголы располагали и другими средствами надзора и контроля. Множество коллаборационистов — самых ненавистных индивидов в море ненависти, затопившем Венгрию, поступили на службу к монголам чиновниками в марионеточных администрациях[2381]. После битвы в Мохи монголы нашли королевскую печать на теле убитого канцлера и цинично использовали ее на подложных указах, якобы выпущенных Белой и предписывавших никуда не уходить, а оставаться дома[2382].

Массовым насилием монголы опустошили восток Венгрии, круша баллистами и катапультами города и крепости, пытавшиеся оказать сопротивление, прежде всего монастыри, центры диссидентства. Делали они свое черное дело без особых затруднений: в сравнении с Китаем в Венгрии не было городов и твердынь с высокими крепостными стенами, как у цзиньцев[2383]. Монгольские карательные армии разошлись во все стороны, дошли до границ Австрии, Богемии, Моравии, Силезии и Польши. В июле один конный отряд появился в Винер-Нойштадте, расположенном южнее Вены на северо-востоке Австрии[2384].

Зима 1241/42 года выдалась особенно холодной, заледенел Дунай. Субэдэй предложил Батыю перейти реку по льду и начать разорять запад Венгрии. Батый вначале сомневался, опасаясь, что лед не выдержит веса тысяч верховых воинов. Как всегда, нашла выход монгольская прирожденная сметливость. Ковбои вывели табун лошадей на середину замерзшей реки, а лазутчики передового отряда наблюдали с восточного берега. Как и следовало ожидать, венгры выбежали с западного берега и забрали коней к себе. Но монголы, поняв, что путь через реку безопасен, стремительно ринулись на другой берег[2385].

Здесь, на западной стороне реки, они, похоже, повстречали Кадана, огорченного пропажей Белы и малочисленностью своего войска, из-за чего он осмотрительно не выдвинулся в Далмацию, где ему противостояли бы значительно превосходящие силы. Батый разделил армию, отдав половину войск Кадану, а с другой половиной воинства направился в Эстергом, богатый город с населением около 12 000 человек[2386]. Жители оказали сопротивление, и Батый приказал поставить тридцать осадных машин, которые безостановочно забрасывали защитников города камнями и стрелами. Наконец, горожане осознали бессмысленность сопротивления и запалили все деревянные дома в предместьях, оставив нетронутыми лишь каменные дворцы. Затем они зарыли золото и серебро, сожгли дорогие одеяния и умертвили коней, чтобы они не достались монголам.

Именно последняя мера и вызвала гнев Батыя, приказавшего «убивать без пощады»[2387]. По рассказам, тогда-то триста знатных и богатых аристократок попросили аудиенции у Батыя, умоляя сохранить им жизнь. Однако сожжение добра, подлежавшего разграблению, настолько его обозлило, что он повелел обезглавить женщин, а сам отправился в центр Эстергома, убивая всех, кто попадался на глаза. Осталась в живых лишь горста защитников города, укрывшихся в цитадели под началом отважного испанца бургграфа Симеона[2388]. Батый решил игнорировать твердыню и пошел к замку Святого Мартина Паннонского, где, как ему доложили, полным-полно поживы. Западная Венгрия, однако, избежала такого же разорения, какое постигло восток страны. Это объясняется тремя обстоятельствами. Во-первых, не так много осталось ценностей для грабежа: куманы уже опустошили запад, когда восстали после убийства Котяна[2389]. Во-вторых, у Батыя было недостаточно сил для активных действий, как на востоке, поскольку он передал значительную часть войск Кадану для преследования Белы, бежавшего в сторону Адриатики. И, самое главное, спустя неделю после смерти Угэдэя 11 декабря 1241 года Батый уже знал об этом. Уход из жизни великого хана означал, что Монголия превратится в бурлящий котел[2390].

Получив серьезные подкрепления, Кадан начал преследовать короля Белы вдоль побережья Адриатики. Распрощавшись с Батыем, он пошел берегом озера Балатон, затем на юг в Хорватию. Бела, понимая, что Загреб не спасет от монголов, тоже двинулся на юг, чуть опережая преследователей. Сначала он сделал остановку на 14-мильном острове Раб у северного побережья Хорватии, предположительно, недоступном с материка (будто бы туда можно было добраться только на специальных плоскодонных лодках)[2391]. Бела не очень доверял местному правителю и, узнав о приближении монголов, переместился дальше на юг Хорватии на Трогир, маленький остров, располагавшийся в семнадцати милях к западу от Сплита. Кадан опять выследил его, погнался за ним, держась ближе к морю, разгромил Сплит, но потерял время из-за ложной информации о том, что Бела спрятался в крепости Клис, стоявшей над Сплитом на возвышенности, недоступной с трех сторон[2392].

Монголы начали осаду крепости в марте 1242 года. Стандартное забрасывание противника шквалом стрел не произвело никакого впечатления на защитников цитадели, войско Кадана предназначалось для молниеносных поисково-истребительных операций и не имело осадных машин. Он выслал вперед для штурма особый отряд, подобравшийся к самым стенам ползком, но хорваты вовремя заметили их и выкатили огромные камни, поубивав несколько человек. Разъяренные, как всегда, потерями, монголы прорвались необычайно близко к противнику, повсюду, в том числе и на стенах, завязались ожесточенные рукопашные схватки; они наконец смогли пробиться внутрь и привычно разграбили дома, добыв приличную поживу, но гарнизон успел отойти вглубь еще более неприступной цитадели[2393].

И только сейчас Кадан получил разведданные, подтверждавшие, что Бела одурачил его, втянув в побочную и второстепенную акцию, а сам находился где-то в другом месте. Тогда он разделил воинство на два отряда: один из них должен был довершить грабеж Сплита, а другой — обследовать подступы к Трогиру. Отряд, посланный к Трогиру, потребовал выдачи Белы, но город игнорировал ультиматум. Решив, что его опять вводят в заблуждение, Кадан двинулся дальше на юг, захватил и выпотрошил город Котор (на территории современной Черногории)[2394]. Он смог дойти даже до Шкодера (Скадара) на севере Албании, но после доклада Батыю о том, что неуловимый Бела до сих пор не найден, получил приказ идти на воссоединение с основной армией в Валахии, чтобы его не блокировали в Далмации, поскольку Батый находится слишком далеко и не в состоянии ему помочь[2395].

В апреле 1242 года Кадан совершил марш-бросок через Боснию и Сербию к месту сбора. Батый шел в Валахию южным берегом Дуная, а Орда — через всю Трансильванию, сжигая поселения и совершая особенно жестокие карательные деяния. Всюду монголам давали отпор, особенно на севере Балкан[2396]. Три армии все же соединились в Валахии. На прощание монголы «великодушно» отпустили узников, сказав им, что теперь они свободны и могут возвращаться домой, но сразу же всех цинично убили под предлогом «попыток к бегству». Придя в Болгарию, они разграбили Тарново и потрепали войска Балдуина II Константинопольского, наказав его за укрывательство куманов[2397]. Балдуин незамедлительно запросил в Константинополе подкреплений.

Затем произошли две битвы. Первое сражение, довольно банальное и незначительное, Балдуин выиграл, но Батый собрался с силами и нанес ему ответный сокрушительный удар[2398]. Батый никогда не забывал «наглых оскорблений» и мстил за поражение Балдуину, когда облагал данью Болгарию в роли хана Золотой Орды в пятидесятых годах XIII века. Наконец монголы все-таки отошли на восток через Молдавию и расположились на зиму 1242/43 года в низовьях Волги, где Батый решил обосноваться как наследник улуса отца Джучи[2399].

Монголы по праву могли гордиться своими военными успехами. Во время кампании 1236–1242 годов они прошли от Каракорума в общей сложности 16 000 миль, если учесть, что войска никогда не шли прямиком, а отклонялись и на север, и на юг русских земель, преодолевали горные перевалы и другие природные преграды, не говоря уже о зигзагах, совершавшихся для «зачистки» то одного, то другого непокорного противника.

Разорение, которому они подвергли Венгрию, ошеломляет. После 1242 года здесь разразился массовый голод, возросла смертность среди крестьянства, которое было лишено возможности выращивать продукты пропитания; по некоторым данным, от мора и поветрий людей умерло больше, чем от монгольских стрел и сабель[2400]. Заброшенные деревни, разрушенные церкви и разграбленные монастыри еще долго напоминали о монгольском нашествии. Страшные события 1241–1242 годов «времен татарского нашествия» воспринимались венграми шестидесятых и семидесятых годов XIII века с такой же болью, с какой британцы говорили о жизни «во время войны» — Второй мировой войны [2401]. Некоторые историки убеждены, что Венгрия столетиями лежала в руинах. Больше всего пострадали Трансильвания и регионы к востоку от Дуная; на западной стороне реки самые тяжелые испытания выпали на долю жителей Эстергома, но нельзя забывать, что город подвергся нападению куманов (поздние историки почему-то игнорируют это обстоятельство и всю вину возлагают на монголов)[2402]. Реальную смертность в 1241–1242 годах установить невозможно уже по той причине, что мы являемся заложниками средневековых хронистов. Тем не менее, если суммировать статистику по разоренным городам (4000 человек в Родне, 6040 в Бистрице и т. д.), данные о гибели людей в Мохи, от эпидемий и массового голода, то окажется, что смертность была на уровне 25 процентов населения, то есть полмиллиона человек. Надо учитывать также то, что немногие пленники монголов могли выжить, не говоря уже о массовых убийствах в Валахии перед уходом Батыя на Русь и о том, что большое число пленных, принуждавшихся монголами идти в бой в первых рядах, могли попасть в списки монгольских потерь. Люди, пережившие сражение, вряд ли могли долго протянуть на рационе, разрешенном захватчиками и состоявшем главным образом из кишок, ног и голов забитых животных[2403]. Большинство современных историков склонны занижать смертность, однако никто не использует цифры менее 15 процентов, что означает гибель 300 000 человек[2404].

Вдобавок, монгольское нашествие вызвало небывалую проблему миграции населения и вывоза большого числа искусных мастеров, ремесленников и вообще любых высококлассных специалистов в Монголию[2405]. Рубрук выяснил, что Бури в особенности было присуще превращать в рабов квалифицированных специалистов, привезенных из Европы, например, немцев, в серебряных рудниках и оружейных мастерских в отдаленных районах Центральной Азии. В числе важных европейских особ в лагере Батыя на Волге были золотых дел мастер из Парижа, дама из Мёца, о которой мы уже писали, сын английского аристократа и племянник нормандского епископа — все они оказались жертвами невезения, появившись в неподходящем месте и в неподходящее время[2406].

В долгосрочном плане монгольское нашествие принесло некоторую пользу лишь самому Беле, который, несмотря на разруху, сумел найти ресурсы для победной войны с герцогом Австрии Фридрихом[2407]. Монголы преподали Беле тяжелый урок, но он, в отличие от многих других вождей и прошлого и настоящего, усвоил его. Как заметил Денис Синор, «впервые она (Венгрия) поняла, о чем прежде и не догадывалась, что тщетно надеяться на помощь Запада»[2408]. Бела построил каменные замки и крепости с высокими стенами по всему королевству, и одержимость «татарами» превратила его в эксперта по монгольской проблеме, после 1242 года консультировавшего и папу Иннокентия IV[2409]. Несмотря на предательство куманов в 1241 году, он разрешил им вернуться в 1245 году и попытался соединить их с рыцарями-госпитальерами и создать главную военную опору страны[2410]. Король отказался от политики «вернуться к старым временам» в отношении баронов, пожаловал им щедрые земельные угодья, чтобы снизить остроту антагонизма и привлечь их на свою сторону. Он совершил лишь одну ошибку — передал правление Трансильванией сыну Штефану и позволил двоецарствие — пагубный эксперимент, приведший к гражданской войне в 1264–1265 годах. Великий беглец умер в 1270 году в возрасте 64 лет, признанный после 35-летнего царствования «вторым отцом-основателем страны»[2411].

Издевательство монголов над Венгрией встревожило Западную Европу, заставило задуматься о собственной участи, но внезапно Батый и его орды ушли. Опасность миновала, и Европа могла вздохнуть свободно. С тех дней и до сего времени историки не могут ответить на вопрос: что заставило монголов повернуть назад? Общепринятое «объяснение» состоит в том, что после смерти Угэдэя каждый монгол полагал своим долгом возвратиться на родину для избрания преемника. Соглашаясь с вероятностью смерти в результате отравления хана некоей дамой, а не из-за алкоголизма, более распространенной версии, ведущий русский историк написал: «Эту женщину, кто бы она ни была, следует считать спасителем Западной Европы»[2412].

Однако эта версия малоубедительна по ряду причин. Во-первых, курултай, на котором избрали Гуюка каганом, собрался лишь в 1246 году, через четыре с половиной года после смерти Угэдэя. Во-вторых, Батый не вернулся тогда в Монголию (прохлаждался, как мы знаем, на Волге), хорошо осведомленный об интригах в Каракоруме и понимавший, насколько опасно возвращаться домой (не без оснований).

В-третьих, не все старшие командиры и представители знати были вызваны в Монголию после смерти Угэдэя. Самый показательный пример — положение, в котором оказался Байджу, монгольский командующий в Ираке и западном Иране, которого Угэдэй назначил преемником Чормагана. 26 июня 1243 года Байджу на голову разбил тюрок-сельджуков Кей-Хосрова II[2413] при Кёсе-даге, несмотря на численное превосходство противника. (Якобы он прокомментировал численное превосходство сельджуков в типично монгольской пренебрежительной манере: «Чем больше их, тем больше достанется нам славы и поживы»».) В результате этого триумфа 1241–1243 годы стали для монголов такими же победными, как 1220–1222 годы; Байджу покорилась Трапезундская империя в Анатолии, и его армии смогли дойти до Сирии[2414].

Отказ монголов от идеи вторжения в Западную Европу можно объяснить и тем, что их обеспокоило обилие лесов и отсутствие больших равнин, которые могли бы обеспечить фуражом и пастбищами и конницу, и домашний скот. Будто бы даже в Венгрии монголы не могли развернуться в полную силу, потому что там имелась только пушта, Великая Венгерская равнина, единственное место к западу от Черного моря, действительно изобиловавшее травами в достаточной степени для прокорма многих тысяч лошадей. Но и здесь они были ограничены 40 000 квадратными милями в сравнении с 300 000 квадратными милями великих степей родины. Для прокорма 100 000 лошадей требуется 4200 тонн зерна и зимой и летом. Не везти же зерно за 8000 миль из Монголии? Кроме того, боевому коню нужны конюхи и табунщики, а это означает, что в армии надо набирать дополнительный персонал, и, вдобавок, лошади восприимчивы как раз к тем заболеваниям, которые провоцирует холодный и сырой климат северной Европы[2415].

