Итак, после неудачного восстания 1863–1864 годов история Царства Польского пошла в совершенно новом направлении. Уничтожены были все предшествующие иллюзии относительно воскрешения прежней шляхетской нации, и управлять Польшей Петербург стал теперь совсем по-иному. Таким образом, ментальный горизонт обеих сторон конфликта изменился фундаментально: в польском обществе была похоронена идея романтического повстанческого героизма, а среди российской общественности и в административном аппарате глубоко укоренилась полонофобия, сделавшаяся главным направляющим мотивом управленческой практики в десятилетия после Январского восстания. «Польский мятеж» стал в России одним из «мест памяти», и образ неверной, коварной Польши законсервировался в умах на полвека128.

В результате мероприятий, осуществленных царским правительством в виде реакции на восстание, усилились и различия между тремя частями разделенной Польши: если Царство Польское и западные губернии были прочнее привязаны к Петербургу, то польские провинции Австрии и Пруссии двигались в иных направлениях. С провозглашением административной и культурной автономии Галиции после 1867 года и с образованием Германской империи в 1871 году различия эти дополнительно углубились. Однако и в пределах Российской империи части бывшей польско-литовской шляхетской республики расходились все дальше друг от друга – под воздействием мер, принимаемых правительством. Политика в отношении Царства Польского и западных губерний различалась уже и до 1863 года, но после подавления Январского восстания это приобрело совершенно иной качественный и количественный масштаб129.

В данной главе в центре нашего внимания будут события в Царстве Польском и те мероприятия, которыми Петербург отреагировал на Январское восстание и которые привели к установлению административного режима, просуществовавшего вплоть до Первой мировой войны.

Список директив был длинен130, однако это никоим образом не должно создавать у нас иллюзию, будто речь шла о реализации некой единой политической программы. Речь шла скорее о длительном процессе преобразований – на это указывает хотя бы уже тот факт, что многие из мер, которыми правительство пыталось укрепить свою власть в неспокойных провинциях, были приняты только в 70‐е годы, т. е. более десяти лет спустя после восстания131.

Вопреки отсутствию единого плана, многие меры, принятые после 1863–1864 годов, имели долговременный эффект. Уже назначение нового наместника в лице Ф. Ф. Берга летом 1863 года ясно показывало, что Петербург проводит жесткую линию на последовательную борьбу с повстанцами. Как и его виленский коллега Михаил Муравьев, Берг усилил репрессии против тех, чье участие в восстании считал доказанным. В условиях военного положения он имел возможность лично приговаривать людей к смерти или ссылке и к конфискации имущества132. В общей сложности Берг казнил по суду более 400 человек, сослал многие тысячи и конфисковал 1660 имений польских дворян. Последняя карательная мера, как и взимавшиеся со шляхты особые подати для содержания российской армии, указывает на то, что Берг и его петербургское начальство рассматривали прежде всего именно аристократов-поляков в качестве зачинщиков восстания и потому старались надолго ослабить их позиции в обществе133.

На то же было нацелено и провозглашенное царем 19 февраля 1864 года, в разгар восстания, освобождение крестьян в Царстве Польском. Разработанная Н. Милютиным реформа была призвана, во-первых, лишить восстание потенциальной поддержки со стороны крестьянства и нейтрализовать земельную реформу, провозглашенную революционным Национальным комитетом в январе 1863 года, а во-вторых – постепенно обеспечить маргинализацию польского дворянства. Одновременно Милютин полагал, что крестьянство, облагодетельствованное реформой, станет опорой императорской власти в Царстве Польском. Соответствующий топос о «верном» и «благодарном» польском крестьянине встречается и в донесениях чиновников, написанных в начале XX века134.

Казнь «диктатора» Ромуальда Траугутта летом 1864 года ознаменовала окончательный разгром. В последующие годы Петербург был занят главным образом радикальной перестройкой управления в польских провинциях. Отныне в служебной переписке правительственных инстанций стали избегать выражения «Царство Польское»: этот регион «разжаловали» в «Привислинский край» (Kraj Nadwiślański), дабы изгладить само воспоминание о самостоятельности Польши135.

На данном этапе преобразований инициированному правительством Учредительному комитету в Царстве Польском выпала главная роль. Изначально он задумывался как инстанция, которая займется аграрным вопросом. Однако этот комитет, функционировавший с 1864 по 1871 год, быстро превратился в организационный центр имперского владычества в Польше, действующий относительно автономно под номинальным председательством наместника. Поскольку комитет, помимо прочего, в значительной мере отвечал за финансовую администрацию Царства Польского, у него была возможность сильно влиять на принимаемые решения136.

В ходе реформы административной системы Петербург шаг за шагом поменял все учреждения в Варшаве, которые раньше осуществляли управление Царством Польским. Так, в 1867 году были упразднены Государственный и Административный советы, а вместо них сформированы структуры, аналогичные существовавшим во «внутренних областях» империи. Отныне сферы внутренних дел, финансов, юстиции и образования были переданы в ведение соответствующих министерств в Петербурге. Уже в 1866 году этот процесс перестройки административной структуры в основном завершился. Привислинский край был поделен на десять губерний, и во главе каждой стояли назначаемый царем губернатор и его аппарат137. Верховное управление осуществлял сначала императорский наместник в Варшаве, а после смерти фельдмаршала Берга в 1874 году эта должность была преобразована в генерал-губернаторскую138.

Наряду с фундаментальной административной реформой важнейшей целью Петербурга была также деполонизация управленческого аппарата. Осуществленные Александром Велёпольским назначения местных поляков на административные должности были пересмотрены. Посты в бюрократической иерархии, особенно высшие, стали теперь недоступны для католиков. Конечно, исключения из данного правила бывали139, но в целом такая дискриминация католиков – а значит, поляков – оставалась одной из существенных характеристик административной политики Петербурга в этом крае вплоть до 1917 года, причем осуществлялась неформально: никаких антипольских норм ни в каком законодательстве Российской империи закреплено никогда не было.

Успехи этой деполонизации оказались, впрочем, довольно скромны: дефицит специалистов некатолического вероисповедания заставлял власти и после 1864 года нанимать на службу в аппарат поляков-католиков. В 1869 году в администрации Привислинского края православные составляли лишь 12% персонала, и даже в 1897 году почти 60% чиновников там были католиками, в то время как доля православных – достигла только 23%140.

Ситуацию практически не изменили и усердные попытки правительства побудить к переселению в Привислинский край чиновников из внутренних областей России. Чтобы сделать службу на этой чуждой окраине империи привлекательнее, были учреждены разнообразные надбавки и привилегии. Поэтому иногда Царство Польское называли «чиновничьим Клондайком»: благодаря повышенным окладам и льготам материальное положение государственных служащих там оказывалось значительно лучше, чем у их коллег во внутренних губерниях империи. Поскольку кадровой политике, нацеленной на вытеснение поляков из аппарата, было отведено в системе российского владычества в Польше центральное место, нам стоит более внимательно рассмотреть материальные условия государственной службы в Привислинском крае и то, как оценивали свое положение чиновники, прибывавшие туда из России141.

Высшие посты в управленческой иерархии Царства Польского оплачивались, несомненно, очень хорошо. Генерал-губернатор Скалон в 1908 году получал рекордно высокое жалованье: 36 тыс. рублей в год плюс доплаты в размере примерно 13 тыс.142 Начальник его канцелярии в том же году заработал целых 9 тыс. рублей, а председатель Варшавского цензурного комитета в 1899 году получил 5,7 тыс.143 Помимо высоких окладов, верхушка администрации в Варшаве пользовалась весьма комфортабельными служебными и жилыми помещениями: генерал-губернаторы жили в бывшем королевском дворце, варшавский губернатор и канцелярия генерал-губернатора размещались в бывшем дворце наместника на улице Краковское Предместье.

Кабинеты обер-полицмейстера и президента города находились в представительном здании ратуши, а штаб Варшавского военного округа даже занимал бывший королевский дворец на Саксонской площади. В то время как в России губернаторы регулярно жаловались на тесноту и обветшалость зданий, где им приходилось жить и работать, руководители ведомств в Варшаве пользовались помещениями, которые соответствовали рангу представителей имперской власти. Правда, уже губернаторы провинций и тем более низшие эшелоны чиновничества такой роскошью похвастаться не могли. Например, губернатор одного из десяти польских административных округов в 1870–1890 годах получал жалованье от 3,5 до 7,6 тыс. рублей в год, а служащие на нижних ступеньках иерархии довольствовались годовым доходом всего лишь в 350–1000 рублей144. В 1886 году была установлена надбавка к базовому окладу чиновников русского происхождения за службу в Царстве Польском, но впоследствии она, при росте цен на местном рынке, не индексировалась. Многочисленные жалобы генерал-губернаторов говорят о том, что инфляция в Привислинском крае съедала все надбавки, а потому и вознаграждение за службу в польских провинциях уже вовсе не казалось таким привлекательным. Во многих случаях чиновники, особенно низшие, обращались с прошениями по поводу своих финансовых затруднений напрямую к генерал-губернатору, и он зачастую выдавал им разовое денежное вспомоществование. А когда чиновники выходили в отставку, им тем более приходилось пережить резкое снижение дохода, причем много теряли в деньгах и те, кто занимал руководящие должности. Хотя последним не грозила бедная старость, все же в условиях растущей стоимости жизни в Варшаве они уже с трудом могли позволить себе жить так, как требовали сословные стандарты145.

Итак, служба в Привислинском крае отнюдь не приносила русским мелким чиновникам больших доходов. Возможно, именно поэтому, хотя на протяжении десятилетий численность православных административных служащих здесь и увеличивалась, все же доминировали в количественном отношении всегда поляки-католики. Финансовые возможности государства не позволяли осуществлять такую кадровую политику, которая обеспечила бы более радикальную смену персонала. В Царстве Польском, как и по всей империи, бюджет был таков, что штаты провинциальной администрации оказывались весьма ограниченными. Большим препятствием на пути осуществления планов по замене поляков русскими был также дефицит специалистов – традиционная проблема царской бюрократии. Не прекращались жалобы варшавских генерал-губернаторов на то, что чиновники, присылаемые из России, плохо знают свое дело. Например, генерал-губернатор Альбединский охарактеризовал «контингент русских», несших службу на низовых должностях, следующим образом: преувеличивая представление, что русской народности должна принадлежать первенствующая роль, и не доверяя всему чужому, некоторые правительствующие лица, писал он, усвоили себе не вполне правильные мнения относительно того, как нужно служить «русскому делу». Своим образом действий, проявляющимся зачастую в суровых и резких формах и оскорбляющим польское народное чувство напоминанием о былых событиях, эти деятели препятствуют желательному сближению польского общества с русской сферой146. Но даже тем русским чиновникам, которые не вредили делу правительственной политики своей открыто демонстрируемой враждебностью в отношении поляков, было, по мнению генерал-губернатора, свойственно по большей части равнодушное и чисто формальное исполнение своих должностных обязанностей. Неудивительно, писал Альбединский, что у местного населения не возникает доверия к такого рода чиновникам147.

Фундаментальная проблема – плохая квалификация, низкая мотивированность или агрессивная антипольская позиция чиновников, прибывших из внутренних областей России, – продолжала существовать еще и на рубеже XIX–XX веков. Генерал-губернатор Александр Имеретинский сетовал на то, что трудно привлечь на службу в Царство Польское подходящих людей. А тем, кто готов был ехать туда служить, он дал уничтожающую характеристику: многие из новых русских чиновников, по его мнению, оставляли желать лучшего с точки зрения уровня образования, моральных качеств, служебного такта и добросовестности исполнения служебных обязанностей. Это в первую очередь касалось низшего чиновничества, но подобные недостатки встречались и в высших эшелонах государственной службы, что Имеретинский считал особенно вредным для правительства. На службу, писал он, поступали полуобразованные и плохо воспитанные люди, добродушные, ленивые, простые. Они приносили с собой целый арсенал предвзятых суждений, в соответствии с каковыми и стремились управлять Привислинским краем, который представлялся им пылающим очагом революции. В каждом поляке они видели угнетенного, но злобного врага правительства и их самих. Себя же они видели победителями и, следуя девизу «Победителя не судят», полагали, что свободны от всякого контроля, причем не только со стороны общественного мнения, но и со стороны своей собственной совести. В редчайших случаях эти предвзятые суждения, привезенные чиновниками из внутренней России, сглаживались при ближайшем знакомстве с условиями жизни в Царстве Польском. Но у большинства людей, прослуживших там несколько лет, наоборот, укреплялись их изначальные взгляды, характеризовавшиеся духом крайней нетерпимости ко всему польскому148. Последствия этого для русско-польских отношений, продолжал Имеретинский, просто катастрофические: между российскими чиновниками и местным населением сохраняется глубокая враждебность, встречи между ними подобны «непрерывной борьбе […] на каждом шагу»149. Перед генерал-губернатором представала «безотрадная картина»: недовольные русские чиновники и жалующиеся местные поляки. Все это, подчеркивал Имеретинский, наносит огромный вред интересам правительства, так как местное население имеет совершенно превратные представления о намерениях властей: эти представления складывались в ходе многочисленных столкновений с отдельными чиновниками, прежде всего в низшей администрации150.

Поэтому Имеретинский требовал, чтобы в Царство Польское присылали только таких чиновников, которые обладают высоким уровнем образования и, соответственно, критическим умом и способностью быстро ориентироваться даже в незнакомом окружении, а также отличать существенное от несущественного. Имея такие способности, русский чиновник, который, конечно же, прибывал из внутренних областей России с предрассудками, мог на основании собственного опыта быстро осознать их беспредметность151. Правительство, считал Имеретинский, непременно должно озаботиться таким качественным улучшением чиновничества в Царстве Польском, если хочет добиться эффективной и менее конфронтационной деятельности управленческого аппарата в Привислинском крае.

Подобная критическая оценка качеств российских чиновников была обусловлена отнюдь не одним лишь образом мыслей данного генерал-губернатора, известного своей реформистской ориентацией: преемник Имеретинского, консерватор Михаил Чертков, был в принципе того же мнения. Он тоже нарисовал крайне неприглядный портрет российского чиновника, прибывающего на службу в Царство Польское. Опасения Имеретинского по поводу «ненадежности служащих русского происхождения» Чертков считал вполне оправданными. Усугублялась эта проблема тем, что «местные служащие» – под ними Чертков имел в виду поляков-католиков, – даже служившие на самых низших должностях, были «культурно очень развиты», а из России прибывали в Польшу только те, кому на родине не удалось устроить свою жизнь. Но в особо трудных условиях Привислинского края подобные кандидаты оказывались совершенно ни на что не годны, и в конечном счете именно они несли ответственность за то, что в Царстве Польском «у всех русских служащих» была «дурная репутация»152. Даже на персонал своей собственной канцелярии Чертков не мог вполне положиться: в варшавских присутствиях, жаловался он, дела затягиваются, царит «канцелярская волокита», необычайно тормозящая работу административного аппарата153.

Таким образом, выяснилось, что осуществить намеченную деполонизацию состава управленческого персонала практически не удается. Во всяком случае, генерал-губернаторы подчеркивали: форсированная замена польских чиновников русскими при таком качестве кадров будет иметь для российской власти скорее отрицательные последствия. Поэтому едва ли приходится удивляться тому, что и большинство губернаторов в Привислинском крае избегали активных кампаний по русификации чиновничества в своих округах. Прошло сравнительно немного времени после Январского восстания, и государственные служащие из числа католиков наконец перестали рассматриваться как большая проблема, тем более что заняты они были в основном на низших должностях. Последующие мероприятия, нацеленные на увеличение доли чиновников русского происхождения, осуществлялись уже только в особо важных – прежде всего в военно-стратегическом отношении – сферах, таких как транспорт в приграничных районах, почта и телеграф154.

Смириться наконец с тем, что большинство государственных служащих по-прежнему составляют поляки, было легко еще и потому, что в распоряжении властей имелось и другое средство деполонизации административного аппарата, обещавшее более долговечный эффект: начиная с 1864 года они последовательно внедряли русский в качестве языка делопроизводства. И во внутренней переписке, и в общении с гражданами администрация в Царстве Польском после разгрома Январского восстания стала изъясняться исключительно по-русски. Всякий, кто имел желание или необходимость вступить в контакт с государственными органами, должен был пользоваться для этого только русским языком. Редкие отступления от принципа языковой русификации, допускаемые отдельными чиновниками, интерпретировались и обществом, и администрацией как символические акты, указывающие на повышенную готовность к диалогу155.

В сфере образования также внедрялся русский язык. Помимо администрации, ни в одной другой сфере, подверженной вмешательству государства, не было произведено после 1864 года таких глубоких изменений, как в польской школе. Начало им положил царский рескрипт от 30 августа 1864 года. Первой целью было поставлено повсеместное создание государственных начальных училищ. Следующий царский указ, вышедший в 1869 году, ограничил влияние местной общественности на школу: назначение руководящих и педагогических кадров теперь осуществлялось извне. В учебные планы и практику преподавания тоже были принудительно внесены изменения: в гимназиях и средних школах языком преподавания всех предметов за исключением Закона Божьего был сделан русский. Польский мог преподаваться в качестве «иностранного языка» в гимназиях, которые должны были получать на это особое разрешение от Министерства внутренних дел, однако языком преподавания на уроках польского тоже должен был быть русский. Кроме того, в таких предметах, как история, литература и география, внимание было последовательно перенесено на Российскую империю. Ученики средней и старшей школы должны были теперь изучать прежде всего историю русских царей и читать произведения авторов из русского литературного канона. В 1871 году эта же переориентация была отчасти осуществлена и в начальных школах Царства Польского, а русский язык был сделан обязательным для изучения предметом156.

Схожую трансформацию претерпело и единственное высшее учебное заведение в Варшаве. Главная школа, основанная в 1862 году, фактически была польским университетом, хотя и не имела права носить такое звание. В 1869 году она его получила, но в то же время была и реформирована совершенно иным образом, нежели тот, на который рассчитывали поляки: ее преобразовали в Императорский Варшавский университет, где русский язык был введен в качестве языка преподавания, а в центр учебной программы – особенно в гуманитарных дисциплинах – были поставлены темы, связанные с русской историей, литературой и языком. Поэтому критически настроенные представители польской общественности тут же стали презрительно называть это учебное заведение не иначе как «русским университетом».

Чтобы осуществить такую масштабную русификацию средней и высшей школы, власти пытались импортировать профессоров и учителей из внутренних районов Российской империи в Привислинский край. Преподаватели «русского происхождения» получали надбавки к жалованью и другие льготы. Они должны были заменить тех польских учителей, которые в большом количестве были уволены во время «чисток» 60‐х годов.

Параллельно с государственной системой образования существовал в Царстве Польском и целый ряд частных школ. Они были менее подвержены прямым вмешательствам со стороны государственных органов. Тем не менее, если такая школа хотела получить разрешение от российских министерств народного просвещения и внутренних дел, ей тоже приходилось следовать новым образовательным принципам. Государственные органы, ведавшие аккредитацией учебных заведений, проверяли их программы на предмет ориентированности на Россию и регулярно проводили проверки. Также контролировалось и неукоснительное использование русского как языка преподавания.