Эту теорию опровергают факторы, которые обычно называются «частными» или зависящими от обстоятельств. Монголы доказали, что способны адаптировать тактические приемы и в длительной войне с китайской империей Сун, и, особенно, в завоевательных походах под началом Хубилая в Бирму, Вьетнам и Японию, хотя, за исключением покорения империи Сун, все другие кампании были безуспешными. Наполеон использовал в завоеваниях многотысячные конницы, даже немцы во время Второй мировой войны содержали миллионы лошадей на небогатых травами землях индустриальной Европы. Можно сказать, что такие сопоставления неуместны: ко времени Наполеоновских войн значительную часть Европы еще занимали пастбища, а во Второй мировой войне немцы имели в своем распоряжении железные дороги, превосходные ветеринарные корпуса и мобильный конский транспорт, чего не было у средневековых монголов. Примечательно, что военное превосходство гуннам Аттилы в набегах во Франции и Италии обеспечивала конница, и сдержала их экспансию не проблема пастбищ. Правильно было бы сделать такой вывод: проблема пастбищ и содержания лошадей безусловно сыграла «некоторую» роль в решении монголов уйти из Европы[2416].

Другая популярная теория состоит в том, что вся история с уходом монголов толкуется превратно, поскольку монголы вовсе не собирались завоевывать Западную Европу. Согласно этой версии, монголы вторглись в Венгрию только ради того, чтобы наказать Белу, приютившего куманов, и обеспечить безопасность с запада для улуса Батыя в Руси — Золотой Орды[2417]. Эта теория привлекательна своей простотой — в таком случае уход монголов не требует объяснений, — но она вступает в противоречие с массивом бесспорных исторических фактов, в частности, с тем, что монголы в тот период были безнадежно поглощены распрями. Иными словами, если Батый, без сомнения, ставил перед собой такую цель, то Субэдэй хотел всего лишь «увидеть» Атлантику. Не существует документальных свидетельств наставлений, которые Угэдэй давал своим командующим. Скорее всего, они имели условный характер, их исполнение ставилось в зависимость от обстоятельств: если завоевание Руси и востока Европы пойдет успешно, то он предоставит необходимые ресурсы и для покорения Западной Европы.

Со всей определенностью можно заметить, что решение Батыя вернуться на Волгу оттолкнуло от него Субэдэя. Полководец порвал все отношения с ним, ускакал со свитой в Монголию и открыто занял сторону Гуюка, домов Угэдэя и Толуя против Батыя и дома Джучи. Он уклонился от участия в интригах 1242–1246 годов, но присутствовал на курултае в 1246 году, избравшем Гуюка. После этого он уединился в своем родовом гнезде племени урянхайцев на восточном берегу Байкала, где и умер в 1248 году в возрасте 72 лет[2418]. Его сын Урянхатай совершил много великих дел под началом Мункэ в войне против империи Сун.

По всем свидетельствам, и Субэдэй, и Угэдэй, и Гуюк хотели завоевать Западную Европу. Карпини в 1245 году сообщал, что у Гуюка три цели: стать каганом, нанести поражение Батыю в гражданской войне, которая только что началась между ними, и заново вторгнуться в Польшу и Венгрию, подготовляя плацдарм для завоевания Германии и Италии[2419]. Гуюк заявлял, что собирается сначала напасть на Германию и располагает ценными разведданными о военном потенциале императора Фридриха. Но Карпини говорил коллеге Салимбене ди Адаму о своем убеждении в том, что действительной целью Гуюка была Италия по двум причинам: это была необычайно богатая страна, служившая, кроме того, опорной базой для «чуда мира» (не говоря уже о папе римском). Несмотря на хвалебную оценку Карпини германской военной мощи, что оправдывало выбор Италии как более легкой и доступной цели, велика вероятность того, что монголы, зная пристрастие императора к Италии, решили вцепиться в «яремную вену»[2420].

Карпини также отметил практичность и реализм Гуюка, рассчитавшего, что кампания будет длиться восемнадцать лет. Относительно шансов на успех историки всегда считали и считают до сих пор, что монголы могли бы дойти до Атлантики, но при одном условии: если Монголия будет единой и монолитной империей. Они не пощадили бы и Византию, как писал один византийский эксперт: «Преемники Чингисхана… стерли бы с лица земли как Византию, так и Латинскую и Болгарскую империи, если бы того захотели»[2421]. Вероятность похода до Атлантики была высока: монголы досконально знали особенности европейской политики, в то время как Запад все еще пребывал в полном неведении об этих людях, идентифицируя их то исмаилитами, то антихристами, то посланниками сатаны, возбудителями хаоса, ереси и анархии, сторонниками ислама, катаров, ломбардских сепаратистов, даже ударными отрядами тайного международного еврейского заговора.

Можно сказать, что на Западе не было недостатка в эмоциях, но явно не хватало благоразумия и интеллекта[2422]. Карпини утверждал, что нашел средство, как нанести поражение монголам на поле боя, но это был всего лишь пропагандистский трюк для повышения морального духа на Западе[2423]. Карпини бодрился, но его более реалистичные современники пытались понять причины, побудившие монголов уйти обратно, и многие заподозрили, что может повториться история с троянским конем греков. Матвей Парижский предупреждал, что «татары» придут снова и ничто не помешает им дойти до Атлантики[2424]. На Лионском Вселенском соборе в 1245 году один епископ высказал предположение, что война с монголами продлится тридцать девять лет — непонятно, откуда взялись эти сведения[2425].

В действительности, к 1242 году Монгольскую империю раздирали междоусобные склоки, создалась реальная угроза гражданской войны, и о вторжении в Западную Европу не могло быть и речи даже в отдаленной перспективе. Батый ушел из Европы из-за недостатка воинов и надвигавшегося конфликта с Гуюком и расположился в низовьях Волги исключительно для того, чтобы подготовиться к решающей пробе сил, которая уже казалась неминуемой.

Нехватка людей была на самом деле острейшей проблемой. После того как стало известно о смерти Угэдэя, рекруты, формально обязанные служить Гуюку и Бури, потребовали отпустить их домой, и Батый ничего не мог поделать с этим, не желая допустить даже самой малой гражданской войны в собственной империи. Мункэ отправился вместе с ними в Каракорум, увозя свой вариант антибатыйского скандала на злополучной пирушке и предпосылки будущей междоусобицы[2426]. Именно тогда Батый проявил себя как зрелый политик. Возможно, он и был посредственным полевым командующим, но превосходно владел искусством дипломатии и интриг. Еще до смерти Угэдэя Батый, готовясь стать ханом Золотой Орды, замыслил укрепить свои позиции, набирая союзников среди русских князей, и преуспел в этом, оказавшись неплохим психологом.

Александр Невский, не полюбившийся новгородским боярам, на два года исчез из города после победы над шведами на Неве, и спешно был призван обратно, когда на Русь напали тевтонские рыцари, захватившие Псков, находящийся западнее Новгорода[2427]. Репрессировав прогерманскую клику в Новгороде, Невский сразился с рыцарями и их союзниками на льду Чудского озера 5 апреля 1242 года. Численность воинств с обеих сторон была невелика: тевтонская армия состояла в основном из шведских и литовских добровольцев и ста рыцарей. Александр Невский одержал полную победу, хотя Суздальская хроника приписывает реальный вклад в успех русской рати его брату Андрею[2428]. В сражении погибли всего около двадцати рыцарей («вряд ли это доказывает какую-либо грандиозность битвы» — ехидничал один историк-скептик), и в действительности не было особенно больших жертв, когда германская армия провалилась под лед, не выдержавший веса закованных в железо рыцарей[2429]. Русские националисты, как, например, митрополит Кирилл в «Жизнеописании Невского», возвысили не более чем сшибку до уровня одной из величайших битв всех времен. Советская пропаганда закрепила это ложное клише, которое сохраняется и поныне[2430]. Невского занесли в число самых великих национальных героев русской истории, а православная церковь канонизировала его за непреклонность в игнорировании зазываний вселенского Ватикана, стоицизм и самоотречение в повиновении монгольскому режиму.

Реальный исторический Александр Невский, в отличие от легендарного героя, изображенного в русской мифологии, был скользкой и вероломной личностью. Самой примечательной деталью битвы на Чудском озере было то, что при Александре Невском находились послы Батыя в качестве военных советников. Конечно, тевтонская угроза была главным фактором, заставившим его сблизиться с монголами[2431]. Но его отношения с монголами всегда отличались двойственностью и двуличием; своекорыстно и нещадно наш герой во главу угла ставил свои амбициозные политические цели, этим и объясняется его безусловная верность Батыю и преемникам хана[2432].

Батый вознаграждал его тем, что поддержал в борьбе с братом Андреем, который добивался религиозного сближения с Римом. Монголы сурово обходились с теми, кто «путался» с Ватиканом, считая его «мозговым центром», сосредоточием реальной власти на Западе. Когда великий князь Ярослав, отец Александра, как им показалось, замыслил отказаться от русского православия и подчиниться папству, монголы его отравили, хотя источники расходятся во мнениях относительно того, кто «заказал» убийство — Батый или Дорегене, вдова Угэдэя[2433]. После смерти Батыя у Александра Невского особенно теплые отношения сложились с новым ханом Золотой Орды Сартаком (будто бы они стали «андами», побратимами), принявшим христианскую веру. Если даже Сартак и был отравлен своим дядей Беркэ, сменившим его и принявшим ислам, Александр Невский продолжал дружить и с ним. В обоих случаях — по отношению к отцу и побратиму — Александр Невский действовал как человек, не позволявший эмоциям вмешиваться в «реалполитик»[2434].

Смерть Угэдэя означала и смерть Монгольской империи, создать которую так стремился Чингисхан, хотя ее структура формально существовала до конца пятидесятых годов XIII века. Гуюка избрали ханом лишь в 1246 году; проволочка была вызвана четырьмя обстоятельствами. Во-первых, его матери, регентше Дорегене, потребовалось определенное время для формирования «группы поддержки»; во-вторых, не было никакой ясности в отношении намерений Батыя, в то время как Субэдэй тщетно пытался исполнять роль посредника и примирить Батыя и Гуюка; в-третьих, по всей Монголии распространялись слухи о насильственной смерти и отравлении Угэдэя; в-четвертых, все шаманы единодушно заявляли о нежелательности раннего избрания, которое может вызвать нежелательные события[2435].

На протяжении четырех с половиной лет регентства Дорегене и ее ближайшая подруга (прежде служанка) Фатима из Хорасана вершили кровавые расправы с действительными и потенциальными противниками, арестовали Тэмуге, брата Чингисхана, и казнили всех его главных сторонников. Но регентша так и не смогла преодолеть препятствие, которое создавали для нее Годан[2436], второй сын Угэдэя, которого Чингисхан персонально избрал преемником Угэдэя, и Ширамун, внук Угэдэя, избранный преемником самим Угэдэем: оба они имели больше прав на ханский престол, чем Гуюк.

Годан не доверял милостям Дорегене и создал параллельную администрацию в бывшем Каракитае, куда перебрались все бывшие министры Угэдэя, уволенные регентшей, в том числе Чинкай и оба Ялавачи. Дорегене объявила, что кандидатуры Годана и Ширамуна нелегитимны: один — слишком молод, а другой — болен, это был явный блеф, поскольку у ее любимца Гуюка со здоровьем дела обстояли еще плачевнее[2437].

Она не дожила до того дня, когда ханом в 1246 году избрали Гуюка, а после ее смерти Гуюк фактически отменил постановления регентши. Он вернул опальных министров и казнил фаворита матери Абд ад-Рахмана, откупщика, которому она пожаловала концессии на сбор налогов в Китае. Когда Годан умер при странных и вызывающих подозрения обстоятельствах, Гуюк предал Фатиму суду, обвинив в том, что она подстроила его смерть колдовством, и в сущности убил ее, приказав бросить в реку, зная, что она не умеет плавать. Он также предал казни Тэмуге[2438].

Гуюк всячески выказывал пренебрежение к прошлому Монголии, заявив, что Угэдэй не обладал в достаточной мере твердым и жестким характером и проявлял слабость по многим ключевым проблемам. Авторитарное умонастроение было в нем настолько сильно, что он разослал всем самодержцам Европы безапелляционное требование подчиниться и исполнять его волю (тем не менее у него и сейчас находятся академические апологеты)[2439]. Батый объявил избрание Гуюка незаконным на том основании, что его, высокопоставленного монгола, не было на курултае, хотя его присутствие было необходимо для того, чтобы решения собрания стали обязательными для исполнения. Гуюк попытался обхитрить Батыя, провозгласив крестовый поход против Запада, но Сорхахтани, вдова Толуя, прилежно информировала его обо всем, что происходит в Каракоруме, и заговор расстроился[2440]. Назревала реальная гражданская война, когда Батый и Гуюк в 1248 году двинулись навстречу друг другу. Когда Батый форсировал реку Или, а Гуюк уже дошел до Бешбалыка, Гуюк внезапно умер; обычно ссылаются на слабое здоровье (хана замучили колики) и алкоголизм, но не исключается и вариант отравления, инспирированного Сорхахтани[2441].

Затем последовали еще три года регентства, когда ханский трон принадлежал Огул-Гаймыш, на редкость глупой женщине. Тем временем Сорхахтани, изображенная Рашидом ад-Дином как самая умная женщина в мире, подспудно готовила почву для восшествия на престол Мункэ (старшего сына Толуя). Она поддерживала добрые отношения с Батыем, которые установились еще в то время, когда она помогала ему при режиме Гуюка, и окрепли на основе общей с Сартаком, сыном Батыя, приверженности к несторианскому христианству[2442].

В 1251 году при активной поддержке Батыя каганом был избран Мункэ. Это был очень серьезный правитель, первый после Чингиса не подверженный алкоголизму хан, и при нем завоевания вновь стали приоритетными.

Западная Европа его не интересовала, возможно, по той причине, что ему не хотелось идти проторенными Батыем дорогами, и он всю свою энергию направил на войну с империей Сун. Но и ему была свойственна неизменная монгольская привычка «кровопускания». Он казнил бывшую регентшу Огул-Гаймыш, а также и Бури, чтобы доставить удовольствие Батыю, так и не забывшему его оскорбительные реплики на пирушке в 1240 году. Огул-Гаймыш присоединилась к заговору с целью убить Мункэ и возвести на трон Ширамуна, и в этом заговоре, как оказалось, участвовали многие монгольские княгини. Из этих женщин признания выбивали горящими палками, а Мункэ и его сторонники употребили заговор в свою пользу[2443].

Выяснилось, что и Ширамун участвовал в интриге, но Мункэ не стал его казнить, а отослал на фронт в Китай, где армией командовал брат кагана Хубилай. Однако война лишь отсрочила исполнение смертного приговора. Ширамун не погиб в сражениях, но его убили весной 1258 года, когда Мункэ лично прибыл на юг, чтобы возглавить кампанию против сунцев. Все триста или около того ближайших сподвижников Ширамуна были казнены после попытки совершить переворот[2444].

В 1259 году Мункэ умер от холеры или дизентерии, фактически во время военной кампании[2445]. Его смерть положила начало распаду единства империи, хотя Золотая Орда была независимой во всем, кроме названия, с 1242 года. Два курултая, собиравшихся раздельно, но одновременно, избрали двух великих ханов. Победителем стал Хубилай, сразу же основавший династию Юань в объединенном Китае в 1279 году.

Империя раскололась на четыре части. Помимо Китая Хубилая и Золотой Орды, доминировавшей в России еще двести лет, возникли ханство Джагатая в Центральной Азии (отдельные регионы современных Монголии, России, Индии, Китая, Пакистана, Афганистана, Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана и Казахстана)[2446], а также ильханат, основанный в 1256 году Хулагу, братом Мункэ, и включавший Восточную Турцию, Иран, Ирак, Азербайджан, Грузию, Армению, Западный Афганистан, Юго-Западный Пакистан и некоторые районы современного Туркменистана[2447]. Всего лишь через тридцать лет после смерти Чингисхана его могущественная империя развалилась на четыре ханства, которым была уготована различная участь. Лишь благодаря гению и талантам Чингисова сына Угэдэя могло так долго простоять это величественное государственное строение.

Заключение <empty-line/>

Чингисхан — величайший завоеватель мира. Чингисхану и его сыновьям покорились народы от Адриатики до Тихого океана. Монголы дошли до Австрии, Финляндии, Хорватии, Венгрии, Польши, Вьетнама, Бирмы, Японии и Индонезии. Монгольская империя простиралась от Персидского залива до Северного Ледовитого океана. В сфере монгольского влияния оказались даже малийцы Западной Африки. Империя монголов занимала земное пространство в двенадцать миллионов квадратных миль — это соизмеримо с Африкой и больше Северной Америки; к примеру, Римская империя по размерам не превышала полтерритории современных континентальных Соединенных Штатов Америки. К 1240 году монголы завоевали большую часть «познанного» мира, и уже ко времени смерти Чингиса в 1227 году им принадлежало более половины этого мира[2448]. Численность людей, проживающих на территориях, управлявшихся монгольской империей на пике ее экспансии, в наши дни составляет три миллиарда из семимиллиардного населения планеты.

Создал мировую империю человек, возникший, казалось, из небытия. Этот феномен сравним, пожалуй, лишь с событием, произошедшим, правда, в иной сфере: пришествием Иисуса из Назарета. Чингис не мог опереться на какие-либо социально-культурные традиции или примеры: хотя вокруг и были могущественные степные царства и народы, он даже не знал об их существовании[2449]. Александр Великий имел в своем распоряжении отлаженную военную машину, созданную отцом Филиппом Македонским; Юлий Цезарь мог воспользоваться благами трехсотлетнего римского военного превосходства; Наполеон всегда мог обратиться к наследию великих полководцев прошлого Конде и Тюренна, Французской революции, к ее практике массовой мобилизации людей.

В сущности, Чингис должен был создавать собственную социально-политическую и военную традицию и на ходу решать множество проблем. Его военные и административные таланты дополнялись исключительными способностями разбираться в человеческой психологии и характерах. По-разному можно оценивать этот факт, но нельзя не признать того, что кочевник-Чингисхан, применив прорыв в тактике и технике ведения войн, прежде всего боевое мастерство конных лучников, успешно подчинил себе цивилизованные общества, заставив их платить дань и подати. В особенности поражает то, что сделано это было фактически безграмотным человеком, не имевшим доступа к элементарным познаниям рода людского[2450]. К примеру, Александра воспитывал Аристотель, один из величайших умов всех времен, Цезарь получил самое лучшее образование, какое только мог позволить себе богатый римлянин, Наполеон испытал на себе влияние Просвещения и романтизма, Руссо и Вольтера.

Теоретически менталитет Чингиса, примитивного кочевника, не был искажен расовыми или религиозными предрассудками, и он живо интересовался письменностью, литературой, поучениями мудрецов. И не случайно, видимо, в буддистской историографии Чингиса и Хубилая назвали наследниками Ашоки[2451]. Чингис очень скоро понял, что многого добьется сотрудничеством с чужеземными культурами. Он был лишен присущей Субэдэю ограниченности в понимании тех преимуществ, которые дают познания Китая и ислама, если даже они раздражают монгольских пуритан, чем доказал склонность к прагматизму[2452].

В его образе мыслей и поступках никогда не было одномерности и однозначности. Это была необычайно амбивалентная и сложная натура. В ней сочетались консерватизм и новаторство, приверженность к старым обычаям и традициям и тяга к новизне, одержимость мировой империей и ностальгия по кочевому образу жизни, квазинационалистическое желание создать монгольское государство «одной нации» и упорное стремление к тому, чтобы править по принципу «разделяй и властвуй», выраженное в одном из поздних афоризмов: «Народы, покоренные на разных берегах озера, и должны управляться на разных берегах озера»[2453].

Если выражение «великий человек» уместно в историческом контексте, то оно применимо и к Чингисхану. Возможно, его величие проявляется и в самой большой численности потомков, произошедших от одного человека, за всю историю мира. Генетики недавно установили, что около 0,8 процента населения Азии имеют идентичные Y-хромосомы, что указывает на вероятность общего предка, жившего в период около 1000 года нашей эры. Это также может означать, что около 0,5 процента населения земного шара имеют общего предка, у которого таким образом насчитывается 16–17 миллионов потомков[2454]. Исследование, проведенное другими генетиками, свидетельствует, что монгольская ДНК попала в кровь пакистанских хазарейцев около 1300 года. Мало того, еще шесть народов, в том числе и турки, проявляют аналогичные признаки генетического смешивания с монголами, чьи солдаты, побеждая, оплодотворяли женщин на завоеванных территориях. В уйгурах обнаружено 50 процентов монгольских генов, в узбеках — 39 процентов, а в турках — только 8, что указывает на снижение монгольской наследственности в западном направлении, как и следовало ожидать[2455]. Доступность огромного числа женщин Чингисхану и его сыновьям, как никаким другим индивидам в Азии, позволяет предположить, что этим загадочным прародителем был именно Чингисхан. Когда заходит речь о детях Чингисхана, то обычно фигурирует цифра 32. Если исходить из того, что каждое чадо произвело на свет по шестнадцать душ, и принять во внимание тот факт, что по мере упадка империи и снижения доступности женщин, арифметически уменьшалось и количество детей из поколения в поколение, то и тогда за триста лет можно насчитать появление шестнадцати миллионов человек. То есть к середине XVI века. Из-за высокой детской смертности, войн и эпидемий этот итог был получен не в XVI, а в конце XX века[2456].

Как бы то ни было, эта теория не получила широкого признания. Разница в пару веков между датами жизни Чингисхана и предполагаемого прародителя, возможно, и объяснима, но и без того возникает слишком много неопределенностей, не позволяющих утверждать что-либо с уверенностью без ДНК-теста самого великого хана. Школа «Чингисхан — отец всех нас» доводит до крайностей (некоторые могут сказать reductio ad absurdum[2457]) концепцию истории с точки зрения роли в ней «великого человека».

Для любого историка непомерное возвышение личности неприемлемо и обманчиво. Энгельс говорил, что великие люди появляются, когда этого требует социально-экономическая ситуация. Аргумент окольный, так как единственным признаком того, что социально-экономическая ситуация требует вмешательства великого человека, служит появление такого человека[2458]. Впервые об этом написал Монтескье в XVIII столетии:

«Не случай правит миром. Спросите римлян, которым постоянно сопутствовал успех, пока они руководствовались неким планом, и которых непрерывно преследовали неудачи, когда они поступали иным образом. Существуют общие причины, моральные и материальные, действующие в любой монархии, возвышающие ее, поддерживающие и низвергающие ее. Все случайности управляются этими причинами. И если случайность одной битвы — то есть частная причина — разрушает государство, значит, некая общая причина создала необходимость того, чтобы государство рухнуло вследствие данной частной битвы. Одним словом, общая тенденция несет в себе все частные случайности»[2459].

Простите, месье Монтескье, но вся жизнь Чингиса подтверждает, насколько велика роль случайности и непредвиденных обстоятельств. Исторической случайностью можно назвать то, что в его молодости началась рушиться старая монгольская конфедерация, и люди потянулись к нему как харизматичному лидеру, а не претенденту на ханский трон среди других вождей и собственных братьев. Он не принадлежал к старшему монгольскому роду и мог основать собственную династию и форму деспотизма, не навязанную традицией. Ранняя смерть отца избавила его от необходимости ждать своего звездного часа, подобно Марку Аврелию, двадцать два года пребывавшему в роли помощника императора Антонина Пия. По воле случая его не убили в сражении, и он не погиб от заразной болезни. Перечислять непредвиденные обстоятельства можно без конца[2460].

Не желая соглашаться с тем, что великие люди творят историю, и ввиду явного отсутствия в Монголии конца XII века «социально-экономических» потребностей в них, некоторые авторы решили объявить климат ключевым фактором возвышения Чингисхана. Климатический детерминизм — идея старая, исходящая от Монтескье или даже от Ибн Хальдуна, арабского историка и философа XIV века[2461]. В данном случае более уместна ссылка на Монтескье, ненавидевшего монголов и считавшего, что вся Азия неизлечимо поражена деспотизмом и рабством и первопричина всему этому — климат[2462]. Климатические теории на монгольскую тему, помимо детерминизма Монтескье, можно разделить на пять категорий.

К первой категории следует отнести общую идею, по обыкновению нечетко выраженную и обоснованную, о том, что климат и стихия степей порождают особый тип стойких и выносливых людей. Эта концепция прежде всего ассоциируется с русским историком Львом Гумилевым. Размеры пастбищ и травостоя для прокорма домашнего скота определяются колебаниями солнечной активности. Критический столб воздуха — Гумилев называет его «транстропическим максимумом» — вызывающий циклоны и дожди, мог уйти из степей вследствие солнечной активности, переполняя Каспий и обезвоживая Арал[2463]. Каким-то образом это связано с «пассионарностью» — уровнем активности, необходимым человеку для экспансии. По Гумилеву, все этносы проходят через фазы рождения, развития, кульминации, инертности, надлома, воспоминаний. Национальная «пассионарность» в «акматической» (то есть кульминационной) фазе побуждает к завоеваниям. Согласно Гумилеву, в его время в этой фазе находился арабский мир, в конце XII века монголы переживали наивысшую степень биоэнергетики[2464].

Кому-то эти теории могут показаться метафизикой и мистикой. Безусловно, другие варианты концепций попроще и понятнее. Климатическая теория объясняет все тем, что засушливость степей вынудила монголов отправиться на завоевание мира, хотя засуха привычнее для кочевников, чем для оседлых народов, которые не могут с такой же легкостью собрать пожитки, погрузить на телеги и двинуться в путь[2465]. Самый оригинальный вариант этой теории состоит в том, что монголы высвободились из замкнутого круга бытия вследствие снижения интенсивности ветра и песчаных бурь[2466]. Засухи и обезвоживание всегда угрожали степям; вытеснение пастбищ пустынями оборачивалось тяжелыми последствиями для кочевников[2467].

Согласно третьей концепции, ключевым фактором было похолодание и усиление северных ветров. Некоторые эксперты утверждают, что цзиньский Китай в 1211–1234 годах стал жертвой необычайных холодов, и холодные погодные условия по всей Северной Евразии в двадцатых годах XIII века в целом способствовали понижению сопротивляемости монгольскому нашествию. Авторов этих интерпретаций обвиняют в пренебрежении географическими нюансами. К примеру, экстраполируя условия Аляски и Швейцарии на Монголию и Китай, они не принимают во внимание меридианные различия. Например, если в Гренландии в период 1180–1210 годов было холоднее, чем обычно, то в Северной Скандинавии было теплее в 1160–1190 годах[2468]. Четвертый вариант разъяснений сосредоточивается на повышении влажности, в результате чего повысилась продуктивность пастбищ, увеличилось поголовье лошадей и значительно возрос потенциал для чужеземных походов. Согласно мнению узкого круга знатоков древесных годичных колец, в 1211–1230 годах в Монголии были самые прохладные и влажные климатические условия, что благоприятствовало росту трав, возрастанию поголовья домашнего скота и численности населения[2469].

Среди климатических аргументов наиболее здравыми представляются те из них, которые рассматривают климатический фактор как повседневное и вспомогательное обстоятельство и различают условия необходимые и достаточные. Ведущий монголовед Оуэн Латтимор, например, соединил «неоклассическое» представление о том, что монголы вышли за пределы Монголии вследствие экологических и климатических факторов, с «полуклассической» теорией о том, что интенсивное земледелие и переход от охоты и собирательства к пастбищному скотоводству вызвали опустынивание и климатические изменения[2470]. Следуя примеру американского климатолога Элсуорта Хантингтона, Латтимор совместил климатическое и циклическое толкование исторического процесса. Это представляет интерес по двум причинам. В пятидесятых годах XX века сенатор Маккарти зачислил Латтимора в ряды «красных», хотя взгляды ученого были далеки от ортодоксального советского марксизма, доказывавшего линейное историческое развитие от первобытного общественного устройства к рабовладению, феодализму и капитализму. Циклические концепции исторического процесса ассоциируются с именами Макиавелли, Вико, Гиббона, Ницше, Шпенглера и Арнолда Тойнби, и они обычно относятся к политическим взглядам правых.