Если меры, упомянутые до сих пор, относятся к первому десятилетию после восстания, то реорганизация образовательной системы в полном объеме развернулась лишь после того, как в должность попечителя Варшавского учебного округа вступил в 1879 году Александр Апухтин. Он сделал русский языком преподавания и в начальных школах, за исключением только таких предметов, как Закон Божий и польская грамматика. Кроме того, новый попечитель поставил перед собой задачу укрепить в учебных заведениях позиции православия: под его эгидой были созданы многочисленные православные школьные часовни и молельни, а роль католических священников в религиозном образовании он старался всемерно снижать. Апухтин активно вмешивался и в подготовку собственно католического духовенства: в 80‐е годы он и в духовных семинариях сделал русский языком преподавания и обязательным предметом. Из-за открытой и агрессивной полонофобии Апухтина время его пребывания на посту попечителя Варшавского учебного округа, длившееся почти двадцать лет, поляки прозвали «апухтинской ночью»157. Это название обличало одновременно и хронический недостаток финансирования образовательного сектора. В долгосрочной перспективе пренебрежительное отношение к нему имело серьезные последствия: перепись населения 1897 года продемонстрировала высокий уровень неграмотности – 69,5% от общей численности населения Привислинского края158.

Агрессивность, с которой Апухтин в 80‐е годы воевал с католическим духовенством, не была чем-то новым: уже первые годы после Январского восстания характеризовались многочисленными репрессивными мерами против католической церкви. По мнению российских чиновников, духовенство наряду со шляхтой было подлинной движущей силой восстания. Сам Николай Милютин говорил о католическом монахе как о коварном мятежнике, который, «с крестом в одной руке и саблей в другой», затевает бунт, чтобы свергнуть российское правление159.

Государственные репрессии сильно ударили по католической церкви уже во время восстания 1863 года. Были произведены многочисленные аресты духовенства, ряд священников оказались приговорены к казни или ссылке. Часть монастырей была закрыта, а церковное имущество в огромных объемах конфисковывалось. Уже в ноябре 1864 года князь Черкасский как член Учредительного комитета взял на себя управление всеми делами, касавшимися католического духовенства160. В 1865 году высочайшим повелением католическая церковь в Царстве Польском и в западных губерниях получила новую административную внутреннюю структуру. В Привислинском крае теперь оставалось всего семь диоцезов, а через два года их число было вновь уменьшено. Священники теперь получали жалованье непосредственно из казны; в 1866 году Петербург запретил католическим епископам общаться с Ватиканом, а в 1871 году вся католическая иерархия в Российской империи была непосредственно подчинена Римско-католической духовной коллегии – отделу Святейшего правительствующего синода в Санкт-Петербурге. Многие епископы, отказавшиеся признать это подчинение, были отправлены в ссылку, а их епископские кафедры, оставшиеся вакантными, не замещались, поэтому к 1871 году епископы имелись только в трех из пятнадцати католических диоцезов российской части Польши161.

Сразу после Январского восстания в умах российских чиновников доминировал образ агрессивно миссионерствующего католицизма, и они считали своей первейшей задачей защитить простое православное население от миссионерских посягательств поляков162. Это был один из главных аргументов, приводимых в 70‐е годы в пользу окончательного упразднения униатской церкви. После того как в 1875 году последняя, Холмская ее епархия была насильственно объединена с Русской православной церковью, Греко-католическая церковь в Российской империи прекратила свое существование. «Возвратившимся» в православие прихожанам было законом запрещено переходить в католичество, а «упорствующие» униатские общины и индивиды, противящиеся принудительному объединению с Русской православной церковью, подвергались жестоким репрессиям163.

Но не только государственное управление, образовательная и церковная сферы подпали под репрессивно-унифицирующую политику Санкт-Петербурга. После Январского восстания схожие меры были применены к таким областям, как юстиция, здравоохранение и экономика. При этом влияние Петербурга часто происходило с задержкой и к тому же характеризовалось преднамеренной или бессознательной политикой пренебрежения, что особенно заметно демонстрировала реорганизация медицинского дела. Так, существовавшее с 1830 года и укомплектованное в основном польскими кадрами учреждениe – Главный опекунский совет, который заведовал больницами и прочими учреждениями здравоохранения в Царстве Польском, – былo распущенo только в 1870 году. Eгo преобразовали в советы по общественному призрению, которые подчинялись Министерству внутренних дел и, таким образом, были интегрированы в имперскую администрацию. Однако, поскольку эти инстанции, действовавшие на губернском и городском уровнях, страдали от хронического недофинансирования, а частная благотворительная деятельность в Польше в то время сократилась, потому что жертвователи не доверяли государственной администрации, система здравоохранения в Царстве Польском была печально знаменита прежде всего своими недостатками. Например, в Варшаве в 1902 году на душу городского населения приходилось значительно меньше больничных коек, чем в Санкт-Петербурге.

Несомненно, такая политика дискриминации в иных областях была, помимо прочего, результатом стратегических решений. Нельзя не увидеть сознательной дискриминации Привислинского края в том, что его десяти губерниям и его городам было отказано в праве на создание органов самоуправления. В связи с сохранявшимся чрезвычайным положением в Царстве Польском создание выборных земств и городских дум было здесь в 1864 и 1870 годах запрещено. Это имело в долгосрочной перспективе значительные последствия для положения административных чиновников на местах: с одной стороны, им не приходилось конкурировать с органами самоуправления, которые представляли бы местное общество, а с другой – они были лишены возможности переложить хотя бы часть повседневной административной работы на альтернативные инстанции164.

Такое специфическое дискриминационное отношение к польским провинциям присутствовало и в других областях. Например, в Варшаве действовал собственный Цензурный комитет, чтобы обеспечить особо строгую цензуру местного рынка публикаций и мнений. В то же время процедуры получения разрешений на создание клубов, ассоциаций и организаций были значительно затруднены тем, что требовалось получить ответ и от петербургского Министерства внутренних дел, и от варшавского генерал-губернатора165. Точно так же и в судопроизводстве ощущалось двойное бремя: с одной стороны – унифицирующие меры, а с другой – дискриминационная политика апартеида. После 1876 года в Привислинском крае в соответствии с системой, введенной во внутренних областях России, были учреждены судебные округа в границах губерний, в Варшаве появилась судебная палата, русский был предписан в качестве единственного языка судопроизводства, но ни суды присяжных, ни выборные мировые судьи в Царстве Польском введены не были. Раздражающим фактором могло выступать и то обстоятельство, что Кодекс Наполеона, принесенный в Польшу в 1808 году, оставался в силе и после 1864 года: в последующие годы, когда усилились взаимосвязи между польскими провинциями и Центральной Россией, оно породило целый ряд сложных вопросов, касавшихся совместимости правовых систем166.

Это усиление связей между Привислинским краем и центральными областями Российской империи после 1864 года было косвенным следствием экономической политики правительства, нацеленной на форсированную экономическую интеграцию польских провинций. Так, уже в 1866 году право формирования и утверждения их бюджета было передано в петербургский Комитет по делам Царства Польского. Однако первое время сохранялась имитация независимого польского бюджета, и Польский банк, известный своей активной экономической политикой, продолжал действовать в течение двух десятилетий. Только в 1886 году он был формально преобразован в филиал центрального банка империи167. Экономическая взаимозависимость между польскими промышленными предприятиями и российским рынком начала нарастать с момента отмены таможенных границ в 1851 году, а в десятилетия после восстания данный процесс значительно ускорился. Главным фактором, способствовавшим этому, явилось строительство железных дорог, которые вскоре обеспечили логистическую интеграцию Привислинского края с центром Российской империи. Даже если то лишь отчасти была политика правительства, направленная на упрочение власти над Польшей, все же укрепление экономической привязки ее к России стало значительным фактором во всеобъемлющем процессе вливания прежде обособленного Царства Польского в империю168.

Чтобы представить панораму мероприятий Петербурга в отношении Польши после Январского восстания во всей полноте, необходимо сказать и о символической политике. Для многих польских подданных именно в ней зримо и особенно болезненно проявлялось их подчинение русскому господству. Вывески магазинов, тексты на рекламных щитах и названия улиц в Царстве Польском – теперь их следовало писать кириллицей. Все новые названия населенных пунктов и улиц были связаны либо с царствующим домом Романовых, либо с внутрироссийскими территориями. Даже некоторые города были переименованы: Бжещ мутировал в Брест-Литовск, Йенджеюв – в Андреев. Такая «русификация» топонимического ландшафта Царства Польского была призвана продемонстрировать не только что польские провинции бесповоротно стали частью Российской империи, но и что времена «польских особенностей» миновали. Имперские власти символически объявляли завершенным тот исторический этап, когда Царству Польскому дозволялось иметь многочисленные отличия от центральных российских регионов. Отныне Привислинский край должен был стать просто одной из областей Российской империи – во всем подобной остальным.

Итак, список мер, принятых центральными властями в отношении «мятежных» польских провинций, был длинным и привел к фундаментальным и долговременным изменениям в их политическом, экономическом и культурном устройстве. Раньше историки толковали эти мероприятия как единую и последовательную программу русификации169, и лишь недавно такая интерпретация стала подвергаться критике170. В самом деле, намерения правительства были отнюдь не однозначны: в имперской политике пересекались различные интересы, представления и решения, которые отчасти усиливали, а отчасти блокировали друг друга.

В свете опыта 1830–1831 и 1863–1864 годов одной из главных целей Петербурга в Царстве Польском стало эффективное и долговременное предупреждение новых восстаний в этом стратегически важном регионе империи. Репрессии против непосредственных участников вооруженного выступления, размещение значительных воинских гарнизонов, расширение фортификационных сооружений, наращивание полицейского аппарата – все это было призвано навсегда «замирить» Привислинский край. Одновременно власть стремилась подорвать социальную базу тех сил, которые рассматривала как зачинщиков восстаний. Дискриминационные меры против польской шляхты и католического клира носили двоякий характер: это были одновременно и кара за «неблагодарность», и стратегическое ослабление данных социальных слоев.

Восстановление власти Петербурга в Царстве Польском, особенно в первые годы после Январского восстания, носило черты «правосудия победителей», направленного на наказание и унижение побежденных и на подчеркивание их подчиненного статуса. В частности, указы, которые вводили русификацию публичного пространства, были порождены этой жаждой продемонстрировать всем новоустановленную гегемонию победителей. Все, что считалось польским, подлежало символическому переводу в подчиненное положение. Демонстрировавшие свою устрашающую власть и мощь российские завоеватели, впрочем, в первое время вовсе не были уверены в собственном культурном превосходстве над покоренными поляками. Лишь постепенно у них выработался такой дискурс, который все сильнее и сильнее убеждал их, что они и в культурном отношении стоят выше побежденных: «романтическая» польская аристократическая культура характеризовалась в этом дискурсе как устаревшая, отсталая и потому – обреченная. Давний топос, согласно которому поляки якобы не способны к государственности, что проявилось в хаотичном устройстве и военно-политической слабости их шляхетской республики, шаг за шагом встраивался в колониалистскую иерархию, ранжирующую народы в целом по степени их «культурности»171. Мало оснований сомневаться в том, что огромное количество российских чиновников постепенно усвоило эту систему убеждений, в которой им самим отводилась более высокая ступень политического, военного и культурного развития, нежели покоренным. Когда новый генерал-губернатор, Иосиф Гурко, в 80‐е годы на торжественных приемах в своей варшавской резиденции заставлял присутствующих польских аристократов разговаривать не на французском, а на русском языке, то это было, с одной стороны, несомненно, актом преднамеренного унижения, а с другой – еще и сигналом, что высшую польскую знать, давно лишенную политического влияния и подвергаемую все более заметной социальной маргинализации, генерал-губернатор рассматривает уже не как ровню себе, а как второстепенных подданных.

В полном соответствии с такой схемой мышления правительство предпринимало серьезные усилия для того, чтобы интегрировать польское деревенское население в свои – не очень отчетливые – планы относительно будущего Привислинского края. В патерналистский помещичий менталитет, характерный в особенности для высшего эшелона российского чиновничества, без проблем вписывался топос о «благодарном» и потому «верном» крестьянине. Здесь – в отличие от остзейских провинций, населенных «малыми» народами, – даже в долгосрочной перспективе не предполагалось постепенного обрусения сельских жителей; не шло речи о том, чтобы из польских крестьян-католиков сделать русских православных. Об этом убедительно свидетельствует тот факт, что никакой активной поддержки православной миссионерской деятельности бюрократия не оказывала172. Ее политика была основана на предположении, что ненависть поляков к российским властям раздували прежде всего шляхта и ксендзы. Освобождение крестьян в 1864 году и аграрная политика последующих лет были поэтому сознательно нацелены на то, чтобы обострять напряжение в отношениях между землевладельцами и крестьянами, дабы шаг за шагом ослаблять якобы пагубное влияние первых на вторых. Постепенно укреплявшуюся веру в собственное культурное превосходство топос о верном польском крестьянине даже усиливал: ведь отношения между чиновниками и крестьянами характеризовались социокультурным статусным неравенством, которое никогда не ставилось под сомнение. Возможно, именно по данной причине имперские чиновники не расставались с этой idée fixe. Даже после того, как революционные события в сельской местности и коммунальное движение в 1905–1906 годах ясно показали, что лояльность польского крестьянства царю и империи была не слишком высока, топос о «верном крестьянине» продолжал фигурировать в текстах, выходивших из-под пера имперских управленцев: расстаться с этим убеждением, столь милым сердцу российских чиновников и так хорошо поддерживавшим их представления о собственном статусе, было явно нелегко173.

В первое время, однако, такое иерархическое мышление у российской стороны еще не консолидировалось: именно об этом свидетельствует та полонофобия, которая наблюдалась у многих представителей администрации, а также – и прежде всего – у деятелей российской публичной сферы. Особенно по ранним реакциям на восстание видно, что имперские власти испытывали должное уважение к противнику, признавая исключительно эффективную организацию подпольной работы у поляков. Поэтому лица, принимавшие решения в Петербурге, так настаивали на максимальной деполонизации управленческого аппарата. Как уже было показано выше, это стремление наталкивалось на финансовые ограничения, что, однако, не отменяло принципиальной цели: удалить поляков, которым приписывались неверность и склонность к образованию тайных обществ, по крайней мере со стратегических позиций в государственных органах.

Основной целью была не столько русификация, сколько деполонизация управленческого аппарата. Об этом говорит тот факт, что за десятилетия после Январского восстания кадровый состав органов государственного управления в Царстве Польском в принципе остался многонациональным. Из десяти наместников и генерал-губернаторов, сменившихся за период с 1864 года до начала Первой мировой войны, четверо были нерусскими по национальности; род Гурко тоже происходил от литовских магнатов. Этническая принадлежность не играла значительной роли ни в назначении на эту важную должность, ни в политических ориентациях того, кто ее занимал, ни даже в его самоидентификации. Какой факт может свидетельствовать об этом нагляднее, чем то, что в течение первых пятнадцати лет после Январского восстания судьбы Привислинского края вершили два немца – наместник генерал Фридрих Вильгельм Ремберт (в русском обиходе – Федор Федорович) фон Берг и генерал-губернатор Пауль Деметриус (в русском обиходе – Павел Евстафьевич) фон Коцебу? Главное было не в том, чтобы поставить на ключевые должности людей русского происхождения, а в том, чтобы удалить с этих должностей поляков.

Политика, нацеленная на уменьшение польского влияния, встречала одобрение со стороны российской общественности. Январское восстание значительно ускорило процесс складывания рынка общественного мнения и публикаций в России. Издатели, такие как Михаил Катков, и писатели, такие как Иван Аксаков, создавали по поводу польского восстания памфлеты, отчасти носившие оголтелый антипольский характер174. Впрочем, едва ли можно предполагать, что их агитация непосредственно влияла на политику: в 60‐е годы XIX века принцип автономии государства от общества был само собой разумеющимся и незыблемым. Даже если имперские сановники и приветствовали антипольские кампании, которые развертывались в российской журналистике, все же они ни в коей мере не подчиняли свои решения никакому «общественному мнению»175.

Контраст между публицистическими дебатами о будущем Привислинского края и политическими мероприятиями правительства дает возможность увидеть, в чем заключается проблематичность понятия «русификация» в данном контексте. «Польский мятеж» не только вызвал бурю возмущения в российской публицистике: в связи с «польским вопросом» многие стали глубже задумываться и над тем, в чем заключается истинно «русское» и какую роль оно должно играть в системе империи. Прежде всего славянофильское движение начиная с 60‐х годов приобрело отчетливо русоцентричный характер путем дистанцирования от поляков как от «изменников»-братьев. В то же время в российской публичной сфере стало раздаваться все больше голосов с требованием более привилегированного положения для всего русского в империи. Многое из того, что стало потом, в 80‐е годы, типичным для правления Александра III, предвосхищалось этими идеями, высказываемыми сразу после Январского восстания176. В числе прочего в определенных общественных кругах пропагандировались и идеи культурной русификации польских окраин, а отчасти и других периферий империи. Государственную политику, согласно этим представлениям, следовало направить не только на вытеснение поляков с административных должностей, но и на расшатывание – хотя бы частичное – польской идентичности подданных, населявших Привислинский край, дабы открыть путь для распространения там русской культуры.

Такого рода требования, впрочем, плохо сочетались с намерениями государственных деятелей, отвечавших после восстания за политику в отношении Польши. Лишь при поверхностном взгляде может сложиться впечатление, что мероприятия государства в Привислинском крае в 60–70‐е годы представляли собой его «административную русификацию»177. Использование такой терминологии не позволяет заметить, что за вмешательствами во внутреннее устройство Царства Польского, помимо желания «замирить» этот край, скрывалось прежде всего принципиальное стремление к унификации, вообще типичное для реформ Александра II. Административную реорганизацию Привислинского края следует рассматривать не изолированно, а в контексте Великих реформ 60–70‐х годов178. Главным в проекте этого комплекса реформ было намерение создать и активировать гражданское общество и «пригласить» его к ограниченному участию в управлении империей. Для этого необходимо было обеспечить повсюду одинаковые административные и правовые структуры. Чтобы замысел внутренне унифицированного – и ставшего благодаря этому более устойчивым и одновременно более активным – государства мог воплотиться в жизнь, нужно было покончить с плюрализмом особых административных и правовых зон в империи. Лоскутное одеяло из весьма несхожих между собой партикулярных систем, оставшееся Александру II в наследство от домодерной многонациональной империи, которая расширялась путем инкорпорации земель, элит и их привилегий, теперь предстояло трансформировать в некое единообразное целое179.

В свете сказанного выше реорганизация административной и правовой систем в Царстве Польском после 1864 года предстает как «нормализация» внутренней государственной структуры. Тот процесс гомогенизации, который в последующие годы охватил и другие периферии Российской империи, в польских провинциях был ускорен восстанием, потому что после его разгрома власти оказались освобождены от необходимости относиться с уважением к местным правовым традициям – они могли перейти к политике радикальных преобразований, не обращая внимания на голоса местного населения, особенно польских элит. Административная реорганизация Привислинского края, таким образом, представляла собой проявление нового государственного интереса: в политическом мышлении влиятельных петербургских сановников внутренняя унификация государства превратилась в самостоятельную ценность. Единообразие государственных структур во всех частях империи сулило прогресс и модернизацию, тогда как «чересполосица» напоминала о раздробленности и неповоротливости России времен дореформенного ancien régime [фр., буквально «старый режим». – Примеч. ред.].

Разумеется, стремление к унификации было лишь одним фактором из многих, и царские власти сами регулярно нарушали собственные принципы. Еще и много лет спустя после Январского восстания они – прежде всего в силу своего стойкого недоверия к польским подданным – вводили для Привислинского края особые правила, принципиально противоречившие идее единообразия. Существование должности генерал-губернатора, отказ от учреждения в Польше органов местного самоуправления и судов присяжных, а также «духовные шлагбаумы», которые воздвигал Варшавский цензурный комитет даже на восточной границе Привислинского края180, – все это были институции и мероприятия, консервировавшие особое положение региона и в конечном счете вредившие унификаторскому замыслу реформ Александра II.