Исторические спирали Латтимора сложны. По его мнению, утверждать, что Чингисхан появился, подобно молнии, из «ниоткуда», значит искажать историю степей. С другой стороны, монголы не были повторением сюнну (хунну) и более ранних кочевников, и в этом смысле Чингисхана можно считать «явившимся» из неизвестности и пустоты, потому что он и для истории стал «открытием», новью[2471]. Марксистские заимствования Латтимора идиосинкразические и эклектичные. Аналогичная тенденция «подобрать и смешать» просматривается и в трудах Гумилева. Он говорит нам сначала об «исторической необходимости унификации степей»[2472] («Почему?» — спросим мы), а затем добавляет, что никакой исторической необходимости не было в том, чтобы одержал верх Чингис, на его месте мог оказаться Джамуха, кереит или найман, в чем и проявляется действие случайности и непредвиденного обстоятельства. Гумилев склонен приумножать причинность, указывая, что вследствие особенностей климата монголы охотились и на копытных животных, и на хищников — даже волки боялись их свирепых собак и орлов[2473].

Наконец, нельзя обойти вниманием попытки связать с климатом формирование людей особого психологического склада — и здесь сказывается влияние Монтескье. Например: «Этот климат (степей) формирует тип человека, необычайно жесткого, обладающего почти сверхъестественной выносливостью и стойкостью, настороженного, но приспосабливающегося к любым условиям и не склонным к метафизическим размышлениям»[2474].

Следует отметить два момента. Во-первых, широко распространена оппозиция идее приписывать все достижения гению Чингисхана. Во-вторых, попытки увязать происхождение монголов с климатом обречены на то, чтобы завести нас в тупик: они не подтверждаются свидетельствами, противоречивы и опровергаются конкурирующими теориями, происходящими из того же источника. Простое соотношение монгольской экспансии и климата некорректно и требует дополнительных факторов для того, чтобы оно звучало убедительно и бесспорно[2475].

История о монголах и климате примечательна еще одной деталью. Нашествие монголов привело к разорению и забвению прежде возделываемых земель, которые постепенно зарастали лесами, а массовое отстреливание людей, мор и эпидемии способствовали интенсификации этого процесса. Таким образом, по некоторым оценкам, в атмосфере было ликвидировано 700 миллионов тонн углерода — достаточно для того, чтобы нейтрализовать вред от загрязнения воздуха техникой, использующей бензин в современном мире в годовом исчислении[2476]. Можно сказать, Чингисхан и его сыновья заслужили того, чтобы их занесли в разряд «красных» за пролитую людскую кровь и в разряд «зеленых» за леса, хотя и не ради чистой экологии они опустошали земли.

Самая горячая монгольская тема — массовость злодеяний, совершенных в мире за сорок лет после 1206 года. Здесь мы встречаемся с гигантскими расхождениями в оценках, которые трудно согласовать даже при большом желании соблюсти объективность и баланс. Авторов, пишущих о Чингисхане, легко разделить на два лагеря: одни обвиняют, другие ищут оправдания для реабилитации. Одна школа знатоков готова возложить на монголов вину за любое известное военное преступление, другая когорта экспертов более склонна к тому, чтобы изображать их предвестниками международной безопасности и мира во всем мире, допустившими некоторые эксцессы, достойные сожаления. Один историк договорился до того, что возложил на Чингисхана ответственность не только за реконкисту испанцев против мавров, но и за массовые убийства ацтеков и инков в конце XV века. Монголы якобы приучили к немилосердной жестокости ислам, от мусульман она передалась крестоносцам, затем в Испанию, а оттуда после вояжа Колумба и открытия Америки — в Новый Свет: «Страшная участь ацтеков и инков… в конечном счете порождена Чингисханом»[2477]. Примечательно и другое мнение на этот счет: «Беспощадная жестокость привнесена в ислам крестоносцами»[2478].

Особняком стоит группа экспертов, не только нивелирующих зло нашествия монголов, но и пытающихся преподнести их в позитивном свете. Эти авторы подчеркивают просвещенное отношение монголов к женщинам, неприятие ими (в основном) пыток, их особую роль в распространении культуры и искусств, даже находят причастность монголов к зарождению истоков Ренессанса[2479]. Конечно, можно сделать любые выводы на основе квазигегельянского принципа, предполагающего, что в мире все взаимосвязано. Однако вышеуказанные допущения представляются совершенно нереальными, надуманными и притянутыми за уши. Современный разброд во взглядах на монгольское нашествие, в общем-то, является продуктом противоречивого отношения к монголам в Англии XIII века. Матвей Парижский видел в них Гога и Магога, вышедших из дремотного состояния, демонов из Тартар, прислужников самого Сатаны. Для францисканского великого мыслителя Бэкона[2480] они были представителями триумфа науки и философии над невежеством[2481].

Не подлежит опровержению то, что Чингисхан и его монголы виновны в гибели миллионов людей. Приводились самые разные обоснования террора и жестокости. Монголы-де пытались привить ограниченный степной менталитет всему миру; они воспринимали как богохульство любое сопротивление их божественной миссии; они ненавидели и боялись городов, обнесенных стенами, и не могли сдержать свою ярость, когда их захватывали; жестокость была самым действенным средством, предостерегавшим покоренные народы от нанесения «ударов в спину»[2482]. Самое простое объяснение политики «сдавайся или умирай» заключается в том, что монголы не любили нести потери, и для них наилучшим сценарием битвы была капитуляция противника, сохранявшая жизнь воинам. Этим простым обстоятельством объясняется, в частности, тот факт, что не подверглись чересчур суровым наказаниям почти все города, сдавшиеся на милость победителя без какого-либо, даже символического сопротивления[2483].

Поскольку одним из самых распространенных был и остается образ Чингисхана-деспота, оставлявшего после себя горы черепов, закономерно задаться вопросом: сколько же людей погибло во время монгольских завоеваний? Дать ответ на этот вопрос чрезвычайно трудно по ряду причин. Древние и средневековые хроники обыкновенно приумножают статистику, нередко в десять раз, поэтому мы не можем на них полагаться; с другой стороны, современным историкам присуща прямо противоположная склонность к тому, чтобы «понижать» числовые значения с тем, чтобы продемонстрировать академический скепсис. Относительно верная оценка утрат человеческих жизней возможна лишь при наличии данных о численности населения, но средневековые переписи ненадежны. Наконец, расчеты военных потерь в Средние века тоже могут быть обманчивы; эксперты не могут прийти к единому мнению даже в отношении реальных потерь во Второй мировой войне.

Начинать, очевидно, надо с двадцатитрехлетней войны Чингисхана в цзиньском Китае, самой тяжелой, самой продолжительной и самой гибельной кампании, если оценивать ее с учетом численности смертей. Какова была численность населения в цзиньском Китае в 1211-м и в 1234 году, когда войну с триумфом закончил Угэдэй, преемник Чингисхана? Перепись населения в Китае, проведенная Елюем Чуцаем в 1236 году, дает нам следующие показатели: 1 730 000 дворов и восемь с половиной миллионов жителей. По данным переписи населения в империи Цзинь прежде (1207–1208 годы) было 7 684 438 дворов и 45 816 079 жителей[2484]. Перепись, проведенная еще раньше, в 1195 году, насчитала 58 834 711 человек[2485].

Приведенные цифры свидетельствуют о катастрофическом уменьшении численности жителей, но огромное расхождение в данных разных лет предполагает вероятность ошибки или заблуждений. На этот счет имеются различные толкования, и, похоже, все они обоснованные. Избежало переписи множество людей, прятавшихся в лесах и горах; сами монголы вывезли домой десятки тысяч мастеров; немало китайцев эмигрировали в Юго-Восточную Азию или по крайней мере в китайскую Сун, убегая от монголов[2486]. Не исключено, что многие китайцы не были учтены в тех районах, где хозяйничали монголы, превратившие их в рабов. Детей обычно не включали в отчеты, исходя из высокой детской смертности. Однако главной причиной могла быть чиновничья некомпетентность и бюрократизм. Чиновники ленились, избегали рутины, составляли вымышленные или сфабрикованные отчеты, иногда сознательно занижали сведения, чтобы не дать повода для повышения налоговых квот[2487]. При оценке численности населения в средневековом Китае необходимо учитывать столь великое множество факторов, что любые предположения будут носить субъективный характер.

И эта проблема относится не только к монгольской эпохе. Один видный синолог пришел к выводу, что в зависимости от метода или модели расчета население Китая в 1600 году могло быть и 66 миллионов, и 150 миллионов, и 230 миллионов человек[2488]. Согласно «грамотной оценке», население Китая после завоевания монголами империи Сун в 1279 году могло быть в пределах 110–150 миллионов человек, включая 80–100 миллионов обитателей юга бывшей Сун, питавшихся преимущественно рисом «чампа»[2489].

Степень влияния монгольских завоеваний на уменьшение численности населения в Китае, возможно, в прошлом и преувеличивалась, но тем не менее она была существенной. Можно ли ее считать значительной? Проблема состоит в том, что разные эксперты дают разные ответы на разные вопросы. Некоторые из них предпочитают давать оценку уровням смертности за весь период монгольского господства на Дальнем Востоке с 1206 по 1368 год. Другие эксперты суммируют число погибших в войнах Чингисхана, Хубилая и Тамерлана. Не располагая данными научной демографии, мы можем делать некоторые выводы на основе других китайских военных катаклизмов с масштабами опустошения, равноценными монгольскому нашествию, не забывая, конечно, о том, что оценки утрат тоже могут быть спорными. Два очевидных аналога монгольскому вторжению 1211–1234 годов — это восстание Ань Лушаня против династии Тан в 755–763 годах и великое Тайпинское восстание крестьян в 1850–1864 годах. По некоторым оценкам, в результате восстания Лушаня погибли 36 миллионов человек, хотя китаеведы называют эту цифру абсурдной[2490]. Общепринято иное число жертв — 26 миллионов. Если мы сократим эту цифру вдвое, проявляя здравый скептицизм и благоразумие, то и тогда число жертв восстания будет огромное — 13 миллионов человек за семь лет войны[2491]. Тайпинское крестьянское восстание тоже привело к многочисленным жертвам — по некоторым оценкам, до 100 миллионов человек, хотя опять же, по мнению одного авторитетного синолога, оно унесло жизни менее 20 миллионов человек, и эту цифру принято считать консервативным минимумом[2492]. От двадцати до тридцати миллионов жертв Тайпинского восстания, длившегося четырнадцать лет, и 26 миллионов погибших в результате семилетнего восстания Ань Лушаня можно принять за основу при оценке смертельных итогов двадцатитрехлетнего конфликта монголов с империей Цзинь. В качестве примечания можно добавить, что 27 миллионов человек было убито в китайско-японской войне 1937–1945 годов.

Одним словом, любая продолжительная война в Китае приводит к массовой гибели людей. Но, помимо войн, происходили и природные катаклизмы, которые вряд ли в деталях могли описать хронисты XIII века. Желтая река, на берегах которой не раз сражались воины Чингисхана и Цзинь, унесла жизни от одного до двух миллионов в 1887 году и от 500 до 700 тысяч человек в 1938 году, и только лишь за один 1931 год Китай в результате наводнений потерял от 2 500 000 до 3 700 000 человек[2493]. Современная статистика игнорирует многие трагические итоги военных конфликтов недавнего прошлого. По последним данным, японцы в 1941–1945 годах убили 30 миллионов филиппинцев, малайцев, вьетнамцев, камбоджийцев и бирманцев, и если это правда, то окажется, что Вторая мировая война унесла жизни не 75–82 миллиона человек, как это принято считать сейчас, а свыше 100 миллионов[2494]. Даже Тридцатилетняя война в цивилизованной, предположительно, Европе (1618–1648 годы) сократила население Германии с 21 миллиона до 13 миллионов человек, погубив в общей сложности одиннадцать с половиной миллионов человек (рождаемость едва компенсировала смертность)[2495]. Смертность в Конго короля Леопольда в 1885–1908 годах составляла по меньшей мере десять миллионов человек, а, возможно, и 22 миллиона[2496]. (Надо заметить, что дети, рожденные в военные годы, зачастую не регистрировались, исходя из того, что они могут не выжить, а в Средние века детская смертность была очень высокой.)

Все это — привходящие свидетельства ужасающего числа смертей в Китае в 1211–1234 годах — тридцати миллионов человек — в целом общепризнанного трагического итога, составляющего около 7,5 процента населения земного шара в то время[2497]. К 30 миллионам погибших в Китае мы должны прибавить по крайней мере еще семь с половиной смертей в кампаниях против Хорезма в 1220–1222 годах и в Европе в 1222–1223 и 1237–1242 годах. Что касается Хорезма, мы можем только гадать: не существует более или менее достоверной информации о населении средневекового Ирана[2498]. Мы располагаем лишь хрониками и сообщениями путешественника Ибн Баттуты, относящимися к первой половине XIV века[2499]. Некоторые авторы с готовностью соглашаются с фантастической арифметикой жертв: в Мерве — 1 300 000, в Герате — 1 600 000, в Нишапуре — 1 750 000, хотя для всех должно быть очевидно, что хронисты в каждом случае добавляли еще один «ноль», в десять раз увеличивая число погибших. Этим историкам приходится доказывать, что Чингисхан убил в Хорезме 15 миллионов человек (возможно, в три раза больше реальной численности населения), а Иран смог восстановить домонгольскую демографию только лишь в середине XX века[2500].

На основе заслуживающих доверия сведений и мнений можно заключить, что человеческие жертвы в этой войне были большими, но не запредельными. Население Ирана, возможно, уменьшилось с пяти миллионов до 3,5 миллиона человек, а Афганистана — с 2,5 до 1,75 миллиона человек. Следует, видимо, отнести к историческим гиперболам утверждения о том, что Русь потеряла половину населения; гораздо ближе к истине предположения, согласно которым население Руси уменьшилось с 7,5 до 7 миллионов человек[2501]. Таким образом, в результате монгольского нашествия на Русь и Восточную Европу погибло около миллиона человек. Если мы суммируем данные обо всех жертвах монгольских войн — на Руси, в Восточной Европе, в империи Хорезма и в Китае, а также в результате малых войн Чингисхана — то получим итоговую цифру 37,5 миллиона человек[2502].

Колоссальные людские потери отчасти объясняются политикой «сдавайтесь или умрите» и упорным сопротивлением населения, оболваненного правителями и не знавшего, что его ждет и как ему поступать. Кровожадного душегуба из Чингисхана сделали прежде всего исламские историки, считавшие монголов «пособниками Сатаны», игнорировавшие злодеяния и массовые убийства, совершенные мусульманами, в особенности Джелал ад-Дином. Гиперболизации образа кровопийства способствовали и сами монголы, распространяя истории о своей жестокости в надежде на то, чтобы застращать врага и вынудить его капитулировать без битвы. Не существует свидетельств о бессмысленной психопатической жестокости Чингисхана; все его поступки осмысленны и целенаправленны[2503]. А цели его никоим образом не были связаны с намеренной демонстрацией изуверства при грабеже, что было свойственно кочевникам в прошлом; он стремился завоевать мир во имя Тенгри, создать империю, в которой монголы будут собирать дань и наслаждаться плодами завоеваний, сохраняя традиционный образ жизни, столь милый сердцу Чингисхана[2504].

Поскольку для Чингисхана роль завоевателя мира была самоочевидной, то не было и необходимости в том, чтобы насаждать враждебность в отношениях с покоренными народами или доказывать их неполноценность, то, что они — недочеловеки. Он на удивление не испытывал никаких расовых или религиозных предубеждений и отличался веротерпимостью. Нападки современников были обыкновенными пропагандистскими атаками, рассчитанными на то, чтобы возбудить ненависть к интервентам, компенсировать психологическую травму, нанесенную поражениями, либо безграмотными попытками разъяснить не поддающийся обыкновенному разумению феномен с Востока[2505].

Отчасти сами монголы повинны в том, что о них создалось малоприятное впечатление. С самого начала о них пошла дурная слава, как о людях коварных и плутоватых. Они были живым подтверждением максимы Гоббса (цитировалась ранее) о том, что договор, не закрепленный мечом, имеет силу только на словах. Примерно то же самое цинично говорил Чингисхан: «Дичь, убитую на словах, не положишь на лошадь. С дичи, убитой на словах, не снимешь шкуру»[2506]. Истории о том, что каждый монгол убил по сто человек в Хорезме за пять лет, больше похоже на байки, хотя теоретически сделать это, наверное, возможно. Однако в мире абсурда имеют место и такие фантазии: каждый из 50 000 монголов за один день убивал двадцать четыре человека. Современный комментатор написал по этому поводу:

«Кто поддерживал порядок, когда жертвы ожидали своей очереди на казнь? Кто затачивал ножи и мечи для исполнения этой тяжелой миссии? Куда должны были складываться горы тел и пожитков? Работали палачи посменно или трудились и по ночам? Подавалась ли еда и напитки палачам и жертвам?»[2507]

Примечательно и такое допущение: зачастую местные рекруты затмевали самих монголов энтузиазмом и страстью к массовой бойне; в данном случае показательно поведение грузин при осаде Багдада в 1258 году[2508]. Важно судить о действиях Чингисхана по меркам XIII, а не XXI века. Он превзошел других убийц эпохи масштабами, а не характером умерщвления людей. Можно привести немало примеров массовых расправ: цзиньцев над сунцами в Кайфыне в 1127 году; собратьев-христиан над альбигойцами при Безье и Каркассоне в 1209 году; убийство 8000 шотландцев королем Эдуардом I при Бервике в 1296 году; истребление 30 000 индусов при Читторе в 1303 году войсками Ала ад-Дин Хилджи; ослепление болгар византийцами в 1014 году; жестокосердное поведение христиан в Антиохии и Иерусалиме во время 1-го Крестового похода. В данном случае нельзя не согласиться со здравым суждением российского историка: «Чингис был не более и не менее жестоким, чем другие создатели империй, жившие и до него, и после него. Моральные оценки малопродуктивны для понимания его значимости»[2509].

Чингисхана и его монголов принято обвинять в порабощении России. Отсюда якобы и проистекают предрасположенность русской нации к автократии и череда деспотов от Ивана Грозного до Путина, среди которых наибольшую известность приобрели Петр Великий, Екатерина Великая, Ленин и Сталин. Вслед за психологом К. Г. Юнгом, увидевшим в Гитлере интроекцию, воплощение Вотана и немецких лесных богов, некоторые русские эксперты приняли на вооружение теорию о том, что «монгольское иго» за два с половиной века нанесло непреходящую травму, внедрив тиранию в коллективное сознание и задержав национальное развитие на три столетия[2510].

Лучшие русские ученые отвергают эту идею, считая, что влияние монголов на Россию носило поверхностный характер. Дональд Островский утверждает, что священнослужители русского православия XVI века использовали клише «монгольского ига» для затушевывания неудач как нации, так и самой церкви[2511]. По мнению Георгия Вернадского, в долгосрочном плане монгольское нашествие даже принесло пользу, приобщив Россию к международной сети торговых связей, а панмонголизм кооптировал княжества Руси в процесс средневековой «глобализации»; его точку зрения разделяет и Чарлз Гальперин[2512]. Русские княжества, особенно на северо-востоке, не только оправились от интервенции к восьмидесятым годам XIII века, но и получили стимул для развития от экспансии «мировой системы», приводимой в движение монголами[2513].

В XIX веке имперская пропаганда все и любые проблемы и затруднения объясняла последствиями «монгольского ига»; Чингисхану и его преемникам вменялась в вину в том числе и привычка «обособлять» женщин, якобы унаследованная от времен массового обращения в ислам населения Золотой Орды[2514]. Мы должны разочаровать авторов подобных умозаключений: монголы не обособляли и не отгораживали женщин. Карпини, Рубрук, Марко Поло, все путешественники, посетившие монгольские ханские дворы, отмечали значимую роль женщин в монгольском социуме, используя этот факт для напыщенного разглагольствования о «противоестественности» равных отношений между полами[2515]. Гальперин заходит еще дальше, утверждая, что обособление женщин было исконно Muscovite традицией с XVI века[2516]. С уверенностью можно сказать лишь одно: Русь немало позаимствовала из административной практики монголов — неразумно было бы не сделать этого — и на русскую культуру и правопорядок, безусловно, повлияла Великая Яса[2517]. Клише «монгольского ига» иногда употреблялось и в советскую эпоху, хотя главные усилия идеологов направлялись на доказательство того, что пришествие Чингисхана означало триумф феодализма над племенным укладом жизни, что соответствует парадигме исторического материализма, как это и предусмотрено ортодоксальным марксизмом. Нелепо, но ранние советские исследователи пытались применить теорию марксизма к интерпретации деяний Чингисхана и его монголов, несмотря на то, что номадизм является самой неподходящей социологической категорией для анализа с классовых позиций[2518].

Если мы признаем, что есть основания для реабилитации монголов от огульных обвинений в чрезмерной жесткости и варварском отношении к завоеванным народам, то следовало бы с осторожностью воспринимать и рассуждения о благодеяниях для человечества, приписываемых Чингисхану и его преемникам. Здесь мы сталкиваемся с двумя мнениями. Одни авторы пытаются доказать, что благодаря монголам в Евразии наступила длительная эра мира, другие настроены скептически, заявляя, что если и был Pax Mongolica, то очень недолго.

Защитники Чингисхана утверждают, что благодаря его деятельности Китай вступил в контакт с исламским миром и, соответственно, с Западом, который уже был представлен в мусульманстве крестоносцами. Торговля и свод законов Ясы были главными столпами монгольской системы сохранения мира, подкреплявшейся ямской службой коммуникаций. Благорасположение к торговле со временем проявлялось все более явственно, особенно после того, как сам Чингисхан убедился в том, что сельское хозяйство приносит больше богатства, чем номадизм[2519]. Рассказывали, будто можно было проделать путь от Палестины до Монголии и не подвергнуться нападению, хотя дорога была дальняя и нелегкая. Даже в самые блаженные годы Pax Mongolica путешествие из Турции в Пекин занимало 295 дней[2520].

Все же именно монголы открыли мир. До 1250 года на Западе преобладало узкое европейское видение мира, заканчивавшегося в Иерусалиме. Путешествия Карпини, Рубрука, Марко Поло (и китайского несторианского монаха Раббана Саумы в обратном направлении) раздвинули горизонты мироздания. Образованная часть человечества, наконец, поняла подлинные размеры среды обитания и численности населения[2521]. Земной шар словно ужался, когда венецианские купцы появились в Пекине, монгольские посланники — в Бордо и Нортхемптоне, генуэзские консулы — в Тебризе. Уже на постоянной основе в Китае пребывали арабские налоговые чиновники, в Египте — монгольские адвокаты и французские мастера-ремесленники — в Каракоруме. В иранском искусстве появились уйгурские и китайские мотивы[2522]. Из Китая в исламский мир и на европейский континент пришло знание огнестрельного оружия, шелковых тканей, керамики и ксилографии.

Монгольская империя была своего рода мостом, по которому шла торговля, передавались достижения технологии, науки и культуры и необязательно только лишь между Ираном и Китаем, а монгольские завоевания служили мостовыми опорами, державшими на себе «мировую систему» сотню лет после 1250 года[2523]. Возродился, соединив Арал и Каспий с Византией, южный маршрут Великого шелкового пути, вытесненный прежде из употребления северной и промежуточной трассами[2524]. Появились зачатки монгольской эстетической культуры, хотя зарождение монгольской литературы датируется в основном XIV веком. Известна поэма, написанная в 1225 году и посвященная состязанию лучников, устроенному в честь возвращения Чингисхана из триумфального похода в Хорезм. Монгольские скульптуры на темы смерти, растительного и животного мира, войн, мифологии — обычно исполненные в виде наскальных изображений, петроглифов — стали более утонченными, как и фрески и живопись на буддистские сюжеты, предзнаменовавшие неизбежное обращение Монголии в XVI веке в ламаистский буддизм[2525]. Некоторые авторы даже прослеживают связь Pax Mongolica с открытием Нового Света Колумбом[2526].

Конечно, не подлежит сомнению то, что монгольские завоевания способствовали распространению знаний; достижения культуры и технологии передавались из Западной Европы в Китай и vice versa (наоборот) через Средний Восток, а религиозные перевоплощения стали реальны даже в самых удаленных регионах. Но можно ли в таком случае говорить о подлинном Монгольском мире? Исключительно большой интерес комментаторов вызвало замечание Карпини о том, что в Монгольской империи в середине сороковых годов XIII века не было ни одной значительной кражи или ограбления[2527]. Возможно, это было случайное совпадение, и оно отражало нетипичную ситуацию? Некоторые историки полагают, что если и имел место Монгольский мир, то этот период был очень непродолжительным, возможно, всего лишь двадцать лет, в 1242–1261 годах[2528]. Затем империя распалась на четыре фрагмента — настроенные друг против друга: ильханы против улуса Джагатая, Золотая Орда — против Китая Хубилая. Этот пример не идет ни в какое сравнение с Pax Romana, Римским миром, длившимся два столетия[2529].

Другие авторы уверены в том, что это было одностороннее движение, поскольку Китай не представлен личностями, подобными Рубруку, Марко Поло или Джованни Монтекорвино[2530][2531]. Дипломатические контакты монгольского мира с Западом были ничтожны и быстро иссякли[2532]. Значимость путешествий через Азию с Запада явно преувеличена; они совершенно несопоставимы с прорывами Эры открытий, стартовавшей в конце XV века. Коллапс единой империи Чингисхана стал ключевым фактором в том, что Европа вышла вперед, к наступлению XVI века, обогнав Восток, и этот процесс начинался еще в 1260 году[2533]. Подлинная мировая система возможна лишь тогда, когда налажены морские торговые связи. Но монголы боялись моря и правильно поступали, как это доказало неудавшееся вторжение в Японию: они предпочитали изматывающее передвижение по тверди суши, иногда по полтора года, плаванию по безбрежным зыбким океанам, среди которых самым страшным казался Индийский океан[2534]. Безопасность, предоставлявшаяся международным торговцам, проистекала из раннего партнерства Чингисхана с купцами, и может показаться, что не было никакой идеологии в том, что монголы поощряли коммерческую предприимчивость. Монголы не считали коммерческий интерес неким отдаленным и нейтральным фактором, и если на вражеской территории обнаруживались купцы, то они зачислялись в разряд врагов, их убивали, а товары подлежали конфискации по приказу полевого командующего[2535].

Наконец, о непредумышленных последствиях, обусловленных тем, что империя играла роль стержня «мировой системы». Чума рогатого скота или ящур, заболевание копытных животных, похожее на корь, которая поражает людей, выкашивала целые стада в Азии, начиная с сороковых годов XIII века: ее распространили монгольские завоеватели в 1236–1242 годах. Еще ужаснее то, что монголы, возможно, виновны в распространении «черной смерти». Предложены противоречивые версии происхождения этой пандемии, но ясно и то, что главный вектор расползания болезни проходил через Центральную Азию по новым маршрутам Великого шелкового пути, открытым монгольскими завоеваниями, с конечным пунктом назначения в Крыму[2536].

Империи Александра Великого, Тамерлана и Наполеона распались сразу же после их кончины. Империя, созданная гением Чингисхана, просуществовала дольше, а талантами Угэдэя, наследовавшего отцу, она была расширена до мировых масштабов. Династия, основанная Чингисханом, уникальная, единственная в своем роде, sui generis[2537]. Она не поддается анализу с точки зрения общепринятых теорий и являет собой непреодолимое препятствие для линейной концепции исторического процесса. Приверженцы линейной теории пытались включить общество Чингисхана под условным названием «номадизм-плюс» в подгруппу феодализма, но все признаки, свойственные этому классовому определению, как перемежающийся труд и военная служба вассала сеньору, не согласуются с монгольской практикой.