Как в унификационных, так и в дискриминационных своих мерах власти могли быть уверены в поддержке со стороны российской общественности. И тем не менее главной целью петербургских чиновников была отнюдь не русификация польских провинций, как она виделась некоторым из наиболее рьяных участников публичной дискуссии по «польскому вопросу». Главным для чиновников было привести новые земли к таким стандартам, которые применялись на всей территории Российской империи и которые можно назвать скорее «имперскими», а не «русскими». Поэтому и понятие «административной русификации» вводит в заблуждение, поскольку маркирует как «русское» то, что изначально замышлялось как «российско-имперское». Многие из принципов упорядочивания, экспортировавшихся на окраины Российской империи, были для центра столь же новыми, столь же «чужими», как и для периферии. Они вытекали из управленческой логики, рассчитанной на всю территорию империи, а не из императива повсеместного насаждения некой «русской модели». «Русификация» этих структур была скорее постепенным процессом, пришедшимся на период правления Александра III, когда влиятельные голоса на российском рынке общественного мнения все чаще и все больше соглашались с правительством, которое все больше понимало себя как представительство «русского». То, что раньше мыслилось как «имперское», теперь все больше и больше означало «русское»181. Но эта позднейшая актуализация национального момента в империи еще ни в коем случае не являлась главным ориентиром деятельности чиновников в первые десятилетия после Январского восстания. Назвать административные и правовые реформы 1860–1870‐х годов русификацией значило бы исказить первоначальные мотивы действий царских властей. В частности, это не позволило бы увидеть динамичный процесс последующего изменения интерпретаций с нарастающим доминированием именно русского элемента.

Частично это относится и к той перестройке системы образования, в ходе которой русский был сделан языком преподавания, а российская история, литература и география – основными предметами учебной программы. Польша была не единственным случаем, когда российским чиновникам в ходе Великих реформ стала очевидна необходимость форсировать единообразное использование «государственного языка» в сферах управления, права и образования. Унифицированная администрация, как им казалось, могла функционировать эффективно, только если поверх всего языкового разнообразия Российской империи установить один, общий для всех официальный язык, преподавание которого, в свою очередь, должно стать одной из важнейших задач государственных школ империи. Чиновники регулярно указывали на то, что введение русского языка в школьное преподавание имеет целью изучение «государственного» или «правительственного языка»182. При этом они, несомненно, скрывали другие намерения, особенно стремление сломить польскую культурную гегемонию в публичном пространстве, частью которого являлись и образовательные учреждения. И все же не следует недооценивать это заявление о намерениях с точки зрения его значения для деятельности царских чиновников: проект фундаментальной реорганизации административных структур в Привислинском крае мог увенчаться успехом лишь при условии закрепления за русским языком статуса языка образования. О том, что именно такова была логика действий российского режима, свидетельствуют законодательные положения в области школы, последовавшие за административными мерами.

Кроме того, можно указать в этой связи на принципиальную разницу между 1860‐ми и 1880‐ми годами: образовательная политика, которую проводил с 1879 года попечитель Апухтин, была гораздо отчетливее ориентирована на то, чтобы в конечном итоге добиться культурной русификации школьников Привислинского края. Осуществленный этим чиновником переход к преподаванию на русском языке в начальных школах затрагивал один из основных институтов культурной социализации. Даже сам Апухтин, вероятно, никогда не верил, что сумеет сделать из поляков русских. В силу отвращения, питаемого им к полякам, он, наверное, считал такое смешение и нежелательным. Но его печально известное высказывание, что он видит цель своей образовательной политики в том, чтобы малолетние польские дети пели русские песни, все же ясно показывает: главное было не в освоении государственного языка, а в том, чтобы с раннего детства поляки усваивали русский культурный канон183.

Некоторые из мероприятий 1860‐х годов, несомненно, дают повод истолковывать их как следствие стремления к русификации. Кроме того, для многих представителей польской стороны, которых эти меры затрагивали, тонкие различия в направленности государственной политики вообще никогда не были важны или хотя бы заметны. Особенно в ретроспективе, т. е. при взгляде из эпохи «двоевластия» генерал-губернатора Гурко и попечителя Апухтина на имперскую политику, проводимую в Польше после 1864 года, мероприятия правительства выглядели как всеобъемлющая и продуманная концепция «наступательной русификации». Многие воспринимали десятилетия после Январского восстания как некое временнóе и программное единство, период, в течение которого российский оккупационный режим не только жестоко преследовал все символы польской государственности, но и уничтожал польскую культурную самобытность. То, что существовала разница между имперскими и русскими ориентирами в действиях царских властей, при таком их истолковании было второстепенным. Общеимперский контекст в критических репрезентациях оставляли почти полностью за рамками рассмотрения, а петербургские директивы интерпретировались прежде всего как антипольская политика, которая все больше угрожала культурным основам польскости184.

Все более интенсивное вмешательство центра в дела бывшего Царства Польского вызвало многочисленные процессы разграничения и, как и в других периферийных районах империи, порождало стратегии сопротивления, на которые имперские чиновники должны были как-то реагировать, что нередко оказывалось выше их сил. Однако новый режим, установленный Петербургом в Привислинском крае в ответ на Январское восстание, получился вполне жизнеспособным с имперской точки зрения. За исключением нескольких модификаций, он просуществовал в неизменном виде до конца российского правления в Польше.

Именно поэтому необходимо системно рассмотреть административные структуры, введенные после 1864 года и существовавшие до 1915-го, – ведь контактные зоны и конфликтные узлы, которым посвящено это исследование, становятся понятны только на фоне имперских принципов упорядочения, лежавших в основе управленческой деятельности в Привислинском крае. Центральной фигурой имперской администрации был с 1864 года императорский наместник. Он назначался непосредственно царем и отчитывался только перед ним. Наместник проживал в Варшаве, располагал собственной канцелярией и возглавлял администрацию десяти губерний края. Одновременно он был командующим войсками Варшавского военного округа и обладал – особенно в периоды действия военного и чрезвычайного положения – значительными особыми полномочиями. Так, он мог издавать «обязательные постановления» для обеспечения государственной и общественной безопасности. Нарушителей этих постановлений наместник должен был карать в административном порядке. Он также имел право передавать подозреваемых в военные суды – в случаях, которые оценивал как угрозу государственному порядку185.

Командуя армией, наместник держал в своих руках мощный инструмент управления. Всякий раз, когда конфронтации в Привислинском крае обострялись до угрожающей ситуации, наместник мог прибегнуть к своим чрезвычайным полномочиям, которые позволяли ему быстро использовать контингенты войск во внутренних столкновениях. Плотность размещения солдат в польских провинциях была беспрецедентной. Нигде в империи не имелось больше солдат на душу населения, чем в Варшавском военном округе186. В общей сложности 240 тыс. человек несли регулярную военную службу в Привислинском крае, только в Варшаве после 1900 года было размещено более 40 тыс. военнослужащих. Во времена кризисов – например, в революцию 1905–1906 годов – их количество во всем крае достигало даже более 300 тыс. человек, в том числе в Варшаве – 65 тыс. 187

До 1874 года императорский наместник оставался главнокомандующим этой пугающей воинской силой. Однако после смерти генерал-фельдмаршала Берга данная должность никем не была замещена; большинство полномочий наместника перешло к вновь созданной должности варшавского генерал-губернатора. Несомненно, генерал-губернатор в символической иерархии рангов имперской бюрократии стоял значительно ниже императорского наместника и «принца Варшавского», а его полномочия были скромнее188. Однако эта деградация мало что изменила в административном устройстве края. Варшавский генерал-губернатор тоже был и главнокомандующим Варшавским военным округом, и главным чиновником гражданской администрации, а следовательно – самой влиятельной инстанцией в том, что касалось конкретной имперской политики в этих губерниях. Его тоже направлял туда сам царь, отчитываться и держать ответ генерал-губернатор должен был только перед монархом. Удивительно долгие сроки службы некоторых генерал-губернаторов способствовали тому, что эти варшавские чиновники действительно могли оказывать на ход событий на местах долговременное и определяющее влияние189.

Это не означало, что власть представителей Петербурга в регионе была неограниченной или бесспорной. Как когда-то наместнику, так теперь и генерал-губернатору приходилось иметь дело с чиновниками Собственной Его Императорского Величества канцелярии по делам Царства Польского, а также с членами межведомственного Комитета по делам Царства Польского. В последний входили, кроме генерал-губернатора, министры внутренних дел, военный и просвещения, глава Департамента экономии; обер-прокурор Святейшего синода регулярно принимал участие в его заседаниях. Комитет был образован указом императора от 25 февраля 1864 года для того, чтобы различные министерства проводили в польских провинциях единую политику190. Как часто и бывало в поликратической центральной администрации царской России, этот комитет превратился в место, где разыгрывались конфликты между ведомствами с различными интересами и велись длительные переговоры по поводу проблемных случаев. Комитет представлял свои решения царю на утверждение, но в многочисленных конфликтных ситуациях мог и возвращать обсуждаемые проекты реформ либо проекты процедур и законов в министерские департаменты для переработки191.

Наместник или генерал-губернатор должен был регулярно иметь дело с этим органом, так как предложения главного варшавского чиновника, поданные непосредственно на высочайшее имя, царь тоже часто перенаправлял в комитет. Это касалось прежде всего крупных проектов реформ, в которых были задействованы департаменты нескольких министерств. Такая инициатива, как предложенное генерал-губернатором Альбединским введение выборных органов муниципального самоуправления, обстоятельно обсуждалась на заседаниях комитета, а в итоге оказалась размолота между жерновами противоречивых позиций его членов192.

Сферы компетенций при принятии важных решений, касавшихся Царства Польского, не были четко определены. То, какие директивы мог издавать тот или иной член комитета, в значительной степени зависело от расклада сил и обстоятельств в каждом конкретном случае и от состава акторов, принимавших участие в работе. Сильный министр или влиятельный обер-прокурор мог быстро превратить комитет в инстанцию, серьезно конкурирующую с генерал-губернатором. Для последнего комитет представлял собой этакого досадного супостата еще и постольку, поскольку верховный чиновник в Привислинском крае считал, что его статус непосредственного представителя царя в Варшаве этим комитетом умаляется. Подобные внутренние напряженности и противоречия между интересами участников превратили Комитет по делам Царства Польского в такую инстанцию, которая блокировала проекты реформ, привносимые извне, а собственной активной польской политики почти не вела. Роль инициатора каких-либо крупных преобразований она брала на себя крайне редко.

Столкновения между генерал-губернатором и центральными инстанциями налагали решающий отпечаток и на коммуникацию между генерал-губернатором и руководителями столичных министерств. Переписка между главным варшавским чиновником и министерствами военных дел, просвещения и финансов демонстрирует многочисленные конфликты: здесь сталкивались ведомственные интересы – например, когда Военное министерство по стратегическим причинам вмешивалось в инфраструктурные проекты в Привислинском крае или когда петербургские министры проводили инспекции, чтобы выявить нарушения правил конкуренции со стороны польских предпринимателей, якобы имевшие место. Вместе с тем речь всегда шла еще и о распределении власти: так, варшавский генерал-губернатор Имеретинский пытался в конце XIX века отобрать у Министерства финансов контроль над местными коммерческими училищами, поскольку видел в существующей ситуации посягательство на властные полномочия на «своей» территории193.

Однако наибольшее количество конфликтов возникало с министром внутренних дел. Это было связано с тем, что его ведомство должно было регулярно принимать решения, непосредственно касавшиеся управленческой деятельности генерал-губернатора. Даже на свои прошения о расширении полномочий в кризисные периоды последнему приходилось получать одобрение в петербургском Министерстве внутренних дел; кроме того, министру внутренних дел были подчинены губернаторы польских провинций; он же назначал и кандидатов на должности в местных полицейских органах и магистратах. В Привислинском без согласия столичного министра нельзя было выдать ни одного разрешения на создание общественной организации, и ни один приговор о ссылке, вынесенный варшавским генерал-губернатором, не мог быть приведен в исполнение без одобрения с Фонтанки. Конечно, в таком положении находился отнюдь не только генерал-губернатор Привислинского края – то была общая судьба губернаторов в Российской империи: их влияние в Петербурге и при царском дворе постепенно уменьшалось, тогда как министры внутренних дел, а после 1906 года премьер-министры, становились все влиятельнее194.

Таким образом, конфликты между представителями центрального правительства и местной администрации были системно запрограммированы и, соответственно, многочисленны. И все же варшавскому генерал-губернатору удавалось ограничивать роль министра внутренних дел в местных вопросах управления Царством Польским. В ряде случаев генерал-губернатор смог даже настоять на своем вопреки воле министра, в других – хотя бы модифицировать петербургские директивы, чтобы привести их в соответствие с местными условиями и своими приоритетами195. Хотя политическая и административная практика в Привислинском крае не могла осуществляться помимо центральных инстанций и есть множество примеров того, как проекты генерал-губернаторов, застревая в бюрократических чащобах Петербурга, оставались нереализованными, эта зависимость работала и в обратном направлении: петербургские инстанции тоже не могли действовать через голову варшавского генерал-губернатора. В условиях перманентного торга по поводу распределения власти и полномочий внутри аппарата управления генерал-губернаторы – по крайней мере, сильные – могли обеспечивать себе достаточно обширный простор для принятия существенных решений в «своих» провинциях.

Как ни удивительно, но абсолютный характер власти русских царей мало что менял в таком положении дел. Самодержец, конечно, был высшей инстанцией. Своими указами и кадровой политикой он определял направление политики режима в Привислинском крае. Царь лично направлял в Царство Польское генерал-губернаторов и губернаторов, к нему поступали их ежегодные доклады, и ему рапортовали ревизоры, направленные для контроля деятельности местной администрации. Он поручал соответствующим министрам разрешение спорных вопросов, ему представлялись все компромиссные формулировки Комитета по делам Царства Польского, и к нему обращался генерал-губернатор, если хотел принять какие-то меры в обход министра внутренних дел. Таким образом, монарх стоял в центре системы циркуляции информации и принятия решений, а в качестве верховного арбитра мог также, если хотел, разрешать конфликты между административными органами. И тем не менее трудно говорить о последовательной польской политике – как со стороны императора, так и со стороны межведомственного комитета.

Правда, Александр II проводил в ограниченных пределах одну последовательную линию – когда в период после Январского восстания 1863 года осуществлял административную реформу в Привислинском крае и курировал работу Учредительного комитета в Царстве Польском. Об этом свидетельствует также и то, что император дополнительно создал Канцелярию по делам Царства Польского и много внимания уделял «польскому вопросу»196. Но уже правление Александра III отличалось значительно более сдержанной позицией в отношении польских губерний. Здесь самым важным его решением было, несомненно, назначение в 1883 году варшавским генерал-губернатором Иосифа Гурко. Монарх, таким образом, поставил во главе администрации Привислинского края человека, энергично укрепляющего «русский элемент» в Царстве Польском и в этом смысле действующего в соответствии со взглядами самодержца. В остальном же на время правления Александра III не выпало каких-либо достойных упоминания мероприятий короны по изменению законодательства или реструктуризации административного аппарата, которые касались бы Привислинского края. Это положение изменилось при последнем царе, Николае II, но лишь постольку, поскольку тот взошел на престол с обещаниями ряда реформ, что произвело эффект, заметный на польских территориях. Смена власти сопровождалась сменой персонала администрации в Царстве Польском. Однако в этом отношении было бы преувеличением говорить о некой цельной польской политике. Речь шла скорее о решениях, которые, как, например, указы 1897 и 1905 годов о религиозных практиках, касались всей империи и польских провинций в частности. Ни царь, ни его окружение не думали сколько-нибудь последовательно о том, как интегрировать этот богатый конфликтами регион в имперское целое. Когда события революции 1905 года на западной периферии России начали развиваться с головокружительной быстротой, Петербург оказался к этому совершенно не подготовлен.

Впрочем, как справедливо отмечают историки, лавирующий, реактивный характер был вообще характерен для действий властей многонациональной Российской империи. В господствующих представлениях о государственном интересе идея интервенционистского государства была проявлена мало. Конечно, существовала петровская традиция царя-реформатора, не останавливающегося даже перед радикальной трансформацией внутреннего строя своей державы. Но в том, что касалось структуры многонационального государства, эта традиция была развита сравнительно слабо. Здесь элементы старинного подхода, согласно которому завоеванные территории интегрировались в состав империи без утраты своих социальных и правовых особенностей, сохранялись и после 1860 года, когда Российская империя начала стремительно модернизироваться. Даже административно-правовая унификация, к которой стремился Александр II, и попытки осуществить эту гомогенизацию на практике в ряде периферийных областей империи, предпринятые его преемниками, отличались во многом непоследовательным характером. Пусть полякам, прибалтийским немцам или финнам и казалось, что проводится скоординированная политика русификации, эти меры все же оставались на уровне административных, правовых и образовательных систем. А более далекоидущая национальная политика в виде социальной инженерии вообще не относилась в то время к числу категорий, в которых мыслили имперские чиновники. Поэтому неудивительно, что меры политики поселений были такими же половинчатыми, как и рефлексия по поводу того, можно ли использовать целенаправленное управление экономикой, чтобы править многонациональной империей.

Почти полное отсутствие концепции в деятельности центральных органов и самодержца оказывало на административную практику в провинции вполне конкретный эффект: лица, принимавшие решения на местах, получали значительную свободу в проведении собственных идей. Хотя и для генерал-губернаторов было характерно домодерное мышление, согласно которому государственным органам надлежало сосредоточиваться в первую очередь на обеспечении общественного спокойствия и порядка, а в польском случае – еще и пресекать все сецессионистские устремления, тем не менее повседневная административная деятельность требовала вмешательства высшего должностного лица в Варшаве во множество различных дел. На этом-то влиянии на повседневные практики имперского управления и основывалась сила генерал-губернатора. Царь, его министры и Комитет по делам Царства Польского были далеко. В основном именно генерал-губернатор и его политические предпочтения определяли режим сосуществования конфессий и народов на местах и то, насколько велик будет конфликтный потенциал в локальных столкновениях интересов197.

Чтобы не допустить превращения этой самостоятельности местной администрации в неконтролируемое своевластие, Петербург использовал проверенные инструменты: инспекции и ревизии. Центр направлял особых уполномоченных чиновников, которые должны были вскрывать в провинциях злоупотребления и недостатки. Эти контрольные поездки вполне обоснованно воспринимались в периферийных ведомствах как серьезная угроза, и к ним заранее лихорадочно готовились198. Однако крупные ревизионные поездки – вроде визита в Царство Польское в 1910 году сенатора Дмитрия Нейдгарта – плохо годились для того, чтобы снова взять местных акторов на короткий поводок, и одновременно были косвенным выражением той большой свободы, которую за многие годы завоевали генерал-губернаторы. К 1910 году природа ревизии изменилась мало: это как была, так и осталась прежде всего большая интрига. Контрольную поездку сенатора в Царство Польское инициировал премьер-министр Петр Столыпин – так как находился в конфликте с варшавским генерал-губернатором Георгием Скалоном. Столыпин ввел в игру, в качестве уполномоченного, сенатора Нейдгарта – своего шурина, о котором не без оснований говорили, что он имеет собственные виды на пост генерал-губернатора. Неудивительно, что итоговый отчет о ревизии оказался просто уничтожающим для Скалона: были выявлены многочисленные недостатки и злоупотребления в управлении провинцией, и все они указывали на то, что дело в «самовластии» ряда местных чиновников, обособившихся от петербургских властей199. И все же попытка дискредитировать действующего генерал-губернатора и добиться его отстранения не удалась: Скалон сумел удержаться на посту до самой своей смерти в 1914 году. В этом случае ревизия оказалась довольно тупым оружием в руках центра, попытавшегося более активно вмешаться в жизнь автономно действующей местной администрации. Результатом ревизии стал весьма объемистый доклад, не имевший, однако, каких-либо конкретных последствий.