Попытки пристегнуть практику чингисидов к феодализму объяснимы. Характер свиты (нукеры или кешиктены) обычно служит основным признаком перехода от племенного жизненного порядка к феодальной формации, поскольку приуменьшается значимость родства и биологические узы верности подменяются условно-договорными отношениями[2538]. Русские историки придумали термин «кочевой феодализм», и даже великий монголовед Рахевильц писал о некой «разновидности феодализма»[2539]. Но феодализм — главным образом категория экономическая, а ключевой особенностью монгольской империи всегда были межличностные отношения и личностно мотивированная политика, как это легко обнаруживается в политических решениях и действиях Чингисхана и Угэдэя. Чингисхан, никогда не забывавший о малочисленности монголов и не любивший терять людей, предпочитал дома использовать рабский труд, в битвах — чужеземцев и ввозил в Монголию порабощенных мастеров, ремесленников и специалистов разного профиля. Угэдэй переориентировался на эксплуатацию оседлого населения, сосредоточившись на сборе торговых пошлин, налогов и барщину[2540].

Однако монгольская система всегда отличалась врожденной нестабильностью. Монголия не торговала и ничего не производила и целиком зависела от трудоспособности покоренных народов. Подобно акулам или Червонной королеве Льюиса Кэрролла, монголы не могли стоять на месте и должны были постоянно перемещаться, двигаться вперед. Кочевое пастбищное скотоводство требовало более специализированных и квалифицированных трудовых навыков в сравнении с дофеодальным земледелием, но повышение производительности, как в современном сельском хозяйстве, исключалось. Почву можно было улучшить, но стада могли обойтись той же самой землей. Иными словами, оседлое сельское хозяйство позволяло улучшать качество жизни[2541]. Пасторализм как способ материального производства стал несовместим с политической системой государственного изымания податей. Масштабы мировой империи вступили в противоречие с ограниченностью пастбищного скотоводства.

Кроме того, монголы не могли предаваться завоеваниям до бесконечности, хотя именно этого и требовала политическая система, нуждавшаяся в постоянном увеличении потока податей для удовлетворения запросов возрастающего числа олигархов. Если бы они даже дошли до Атлантики, пузырь лопнул бы рано или поздно и ограниченность системы проявилась бы в полной мере[2542]. Монгольская империя была обречена на неминуемую кончину. Потенциал краха был заложен в самой системе. В любом случае, вожди должны были столкнуться с неизбежной дилеммой. Если бы они предпочли остаться номадами, тогда им пришлось бы навязать хотя бы полукочевой образ жизни всем покоренным народам, но демографическое возрастание местного населения вынудило бы его восстать против угнетателей. Как никак, а соотношение численности монголов и народов, обложенных данью, выражалось пропорцией 1 к 100[2543].

С другой стороны, отказ от пасторализма и коней — движущей силы экспансии и завоеваний — открывал бы тоже прямой путь к катастрофе. Если бы монголы слились с покоренными народами — посредством забвения кочевых обычаев, заимствования новых культурных ценностей, китаизации — они лишились бы военного превосходства, предоставив подданным возможность восстать и свергнуть поработителей[2544]. Великая гражданская война между Хубилаем и младшим братом Ариг-бугой в 1260–1262 годах как раз и разгорелась из-за разногласий между сторонниками приобщения к другой культуре и приверженцами несгибаемого пасторализма[2545]. Ретроспективно можно сказать, что монгольский эксперимент был обречен с самого начала, хотя его современники об этом, конечно, не догадывались [2546].

Одна из прихотей мировой истории заключается в том, что номадизм, требовавший от людей высочайшую степень кооперации и предотвращавший строгое разделение труда и, соответственно, возникновение интеллектуальной или образованной элиты, побуждал правителей к меритократии, благодаря чему Чингисхан и завоевал в современной Монголии репутацию основоположника демократии и национального героя[2547]. Одновременно он заслужил и частичной реабилитации. Александр Великий, Наполеон и Юлий Цезарь тоже повинны в массовых убийствах людей (Цезарь якобы лишил жизни один миллион галлов в период между 59 и 49 годами до н. э.), но обычно принято говорить об их подвигах, а не бойнях. Но нам бы не хотелось следовать современной тенденции тяготения к агиографии. Военные достижения монголов, без сомнения, грандиозны, но во всех других отношениях их жизнедеятельность носила паразитический характер. Они не отличались оригинальностью, не создали новой религии или культурных ценностей мирового масштаба, не произвели новых сортов пшеницы или технологий (хотя и распространяли уже имеющиеся), не дали миру шедевров живописи, керамики, архитектуры или литературы; они не могли даже выпекать хлеб и полагались во всем на плененных мастеров и экспертов. Их девизом вполне могли стать слова французского писателя-символиста Вилье де Лиль-Адана: «Что касается средств к существованию, то об этом позаботятся наши слуги»[2548]. Прославленное искусство возводить мосты вряд ли компенсирует отсутствие других талантов.

Средневековые монголы действительно озадачивают. Они совершили гигантский прорыв в военном искусстве, обойдя Западную Европу, которая в это время обогащала мировой разум идеями величайших мыслителей — Роджера Бэкона, Данте, Антония Падуанского, Фомы Аквинского, даже Фридриха «ступор-мунди» и Святого Людовика. На счету монголов гекатомбы массовых убийств, и, хотя Западная Европа тоже повинна в злодеяниях, особенно против альбигойцев, она дала миру «Божественную комедию», манускрипт «Кармина Бурана», поэму «Роман о Розе», изумительные соборы, построенные или заложенные в XIII веке — в Шартре, Амьене, Реймсе, Бове, Толедо, Бургосе, Кёльне, Йорке, Личфилде, Солсбери.

Чингисхана называют величайшим завоевателем мира, но нельзя забывать о том, что он — современник Франциска Ассизского (умер в 1226 году), рядом с которым завоеватель выглядит моральным пигмеем. Параллели между этими двумя выдающимися личностями показательные и поразительные. В 1206 году, когда на курултае Тэмуджин трансформировался в Чингисхана, Франциск предстал перед судом епископа Гвидо. Хождение Чингиса на гору Бурхан-Халдун сопоставимо с уединением Франциска в пещере Субиако[2549]. Можно привести и другие примеры совпадений. Франциск находился в Египте во время великого похода Субэдэя и Джэбэ (достаточно близко). По терминологии Юнга, в Чингисхане был чрезмерно развит анимус, мужское начало, а в святом Франциске — анима, или женское начало. Еще одна историческая причуда. Францисканцы особенно неприветливо были приняты в Венгрии; в таком случае разгром этой страны Субэдэем можно рассматривать как некое божественное возмездие. И наконец, именно францисканцы первыми вошли в контакт с монголами и сообщили миру потрясающую историю, которая будет жить, пока живо человечество — о Чингисхане.

Приложения <empty-line/>

Приложение 1 Монгольская религия

Религиозные верования монголов были необычайно сложны и отражали триединое видение мира, которое можно условно описать тремя прилагательными: трансцендентное, мистическое и практическое; его еще можно назвать и трехуровневой космологией. На трансцендентном уровне монголы верили в верховное существо — Кокэ Мункэ Тенгри, правителя Вечного Синего Неба. Но и в отношении божества не было полной ясности: монголы не различали Тенгри как личность и Тенгри как представителя космических сил порядка. Можно ли считать Бога и Небо синонимами, Тенгри — космосом или Тенгри предшествовал Вечному Синему Небу и создал его? Философы сказали бы, что на этом уровне мы имеем дело с неразрешимой проблемой смешения концепций Бога и Неба. Если Бог и Небо идентичны, то это подтверждало бы версию монотеизма монгольской религии, которая отчасти проявляется и в «Тайной истории»[2550].

Однако имеются более убедительные свидетельства политеизма верований кочевников. В Тенгри персонифицировались силы космоса и личность божества, создавшего все, что существует в мире, прежде всего солнце и луну, имевшие для него особое значение. У него надо было просить достатка и счастья для себя, своих сыновей и дочерей[2551]. В небесной иерархии ему подчинялись девяносто девять менее значимых богов, различавшихся характерами и атрибутами: сорок четыре из них курировали восточную часть мира, пятьдесят пять несли ответственность за запад; еще четверо иногда назначались надзирать за севером, поскольку юг был вотчиной самого Тенгри. Число девяносто девять избрано неслучайно: для монголов в цифре девять заключалась какая-то магия, не поддающаяся объяснению. Неизбежно эта небесная команда дополнялась новыми божествами[2552].

Тенгри на Небесах помогала Этуген, богиня земли и плодородия. Свято почитался также бог земли Натигай, особо отмеченный Марко Поло, оберегавший здоровье каждой семьи и сохранявший стада, отары и табуны. Монголы поклонялись и богу солнца: ему посвящалось грандиозное празднество — День Красного Диска — устраивавшееся на шестнадцатый день первого летнего месяца. Созвездие Большой Медведицы играло роль божества, определяющего судьбу каждого человека. Обеспечивать плодородие и плодовитость надлежало еще одному богу, так называемому «Белому старцу». Он действительно изображался белобородым стариком в белых одеяниях, опирающимся на посох с навершием в виде дракона. Этот образ особенно полюбился буддистам до такой степени, что они инкорпорировали его в собственную религию, сочинив истории о встречах Будды и Белого старца[2553]. Большой популярностью пользовался бог огня, который, казалось, мог откликнуться на любую просьбу. К нему обращались за помощью по всем насущным проблемам бытия, просили благословения по случаю рождения ребенка, долголетия, славы, физических сил, богатства, защиты от жары и мороза, от нанесения телесных повреждений деревом, железом и (парадокс!) огнем. Богу огня адресовались моления с просьбами уберечь от болезней, волков и воров, а домашний скот — от ящура и падежа, сохранить в хорошем здравии домашний скот, лошадей, верблюдов, быков, меринов, кобыл, жеребцов, собак и прочих представителей домашнего животного мира; аналогичные просьбы касались здоровья и трудоспособности рабов[2554]. Наконец, у монголов тоже были свои «ангелы-хранители» — божества в образе вооруженных всадников, называвшиеся «сульде»: им надлежало оберегать великих ханов и аристократов, чтобы те, в свою очередь, могли исправно исполнять предназначение, установленное Тенгри[2555].

Если Тенгри и сонм менее значимых богов составляют то, что мы называем трансцендентным компонентом монгольской религии, то ее мистическая составляющая представлена главным образом анимизмом — верованием в одухотворенность не только животных, но и растений, рек, гор, озер, даже ветра и дождя (самое почетное место у тюрков занимал волк, монголы отдавали предпочтение, естественно, коню). Поскольку анимизм предполагает наличие души во всем, что нас окружает, то человек должен ублажать и умиротворять их перед любым важным событием в своей жизни — рождением, бракосочетанием, охотой, смертью, войной. Монголы верили в то, что душа пребывает в крови, а это означало, что вместе с кровью из тела вытекает и душа. По этой причине монголы предпочитали убивать высокородных и высокопоставленных врагов «бескровно», изыскивая иные способы казни: удушали тетивой, ломали хребет или завертывали в ковры и забивали до смерти, волоча по земле конями[2556]. Особое место в духовной жизни занимали культы родников и горных вершин: вода считалась символом высших магических сил. Поклонение солнцу было одним из самых важных обычаев, но по каким-то неясным причинам монголы ассоциировали солнце с югом и, отдавая дань уважения светилу, вставали на колени и кланялись в сторону юга[2557].

В отличие от богов и богинь, исполнявших определенные функции, анимистические верования чаще всего касались стихий, и обряды обычно совершались самими мирянами (и женщинами). Например, поклоняться земле как божеству можно было и дома, изготовив семейного бога из войлока. Воскурение фимиама, сопровождавшееся молитвой и совершавшееся, вероятно, «мирским проповедником», было наиболее распространенной формой ублажения ветра и гор. Обычный обряд чествования божества заключался в том, чтобы девять раз встать на колени (магическое число!) с непокрытой головой, сняв пояс и обернув им шею[2558].

Поклонение огню сопровождалось более существенными подношениями, например, дарилась баранья лопатка, покрытая топленым маслом. В некоторых районах Монголии жертвоприношение огню было исключительной прерогативой женщин, и оно совершалось на двадцать девятый день последнего месяца года[2559]. Еще одним свидетельством, опровергающим утверждения о монотеизме монгольской религии, может служить тот факт, что в отдельных случаях кочевники, согласно грустному замечанию Карпини, вели себя как идолопоклонники: после заклания животного они подносили в чаше его сердце идолу[2560]. Этими идолами могли быть какие угодно изображения — и животных и людей, что антропологи назвали бы зооморфическими и антропоморфическими образами. Места совершения культовых обрядов обозначались каменными пирамидами со столбом в центре. Мирские проповедники — иногда их вольно называют «общинными шаманами» (этой проблеме уделяется неоправданно большое внимание) — произносили молитвы и совершали жертвоприношение, не вытворяя никаких эффектных шаманских трюков вроде полетов в небо или превращения в животных[2561].

Анимизм как мистический компонент религии служит связующим звеном между трансцендентальностью монгольской фольклорной веры в бога Вечного Синего Неба и приземленной функциональностью шаманизма. И сегодня не прекращаются академические дебаты о предназначении и духовной миссии шаманов, этих странных персонажей, которых в разных культурах называли и знахарями, и колдунами-заклинателями. Некоторые специалисты указывают на неопределенность самого понятия шаманизм, которое отображает попытку объединить разнообразные элементы одного и того же явления, обнаруженного в различных культурах, и требуют для точности всегда оговаривать, о каком шаманизме идет речь — монгольском, африканском, североамериканском или каком-то ином его варианте. Отдельные радикальные эмпирики даже настаивают на том, что и в рамках монгольской культуры необходимо выделять различные типы шаманизма, а также внешаманской религиозной магии[2562]. Некоторые авторы различают «черных» шаманов, впадающих в транс, принимающих образ какого-нибудь животного или взлетающих на небеса, и «белых» шаманов, которые не совершают загадочных деяний, а, подобно западным священникам, выступают в роли посредников между повседневной реальностью и сверхъестественностью, ограничиваясь благословениями людей и домашних животных от имени духов и божеств «верхнего, неземного мира»[2563].

Мы не будем вдаваться в детали этих чисто технических дебатов. В общих чертах сущность и функциональность монгольского шаманизма совершенно ясна: оберегать человека, его семью, имущество, стада от болезней и других проявлений зла и злых духов; можно сказать, что шаманизм является порождением веры в демонов.