Высший царский чиновник в Варшаве мог осуществлять свою власть на местах не в последнюю очередь благодаря опоре на губернаторов десяти губерний, на которые было поделено Царство Польское. Хотя эти губернаторы были встроены в структуру Министерства внутренних дел, все же в подавляющем большинстве случаев они, надо полагать, как на главную инстанцию ориентировались на генерал-губернатора. Ведь именно он мог оказывать определяющее влияние на рутинную ротацию чиновников и на перевод каждого из них в более или менее привлекательные ведомства. Нередко вся карьера чиновника, от начала и до конца, протекала в пределах административных границ Царства Польского; часто именно действующему генерал-губернатору человек был обязан своим прежним возвышением в иерархии должностей и рангов. К этому добавлялся старый добрый принцип абсолютистского двора, когда посредством смеси из взаимной конкуренции, интриг и доносов, прямой подотчетности по службе, а также приглашений на приемы и личные аудиенции губернаторы оказывались привязаны к персоне генерал-губернатора200. Во всяком случае, в деятельности губернаторов мы видим мало признаков изменения лояльности, которые говорили бы о переориентации на министров центрального правительства. Это тоже вело к тому, что прямое влияние далекого петербургского министра внутренних дел в польских провинциях было довольно слабым.

В остальном губернаторы играли в местной администрации центральную роль. Поэтому ниже эти должностные лица будут представлены в кратком коллективном портрете, где, наряду со служебными обязанностями и карьерными моделями, будут показаны и различия между ними в индивидуальной административной практике. В отличие от генерал-губернаторов местные властители только в исключительных случаях были людьми военными – напротив, с 1880‐х годов большинство их получало гражданское высшее образование в одном из университетов Российской империи201.

Как варшавский генерал-губернатор утверждал свою автономию от Петербурга, так и десять губернаторов со своими канцеляриями действовали у себя в губерниях в значительной мере самостоятельно. Относительная автономия была характерна прежде всего для губернатора Петроковской губернии – экономически развитой, но в то же время политически неспокойной территории, включавшей промышленный центр Лодзь. Менее однозначным было положение варшавского губернатора, которому приходилось теснее сотрудничать с вышестоящей и более сильной властью генерал-губернатора, а также с влиятельным главным полицеймейстером и с президентом города Варшавы. Остальные восемь губернаторов стояли заметно ниже этих двух в чиновной иерархии Царства Польского. В своем медленном карьерном восхождении имперский чиновник мог пройти через несколько губернаторских должностей до того, как оказывался достойным или достаточно способным кандидатом на пост варшавского либо петроковского губернатора. С другой стороны, имея хотя бы краткий опыт службы в качестве вице-губернатора в Варшаве, человек считался пригодным для занятия губернаторского поста в провинции. Разница в значении между территориями отражалась и в рангах должностных лиц, руководивших ими. Варшавские и петроковские губернаторы, как правило, имели чин тайного советника, относившийся к третьему классу Табели о рангах; у некоторых из них не было гражданского чина, а имелся только военный. Среди других губернаторов значительно чаще встречались обладатели чина четвертого класса – действительные статские советники202.

Но и между провинциальными губерниями Царства Польского существовали тонкие различия. Так, Седлецкая и Сувалкская губернии выделялись прежде всего смешанным, многонациональным и многоконфессиональным составом населения и теми конфликтами, которые из‐за этого возникали после 1900 года, а Калишская, из‐за своего расположения у самого западного рубежа империи, считалась стратегически важной и притом проблемной территорией. Губернатор значительно влиял на местные дела, и от того, как он правил своей губернией, зависело и то, как складывались отношения между царской бюрократией и местным коренным населением. Спектр акторов и предпочитаемых ими стилей исполнения должностных обязанностей был велик: от печально известных «полонофобов», которые порой сознательно искали конфликта с местным обществом, до сторонников мирного сосуществования, которые приобретали хорошую репутацию в регионе благодаря своей толерантности и вниманию к местным проблемам.

Однако влияние провинциальных правителей сильно ограничивалось тем, что по законам системы ротации государственной бюрократии польские губернаторы, подобно своим внутрироссийским коллегам, обычно служили в одной губернии всего несколько лет, а затем их переводили в другое место в крае203. Такая циркуляция имперских чиновников способствовала и появлению признанных «экспертов по Польше» на уровне губернаторов. Многие губернаторы не только имели длительный стаж службы на других должностях в Привислинском крае, но и, зарекомендовав себя с лучшей стороны на должности главы одной из польских губерний, в глазах министра внутренних дел казались просто самой судьбой предопределенными для управления и прочими территориями в Царстве Польском. По крайней мере, бросается в глаза, что некоторые из губернаторов всю свою карьеру сделали, оставаясь в границах Привислинского края. Поэтому мнение, что царской бюрократией в польских губерниях руководили по преимуществу люди чужие и незнакомые с местными условиями, требует пересмотра: некоторые из этих чиновников, хотя и не родились на берегах Вислы, провели бóльшую часть своей жизни и службы в польских провинциях и, несомненно, стали с годами прекрасно осведомлены о местных условиях.

О том, что длительная карьера в Привислинском крае не обязательно имела следствием особую близость к местному населению, свидетельствует пример сувалкского и люблинского губернатора Владимира Тхоржевского. За время своей более чем сорокалетней службы в Царстве Польском этот человек превратился в заклятого врага поляков и католической церкви, проводил, особенно в Люблине, непримиримую политику конфронтации – даже в те времена, когда генерал-губернатор Имеретинский стремился к разрядке напряженности204. Наличие полонофобии у Тхоржевского не лишено было и определенной иронии, ведь он принадлежал к числу тех немногих губернаторов, что происходили из польско-католических семей. Видимо, в силу этого у него была особенно выраженная потребность дистанцироваться от всего польского. Таким образом, даже очень близкое знакомство с Царством Польским не гарантировало дружественного к нему отношения. И все же не случайным было то, что почти легендарный «полонофоб» – плоцкий губернатор Леонид Черкасов – прибыл извне, прежде почти всю жизнь прослужив во внутренних районах России. Черкасов был направлен в Царство Польское в 1884 году, в период максимального обострения польско-русского антагонизма, и вел себя соответствующе, избегая любого контакта с местным населением205.

Но были и другие примеры, когда губернаторы за долгие годы службы в Царстве Польском сроднялись с польской культурой и местным населением. Так, Михаил Дараган, который стоял во главе Калишской губернии почти двадцать лет – с 1883 по 1902 год, – считался великим заступником местного общества. Так же и многолетний петроковский губернатор Константин Миллер старался наладить контакт с польским населением и нанял целый ряд поляков католического вероисповедания на важные посты в своей администрации206. В этом смысле спектр стилей властвования у имперских чиновников в Царстве Польском был широк. И тем не менее в целом можно сказать, что контакты провинциальных губернаторов с местным обществом были удивительно плотными и оживленными. Наряду с периодами конфронтации всегда имелись и длительные периоды, в течение которых большинство имперских должностных лиц стремились к максимально бесконфликтному сосуществованию с местным населением.

Если генерал-губернатор и его губернаторы были центральными опорами царской администрации в Царстве Польском, то охрана общественного порядка возлагалась на структуры полицейского аппарата. С 1866 года полицейские органы в Привислинском крае были значительно расширены.

Всеми полицейскими делами в Варшаве руководил, по столичному образцу, влиятельный обер-полицмейстер. Его обязанности были разнообразны: помимо донесений о «настроениях населения» в польских провинциях, он в своих ежегодных отчетах сообщал в Петербург данные о демографической и экономической ситуации, об образовании и об общественной жизни в целом. Статистика преступлений была лишь частью тех обширных обследований, которые проводили начальник варшавской полиции и его канцелярия, размещавшаяся на Театральной площади207.

Одной из центральных задач этих рапортов была оценка политических течений в польском обществе, а также – в первую очередь – обзор нелегальной деятельности запрещенных движений и партий. Варшавские обер-полицмейстеры стояли во главе службы, которая достаточно часто своими актами произвола способствовала тому, что для коренного населения полицейские были, пожалуй, самыми ненавистными представителями царской администрации в Царстве Польском. Полицейский произвол выражался прежде всего в высылке «нежелательных лиц» из Царства Польского – в этой форме он особенно свирепствовал после революции 1905 года. Административная высылка инициировалась полицмейстером и им же, после одобрения генерал-губернатором, приводилась в исполнение.

Институциональная сеть полицейского ведомства простиралась до губернского и уездного уровней. Петербургские власти очень заботились о том, чтобы – в отличие от гражданской администрации – таким тонким делом, как безопасность государства, занимались, насколько это возможно, люди извне. В повятах полицейским помогали «начальники земской стражи», рекрутируемые из низших чинов армии и состоящие под командой офицеров208.

Параллельно с регулярной полицией, в Царстве Польском существовали аппараты Корпуса жандармов и охранки. Оба были серьезно представлены в Варшаве институционально: за исключением Санкт-Петербурга и Москвы, польская столица была единственным городом в Российской империи с собственным жандармским дивизионом и собственным бюро Третьего отделения. И жандармы, и охранка отвечали за вопросы государственной безопасности. Тайная полиция содержала в Царстве Польском разветвленную агентурную сеть и занималась революционными партиями и террористическими ячейками209.

Несмотря на эту институциональную параллельную структуру, попытки государства поставить полицейский аппарат в Привислинском крае на стабильный и широкий фундамент оказались в конечном счете бесплодными, потому что расширение этого ведомства не поспевало за взрывообразным ростом населения в польских провинциях. К тому же специальные выплаты сотрудникам плохо компенсировали быстрый рост цен в Царстве Польском, так что опасная и хлопотная служба была малопривлекательна в материальном отношении. К исходу XIX столетия жалобы на недостаток персонала, высокую текучесть кадров, а также на низкий профессиональный и этический уровень сотрудников полиции поступали в центр постоянно. Полиция не без оснований считалась одним из самых коррумпированных учреждений, затмевая даже легендарное взяточничество низовых чиновников государственной администрации. Революция 1905 года окончательно продемонстрировала, насколько неэффективным и неадекватным своим задачам был полицейский аппарат в кризисной ситуации210.

Слабость полиции способствовала тому, что другие органы царской администрации влияли на повседневную жизнь в Царстве Польском значительно сильнее, чем она. Это относится прежде всего к ведомству народного просвещения, которое своей школьной политикой вызвало бесчисленные конфликты с местным населением. Но и деятельность городского и сельского местного самоуправления, а также Цензурного комитета оказывала существенное влияние на отношения между польским обществом и петербургскими властями.

Варшавский цензурный комитет был важным учреждением, призванным способствовать поддержанию политического спокойствия в Царстве Польском. Он должен был утверждать все публикации, выходившие на месте, а также любые импортируемые печатные издания, так что его роль в долгосрочном формировании культурного ландшафта Привислинского края была весьма высока211.

Это же относится и к той инстанции, которая отвечала за образовательные учреждения в Царстве Польском. Заведовавший ею чиновник – попечитель Варшавского учебного округа – подчинялся петербургскому министру народного просвещения и отвечал за организационные, кадровые и учебные вопросы в государственных школах и высших учебных заведениях. Хотя основополагающие стратегические решения, касающиеся системы образования, принимались на более высоком уровне, директивы попечителя в области школьной практики очень заметно влияли на повседневную жизнь коренного населения. Такой попечитель, как Апухтин, был особенно ненавидим еще и потому, что являлся не просто исполнителем решений, спущенных из Петербурга, но и могущественным актором, проводившим самостоятельную антипольскую образовательную политику в Привислинском крае212. Это было наиболее заметно в те времена, когда попечитель учебного округа и генерал-губернатор пребывали в гармонии друг с другом. О том, что практика, ориентированная на реформу, и практика, ориентированная на стабильность, тоже могли усиливать друг друга, говорит пример, относящийся к 1890‐м годам. В то время генерал-губернатором в Варшаве был избегавший конфликтов Александр Имеретинский, а учебным округом заведовал Валериан Лигин. Его образовательная политика после 1897 года отличалась прежде всего тем, что при составлении новых учебных планов он искал диалога с польским населением. Во всех этих случаях становится очевидным, какое огромное влияние попечитель оказывал на повседневную образовательную и культурную ситуацию в Царстве Польском. Многие конфликты с местным населением возникали именно по поводу вопросов, которые касались школ и преподавания в них, поэтому личность человека, занимающего пост попечителя, имела большое значение для спокойствия в крае.

Панорама инстанций имперской администрации в польских провинциях была бы неполной, если бы мы не упомянули местные административные структуры. В сельских районах в ходе реформ 1864 года были созданы органы самоуправления на уровне гмины. Собрания жителей гмины вел ее избранный глава – войт, выполнявший в данном поселении низовые полицейские, административные и правовые функции213. Таким образом, в селах существовали по крайней мере рудиментарные структуры самоуправления, которые активизировались прежде всего во время революции 1905–1906 годов. В более же спокойные времена возможности у войтов были крайне ограниченны и строго контролировались российскими чиновниками.

Города в Привислинском крае, напротив, были полностью лишены возможности создавать выборные органы самоуправления. Крупные городские центры управлялись магистратом, назначаемым министром внутренних дел. В губернских городах магистрат подчинялся местному губернатору, который регулярно и глубоко вмешивался в дела муниципального управления. Неким исключением были магистрат и городской президент Варшавы: несмотря на формальную зависимость от Министерства внутренних дел и генерал-губернатора, Варшавский магистрат все же отличался большей самостоятельностью. В его ведении находился крупный и постоянно растущий бюджет города, и решения магистрата по проектам городского развития имели для Варшавы большое значение214. Некоторые варшавские президенты интерпретировали свою роль как весьма активную.

Муниципальная администрация до 1915 года неизменно назначалась государством: все проекты, направленные на учреждение выборных органов городского самоуправления в привислинских губерниях, были размолоты в жерновах конфликтов между заинтересованными сторонами. После 1911 года соответствующие законопроекты так долго курсировали между Думой, Государственным советом, а также их специальными комиссиями, что в конечном счете понадобилось чрезвычайное распоряжение царя в соответствии с параграфом 87, вводившее в марте 1915 года в Царстве Польском городские думы с ограниченными полномочиями. Однако это распоряжение не возымело практического действия, поскольку спустя всего несколько месяцев Варшава была занята германскими войсками.

В целом система, постепенно установленная в Привислинском крае за первые два десятилетия после Январского восстания 1863 года, оказалась удивительно стабильной. Несколько формальных изменений, таких как замена наместника генерал-губернатором, не повлияли на административную практику, как не повлияли на нее и постепенные сдвиги баланса власти, в ходе которых центральные министерства с 1890‐х годов приобретали все большее значение в ущерб власти местных губернаторов. Сильное положение варшавского генерал-губернатора значительно смягчало данный процесс. Это относится и к произошедшим после 1905–1906 годов изменениям в политической системе России, вызванным Манифестом 17 октября. Поскольку все проекты, направленные на установление более широкой культурной автономии, потерпели такую же неудачу (или их рассмотрение было затянуто до бесконечности), как и проекты создания органов самоуправления, система, сложившаяся после Январского восстания, до конца российского владычества в Привислинском крае оставалась в основном без изменений. Демонтаж в 1915 году этих структур, созданных в 1860–1870‐е, был вызван внешними причинами – войной и вторжением германских войск.

В системе управления Царством Польским в период после Январского восстания наместник или генерал-губернатор был главным царским представителем в Привислинском крае. Хотя он действовал в поле сил, в котором акторы, находившиеся в далеком Петербурге, или другие местные инстанции имели весомый голос, его убеждения касательно целесообразности той или иной политики, его интерпретация собственных должностных обязанностей, а также его предпочтения в области политико-коммуникативного стиля оказывали определяющее влияние на отношения между имперской администрацией и населением в Царстве Польском. В административной структуре, которая была в огромной мере адаптирована к личности генерал-губернатора и открывала ему значительные возможности для самостоятельного действия, очень большое значение имело то, кого именно царь направлял своим представителем в Варшаву. Генерал-губернаторы оставались на посту поразительно долго, зачастую целое десятилетие, поэтому каждый из них накладывал свой заметный индивидуальный отпечаток на конкретный облик петербургского владычества над Польшей. От тех, кто был представителем императора на Висле, в большой мере зависела интенсивность конфликтов между местным населением и имперскими властями, а также возможность реформ и сотрудничества. Поэтому нельзя не задаться вопросом о том, какими управленческими концепциями, какими представлениями об империи в целом и, следовательно, какими мыслительными категориями руководствовался тот или иной генерал-губернатор. Ответы на этот вопрос будут даны в представленных ниже портретах царских наместников и генерал-губернаторов Привислинского края.

Первый длительный период истории российского владычества в Польше после Январского восстания нес на себе отпечаток личности наместника Федора Федоровича Берга, а затем – сменившего его генерал-губернатора Павла Евстафьевича Коцебу. На время службы Берга – одиннадцать лет, с 1863 по 1874 год, – пришлось большинство упомянутых выше административных нововведений, которые определили новую структуру управления Царством Польским215. Некоторые более поздние меры, направленные на сглаживание польских «особенностей», были инициированы или осуществлены генерал-губернатором Коцебу. Например, к периоду его полномочий, продолжавшемуся до 1880 года, относится ликвидация греко-католической (униатской) епархии в Хелме, означавшая конец институционального существования униатской церкви в Российской империи. Коцебу также предпринимал усилия по насаждению русского языка «в качестве государственного» в начальных школах Привислинского края и препятствовал введению избранных глав городских гмин в польских провинциях216.

Тем не менее именно в правление Коцебу произошло первое послабление в имперской административной политике: спустя десятилетие после подавления Январского восстания власть Петербурга была достаточно прочна, чтобы пойти на определенные уступки общественности Привислинского края. Поэтому Варшавский цензурный комитет разрешил такую публицистическую деятельность, в ходе которой молодое поколение польских позитивистов обнародовало свои позиции, сформировавшиеся под влиянием идей Огюста Конта. В подъеме этого, так называемого варшавского позитивизма, ставшего определяющим признаком интеллектуальной жизни города в 1870–1880‐х годах, косвенно отражался отказ от государственной политики, направленной прежде всего на подавление восстания, на репрессии и административное нивелирование польских провинций. Только в условиях, когда российское правление воспринималось как менее гнетущее, позитивистская концепция «работы у основ» (praca u podstaw) могла показаться достаточно привлекательной. Ориентация позитивистов на развитие нации, реализуемое в области культуры, экономики и техники, была совместима с отсутствием у этой нации собственного государства, но для того, чтобы начать осуществление подобной программы, требовалась ситуация стабильности, не воспринимаемой преимущественно как угнетение.

То, что осторожно стало заявлять о себе при генерал-губернаторе Коцебу, подтвердилось при его преемнике – Петре Павловиче Альбединском. С приходом Альбединского в 1880 году на должность генерал-губернатора для польского общества начались «годы надежды»217. Как и его предшественники, Альбединский до этого назначения приобрел репутацию эксперта по периферийным районам империи: с 1866 по 1870 год занимал пост генерал-губернатора Лифляндии, Эстляндии и Курляндии, а затем в том же качестве служил в северо-западных губерниях. В недавних исследованиях подчеркивается, что Альбединский, по крайней мере в прибалтийский период, проводил линию, благоприятствующую местным интересам218.

Этот же политический стиль он попытался внедрить и в Привислинском крае. Уже в 1880 году новый генерал-губернатор инициировал проект всеохватной реформы для польских провинций. Доклад, который Альбединский представил императору в обоснование своего плана, дает четкое представление о восприятии генерал-губернатором насущных проблем Царства Польского, об оценке им польского общества и его развития, а также о тех политических категориях и образах будущего, в которых он мыслил. Этот документ, ключевой для изучения периода полномочий Альбединского, заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробнее219.

Альбединский указал в своем докладе на то, что после Великих реформ 1864 года прошло уже шестнадцать лет – за это время общественная жизнь в Царстве Польском кардинально изменилась. Крестьяне освобождены от «вотчинного строя», и им предоставлено самоуправление на уровне гмины. Все население получило публичные суды и школы. В целом прогресс в стране значительный: теперь, после многолетних «бредней» в польском обществе, политические страсти уступили место интенсивной работе в экономической и интеллектуальной сферах. Привислинский край полностью сосредоточился на своем внутреннем развитии и год от года становится все более богатым и умственно зрелым. В первую очередь применительно к молодежи можно сказать, что здешние жители отреклись от прежних заблуждений и на основании знания, свободного от предрассудков, ориентируются исключительно на позитивную общественную деятельность. О столь отрадном развитии событий свидетельствует и то, что никаких антиправительственных происшествий в польских губерниях не наблюдается220.

Чтобы способствовать укреплению принципиально лояльных и готовых к сотрудничеству кругов местного общества, генерал-губернатор представил императору комплексную программу реформ. Она включала и улучшение земельного законодательства в пользу крестьян, и отмену дискриминационных положений в отношении бывших униатов, а также отмену других дискриминационных законов в отношении лиц польского происхождения, и вопросы политики в области просвещения и практики самоуправления. Предложения Альбединского в последних двух сферах были наиболее далекоидущими и весьма спорными. В том, что касалось государственного школьного образования, генерал-губернатор призвал к вовлечению общества в решение проблемных вопросов, и прежде всего в расширение сети начальных школ. С этой целью гмины должны были принимать участие в выборе учителей, а Закон Божий должны были преподавать местные священники. Кроме того, польский язык предлагалось снова ввести в качестве обязательного предмета в начальных школах и выделить на его изучение достаточное количество часов. Таким образом, Альбединский открыто выступил против политики попечителя Варшавского учебного округа, Апухтина, который только недавно, в 1879 году, перевел все преподавание в начальных школах на русский язык. Многочисленные жалобы польского населения на эти меры генерал-губернатор охарактеризовал как законные и неоднократно высказывал протест против «извращения цели» начальных школ и превращения их в «орудие обрусения крестьянства»221.

Касательно устройства муниципальной администрации генерал-губернатор тоже призывал к пересмотру существующих порядков. Теперь, спустя шестнадцать лет после восстания, он считал правильным применить и в Царстве Польском городской устав 1870 года. При этом, однако, важно было учитывать «местные условия»: главу города должно избирать местное население, обладающее правом голоса, без особого ограничения избирательного права. Кроме того, нужно урегулировать вопрос о языке в делопроизводстве, протоколах городской администрации и заседаниях городской думы. В качестве решения генерал-губернатор предложил компромисс: поскольку граждане, обладающие избирательным правом, и привлеченные эксперты по большей части русским языком не владеют, нужно по крайней мере разрешить проведение заседаний думы также и на польском языке. А для делопроизводства и постановлений городской администрации надлежит использовать «государственный язык», т. е. русский. Впрочем, при этом должен быть гарантирован перевод соответствующих документов и протоколов собраний на польский язык222.

Таким образом, Альбединский в своем докладе призывал к реформам, которые были очень рискованными, поскольку касались тех сфер, где конфликты между петербургскими властями и местным обществом приобрели особую интенсивность и где в то же время обсуждались принципиальные вопросы власти Петербурга. Значительная часть предложений генерал-губернатора встретила со стороны императора одобрение, хотя Александр II и перенаправил вопросы для обсуждения и выработки конкретных положений в Комитет по делам Царства Польского. Уже в комитете Альбединский столкнулся с мощным сопротивлением, особенно со стороны министра народного просвещения – Андрея Сабурова и новоназначенного обер-прокурора Святейшего синода – Константина Победоносцева. После долгих дебатов было решено направить большинство предложений Альбединского в соответствующие министерства для «более подробного рассмотрения»223.

Убийство Александра II, случившееся спустя несколько недель, определило судьбу этого проекта. В напряженной ситуации после 1 марта 1881 года нельзя было и думать о широкомасштабных реформах в Привислинском крае. Попытка Альбединского летом 1881 года вернуться к разговору о городском самоуправлении потерпела неудачу из‐за сопротивления новоназначенного министра внутренних дел – Николая Игнатьева. Последний утверждал, что в «трудное для России время» ни в коем случае нельзя пробуждать «опасные и вредные» надежды, потому что события, предшествовавшие восстанию 1863 года, показали, что такие «уступки» никогда не смогут удовлетворить поляков224.

Столкнувшись с необоримым сопротивлением центральных ведомств и с новой политической ориентацией, инициированной Александром III, Альбединский быстро осознал, что дальнейшие реформы в Царстве Польском уже неосуществимы. Кроме того, еврейские погромы, потрясшие Варшаву, особенно на Рождество 1881 года, серьезно дестабилизировали ситуацию в Привислинском крае. Вплоть до своей ранней и внезапной кончины в 1883 году Альбединский уже больше не пытался реорганизовать имперское правление в польских провинциях. С назначением на пост генерал-губернатора Иосифа Владимировича Ромейко-Гурко либеральная фаза в Царстве Польском резко закончилась.

Хотя у двух генерал-губернаторов – Альбединского и Гурко – наблюдаются некоторые общие карьерные модели, характерные для высокопоставленного чиновника в Российской империи, они сильно расходились в своем понимании того, какой облик должна принять Российская империя и что значит вести эффективную имперскую политику. Гурко, родившийся в 1828 году, тоже сделал впечатляющую военную карьеру и дослужился до генерала от кавалерии. Воспитание он получил в Пажеском корпусе, служил в лейб-гвардии гусарском полку, участвовал в Крымской войне и в 1860 году стал флигель-адъютантом царя Александра II. Во время подавления Январского восстания и, особенно, во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Гурко отличился и заслужил несколько орденов. Затем началась государственная служба в имперской администрации. В 1879 году Гурко был назначен генерал-губернатором Санкт-Петербурга, а в 1882‐м – Одессы. С 1883 по 1894 год являлся генерал-губернатором в Царстве Польском и в это время (1886) был включен в состав Государственного совета. Лишь в 1894 году он был официально освобожден от должности генерал-губернатора – формально в связи с ухудшением состояния здоровья. Умер И. В. Гурко в 1901 году.

Уже в первом подробном рапорте с нового места службы Гурко дал понять, что планирует радикальную смену курса и считает многие действия своего покойного предшественника неправильными. Письмо, с которым в 1883 году генерал-губернатор обратился к Александру III, в ретроспективе выглядит как объявление политической и административной программы, которую Гурко потом и реализовывал в течение долгих одиннадцати лет правления в Привислинском крае225.

Гурко совершенно не разделял мнение Альбединского, что очевидное улучшение экономических условий усилило и политические тенденции, отвечающие интересам Петербурга. Напротив, государство в тот момент, по мнению Гурко, переживало период социальных и политических потрясений и следовало прежде всего очень серьезно относиться к социалистической пропаганде в Царстве Польском. Кроме того, по словам Гурко, опыт неизменно показывал, что поляки злоупотребляют теми правами, которые им бывают предоставлены, и используют их во вред правительству. В настоящее время в польском обществе преобладают два противоположных движения, из которых одно, «благоразумное и серьезное польское меньшинство», распрощалось с иллюзией «воскрешения самостоятельности» и «независимой отчизны». Учитывая это положение и общую «легкомысленность и возбужденность, свойственные польскому национальному характеру», писал Гурко, предоставление сельским и городским поселениям прав самоуправления вызовет лишь множество трудностей для правительства. Поэтому он как генерал-губернатор не может не протестовать самым решительным образом против введения органов самоуправления в Привислинском крае. Ввиду опасности, угрожающей авторитету государства, важно, чтобы Петербург наконец снова показал себя твердой и крепкой властью в Царстве Польском226.

Мышление, проявившееся в этом рапорте, и концепции имперской административной практики, из такого мышления вытекающие, были характерны для долгой декады правления Гурко. Страх перед эрозией авторитета государства, а также перед опасной динамикой, начало которой якобы могли положить возможные реформы и уступки в Царстве Польском, руководил генерал-губернатором при принятии решений. В этом смысле можно сказать, что Гурко практиковал «негативную политику» в отношении Польши. Ему важнее всего было обеспечить стабильность петербургской власти в регионе, которая, как он считал, постоянно подвергалась опасности. Мысля в категориях «осажденной крепости», генерал видел в политике, делающей ставку на интеграцию местного населения, прежде всего сигнал слабости государства, который побуждает поляков к выдвижению все новых и новых требований. Государство, считал он, должно представать монолитной твердыней и не создавать впечатления непостоянства и уступчивости. Это означало одновременно и отступление на позицию, с точки зрения которой под успешным администрированием понималось главным образом обеспечение общественного порядка227. Все реформы, выходящие за пределы этого, Гурко считал ненужными, а в особых условиях Привислинского края даже опасными для государства экспериментами.

Еще одной из основных черт правления Гурко было подчеркивание принципиального приоритета русского языка в империи. Как и Александр III, генерал-губернатор делал упор на русский характер Российского государства. В свете этого языковой вопрос получал особое символическое значение: насаждая русский язык в общественной жизни Привислинского края, администрация проявляла способность обеспечить этому языку на периферии империи доминирующее положение. Поэтому и Александр III во время своего визита в Царство Польское с особым удовлетворением отметил хорошие познания польского населения в русском языке; поэтому же Гурко настаивал на том, чтобы на его праздничных приемах говорили по-русски.

В соответствии с этой линией генерал-губернатор сделал лектора по русскому языку из Варшавского университета, Платона Кулаковского, главным редактором газеты «Варшавский дневник» – местного официозного органа. Кулаковский за годы своей деятельности на этом посту (1886–1892) превратился из человека, просто отдававшего предпочтение «всему русскому», в ярого националиста, действующего под лозунгом «Россия для русских»228. В Императорском Варшавском университете Гурко проводил аналогичную кадровую политику: уже в 1883 году генерал-губернатор выступил за назначение ректором Николая Лавровского. Время пребывания последнего на этом посту – до 1890 года – было отмечено усиленным привлечением русских профессоров на берега Вислы. Кроме того, Лавровский – по специальности лингвист и литературовед – работал над расширением институциональных позиций российской филологии в университете. В своих многочисленных торжественных речах ректор не уставал подчеркивать важность русской культуры для славянского сообщества в целом и для Привислинского края в частности229. И не в последнюю очередь надо упомянуть ужесточение цензурной политики по отношению к польской прессе и публицистике, которое тоже было частью целенаправленной политики администрации Гурко, с крайним недоверием взиравшей на общественную жизнь польского общества.

Характерным для Гурко было типичное вообще для того времени неразделение «всего русского» и православного вероисповедания. Привилегии, даваемые православной церкви в Царстве Польском, были прежде всего средством продемонстрировать русскую гегемонию. Многочисленные православные храмы, возведенные в годы правления Гурко, имели целью не столько миссионерскую деятельность среди католического населения, сколько подчеркивание постоянного присутствия русской власти в Польше. В результате строительства помпезного собора Святого Александра Невского в центре Варшавы, которое Гурко инициировал и держал на личном контроле, отчуждение между царскими властями и польским обществом только углубилось230.

Подобные мероприятия, кадровые решения и проекты вызвали у местного населения ожесточение и сопротивление. В то же время не следует упускать из виду, что управленческая практика Гурко никогда не имела настолько программного характера, чтобы можно было говорить о продуманной проактивной политике. В отличие, например, от того, что наблюдалось в Прибалтике, где в те же годы проводилась систематическая политика административной унификации, и тем более в отличие от прусской административной практики в Познани – практики, которая представляла собой сознательно направляемую аграрную и демографическую политику, – российское правление эпохи Гурко в Царстве Польском выглядит относительно инертным и ни в коем случае не интервенционистским. Те меры по интеграции региона в империю, которые вынужденно принимались в 1860–1870‐е годы, при этом генерал-губернаторе не получили дальнейшего углубления. Главной целью правления Гурко было обеспечение российского господства, т. е. пассивная политика, ориентированная на поддержание «спокойствия и порядка» и управленческую деятельность в режиме статус-кво.

Такое принципиальное предпочтение, отдаваемое пассивной направленности, даже привело к тому, что Гурко со скептицизмом отнесся и к слишком активной русификации, в частности на удивление резко раскритиковал образовательную политику Апухтина. Она, по словам Гурко, привела к тому, что в государственных школах Царства Польского к польским детям стали относиться прямо-таки враждебно. Их упрекают за польское происхождение, оскорбляют их национальные чувства, их религию презирают, их родному языку отводят место в программе только после иностранных языков – французского и немецкого231. Гурко прежде всего имел в виду негативные последствия полонофобии, проявляемой школьным руководством и преподавательским составом: приходя домой, отмечал он, дети сообщают об оскорблениях, претерпеваемых в школе, своим родителям, которые и без того не отличаются любовью к русской нации. Такое бессердечное отношение к школьникам, подчеркивал генерал-губернатор, ведет, разумеется, к результату, прямо противоположному тому, какого ожидает от этих учебных заведений правительство: вместо того чтобы воспитывать у ученика любовь к России, его заставляют уже в юности возненавидеть все русское, потому что в свои лучшие годы он познал от русских столько обид и пролил столько горьких слез232.

Эта резкая критика одновременно показывает, насколько время правления Гурко было пронизано многочисленными противоречиями. Усиленный акцент на русском и православии соседствовал со скептическим отношением к интервенционистской русификации. Кроме того, генерал-губернатор не препятствовал деятельности открытых приверженцев политики сближения: он не только предоставлял простор для деятельности таким людям, как Апухтин, но и терпимо относился к разносторонним проектам президента Варшавы Сократа Старынкевича, а также назначил на влиятельную должность петроковского губернатора Константина Миллера – сторонника пропольской политики уступок. Старынкевич стал, без сомнения, самым популярным царским чиновником в Царстве Польском – благодаря своей дальновидной политике модернизации городской инфраструктуры Варшавы и целенаправленной интеграции представителей местного городского общества в руководящие органы магистрата. Здесь поражает то, что в течение долгого периода своего правления президент города почти не конфликтовал с генерал-губернатором, а наоборот, последний был готов поддерживать проекты Старынкевича в Петербурге233.

То же самое касается и работы губернатора Миллера, который уже в бытность келецким вице-губернатором и, особенно, губернатором Плоцкой губернии приобрел репутацию чиновника, ищущего диалога с местной общественностью и таким образом продолжающего политику своего политического покровителя, Альбединского, после его смерти. Гурко не только перевел Миллера в 1890 году на ключевую должность во главе Петроковской губернии, но и оказал ему важнейшую поддержку, когда тот в связи с доносом попал под подозрение в злоупотреблении должностными полномочиями234. Столь же неоднозначная кадровая политика Гурко наблюдалась и при назначении на должность варшавского губернатора – самого важного в крае: если вначале Гурко предельно резко критиковал губернатора Николая Медема – это был близкий знакомый генерал-губернаторов Коцебу и Альбединского и сторонник реформ, начатых последним, – то последующее десятилетие их службы бок о бок прошло в основном бесконфликтно235.

Несмотря на все эти контрастные и неоднозначные характеристики стиля руководства, отличавшие Гурко, долгое десятилетие его правления вряд ли можно охарактеризовать как период кооперации между царской бюрократией и местным обществом. Даже представителей варшавского позитивизма или консервативных сторонников мирного сосуществования отталкивала грубая манера общения генерал-губернатора. Вряд ли кто-то из них был опечален, когда в 1894 году Гурко был отозван со своего поста новым царем и на специальном поезде отбыл в Петербург.

Николай II, как некогда и его отец, использовал свое восхождение на престол, чтобы осуществить значительные кадровые перестановки в Царстве Польском. Замена Гурко на слывшего умеренным Павла Андреевича Шувалова была лишь одним из важных кадровых решений этих лет, а вторым был перевод Апухтина в 1897 году на другое место службы и назначение либерального профессора математики Валериана Николаевича Лигина попечителем Варшавского учебного округа.

Эти изменения способствовали тому, что на короткое время у польской общественности возникла надежда на «эру перемен» и началось действительно продуктивное сотрудничество части местного общества с царским административным аппаратом. Решающую роль здесь сыграл прежде всего Александр Константинович Багратион-Имеретинский – преемник Шувалова, освобожденного, по состоянию здоровья, от должности генерал-губернатора уже через два года. Хотя сам Имеретинский занимал этот пост только четыре года, на период его правления (1896–1900) все же выпал ряд решений, которые заметно изменили если и не принципиальную структуру, то стиль имперского господства в Привислинском крае236.

Имеретинский был грузинским князем и генералом царской армии, свой первый опыт службы в польских провинциях он приобрел еще во время разгрома Январского восстания. Подобно Гурко и Альбединскому, Имеретинский тоже получил воспитание в Пажеском корпусе, затем обучался в Николаевской академии Генерального штаба, а в 1850‐е годы участвовал в военных действиях на Кавказе. Во время подавления польского восстания 1863 года он завоевал доверие наместника Берга, который в 1867 году добился его назначения начальником штаба войск в Варшаве. В 1873 году Имеретинский стал начальником штаба всего Варшавского военного округа. Таким образом, он более десяти лет из своей военной карьеры провел в неспокойных краях на Висле. Во время Русско-турецкой войны, в 1877 году, Имеретинский участвовал в осаде Плевны. Наконец, в 1881 году Александр III назначил его главным военным прокурором и начальником Главного военно-судного управления, на каковых постах Имеретинский и прослужил до 1891 года. В 1892‐м император сделал его членом Государственного совета. В 1896 году состоялось назначение князя на пост варшавского генерал-губернатора.

Несмотря на участие в подавлении Январского восстания и в военном обеспечении петербургского владычества над польскими землями в 1860–1870‐е годы, Имеретинский уже на момент своего назначения генерал-губернатором считался сторонником российско-польского диалога. По словам историка Сергея Татищева, Имеретинский сформулировал свою миссию следующими словами:

Таковы были принципы, которыми руководствовался в своем исполнении должности генерал-губернатора Имеретинский. Он заботился об активизации сотрудничества с той частью польского общества, которая была готова принять факт окончательной инкорпорации Польши в Российскую империю. Имеретинский исходил из соображения, что долгосрочная стабилизация польских провинций возможна только в том случае, если по крайней мере весомые группы местного населения будут относиться к петербургской власти положительно. Инициированные генерал-губернатором реформы и уступки были направлены на восстановление «доверия» со стороны поляков. Цель была не в том, чтобы кардинально изменить структуру управления Привислинским краем, а в том, чтобы в символических полях, по поводу которых шла борьба, показать готовность к переговорам и компромиссам. Первый подробный рапорт Имеретинского из Царства Польского читается как манифест его реформаторских намерений238.