Демоны, наводившие страх на монголов, тоже были многообразные: не только традиционные призраки, фантомы и привидения, но и демоны неба, птицы-демоны, блуждающие бесовские огни. «Черные» шаманы считали, что они лучше всего подготовлены для борьбы с демонами благодаря своим способностям вступать в контакты с душами умерших предков; подразумевалось, что имеет смысл обращаться напрямую к прародителям, «победившим» смерть. Сразу же обращает на себя внимание концептуальная проблема шаманизма: его поборники утверждали, что могут контактировать и с духами умерших, и с духами природы, но тогда в каждом конкретном случае не будет полной ясности, с кем именно установлен контакт. Возникает и другая проблема, связанная с тем, что в монгольской космологии не существовало концепции царства мертвых или потустороннего мира вроде Аида, Елисейских полей, Рая и Ада. Монголы представляли загробную жизнь как продолжение жизни на земле, и это указывает еще на одно ключевое свойство шаманизма — его практицизм. В религии монголов всегда интересовало главным образом то, что она даст им при жизни, а не потом. Поэтому в шамане видели прежде всего целителя, доктора, а не священника. Шаманизм, включавший и поклонение предкам, и анимизм, и тотемизм, был классическим примером религиозной мистификации и одурманивания[2564].

Шаманизм играл важную роль в монгольском образе жизни, и в раннем кочевом обществе вожди племен зачастую брали на себя обязанности шамана. Неудивительно, что они вели себя так, словно на них держалась вся вселенная. Исключительность и элитарность положения шамана сделали эту профессию вожделенной и со временем наследственной. Свое превосходство и привилегированность они оправдывали рисками, которым себя подвергали, совершая обряд вызова духа: опасность исходила не от демонов, а возникала вследствие того, что во время работы душа покидала тело и лишалась защиты[2565]. Для обретения власти над погодой и болезнями и магической силы для предвидения будущего шаман должен был впасть в транс, преждевременное пробуждение из которого чревато летальным исходом. Кроме того, требовалось выдержать церемонию инициации, пройти через серию пыток, включавшую расчленение духами и съедение дикими животными, прежде чем вернуться в свое прежнее состояние — классический ритуал символической смерти и воскрешения[2566].

Для совершения профессиональных обрядов шаман надевал специальную одежду и вооружался магическими талисманами: предполагалось, что только лишь в особом снаряжении он мог получить доступ к духам умерших людей. Он надевал головной убор из перьев и халат, украшенный различными металлическими предметами и колокольчиками. Одни шаманы одевались так, чтобы походить на орла; другие носили халаты с кожаными или тканевыми полосками, указывающими на сходство со змеем; третьи облачались в халаты, напоминающие шкуру тигра. Во всех случаях главная идея одеяний заключалась в том, чтобы передать образ могущественного и страшного зверя. Шаманы также надевали передник, к которому прикреплялись зеркальца, обычно девять штук (снова эта магическая цифра!); зеркальца предназначались для того, чтобы отпугивать злых духов, отражать их тайные замыслы и защищать шамана от невидимого оружия, которое демоны могут использовать против него. Некоторые монгольские шаманы надевали кожаную корону и некую имитацию рога, изображая тотемное животное[2567]. В числе других необходимых аксессуаров были красный платок, бубен и посох. Бубен был самым важным предметом шаманского снаряжения: с его помощью шаман и вызывал духов для работы с ними. Иногда в бубен бил ассистент[2568]. У шамана также имелся скипетр или колотушка, которая служила чем-то вроде волшебной палочки в сказках западного фольклора: предположительно, она наделяла его способностью передвигаться в те места, где требовалось побороть демонов.

Нарядившись таким образом, шаман погружался в транс или экстаз. В отличие от западного спиритуализма, в котором духи довлели над медиумом, шаман, впадая в транс, был сувереном и хозяином всего процесса[2569]. Он парил в небесах, поскольку только там можно было отвратить болезни и другие неприятности. Он совершал путешествие в небесах на магическом коне, подобно тому, как летает ведьма на метле в западном фольклоре или суеверии. Шаманством обыкновенно занимались мужчины, хотя встречались и шаманки: в «жрицы» чаще всего посвящались дочери вождей. Однако участие женщин в этом священнодействии не поощрялось, и если женщина все-таки становилась «жрицей», ее обязанности ограничивались ворожбой и целительством на том основании, что борьба с демонами слишком опасна[2570].

Ясно, что религия в Монголии отличалась не только многосложностью и синкретизмом различных верований, но и противоречивостью, прежде всего между трансцендентной концепцией Вечного Синего Неба и практикой шаманизма. Если даже разрешить головоломку относительно сосуществования душ умерших людей, демонов и духов природы — отчасти отраженной в разделении труда между «черными» и «белыми» шаманами, а также между истинными шаманами и другими магами и прорицателями, — то все равно мы не обнаружим прямой связи между вселенной Тенгри и миром, в котором подвизаются шаманы. Мы вправе задаться вопросом: почему шаманы никогда не направляют свою энергию на службу Вечному Синему Небу? Шаманизм иногда называют автохтоном, явлением, проросшим спонтанно и естественным путем исключительно на монгольской почве. Но как тогда соотнести это явление с совершенно иными принципами поклонения богу огня и огню, которые представляются не менее автохтонными и связанными с зороастризмом Персии?[2571]

В любом случае, мы имеем полное право предположить, что религия Тенгри и Вечного Синего Неба гораздо более «автохтонна», чем шаманизм, поскольку бескрайность неба в степях могла послужить естественным источником для зарождения веры в верховного небесного бога[2572].

Две теории дают различные объяснения популярности шаманизма в Монголии. Одна из них проистекает из идей социолога Эмиля Дюркгейма, первым указавшего на то, что религия переносит структуры человеческого общества на мироздание. Согласно этой теории, небольшие общины, вроде кочевых племен, воспринимают мир духов схожим со своим собственным ограниченным окружением, где все связи и контакты прямые и непосредственные. Крутые иерархии статусов и родословных в большей степени присущи «универсальным» религиям, и в этом отношении монголы были более органичны и естественны, чем их соседи. Приверженцы другой теории доказывают, что шаманизм является продуктом влияния более широкого мира оседлых обществ на «охотничье-собирательские и прочие примитивные социальные организмы»[2573].

Конечно же, религия в Монголии тех времен совершенно не совпадала с вероисповеданиями соседей (христианством, буддизмом, исламом, конфуцианством), но перманентно оставался неразрешенным конфликт между официальным тенгеризмом и шаманством. Как мы уже видели, Чингисхан последовательно выбрасывал за борт элементы шаманизма и активно продвигал культ Тенгри отчасти и по той причине, что шаманство неуместно для мировой империи. Шаманизм больше соответствовал миру Тэмуджина, бедного монгольского мальчишки, а империя Чингисхана нуждалась в универсальной религии. Космология неба и земли какое-то время удовлетворяла эту потребность, но после его смерти культ Тенгри постепенно вытеснялся и замещался более универсальными и функциональными религиями вроде ислама, буддизма и христианства[2574]. Тем не менее шаманизм оказался настолько сильной и почитаемой традицией в Монголии, что сохранял свою актуальность до конца XIV века и далее, заняв особенно прочные позиции в племени бурятов, тогда как остальная часть империи за пределами Монголии перенимала другие веры[2575].

Приложение 2 Крах каракитаев

Елюй Даши, основатель государства Каракитаев, был даже более яркой личностью, чем Чингисхан. Незаурядный апломб Елюя проявился еще в Монголии, когда он провозгласил себя царем вольных киданей, но настоящим самодержцем он стал в 1132 году, когда придумал себе новый титул гурхана, признанный и войсками[2576]. Елюй уже показал себя способным оппортунистом и политиком. Когда правитель города Баласагуна, столицы Караханидов (территория современного Кыргызстана), в 1128 году попросил помощи против восставших канглы, Елюй без промедления явился с армией и занял трон, как написал персидский историк Джувейни, «воссел на престол, и это ему ничего не стоило»[2577]. Еще одним положительным моментом этого события было то, что он получил 16 000 киданьских воинов, служивших у Караханидов наемниками. Численность его воинства неуклонно возрастала, и в 1132–1134 годах он захватил еще три важных города: Кашгар, оазисное поселение (на стыке границ современных Китая, Таджикистана и Кыргызстана), Хотан и Бешбалык (оба города находятся в современной китайской провинции Синьцзян)[2578]. Вдохновившись успехами, он попытался вторгнуться в Китай, но потерпел фиаско.

После этого Елюй решил пойти дальше на запад и в 1137 году прибыл в Ферганскую долину (место соприкосновения Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана), плодородный регион на северном маршруте Великого шелкового пути, главную торговую артерию между Китаем и Персией[2579]. В том же году он нанес разгромное поражение Караханидам Махмуда II в сражении под Ходжентом (современный Таджикистан). Эта победа означала большие перемены в его судьбе. Караханиды были когда-то самым могущественным государством в регионе, но, покорившись тюркам-сельджукам, стали их вассалами и платили дань, формально сохраняя независимость. Махмуд призвал на помощь сельджуков, и те не могли не отозваться на просьбу, тем более что Кашгар, Хотан и Бешбалык тоже были их вассалами[2580].

Надо отметить, что своими завоеваниями Елюй нажил себе могущественного врага. На тот момент сельджуки, бич первых двух крестовых походов, занимали господствующее положение в Западной Азии с 1037 года, владея империей, простиравшейся от Гиндукуша до Западной Турции и от Арала на севере до Персидского залива[2581]. К счастью для Елюя, сельджуки уже миновали пик своей лучшей поры, но в 1141 году немого нашлось бы людей, готовых сделать ставку на киданей в противостоянии с грозными тюрками. Как бы то ни было, Елюй Даши, совершенно уверенный в своих силах, отправился сразиться с ними в долину Катван, пролегавшую севернее Самарканда: там 9 сентября 1141 года и произошла знаменитая битва, принесшая славу Елюю, хотя сельджуки и имели численное превосходство три к одному.

Сельджуки, которыми командовал сам султан Ахмад Санджар, потерпели поражение, продемонстрировав, что заметно сдали со времен 1-го Крестового похода. Армия была уничтожена, потери были значительные, дав предлог персидским историкам для еще большей гиперболизации. В сражении участвовали, возможно, 20 000 киданей и 60 000 сельджуков, но хронисты умудрились насчитать свыше 100 000 жертв. По всем оценкам, поражение было сокрушительное. Сам султан Санджар сумел бежать, но жена и все семейство попали в плен[2582].

Победа позволила каракитаям стать господствующей силой в западной Центральной Азии. По мнению некоторых историков, с этого времени сельджуки продолжали ослабевать и уже не пытались возродиться (империя прекратила свое существование в 1194 году). Елюй теперь располагал победоносной внушительной армией численностью 25 000 воинов; по другим данным — от 70 000 до 100 000[2583]. Его победа над тюрками произвела сенсацию во всем мире и, как полагают, послужила основой для рождения легенды о пресвитере Джоне (Иоанне), христианском царе на Востоке, побеждающим исламских врагов христианства и помогающим борьбе сил Креста против сил Полумесяца[2584].

Как бы то ни было, победа в Катванской битве заложила основы государства Каракитаев. Вскоре последовало завоевание Трансоксианы (Мавераннахра). Государство Каракитаев занимало огромное пространство от уйгурских земель на востоке и до Трансоксианы на западе и от озера Балхаш на севере и до Балха в Афганистане на юге[2585]. Но ни самому Елюю, ни его государству не суждено было долго жить. Елюй Даши умер в 1143 году. Его государство в полную силу просуществовало менее двух лет; после кончины основателя сразу же началось и его постепенное угасания[2586].

Однако царство, оставленное в наследство малолетнему сыну Илию (вдова Сяо Табуян была поначалу регентшей), впечатляло не только территориями, но и богатствами. Его вассалами были и карлуки Алмалыка, и уйгуры, и мусульмане-тюрки Хорезма, пользовавшиеся номинальной автономией и аккуратно платившие дань[2587]. Экономика государства была более диверсифицированной, чем в Монголии: население занималось скотоводством, земледелием и примитивным материальным производством. Интересно отметить, как изменялся характер пастбищного скотоводства по мере удаления на запад. Если у монголов любимым животным была лошадь, тангуты в равной мере ценили коня и верблюда, то для каракитаев самыми важными животными были овцы и волы (по некоторым прикидкам, поголовье домашнего скота на 41 процент состояло из овечьих отар, 26 процентов приходилось на волов и только 19 процентов занимали лошади)[2588]. На полях выращивались дыни, виноград, персики, груши, сливы, миндаль, гранат, пшеница, рис, другие зерновые культуры; хлопководство тоже было важнейшей отраслей сельского хозяйства. Мануфактуры и кустарные мастерские изготовляли керамику, стеклянную посуду, инструмент, домашнюю утварь, оружие, повозки, лодки, украшения, в том числе из нефрита, глазурь, одежду, действовали текстильные, ткацкие, бумажные, винодельческие производства[2589].

Каракитай всегда стремился, так сказать, оставаться Китаем вне Китая и беречь идентичность Ляо. Хотя Елюй Даши основал многонациональное государство, в котором жили китайцы, кидани, тюрки и найманы, элита, состоявшая преимущественно из китайцев, сохраняла средневековый китайский менталитет как отражение особой силы духа, богатства и статуса, и эту традицию надлежало увековечить[2590]. Каракитайская знать преданно хранила китайскую идентичность и отказывалась обращаться в исламскую веру даже тогда, когда мусульманами стали большинство подданных. И в этой, и в других сферах, особенно в делах управления и администрации, как, например, позже при назначении монгольских дарухачи, каракитаи придерживались принципов и старой системы империи Ляо (титулы, календарь, монеты и пр.), и новой империи Чингисхана, а современные историки теперь с удовольствием адаптируют инновации Чингиса к древним киданьским моделям[2591]. Всегда присутствовало твердое желание сохранить старые китайские обычаи и традиционный стиль одеяний в надежде на то, что наступит время, когда Китаем будут править каракитаи. Они были людьми высокообразованными, имели свою письменность и свои постановления скрепляли собственной официальной печатью, исполненной в древнем китайском стиле. Они даже регулярно выплачивали войскам жалованье[2592].