Центральным поприщем его деятельности была политика в сфере образования. Был ли Имеретинский инициатором отзыва Апухтина, неизвестно. Но отъезд последнего в 1897 году из Варшавы Имеретинский использовал, чтобы подвести сокрушительные итоги деятельности бывшего попечителя: в результате ошибочной школьной политики последних восемнадцати лет, писал он в Петербург, существует множество недостатков в низших и средних образовательных учреждениях. Прежде всего необходимо срочно изменить общую антипольскую направленность школ. Целью является создание новой государственной школы, которая будет оказывать влияние за счет своей внутренней моральной силы, а не за счет угнетения беззащитных детей и их родителей. Только такая школа, подчеркивал генерал-губернатор, сможет в будущем служить истинным связующим звеном между польской окраиной и основным ядром российской государственности239. Поэтому школьное воспитание должно быть одной из главных забот правительства, писал Имеретинский, ведь это такой элемент слияния окраины с центром, который заключается не в системе запретов и не в чисто материальной связи экономических интересов, а во внутреннем воздействии на сознание, на душу польского юноши240. Генерал-губернатор надеялся таким образом, относясь с принципиальным уважением к некоторым «польским особенностям» и учитывая их в работе школы, одновременно обеспечить более тесную связь польских подданных с внутренней Россией.

Исходя из этих принципиальных соображений, Имеретинский стремился прежде всего повысить статус польского языка в начальных и средних школах. Вместе с тем он планировал контролируемую государством образовательную инициативу и для более широких кругов местного населения: выступал за создание «народных библиотек», которые были бы нацелены, помимо прочего, на то, чтобы вытеснить нелегальные и иностранные печатные издания, ходившие по рукам грамотных польских подданных царя. В области высших учебных заведений Имеретинский тоже выступал за изменение прежней политики. Так, он поддержал требование поляков открыть в Варшаве политехнический институт.

Гораздо меньше ощутимых результатов последовало за заявлением Имеретинского, что он поддержит в Петербурге введение в Царстве Польском городского самоуправления в соответствии с уставом 1892 года, предусматривавшим выборные городские думы и выборных городских голов, которым подчинялись бы важные секторы городского самоуправления. Cторонники этого проекта, в том числе и для городов Привислинского края, приветствовали заявление Имеретинского с энтузиазмом241. Однако дело тем и ограничилось – принципиальной поддержкой проекта со стороны генерал-губернатора. В отличие от своего предшественника, Альбединского, Имеретинский не предпринял никаких попыток, преодолевая сопротивление петербургских инстанций, претворить конкретный проект в жизнь.

Самую большую сенсацию Имеретинский спровоцировал актом символической политики: никакая другая административная мера этого генерал-губернатора не привлекла к себе столько внимания польской общественности, как разрешение на установку памятника Адаму Мицкевичу в Варшаве. Изготовленный в 1897–1898 годах монумент было дозволено разместить и торжественно открыть прямо в центре Варшавы, на улице Краковское Предместье. Статуя оказалась настолько объемной, что ее установка означала полное переустройство этого важного участка улицы242. Выдача генерал-губернатором разрешения на памятник была задумана как символический акт примирения, который должен способствовать большему доверию поляков к имперским властям. О том, насколько трудное это было предприятие, свидетельствует тот факт, что представители элиты польского общества в знак протеста против предварительной цензуры своих речей открыли памятник в коллективном молчании. И все же данный монумент наглядно показывал, что теперь в Привислинском крае польские притязания могут иметь успех – хотя бы в том, что касается репрезентативных объектов в публичном пространстве.

Это контрастировало с лишь недавно завершившимся «двоевластием» Гурко и Апухтина и заставило некоторых видных представителей польского общества поверить, что наступила новая эпоха примирения и эра перемен. По сравнению с польскими землями, отошедшими после раздела к соседним государствам, ситуация в Царстве Польском при Имеретинском также выглядела более многообещающей: в Пруссии, казалось, все больше усиливалась политика германизации, в северо-западных же районах становились все более жесткими антипольские меры243. Известия, поступавшие в то время из прибалтийских провинций и Финляндии, тоже вряд ли действовали на читателей польских газет успокаивающе: в то время как в Гельсингфорсе в 1899 году новый генерал-губернатор Николай Бобриков, наделенный чрезвычайными полномочиями, отменил финляндскую Конституцию, в Лифляндии, Курляндии и Эстляндии форсировались унификация и насаждение русского языка в сфере образования244.

С учетом таких процессов в других, сопоставимых периферийных районах империи, осторожные реформаторские усилия варшавского генерал-губернатора действительно смогли на какое-то время убедить часть польской общественности, что по крайней мере в Царстве Польском наступили времена перемен. Это была последняя фаза доминирования «угодовцев» – консервативных представителей политики примирения, – а также пропагандистов варшавского позитивизма; свое почти эйфорическое выражение она нашла при визите царя летом 1897 года. Четырехдневное пребывание Николая II в Варшаве и его доброжелательные высказывания по отношению к представителям польского общества были истолкованы некоторыми комментаторами как «переломный момент» в российско-польских отношениях245.

Однако такой диалог между поляками и российской властью был очень хрупким – это стало очевидно хотя бы по тому, что подрастающее поколение активистов и критиков режима уже не довольствовалось столь смутными обещаниями и актами символической политики. Те акторы, которые в 1890‐е годы участвовали в формировании многочисленных подпольных организаций и партий, стремились к принципиальному противостоянию с царскими властями и требовали такого переустройства общества, которое предусматривало уничтожение империи и, более того, монархии вообще246.

Но и в лагере бескомпромиссных сторонников «угоды» вера в реформаторские намерения Имеретинского быстро иссякла. Когда в 1899 году выдержки из рапортов Имеретинского и переговоров по их поводу в Санкт-Петербурге были контрабандой вывезены за границу и опубликованы в Лондоне, они потрясли даже консервативную часть общественности247, потому что ясно показали, насколько глубоко генерал-губернатор не доверяет польскому обществу и насколько он одержим идеей полного контроля. В то же время эти документы показали, что Имеретинский принципиально придерживался проекта дальнейшего «объединения» польских провинций с основной российской территорией и рассматривал свои реформы в конечном счете как средство для ускорения такой интеграции.

Можно лишь гадать, стали бы отношения между Имеретинским и поляками вновь более спокойными, если бы он дольше прослужил в Привислинском крае, – уже в 1900 году генерал-губернатор скончался. Но предположение, что пафос «эры перемен» был бы возрожден, кажется малоправдоподобным, ведь в последующие годы кризис в Царстве Польском стремительно обострялся. Преемники Имеретинского в XX веке прежде всего старались реагировать на быструю эрозию государственной власти, а не размышлять о возможных проектах реформ.

Непосредственный преемник Имеретинского, Михаил Иванович Чертков, занимал руководящую должность в Царстве Польском всего пять лет – до своей смерти в 1905 году248. Его правление прошло под знаком попыток справиться с нарастающими конфликтами между социальными и этническими группами в крае и с обострением противостояния между государственной властью и значительной частью населения. Кроме того, ввиду обострения межэтнической напряженности Чертков с 1903 года проводил политику русификации взрывоопасных и приграничных административных районов, где намеревался заменить всех католических чиновников русскими православными. Ни в одной из этих областей деятельности Черткову не суждено было добиться успехов. Менее всего он оказался способен что-либо противопоставить быстрому падению авторитета государственной власти, расширению протестного движения и вооруженным конфликтам. Еще до того, как в 1905 году, после петербургского Кровавого воскресенья, произошла эскалация революционных событий по всей империи, в Привислинском крае кризис уже достиг революционных масштабов, и некоторые сигналы царского режима о готовности к компромиссу уже не могли его остановить. Ни императорский указ от 12 декабря 1904 года об отмене дискриминационных норм, действовавших в Царстве Польском, ни указ о свободе вероисповедания и о пересмотре других антипольских распоряжений в апреле 1905 года не успокоили население края249. Наоборот, новый генерал-губернатор – Константин Клавдиевич Максимович, назначенный в марте 1905 года, столкнулся с волной революционных выступлений, которые периодически приводили к потере государством контроля над значительной частью Царства Польского. Только после того, как Максимович, сочтенный недостаточно решительным, был летом 1905 года отозван, а новым генерал-губернатором был назначен Георгий Антонович Скалон и в Привислинском крае было объявлено военное положение, царский режим вернул себе инициативу.

Скалон оставался в должности генерал-губернатора Привислинского края до своей смерти в 1914 году250. Его правление, особенно на ранней стадии, было отмечено жесткими репрессиями против участников революции по всему краю. Вместе с тем он проводил, однако, политику ограниченного сотрудничества с теми частями польского общества, которые после 1905 года дистанцировались от стремления к насильственному свержению монархии. Таким образом, все девять лет своего пребывания в должности Скалон совмещал перманентное чрезвычайное положение с постепенной «нормализацией» общественной жизни. Особые условия военного положения и развитие политической публичной сферы соседствовали друг с другом – точно так же, как и многочисленные новые антипольские меры и контакты между генерал-губернатором и ранее враждебным «национальным лагерем». Эта фаза неоднозначности проходила под знаком националистического поворота в российской политике, начавшегося при Столыпине, после 1907 года; но вместе с тем она была отмечена и сдерживающим влиянием генерал-губернатора Скалона, который заботился о поддержании общественного порядка и потому был заинтересован в жизнеспособном modus vivendi в Царстве Польском. Тот факт, что между премьер-министром и генерал-губернатором имели место открытые разногласия и споры, значительно способствовал более позитивному имиджу Скалона, по крайней мере в глазах части польской общественности.

Умер Скалон в феврале 1914 года, когда уже шла непосредственная подготовка к скорому военному конфликту с Германской империей. Планы эвакуации были давно разработаны. Теперь генерал-губернатором в Привислинский край, на самые западные оборонительные рубежи империи, был направлен генерал Яков Григорьевич Жилинский – начальник Генерального штаба русской армии. Вскоре, когда опасения сбылись и война началась, Жилинский принял на себя и командование Северо-Западным фронтом. Он руководил наступлением 1-й и 2-й армий в Восточно-Прусской операции, и, таким образом, на нем лежала часть ответственности за разгром российских войск в битве при Танненберге в августе 1914 года. Когда скандальные подробности катастрофы и роли Жилинского в ней дошли до Петербурга, он был снят с должности главнокомандующего и направлен осенью 1914 года во Францию – представлять российское командование в Совете союза251. В Царстве Польском его место занял генерал Павел Николаевич Енгалычев, задачей которого стала эвакуация Варшавы в следующем году. Летом 1915 года российские ведомства и многие русские православные жители покинули столицу Польши – перед тем, как в августе отступающие российские войска ушли из города, а вскоре после этого и из большей части Привислинского края252.

Такой портрет представителей императора в Царстве Польском – девяти генерал-губернаторов и одного наместника – позволит не только дать сжатый обзор истории петербургского правления в Польше, но и выявить некоторые основные черты, общие для этих «imperial men» [англ. «имперские люди». – Примеч. ред.] при всех разногласиях между ними. Одинаковой для всех была модель образования и приобретения служебного опыта – характерная для того правящего слоя, который монополизировал высшие должности в царской административной иерархии. Все десятеро культивировали свой имидж представителей элиты, рассматривали себя как опору функционирующей государственности и одновременно как хранителей и распространителей европейской цивилизации в России. Их объединяло не только равенство сословного положения, но и сходство имперских биографий и профессиональных карьер, и благодаря этому сходству у всех десятерых, при всех расхождениях между ними, были аналогичные базовые представления о том, как функционирует хорошо устроенное государство. Этими-то представлениями они и руководствовались во время службы в Царстве Польском253.

Все десятеро – один наместник и девять генерал-губернаторов – за период с 1863 по 1915 год были дворянского, частично даже весьма знатного происхождения, все они имели за плечами многолетнюю военную карьеру. Во внутренних районах России в администрации губернского уровня тоже было много людей, получивших хотя бы часть своего образования в военных учебных заведениях, но в Царстве Польском все высшие должностные лица были генералами от инфантерии или кавалерии (Берг даже носил звание генерал-фельдмаршала). Это было связано с тем, что варшавский генерал-губернатор одновременно занимал пост и главнокомандующего Варшавским военным округом, одним из стратегически наиболее важных в Российской империи. В то же время имперская концепция политики в отношении неспокойного Польского края требовала военного руководства этими губерниями.

Сходство в военных карьерах начиналось уже в раннем возрасте будущих генерал-губернаторов. Для детей их положения обязательным считалось получение образования в одной из двух главных кузниц кадров в Санкт-Петербурге – в Пажеском корпусе или Николаевском кавалерийском училище. Из варшавских генерал-губернаторов четверо – Альбединский, Гурко, Шувалов и Имеретинский – окончили Пажеский корпус. Иногда, как в случае Имеретинского и Жилинского, к полученному диплому добавлялось дальнейшее образование в Николаевской академии Генерального штаба. Служба в гвардейском полку тоже являлась одним из центральных элементов успешной офицерской карьеры.

Неотъемлемой составляющей военной карьеры было участие в боях на театре военных действий. Логика империи с беспокойными окраинами была такова, что варшавские генерал-губернаторы приобретали опыт не только во время Крымской или Русско-турецкой войн, но и во время командировок во внутренние районы страны для участия в «замирении» и подавлении местных волнений. Некоторые из них участвовали в боях на Кавказе, но прежде всего – в самой Польше. Вплоть до Имеретинского, срок полномочий которого закончился только в 1900 году, большинство генерал-губернаторов Привислинского края обладали личным опытом подавления восстаний в периферийных регионах России.

Однако этим их знания об окраинах империи отнюдь не исчерпывались. Тесное переплетение гражданской и военной администрации, которое было особенно ярко выражено в периферийных провинциях, вело к тому, что, как правило, должности там занимали офицеры. В свою очередь, система ротации, существовавшая в царской администрации, обеспечивала государственному чиновнику биографию, весьма разнообразную в географическом отношении. Окраинные области империи играли очень заметную роль в curriculum vitae [лат. «путь жизни». – Примеч. ред.] варшавских генерал-губернаторов: они служили на Кавказе, в Финляндии, в прибалтийских губерниях, а также в северных и юго-западных приграничных областях. Хотя петербургская кадровая политика определялась множеством факторов, мало связанных с профессиональной пригодностью кандидатов, все же на ответственные посты в важные и неспокойные периферийные районы империи назначались только лица, имевшие определенный опыт службы на окраинах254.

Карьерные траектории варшавских генерал-губернаторов дают, кроме прочего, представление о том, какое значение в картине мира российской государственной бюрократии имел пост главного чиновника в администрации Царства Польского, или Привислинского края. Пост этот располагался, несомненно, в самой верхней части административной иерархии. То была должность, годность к которой нужно было сначала продемонстрировать – во время многолетней службы в других губерниях. Свидетельством тому – высокий средний возраст наших героев: на момент своего вселения в варшавский Королевский замок они были в среднем старше 62 лет. Петр Альбединский, назначенный генерал-губернатором в 54 года, и Павел Коцебу, которому уже исполнилось 73, когда он встал во главе имперской администрации Царства Польского, образуют крайние точки возрастного спектра. В геронтократической системе царской администрации такой возраст был свидетельством высокого статуса, которым обладала данная должность. В пользу этого же говорит и то, что большинство главных чиновников Царства Польского завершили ею свою служебную карьеру и прослужили в Варшаве необычайно долго. Среднее время пребывания на посту генерал-губернатора в Привислинском крае – 5,2 года – было выше, чем у губернаторов внутри России: для тех было характерно в среднем менее 3 лет пребывания в должности. Особенно длительным был период службы в Варшаве у наместника Берга, а также у генерал-губернаторов Коцебу, Гурко и Скалона. С другой стороны, нельзя не заметить, что в годы революции и мировой войны варшавские генерал-губернаторы могли и очень быстро потерять свой пост255.

Тот, кто был направлен в Варшаву в качестве генерал-губернатора, как правило, оставался на этой должности до своей кончины. Петербург явно был заинтересован в минимальной текучести кадров на данном посту. Вместе с тем возможности дальнейшего восхождения бывшего варшавского генерал-губернатора по служебной лестнице были ограниченны. Одним из возможных шагов, который мог последовать за столь высоким административным постом и который в бюрократической логике того времени не воспринимался как понижение по службе, было назначение членом Государственного совета. До 1905 года все варшавские генерал-губернаторы были кооптированы в него императором, но не после службы в Царстве Польском, а параллельно с ней. То есть они не были таким образом «убраны с повышением» со своей должности на почетное, но лишенное всякого влияния место в этом органе, как то часто случалось среди великовозрастных служащих царского административного аппарата, где не существовало регулярного порядка выхода на пенсию. Назначение членом Государственного совета при одновременном сохранении в должности являлось символическим отличием, которого император лично удостаивал чиновника, занимавшего главный пост в Царстве Польском. Благодаря принятию варшавского генерал-губернатора в этот элитный круг одновременно и сама его должность символически получала более высокий статус. Постепенно сложилась – и просуществовала до преобразования Государственного совета по Манифесту 17 октября – традиция, в соответствии с которой варшавский генерал-губернатор как бы «по должности» одновременно становился и членом Государственного совета256.

О том, что генерал-губернаторы Привислинского края общались с центральными министерствами, проявляя полное сознание того, что занимают одну из высших должностей в региональной администрации империи, выше уже говорилось. Престиж поста и достоинство лица, занимающего его, усиливали друг друга. Пост варшавского генерал-губернатора был для князя Имеретинского местом службы, соответствующим его сословному статусу, и одновременно высокородное происхождение этого генерал-губернатора и его предшественников способствовало повышению символического достоинства той должности, которую они занимали. Всякий раз, когда тому или иному варшавскому генерал-губернатору нужно было преодолеть сопротивление центральных министерств его планам, он охотно ссылался на то, какого высокого ранга люди были его предшественники. Тем самым он старался подчеркнуть особый, более высокий ранг своей должности в иерархии царского административного аппарата и этим придать больший вес своим проектам257.

Таким образом, стратегическое мышление способствовало формированию своего рода должностной генеалогии, в которую вписывали себя генерал-губернаторы Царства Польского. Кроме того, вопреки всем содержательным разногласиям, которые – по крайней мере, во внутриведомственной переписке – формулировались вполне ясно, большинство из этих десяти должностных лиц обладали сознанием того, что они – продолжатели давней и славной традиции варшавских генерал-губернаторов. Это было связано, с одной стороны, с логикой их службы: должностные задачи чиновника, занимавшего данный пост, почти не менялись на протяжении полувека. А с другой стороны, играли свою роль и сословная солидарность высокородных государевых слуг, и родственность образа мыслей, формировавшаяся в пространствах опыта, заданных очень похожими карьерами. Консерватизм, идущий от неизменности должностных обязанностей, от сословных традиций, от профессиональной социализации и, не в последнюю очередь, от пожилого возраста при вступлении в должность, приводил к тому, что формировался устойчивый, общий для всех генерал-губернаторов набор как представлений об империи, категорий мышления и способов восприятия проблем, так и соответствующих принципов административной деятельности. Данный набор определял и формируемые этими имперскими чиновниками представления о самих себе, о характере и функции своей должности. Конкретное их поведение в рамках имперской практики власти, их контакты с местным населением, общение с центральными инстанциями – все это осуществлялось в пределах одного, общего ментального горизонта.

Власть Петербурга в Царстве Польском держалась на штыках царской армии. Всякий раз, когда режим считал, что его противники бросают ему вызов, военная сила была к его услугам, готовая подавлять восстания, бунты или стачки. В кризисные периоды – 1830–1831, 1863–1864 и 1905–1906 годов – становилось очевидно, что применение войск представляет собой «последний довод» имперских властей в Привислинском крае. В конечном счете все попытки поляков сбросить власть Петербурга оказались неудачными именно из‐за этого ее силового ресурса. Многочисленная армия, состоящая не из поляков, представляла собой главную опору петербургских властей при чрезвычайном положении. А во время длительных фаз снижения интенсивности конфликта, напротив, значительно важнее была роль других методов и институтов имперского господства. Одной из главных сфер столкновений между населением Привислинского края и правительством в период с 1864 по 1915 год была деятельность государственной цензуры. Служившая мощным силовым инструментом имперского правления, она одновременно позволяет увидеть контуры того конфликтного сообщества, в котором были представлены и петербургские чиновники, и их местные коммуникативные партнеры и оппоненты. Во взаимодействии между практиками власти, аппаратами, реализующими их, и вызванными ими реакциями на местах возникает сложная картина жизни на западной периферии государства, нормальное положение дел в которой включало в себя изрядную долю конфронтации.

«Дозволено цензурой» – такой гриф должна была иметь до 1905 года каждая публикация в Российской империи. Даже по относительно либеральным законам о печати, введенным после революции 1905 года, цензоры могли контролировать книги и газеты и при необходимости конфисковывать их306. Таким образом, царская цензура являла собой фактор, в течение длительного времени оказывавший влияние на функционирование формирующейся публичной сферы в стране. Именно цензура обозначала границы того, что можно было сказать и написать. Она определяла политические темы, а также социальные и моральные ценности, о которых дозволялось (и предписывалось) говорить литературе; она же табуировала темы, понятия и имена. Царская цензура как могущественный актор участвовала в коммуникационном круговороте и обусловливала формы и форумы общественного мнения в Российской империи.

Деятельность цензуры в Царстве Польском имела для царской администрации особое значение. Она призвана была обеспечить контроль над локальной печатью. Тем самым она глубоко вмешивалась и в письменное творчество местной общественности. Таким образом, цензура в Царстве Польском была одной из точек, в которых встречались бюрократия, состоявшая из неместных чиновников, и местное население. Здесь чиновники Цензурного комитета – как правило, русские – и писатели, публицисты, издатели – польские или еврейские – были вынуждены общаться и зачастую вступать в конфликт друг с другом.

Предметом нижеследующей части этой книги является царская цензура и то, как она влияла на формирование специфической публичной сферы в Привислинском крае. Будут рассмотрены институты и акторы администрации, а также внутренние противоречия, существовавшие в данной сфере. В то же время нас будет интересовать и вопрос о том формирующем воздействии на развитие польской и русской публичных сфер в Царстве Польском в 1863–1915 годах, которое оказывали рогатки и барьеры, установленные цензорами на пути идей внутри границ и через границы Царства. Кроме того, речь пойдет и о том, какие виды трансграничной коммуникации существовали, несмотря на цензуру или даже благодаря ей.

В той части бывшей Польско-Литовской шляхетской республики, что была оккупирована Россией, особые условия действовали и в отношении цензуры. В 1843 году для Польши был издан собственный цензурный устав и создан отдельный Варшавский цензурный комитет. Цензурное ведомство в Варшаве было одним из крупнейших в Российской империи: в нем служило столько же профессиональных цензоров, сколько было в Санкт-Петербургском комитете307. Решающее слово в цензурных вопросах в первое время оставалось за вице-королем. После Январского восстания 1863 года был учрежден особый контролирующий орган – Отдел периодической печати, – которым сначала руководил Н. И. Павлищев и который должен был прежде всего следить за отечественной и зарубежной прессой, а также контролировать декларации и песни. Эта отдельная цензурная инстанция просуществовала до 1869 года308. Только в следующем году – т. е. на пять лет позже, чем в других районах Российской империи, – Варшавский цензурный комитет был формально подчинен Министерству внутренних дел в Санкт-Петербурге. Он по-прежнему оставался необычайно крупным учреждением. Даже в канцелярии цензурного ведомства в столице, т. е. в центральном подразделении всего аппарата, не было такого количества постоянных сотрудников. Из сорока шести профессиональных цензоров, которые в 1882 году несли службу в России, десять были заняты в одной только Варшаве. К началу Первой мировой войны их число возросло до двенадцати, и Варшавский цензурный комитет стал крупнейшим в империи. Уже в этом уникальном кадровом составе ведомства отразилось то, какое большое значение царские власти придавали цензуре как инстанции имперского господства в польских провинциях309.

К председателю Варшавского цензурного комитета предъявлялись высокие требования. Когда в 1899 году предстояло новое замещение этой должности, генерал-губернатор Имеретинский сообщил в Санкт-Петербург о том, каких качеств он ожидает от кандидата: будущий председатель Цензурного комитета должен обнаруживать обстоятельнейшее знание условий местной общественной жизни и, конечно же, обладать очень хорошими познаниями в польском языке310. Генерал-губернатор также подчеркнул то важное значение, которое Варшавский цензурный комитет, с точки зрения царских властей, имел для стабилизации власти Петербурга в Царстве Польском. Не должно быть никакого сомнения, писал Имеретинский, в том, что эта должность должна рассматриваться как такой пост, с которым связана высокая ответственность и который представляет собой одну из важнейших опор русской правительственной власти311.

Руководство Варшавским комитетом по делам печати было желанным постом – подтверждением тому может служить карьера одного из претендентов. Александр Пеликан, который в 1899 году надеялся занять эту должность, имел за плечами блестящую одиннадцатилетнюю карьеру в петербургском цензурном ведомстве312. И все же Имеретинский отверг его кандидатуру, указав на то, что Пеликан – не местный. В письме к соискателю Имеретинский пояснял, какие функции имеет, в его представлении, цензура в Царстве Польском и какие проблемы кажутся ему первоочередными. Великолепное знание польского языка – критерий, которому Пеликан не соответствовал, – необходимо было, с точки зрения генерал-губернатора, потому, что предварительная цензура, под опекой которой польская пресса просуществовала много лет, наложила на нее особый отпечаток, которого не мог бы заметить человек, не говорящий бегло по-польски: варшавские газеты были полны двусмысленностей, недомолвок, кажущихся наивными сравнений в мелких, но вовсе не лишенных важности сюжетах. Кроме того, только тот, кто хорошо знал Варшаву, смог бы понять разнообразие местного польского общества, которое существовало полностью отдельно от служивших в городе русских людей, так что чиновнику, прибывшему из других мест, было бы вдвойне труднее познакомиться с этим польским обществом и с его выразительницей – польской прессой313. Имеретинский был услышан в Петербурге: новым руководителем Цензурного комитета назначили Христофора Эммаусского, который служил в этом ведомстве с 1879 года и, соответственно, имел более чем двадцатилетний опыт работы в Привислинском крае.

Формулируя свои требования к претенденту, Имеретинский одновременно показывал, как высоко ценит местных чиновников, которые, пусть и не будучи местными уроженцами, обладают многолетним опытом работы в Царстве Польском – опытом, который сделал их «экспертами по всему чужому», или, точнее, «экспертами по всему польскому». Опасение якобы возможной «индигенизации» этих кандидатов и вытекающей из нее неоднозначности их лояльности отступало перед теми соображениями, что только знаток местных условий сумеет выполнить центральную государственную задачу цензуры в труднопроходимой чащобе польского культурного ландшафта. Таким образом, в описании Имеретинского присутствует и открытый страх, и имплицитное уважение к непроницаемости польской публичной сферы. Как и чиновники цензурного ведомства, генерал-губернатор постоянно ожидал каких-нибудь «антиправительственных» заметок и критики, которые, будучи изложены эзоповым языком, могли прятаться в каждой строке польских публикаций. Они не должны были ускользнуть от бдительного ока контролирующего органа.

Такое отношение к службе варшавских цензоров способствовало низкой текучести кадров. Эммаусский был не единственным чиновником, прослужившим в Варшавском цензурном комитете несколько десятилетий. Эта стабильность узкого круга должностных лиц, в свою очередь, вела к тому, что что до революции 1905 года и вышедших после нее законов о печати деятельность государственных цензоров практически не менялась. Протоколы заседаний комитета свидетельствуют о сложившейся на протяжении десятилетий рутине, на которую даже появление в 1890‐е годы современной массовой прессы повлияло мало. Только отмена в 1906 году предварительной цензуры и вступление в полную силу нового законодательства в Царстве Польском, последовавшее после отмены в 1909‐м военного положения, обозначили глубокую цезуру в истории царского цензурного ведомства. Об этом пойдет речь ниже, а для начала необходимо обрисовать трудовые будни этого учреждения в дореволюционные десятилетия, а также выявить критерии, которыми руководствовались цензоры в своих решениях, и тем самым определить, как они себе представляли основные угрозы для государства и каковы были их образы врага.

Члены Цензурного комитета, которых было от восьми до двенадцати человек, с 1870‐х годов еженедельно собирались на общее заседание во главе с председателем. Каждый цензор докладывал о том, что подозрительного он обнаружил, и собравшиеся предлагали решения: вычеркнуть «проблематичные» пассажи или запретить публикацию всего произведения314. Члены комитета делили между собой растущий объем контрольного чтения, причем обязанности каждого периодически менялись. Можно выделить четыре приоритетных направления, по которым структурировались и протоколы заседаний. Во-первых, комитет занимался зарубежными публикациями, к которым относились и польскоязычные произведения из ближнего зарубежья, прежде всего из Галиции. Здесь Цензурный комитет определял, разрешить ли ввоз той или иной книги. Так же решалась судьба книг, которые уже были опубликованы на территории России, но еще не были ввезены в Царство Польское: комитет должен был оценить, является ли произведение безопасным в свете особой политической ситуации в Привислинском крае.

Вторая – основная – часть работы по предварительной цензуре касалась рукописей, которые авторы из Царства Польского обязаны были представлять комитету на утверждение. Все произведения, предназначенные для печати, – художественные, равно как и научные, тексты, учебники, календари, сборники песен или статистических данных, а также иллюстрации, коллекции открыток и прочие изобразительные материалы – полагалось до отправки в типографию подавать в цензурное ведомство в стандартном виде и ожидать постановления цензоров об отсутствии препятствий к опубликованию. На каждом еженедельном заседании комитета в 1880‐е годы подробно обсуждалось около двадцати польских рукописей, и, как правило, две-три из них целиком или значительными частями падали жертвой цензурного запрета. На протяжении десятилетий объем работы цензоров заметно увеличился. Уже в 1897 году комитету пришлось проработать вдвое больше текстов, а в 1901–1902 годах число поданных произведений выросло еще заметнее.

Третья важная сфера контрольной деятельности касалась всех видов сценических постановок. В первые десятилетия российского владычества основное внимание комитета было направлено на театры, оперы и концертные залы, а с 1890‐х годов к ним добавились кинематограф и другие публичные массовые мероприятия, такие как спортивные соревнования. Кроме того, когда в конце XIX века в Варшаве стало появляться все больше различных общественных организаций, у комитета прибавилась обязанность контролировать проводимые ими публичные лекции, вечера и другие мероприятия.

В том, что касалось театра, комитет утверждал репертуар и просматривал тексты драм, опер и лекций на предмет наличия в них пассажей, содержащих критику властей, но также был уполномочен контролировать и сами представления, поставленные по этим пьесам. Последнее, впрочем, происходило, кажется, лишь спорадически. По крайней мере, те случаи, когда отдельных цензоров обвиняли в недостатке бдительности, касались в первую очередь переделок в декорациях или в костюмах исполнителей. После того как в варшавском Большом театре в постановке оперы «Ванда» на сцене появились польские флаги и другие «патриотические» символы, генерал-губернатор приказал, чтобы один из членов комитета обязательно присутствовал уже на генеральной репетиции каждой пьесы315.

Такие формы контроля требовали значительных трудозатрат, но постепенно основную нагрузку в смысле объема работы и самую серьезную проблему начала представлять периодика. В Царстве Польском, в отличие от крупных внутрироссийских городов, обязательной предварительной цензуре подлежали и газеты, и журналы. До 1890‐х годов контрольное чтение периодики еще держалось в рамках легковыполнимого – это находило отражение, в частности, в том, что газетные статьи, вызывавшие сомнения цензора, часто обсуждались коллективно на заседаниях комитета. Такое положение изменилось в последнее десятилетие XIX века, когда стремительно растущая нагрузка сделала необходимой специализацию чиновников: теперь отдельные цензоры занимались исключительно предварительным чтением прессы. То были первые признаки постепенной утраты контроля, обусловленной уже одним лишь объемом материала, подлежавшего просмотру. После отмены в 1909 году военного положения Комитет по делам печати прежде всего именно в области периодики утратил способность осуществлять свои контрольные функции: это стало невозможно в силу стремительного развития газетного рынка.

Хотя на заседаниях цензоры рассматривали проблематичные моменты в вышеназванных четырех областях коллективно, протоколы этих заседаний не свидетельствуют о наличии у них выраженной культуры дискуссий: наоборот, по крайней мере этот уровень внутриведомственной документации не отражает никаких разногласий между членами комитета. Как правило, цензурные меры, предложенные тем или иным чиновником, принимались без углубленного рассмотрения, и цензор, обладавший наибольшим стажем службы, скреплял их своей подписью. Во многих случаях, очевидно, даже не требовалось более или менее подробного рассказа о том, что именно было классифицировано в обсуждаемом произведении как проблематичное. Для того чтобы добиться цензурных санкций, вполне достаточно было, если один из цензоров определял некий пассаж в тексте как «польско-патриотический». Приводить объяснения, почему именно этот пассаж показался ему подозрительным, не требовалось.

С другой стороны, цензоры лично отвечали за те рукописи и книги, которые они допустили к печати или продаже. То же самое относилось к спектаклям и прочим массовым мероприятиям. В документах Варшавского цензурного комитета проверенные произведения и постановки были записаны за конкретными чиновниками, так что впоследствии легко можно было установить, кто проявил недостаточное внимание. Вновь и вновь цензоры получали выговоры за недосмотр. Административные меры против не вполне бдительных чиновников были достаточно суровы, вплоть до ареста или отстранения от должности. Последнее имело место лишь в одном, действительно серьезном случае пренебрежения служебными обязанностями. Этот случай вместе с тем позволяет увидеть, какими возможностями для действия обладала общественность в публичной сфере в Привислинском крае. В 1908 году в Варшаве цензор разрешил показ фильма, в котором позитивно изображалась жизнь революционной боевой группы. Когда чиновника привлекли за это к ответственности, он в свое оправдание сослался на плохое освещение в кинотеатре, не позволившее ему разглядеть что-либо на экране. Такое оправдание много говорит не только о состоянии кинематографической техники, но и – как отмечалось в яростном обвинительном письме генерал-губернатора Скалона, проинформированного о происшедшем, – о поверхностном отношении ответственного лица к своим обязанностям. Скалон приказал отстранить нерадивого чиновника от должности316.

В будничной работе цензоров господствовала привычка, установившаяся еще с 1870‐х годов, и даже в критериях, на которые они опирались при принятии решений относительно цензурных мер, мало что с течением времени менялось. Конечно, с 1890‐х годов они все чаще констатировали, что рассматриваемое произведение затрагивает «рабочий вопрос» или «разжигает вражду между классами», однако господства прежних образов врага это поколебать не могло. Наиболее многочисленные и наиболее крупные цензурные купюры касались тех пассажей в текстах или постановках, где высказывалась критика в адрес правительства или, по мнению цензоров, наблюдалась польско-патриотическая тенденция. Обвинение в «польской пропаганде» было в цензурных кругах неопровержимым аргументом. Достаточно было туманного указания на «общий тенденциозный характер статьи», чтобы ей было отказано в допуске к печати317. Особенно опасными казались цензорам исторические темы. Само собой разумеется, что это относилось ко всем польским восстаниям. Воспоминания о 1830–1831 или 1863–1864 годах легально опубликовать в условиях предварительной цензуры было невозможно. Но и другие исторические сочинения представляли собой проблематичное поле, так как цензоры тут же усматривали в них нежелательные намеки на самостоятельную государственность и величие Польши в прошлом. Так, драма «Король Ягайло» подвергалась цензуре из‐за того, как в ней изображалось объединение Польши с Литвой318. И вообще, даже упоминание об исторических польских следах в западных губерниях было прикосновением к табуированной теме и влекло строгие цензурные меры.

Еще одно часто звучавшее со стороны цензоров обвинение заключалось в том, что обсуждаемое произведение способствует «расколу между русскими и поляками». Польский автор, объявлявший в тексте связи с русскими «предосудительными», а поездки в Россию – «изменой народному долгу», не мог надеяться на то, что его труд разрешат печатать. Но и более общие критические материалы – например, об алкоголизме в России – также не дозволялось публиковать. Все, что, по мнению чиновников, пропагандировало «враждебность» к России или тем более «ненависть к русскому», было лишено шансов пройти цензуру319.

То же касалось и критики православия. Например, если автором высказывались сомнения по поводу господствующего положения этой конфессии в Привислинском крае, цензор вычеркивал соответствующие пассажи. Антикатолические же произведения, наоборот, никаких возражений не встречали. Более амбивалентно Цензурный комитет относился к антиеврейским публикациям. Если после революции 1905 года он выказывал подчеркнутое безразличие к этой теме и только в крайних случаях конфисковал соответствующие тексты или доводил дело до суда, то в середине 1880‐х годов – еще запрещал брошюру «Как и почему бьют евреев». Впрочем, эта цензурная мера была осуществлена по прямому указанию варшавского генерал-губернатора, который в то время – спустя всего четыре года после «рождественского погрома» в Варшаве – классифицировал антисемитскую агитацию как угрозу общественному порядку320.

Наконец, в 90‐е годы XIX века к списку тем, на которые нельзя было высказываться, присоединился классовый антагонизм. Тексты, в которых как-либо затрагивался «рабочий» или «социальный вопрос», допускались к печати лишь в редких случаях321. Как только чиновники Цензурного комитета усматривали в произведении обращение к теме межклассовых противоречий или тем более разжигание враждебности рабочих по отношению к предпринимателям, капиталистам и вообще имущим классам, в ход тут же шли красные цензорские чернила.

Конечно, чиновники осознавали, что и другая сторона – польские и еврейские авторы – была знакома с каталогом критериев цензурного ведомства. Иногда нельзя не удивляться тому, какая откровенная критика правительства и местных представителей имперских властей содержалась в некоторых текстах, поданных на утверждение в комитет. Очевидно, дерзкие авторы надеялись на общую невнимательность цензоров, на то, что те не заметят этих открыто обличительных пассажей. Более распространенной была практика маскировки критических высказываний об условиях, царящих в Привислинском крае, – маскировки с помощью намеков, иронии и скрытых двусмысленностей. Протоколы заседаний цензурного ведомства отражают страх, но и уважение, питаемые чиновниками по отношению к эзопову языку. Особое недоверие вызывала у них любая форма иронии. Так, Цензурный комитет требовал самой строгой проверки всех юмористических изданий, поскольку в них могли иметь место двусмысленности. В то же время в протоколе отмечалось, что издатель должен подробно объяснять такие строки, прежде чем ему может быть выдано разрешение на публикацию. Эпоха предварительной цензуры была довольно безрадостным периодом322.