Они были буддистами, но не имели официальной государственной религии, придерживались практики религиозной терпимости, проявляя, правда, определенную склонность к несторианскому христианству (отсюда и возникновение легенды о пресвитере Иоанне); странным образом в мире ислама их считали неисправимыми врагами Аллаха. В государстве Каракитаев преобладали буддистские и несторианские общины, но рядом с ними сосуществовали манихейские секты и даже еврейское гетто. Некоторые исследователи полагают, что буддизм каракитаев был «разжиженного свойства» и включал такие элементы, как поклонение огню и дикий ритуал принесения в жертву серого вола и белой лошади[2593].

Примечательной чертой каракитайской культуры была эндогамия. Бракосочетания строго контролировались; получила продолжение традиция бракосочетаний между кланами «царя» Елюя и «царицы» Сяо; не позволялись «женитьбы» и «замужества» за пределами племени. Женщины занимали высокое положение в государстве Каракитаев; двое гурханов из пяти были женщины; общественная значимость императриц — тоже одна из традиций Ляо[2594].

Ничто из богатого наследия прошлого не помогло избежать проблем, с которыми государство столкнулось после смерти Елюя Даши. Сын Илия, наследовавший отцу в 1143 году, был недорослем, и долгое время страной правила его мать Табуян, политически недалекая женщина. В 1163 году Илия умер, и трон перешел к сестре Елюй Бусуган, которая занималась только тем, что отправляла своего супруга в бесцельные военные походы и экспедиции. В конце концов она вызвала скандал, вступив в любовную связь с его младшим братом; не желая более пятнать репутацию государства, ее свекор приказал казнить обоих в 1177 году[2595].

При Елюе Чжилугу, наследовавшим трон в 1178 году и считавшимся очень слабым правителем, упадок государства продолжился и даже ускорился. В нем постоянно назревал конфликт между буддистской элитой и мусульманским большинством. Династия Ляо всегда была элитным меньшинством в Китае и на протяжении длительного времени признавалась легитимным режимом, но в государстве Каракитаев сложилась совершенно иная ситуация: узкий императорский «клуб» элиты был окружен огромной агломерацией вассалов, как оседлых, так и кочевых[2596]. Вассалы ждали своего часа, чтобы сбросить иго династии Ляо, а это означало, что государство Каракитаев должно было оставаться сильным и успешным. В действительности, начиная с семидесятых годов XII века, становилась все более очевидной слабость центральной власти. Правящая элита ничего не делала для того, чтобы упредить потенциальную агрессию, демонстрируя свою уязвимость и немощь и косвенно способствуя тому, чтобы недовольство переросло в бунт[2597].

В острейшую проблему переросла коррумпированность чиновничества. Региональные комиссии и политические комиссары на вассальных территориях стали навязчивыми символами несправедливости, что вынуждало искать сочувствия и спасения за пределами своей страны; побег идикута Барчука к Чингису в 1211 году — лишь один из примеров такого рода[2598]. Неизбежно растаскивание национального богатства каракитайскими чиновниками вызвало финансовый кризис в прежде процветающей экономике; наступил день, когда государству пришлось забыть о своем былом величии и признать, что у него нет денег даже для выдачи жалованья войскам[2599]. Создалась малоудобная ситуация, когда финансовый хвост начал помыкать политическим псом. Власти вместо того чтобы обратить серьезное внимание на неожиданное возрастание монгольской угрозы на востоке, увлеклись набегами и грабежом богатых соседей — Хорасана, Трансоксианы и Хорезма, еще больше подрывая свою репутацию и возбуждая вражду. К тому времени, когда в 1206 году курултай избрал Чингиса великим ханом, Каракитай уже был в большой беде[2600].

Каракитай оказался в положении «Титаника», а его айсбергом был Хорезм. Первым правителем этого большого региона, позже названным «первым шахом», был Кутб ад-Дин Мухаммад (1097–1127): его назначил наместником провинции (тогда входила в состав империи сельджуков) сельджукский султан, предоставивший независимость в обмен на лояльность. Второй шах Атсыз обладал амбициями и восстал против сельджуков, но потерпел поражение и частично лишился прав на автономию. Когда Елюй Даши разгромил сельджуков в битве на равнине Катван в 1141 году, Атсыз решил воспользоваться моментом и оккупировал города Мерв и Нишапур. В итоге оказалось, что он просто-напросто поменял хозяев; каракитаи выдворили его и заставили платить дань[2601].

Третий шах Иль-Арслан (1156–1172) тоже отличался немалыми амбициями и сумел продвинуть границы Хорезма в Хорасан и Трансоксиану. Он пытался завлечь сельджуков в кампанию против каракитаев, надеясь на то, что в случае успеха получит в награду Самарканд. Когда из этой затеи ничего не получилось, Иль-Арслан решил попробовать отказаться от дани каракитаям, но был побит в сражении и вскоре после этого умер[2602]. Его преемник Текиш (четвертый шах, 1172–1200) обладал еще более грандиозными амбициями, но реализовать их мешал брат, оторвавшийся от семьи, чтобы править княжеством Хорасан[2603]. Возможности для реализации честолюбивых замыслов появились после смерти брата и наследования Хорасана.

Его возвышение совпало со знаменательным событием в исламском мире. Халифы Багдада из династии Аббасидов были всего лишь духовными лидерами магометанства, а реальная политическая власть была в руках султанов-сельджуков. Но все изменилось при халифе Аль-Насир ли-Дин-Алла (1180–1225), помышлявшем о светской власти и предложившем альянс с Текишем против сельджуков. Текиш ухватился за эту идею, и объединенные армии нанесли поражение сельджукам в битве при Рее в 1194 году, после чего Текиш обезглавил султана Тогрула III[2604]. Аль-Насир обрадовался, ожидая, что теперь ему достанется пространство, освободившееся после разгрома сельджуков, но Текиш обхитрил его, объявив, что он будет новым султаном. С тех пор всегда враждовали халифаты и правители Хорезма. Война между халифом и Текишем казалась неминуемой, пока Аль-Насир, проявив здравомыслие, не согласился в 1198 году признать Текиша правителем Ирака, Хорасана и Туркестана[2605].

Но Текиш создал и проблему, которая впоследствии терзала сына и преемника. Он ввел тюркский элемент в армию, но тюрки, всегда считавшие себя особой породой людей, стоящих выше закона и повинующихся только шаху, вели себя отвратительно и совершали шокирующие злодеяния, грабежи, групповые изнасилования женщин, чем настроили против шаха местное население, в поддержке которого он нуждался[2606]. Только стража и несколько плакальщиц присутствовали на его похоронах, когда он умер в 1200 году от перитонзиллярного абсцесса[2607].

Перед смертью неугомонный Текиш успел привнести еще одно затруднение в пестрый политический ландшафт региона, завязав контакты с исламскими гуридами в Афганистане. Гуридов, обосновавшихся в Бамиане и Гуре, разгромили сельджуки султана Санджара в 1152 году, но они, выброшенные на околицу истории, вдруг возродились и обрели новые силы под предводительством Мухаммеда Гури (1173–1206), который перед кончиной уже владел огромной территорией, простиравшейся от Северо-Восточного Ирана до Бенгалии[2608]. Гийас ад-Дин, брат Мухаммеда, правитель Бамиана, давно замахивался на Хорасан и сейчас заручился поддержкой брата. В 1198 году он захватил Балх, принадлежавший каракитаям. Шах Текиш посоветовал каракитаям не сносить такую наглость и предупредил, что на этом амбиции Гийаса не закончатся. Каракитаи отправили против гуридов большую армию, но она была разгромлена. Гурхан Елюй Чжилугу обрушился на Текиша, обвинил его во всех грехах и потребовал компенсации за жизни 12 000 каракитаев, погибших в сражении. Текиш переметнулся к гуридам и упросил спасать его; они согласились при условии, если он подчинится халифу Багдада и возвратит гуридские территории, захваченные каракитаями в качестве компенсации. Эти договоренности стали последними в его жизни[2609].

Не в накладе от яростного противостояния каракитаев с гуридами остался Мухаммед II, сын Текиша, наследовавший отцу в 1200 году. Халиф Аль-Насир, смертельный враг отца, предупредил Елюя Чжилугу, что Мухаммед является его настоящим противником, и предложил заключить для борьбы с ним альянс между каракитаями и гуридами. Его предложение повисло в воздухе, так как обе стороны готовились к очередной военной стычке. Если бы Аль-Насир продолжил вмешиваться в ситуацию, то результатом мог стать альянс между новым шахом и гуридами, поскольку Мухаммед всегда считал каракитаев главным препятствием, которое необходимо удалить, если он собирается создавать империю. Какое-то время он продолжал заигрывать с каракитаями, преследуя сугубо свои цели, поскольку гуриды воспользовались смертью Текиша и захватили часть Хорасана[2610]. Как представляется, Елюй Чжилугу отверг инсинуации халифа, считая, что шах ведет себя честно и достойно, и он не вправе предавать верного союзника[2611].

Мухаммед два года воевал с гуридами, употребляя в свою пользу последствия смерти в 1203 году Гийаса ад-Дина и загруженность его брата Мухаммеда Гури в Индии[2612]. Вначале дела шаха шли неважно, он потерпел поражение и обратился за помощью к каракитаям. Чжилугу с готовностью откликнулся и перебросил через Окс большую армию для преследования гуридов. Мухаммед и его союзники-каракитаи имели численное превосходство и, использовав к своей выгоде сильный ветер, дувший навстречу противнику, разгромили гуридов. Насколько решающей была победа? — об этом историки спорят и сейчас: гуриды смогли удержаться в Балхе, хотя Мухаммед и заявлял, что «разбил их наголову»[2613].

Потом из Индии вернулся Мухаммед Гури, жаждая мщения. Правда, сначала ему пришлось подавлять мятеж в армии и восстание хохаров, племени, обитавшего в горах между Лахором и Мултаном[2614]. В феврале он вернулся в Лахор с триумфом и большой поживой и почти сразу же объявил войну с целью сокрушить Каракитай. На следующий год Мухаммед Гури перебрался из Лахора в афганский Газни, приказав наместнику в Бамиане приготовить понтонные мосты для форсирования реки Окс, когда начнется вторжение в Трансоксиану. Внезапно в марте 1206 года у реки Джелам (Пакистан) он погиб: на него с ножом напал наемный убийца, возможно, из племени хохаров или новой организации ассасинов[2615].

Другой Мухаммед занял нишу, освободившуюся после гибели властелина Гура, и сам оккупировал Балх[2616]. Чжилугу употребил всю свою дипломатическую силу воли, чтобы признать сюзеренитет шаха над Хорасаном, но Мухаммед всегда истолковывал проявление государственной мудрости как признак слабости. Безусловно, его уязвляли намеки на чересчур близкие отношения с неверными, и он, вдохновившись дружбой с султаном Самарканда, решил наконец показать свое истинное лицо и напасть на Каракитай[2617]. Он избрал в качестве casus belli путаную политику Бухары, поглощенной раздорами в духе восточного варианта распрей между домами Монтекки и Капулетти. Стороны конфликта в Бухаре воззвали, соответственно, к Чжилугу и Мухаммеду, и шах, демонстрируя твердость и бескомпромиссность, дал понять, что не отступит ни на шаг[2618]. В 1207 году он переправился через Окс, вошел в Бухару и добился назначения своего человека.

Некоторое время между Каракитаем и Хорезмом шла вялотекущая война. В одной из стычек в плену оказался сам шах, но он проявил изобретательность, выдал себя за слугу, сочинил историю о богатом хозяине, который за его освобождение заплатит любой выкуп. Ему каким-то образом удалось одурачить тюремщиков обещаниями вернуться с деньгами и сбежать[2619].

К этому времени и Каракитай и Хорезм уже устали от внутренних передряг. Пока шла война с Чжилугу, Али-Шах, брат правителя Хорезма, и военный комендант Нишапура присвоили себе титул шаха. Когда Мухаммед вернулся, оба самозванца ударились в бега; в следующем году комендант Нишапура и его сын были убиты. В 1209 году Мухаммед казнил и своего мятежного брата, и гуридского султана, прикончив и династию Гуридов. К исходу 1209 года он не только нормализовал ситуацию в Хорасане, но и присоединил Герат, продолжая удерживать Бухару[2620].

У Чжилугу были свои проблемы. В 1204 году ему пришлось умиротворять повстанцев в Хотане и Кашгаре, и он не мог не видеть, как нарастает угроза с двух сторон — от шаха на западе и от монголов на востоке; в 1209 году от него к Чингису перебежал уйгурский идикут[2621]. Он выдержал бы одну войну — с шахом, но не две — с шахом и монголами. В 1205 году проблема мятежей обострилась, когда к Хотану и Кашгару присоединился Арслан, хан карлуков. Чжилугу погасил восстания, но снова обошелся с мятежниками недостаточно сурово в расчете на то, что долготерпение умиротворит мусульманских подданных и вирус бунтарства не распространится на другие исламские провинции. Расчеты совершенно пустые: войны с шахом дали мусульманам надежду на освобождение впервые после поражений у Ходжента и на Катване[2622].

В 1207 году произошло еще более грозное восстание под предводительством одного из самых могущественных вассалов гурхана — Отмана Самаркандского, вступившего в альянс с шахом. Они закрепились в Бухаре, но Чжилугу по крайней мере удалось зацепиться за Фергану. Каракитай получил передышку на целый год в 1208 году, когда на самого Мухаммеда свалилась неприятность — восстание в своем же отечестве[2623]. Обычно беспечный Чжилугу проявил недюжинную твердость характера в переговорах с Мухаммедом. Он сказал, что позволит контролировать де-факто Бухару и Хорасан, но не потерпит невыплату дани и задолженность, которая на текущий момент (1210 год) исчисляется тремя годами. Шах решил, что еще не пришло время для полномасштабной войны с Каракитаем. Он отправился в кампанию против надоедливых куманов на северных границах, наказав матери Теркен-хатун почтительно встретить каракитайских послов и выплатить дань[2624].

В 1210 году Чжилугу все еще мог утешать себя тем, что и после потери Балха и Хотана владел территорией, простиравшейся на восток до земель найманов и на север до Енисея и верховьев Иртыша, а на западе — до реки Окс[2625]. И, как это было присуще людям, пропитанным китайской культурой, в том числе традициями Ляо и Цзинь, испытывал особое удовлетворение оттого, что в его царстве было несколько столичных городов. Именно на данном этапе и вышел на историческую сцену Кучлук, хан найманов (см. главу 9).