С другой стороны, эта цитата свидетельствует о беспомощности цензоров перед искусством скрытого высказывания. Они, в своей социальной изоляции, были почти неизбежно обречены отставать от процесса возникновения в польской публичной сфере новых означающих: какое слово или какая формулировка передает критическое содержание – об этом цензорам становилось известно, как правило, лишь тогда, когда использование данного выражения было уже повсеместным. А к тому моменту создатели шифров уже давно уходили вперед, вводили в оборот новые символы, метафоры или аналогии. Таким образом, Цензурному комитету оставалась незавидная роль: отсекать лишь те проявления дискурса, критичного по отношению к имперскому господству, к русской гегемонии и к дискриминации поляков, которые чиновники вообще способны были заметить.

Однако цензурному ведомству приходилось заниматься не только такими, политическими проблемами. Как и внутри России, в Привислинском крае в задачи комитета входила также моральная цензура. Руководствуясь традиционно патерналистским представлением о цензуре как о «покровительстве», варшавские цензоры огромное внимание уделяли вопросам нравственности, и прежде всего в тех социальных средах, где, как им казалось, дело с нравственностью обстояло особенно плохо323. С момента взрывообразного расширения книжного рынка, которое началось в 1890‐е годы, значительно участились случаи, когда цензоры считали необходимым встать на защиту морали. Соответственно, все чаще их приговор гласил, что книга не годится для детей или морально вредна для школьников. Особое внимание уделялось вопросам нравственности в тех случаях, когда текст был адресован «простым людям», которые, по мнению цензоров, были не способны к самостоятельному суждению. Тут наиболее проблематичной была сфера сексуальности. Поэтому из пьес вычеркивались пассажи, содержавшие слова, истолкованные цензорами как намеки на тему сексуального насилия, а сборники рекомендаций, касавшихся половых заболеваний, были включены в список запрещенных книг324. Сохранение общественного порядка, которое чиновники считали своим главным долгом, подразумевало в числе прочего заботу о порядочности, морали и нравственности.

Примечательно, что цензоры не спешили запрещать публикацию произведения целиком. Во многих случаях вмешательства были скорее избирательными: вычеркивались лишь отдельные фрагменты текста, а иногда цензор даже лично вносил поправки. Поэтому можно считать типичным случай, когда возражения Цензурного комитета вызвала в Варшаве балетная постановка, в которой костюмы якобы напоминали мундиры польской армии 1830‐х годов, а когда костюмы были перешиты, спектакль все же состоялся325.

В целом старания цензоров влиять на публичную сферу Царства Польского были – по крайней мере, до 1906 года – вполне успешны. Применительно ко времени до этого переломного момента можно даже говорить о сильном, определяющем воздействии цензуры: она внесла существенный вклад в формирование специфического стиля и содержания публичных дебатов в Привислинском крае. Особенно при сравнении с ситуацией во внутренних губерниях России становится заметно, насколько велико было влияние цензоров в польских провинциях в XIX веке. Причин тому было несколько. Во-первых, цензура в Царстве Польском была гораздо строже, чем в остальной империи. Это было связано прежде всего с подогреваемым польскими восстаниями недоверием имперских бюрократов к польскому обществу. В частности, считалось – и не без причины, – что романтические сочинения периода восстания 1830 года способствовали эскалации событий в 1863‐м. Соответственно, царские цензоры неустанно стремились «вчитывать» реверберации романтическо-крамольного мышления в польские публикации и вытравлять их оттуда. Предварительная цензура в Варшаве, в отличие от Москвы или Санкт-Петербурга, никогда в XIX веке не отменялась, и даже либеральные законы о печати 1905–1906 годов первоначально на Привислинский край не распространялись. В условиях чрезвычайного положения, объявленного во время революции, предварительная цензура сохранялась здесь до 1909 года326.

Суровость цензуры в Царстве Польском была обусловлена также и тем, что в нем параллельно существовало несколько государственных инстанций, имевших право голоса при цензурных решениях. Источники говорят о таком сосуществовании этих институтов и акторов, которое лишь условно можно назвать гармоничным. Особенно часто возникали столкновения между генерал-губернатором и петербургским министром внутренних дел, поскольку вопросы разграничения компетенций и сфер влияния приходилось решать – в том числе и применительно к цензуре – путем переговоров, споров и торга. Например, варшавский генерал-губернатор Чертков в 1902 году потребовал для себя права самому, не дожидаясь решения министра внутренних дел, просматривать и при необходимости подвергать цензуре уставы общественных организаций, создаваемых в Варшаве327.

Позиции генерал-губернатора и попечителя Варшавского учебного округа по цензурным вопросам тоже далеко не всегда совпадали. Так, в 1869 году попечителю были переданы цензурные полномочия в области образования, а в 1890‐е годы генерал-губернаторы, стремившиеся к проведению реформ, пытались их ограничить. Например, Имеретинский противодействовал намерению попечителя Лигина увеличить долю русской литературы в фондах народных библиотек, планируемых властями к открытию в Привислинском крае, и одновременно подвергнуть более жесткой цензуре список польских книг. Имеретинский указывал на негативную реакцию, которую вызовет такая «русифицирующая» мера у польской общественности, и старался сохранить преобладание польских публикаций в библиотечном каталоге. В конце концов, получив поддержку со стороны императора, генерал-губернатор сумел одержать верх в споре328.

Все эти межведомственные конфликты делали цензуру в Царстве Польском не только строгой, но и непредсказуемой. Поскольку не было однозначного центра, определявшего границы того, что разрешалось говорить, правила цензуры были неоднозначными и трудными для понимания посторонних. Поэтому цензурные ограничения могли – причем почти независимо от общего политического климата – коснуться и таких изданий, которые, казалось бы, обладали устойчивым положением и благоприятной репутацией. Так, в 1897 году по представлению генерал-губернатора министром внутренних дел на полгода было приостановлено распространение «Польской газеты» (Gazeta Polska) – после того, как в ней появилась статья о проблемах общественной нравственности. Этот факт примечателен тем, что в 1897 году еще царила атмосфера общей разрядки, характерная для начала правления Николая II. Поэтому происшествие с «Польской газетой» стало примером того, что и в провозглашенную «эпоху доверия и примирения» нельзя было полагаться на незыблемость пределов допустимого329.

Вместе с тем данная цензурная мера продемонстрировала, какое внутреннее давление оказывалось на цензоров. Генерал-губернатор в своем обосновании просьбы о приостановке выпуска газеты указывал, что в условиях предварительной цензуры любая статья, не подвергнутая цензуре, будет рассматриваться общественностью как скрытая декларация намерений правительства. Неосторожно допущенная к публикации заметка будет сочтена сигналом к общей смене курса царских властей. Таким образом, каждое не подвергнутое цензуре письменное выступление было равнозначно официально одобренному заявлению и потому получало программный характер. Неудивительно, что генерал-губернатор распорядился сурово наказать того цензора, который пропустил критическую статью в «Польской газете»: чиновник был посажен под арест на пять суток на Варшавской гауптвахте330.

Как показывает этот пример, царские управленцы и цензоры постоянно ощущали себя под наблюдением польской общественности. Они прекрасно понимали, что даже, казалось бы, второстепенные детали могут быть поставлены в связь с дебатами вокруг «польского вопроса», а небольшие уступки будут трактоваться как сигналы о кардинальном изменении государственной политики в Царстве Польском. С точки зрения царских чиновников, авторитет государственной власти постоянно был под угрозой и потому требовал постоянной и наглядной демонстрации силы и непреклонности.

Такая забота чиновников о том, как их действия воспринимаются наблюдающей общественностью, оказывала непосредственное влияние на их готовность к реформам: они воспринимали реформы в первую очередь не как мероприятия, чья обоснованность определяется их содержанием, а как акты, отсылающие к основам имперского господства. То есть важнее всего казалось им то, что мероприятия в принципе суть сигналы и что сигналы эти будут прочитаны и так или иначе восприняты предполагаемым польским «общественным мнением». В административном аппарате самодержавной власти степень рефлексии по поводу символического содержания политики была очень высока. Важность цензуры определялась тем, какое место она занимала в отношениях между администрацией и польской общественностью: отношения эти воспринимались как линия фронта, и потому царские чиновники считали необходимым двигаться по труднообозримому варшавскому полю боя лишь с величайшей осторожностью. В случае сомнений они предпочитали использовать скорее слишком много красных чернил цензуры, чем слишком мало.

Но как выглядела эта польская альтернативная публичная сфера, ориентированная против российской? Как царская цензура создавала и видоизменяла ее форумы и формы? Суровая цензура, воспринимаемая современниками как произвол, оказывала долговременный эффект на акторов польского общественного мнения. Многие из них пытались находить способы обойти ее. Сделать это можно было многими путями. Одним из вариантов, которому отдавали предпочтение прежде всего национальные и социалистические движения, был переход на нелегальное положение. Создавались плотные сети тайных учебных заведений, кружков чтения, типографий и передачи текстов. Так, Национальная лига, ее Общество национального образования (Towarzystwo Oświaty Narodowej, TON), а также Союз польской молодежи (Związek Młodzieży Polskiej, ZET), находившийся под все более сильным влиянием Лиги, сумели создать широкую систему образовательных и партийных кружков по всему Царству Польскому. Не менее активны были Польская социалистическая партия Юзефа Пилсудского, Еврейский социалистический союз (Бунд) и отделение Социал-демократической партии в Царстве Польском331. Кроме того, в северо-восточной Сувалкской губернии активисты литовского национального движения наладили работу литовских учебных кружков. Летучий университет (Uniwersytet Latający) или подпольные школы и общества Польской школьной матицы (Polska Macierz Szkolna) и Варшавского научного общества (Towarzystwo Naukowe Warszawskie) заполняли лакуны, которые оставила русифицированная система образования в Царстве Польском332.

Все эти учреждения и действия свидетельствуют о том, что стратегии нелегальной работы пользовались широкой популярностью. Несмотря на то что царской полиции удалось на рубеже веков раскрыть и уничтожить некоторые из подпольных организаций, она так никогда и не смогла пресечь функционирование той публичной сферы, которая сформировалась за границами, очерченными цензурой. Революция 1905 года окончательно продемонстрировала, в какой малой степени царские власти могли контролировать местное население и препятствовать формированию и действию альтернативной публичной сферы. Помимо прочего, это было связано с тем, что от царской цензуры можно было уклониться и в чисто пространственном смысле: инфраструктура книжной контрабанды была столь хорошо налажена, что существовала возможность с помощью публикаций, выпускаемых в Пруссии и Галиции, участвовать в дебатах, идущих в Царстве Польском333.

В особенности Галиция, пользуясь культурной автономией в рамках Габсбургской монархии, предоставляла защищенное от преследований пространство для польской трансграничной публичной сферы и давала приют многочисленным эмигрантам с российских территорий. Хотя Вена постоянно напоминала местным властям, что публичную критику в адрес России следует пресекать, галицкие цензоры, которые, как правило, сами были польской национальности, мало делали для того, чтобы ограничить деятельность эмигрантов из российской части Польши. Наряду с другими учреждениями важнейшую роль для ученых-эмигрантов играли университеты во Львове и Кракове, а также краковская Польская академия. Краков же был и основным местом издания публикаций, предназначенных для Царства Польского334.

Таким образом, почти без помех осуществлялась трансграничная коммуникация, поэтому в конце XIX – начале XX века польская публичная сфера существовала как единое дискурсивное пространство от Львова и Кракова до Варшавы и территорий, находившихся под властью Пруссии. В частности, этот трансграничный обмен текстами и идеями помогал сохранять представление о единой, неразделенной Польше: она существовала в опыте тех, кто читал тексты, напечатанные за рубежом. Царской цензуре в Царстве Польском удалось вытеснить часть польской литературной и идейной жизни за границу, но этим она сама способствовала тому, что бывшая Речь Посполитая продолжала существовать в качестве коммуникационного пространства335.

Свою роль здесь сыграла, впрочем, и российская пресса в Царстве Польском. В условиях конфликтной коммуникации русские авторы, постоянно стремясь отделить себя от своих польских оппонентов и добиться интерпретативной гегемонии для собственного истолкования происходящего, часто оперировали ссылками на зарубежную польскую прессу. Но, цитируя эти издания, они тем самым информировали о них и противоположную сторону. Современники шутили, что большое количество подписчиков у полуофициозной газеты «Варшавский дневник» объясняется прежде всего тем, что нигде больше не найдешь таких хороших пересказов публикаций иностранной польской прессы336. Так польско-русская конфронтация способствовала транснациональной циркуляции идей и мнений.

Другая стратегия обхода цензуры, тоже опиравшаяся на трансграничную коммуникацию, заключалась в том, чтобы публиковать тексты в российских столичных городах. Ее использовали прежде всего сторонники программы, направленной на «примирение» и лояльность по отношению к русскому царю, избравшие Санкт-Петербург местом издания своего главного печатного органа – «Край» (основан в 1882 году) и других своих многочисленных публикаций. Представители крупной польской общины в столице – самыми известными среди них были Эразм Пильц, Александр Ледницкий и Влодзимеж (в русском обиходе – Владимир Данилович) Спасович – своими публикациями пытались участвовать в дебатах по «польскому вопросу», шедших как в Царстве Польском, так и в остальной империи. Пожалуй, нет более наглядного доказательства разницы между цензурными режимами, чем то, что польские публикации легче было печатать в столице империи, нежели на берегах Вислы337.

Трансграничными были и эти публикации – так как их нужно было перевозить через административную границу на востоке Царства Польского. На тот факт, что эта граница не просто линия, разделяющая административные единицы, современникам постоянно указывали в различных социальных и политических областях: едва ли можно было найти такую сферу жизни, для которой в Царстве Польском не действовали бы иные законы, нежели в остальной империи. Варшавская цензура тоже проводила границу между Привислинским краем и остальной империей. Поэтому часто бывало так, что произведениям, которые во внутрироссийских губерниях были разрешены, варшавские цензоры тем не менее отказывали в праве публикации и распространения в Царстве Польском338. Даже императорские указы иногда запрещалось публиковать в местной польской прессе, хотя столичные средства массовой информации уже давно их обсуждали. Тот факт, что эта форма повторной цензуры действовала не только для польских, но и для русских текстов, Влодзимеж Спасович резко осудил в одной из своих статей: «Духовные шлагбаумы», писал он, отсекали поляков от развития идей даже в пределах империи. Царство Польское из‐за цензурной деятельности варшавских властей оказалось изолировано внутри самой России339.

Таким образом, цензура оказывала формирующее действие на публичную сферу в Царстве Польском за счет того, что ее строгость привела прежде всего к перемещению общественных форумов. Не пресса или книга были инструментами коммуникации, обеспечивающими формирование политических мнений, а такие места встреч, как знаменитые варшавские кофейни, опера и театр, но главное – суды, служившие в качестве пространства действия и зрительных залов замещающей публичной сферы340. Осваивались также другие тематические поля, в которых можно было более открыто обсуждать программные проекты, касающиеся положения Польши в империи. Например, проект третьего моста через Вислу, жилищное строительство в Варшаве или установка газовых фонарей в Плоцке были предметами публичных споров, в которых политические мнения формировались и выражались в связи с техническими проблемами и инфраструктурными вопросами. Точно так же и дебаты по религиозным вопросам в Царстве Польском образовали форум, на котором обсуждались принципиальные правила человеческого общежития.

Когда после отмены чрезвычайного положения в 1909 году во многих районах Царства Польского стали открываться неведомые прежде свободные пространства для формирования и функционирования политической публичной сферы, это не означало, что формирующее влияние царской цензуры прекратилось: она позволила некоторым дискуссиям, существование которых теперь терпела, процветать, в то время как другие тематические поля по-прежнему оставались запретными. Например, польско-еврейский конфликт, который разгорелся прежде всего в связи с выборами в IV Думу в 1912 году и привел к бойкоту еврейских магазинов и предприятий, смог набрать такую силу, помимо прочего, потому, что цензурное ведомство поначалу практически не ограничивало антиеврейские выступления341. В данном случае цензурный аппарат способствовал тому, что в польской политической культуре стала доминировать специфическая форма действия, в отношении к которой должны были как-то определиться гораздо более широкие политические круги, нежели одни только активисты Национально-демократической партии Романа Дмовского. Таким образом, цензурные органы, обремененные предрассудками, внесли свой вклад в превращение антисемитизма в один из центральных элементов политической культуры Варшавы накануне Первой мировой войны342.

Одновременно царская цензура непреднамеренно добилась и того эффекта, что любые символические действия начали получать политическую коннотацию. Символические диверсии стали оружием слабых – людей, лишенных политической публичной сферы. И вот бурные аплодисменты на постановке гоголевского «Ревизора» оказывались способом выразить критическое отношение к «русским порядкам» в Царстве Польском. Или, нося публично траурную одежду, человек мог выражать свое недовольство политической ситуацией, а не посещая богослужения и молебны по случаю официальных праздников – заявлять о своем отказе подчиняться требованиям, навязанным чужой властью. Важными точками и моментами кристаллизации символического сопротивления были места и даты, связанные с польскими восстаниями против России, Пруссии и Австрии. Часто дань уважения «мученикам» эпохи восстаний могла получать свое выражение в прогулке на местное кладбище и посещении могил повстанцев343.

Особое значение имели памятные дни, когда патриоты напоминали согражданам о государственном суверенитете Польши до ее разделов. Важнейшим праздником было, несомненно, 3 мая – день памяти Конституции 1791 года. В конце XIX века участники польского национального движения все активнее пытались отмечать юбилеи Конституции публично. Неоднократно происходили столкновения между этими активистами и жандармами. Церемониальный центр этой культуры памяти польского национального движения располагался, впрочем, за пределами Российской империи – в Кракове. Здесь, в либеральном климате Галиции, пользующейся культурной автономией, состоялись такие крупные общественные мероприятия, как перезахоронение останков Адама Мицкевича (1890), а также юбилейные торжества по случаю столетия Майской конституции (1891), пятисотлетия повторного открытия Ягеллонского университета (1900) и даже столетия восстания под руководством Тадеуша Костюшко (1894). Это пространство общепольской праздничной и ритуальной культуры было таким же трансграничным, как и пространство циркуляции польских печатных изданий. По случаю празднеств огромное количество путешественников пересекало российско-австрийскую границу.

Российская сторона прекрасно видела и знала подобные стратегии символического выражения критики в свой адрес. Царские чиновники в своем перманентном поиске польской подрывной деятельности зачастую вводили строжайшие ограничения даже в мелочах344. Так, в преддверии визита Николая II в Царство Польское в 1897 году цензоры даже в предложении одной варшавской делегации преподнести царю хлеб и соль не на подносе, а в чаше усмотрели символический акт отграничения поляками себя от России. Ибо какое другое намерение могло стоять за этим предложением, если на остальной части Российской империи символические дары гостеприимства подавались гостю всегда на подносе? Цензоры настояли на соблюдении этого общеимперского стандарта и категорически запретили полякам пойти символическим особым путем. Кроме того, намерение членов польской делегации преподнести царю дар от города Варшавы с надписью на польском языке было истолковано как хитроумный жест, с помощью которого поляки хотят указать на самостоятельность своей территории. Поэтому данное предложение было резко отклонено, а тому, кто должен был выступать от имени польской депутации, дали четкое указание произносить речь только на русском языке345.

Таким образом, царские цензоры постоянно связывали любые символические действия и формулировки с фундаментальной дискуссией по «польскому вопросу». В таком климате недоверия пространство для публичного высказывания мнений было весьма ограниченно. Поэтому для политических и критических рассуждений приходилось искать иные средства коммуникации, помимо печати: ни варшавская пресса, ни местная литература не могли в условиях предварительной цензуры стать точками аккумуляции польских мнений. Это проявилось и в том, что Варшава не превратилась в крупный центр литературно-публицистического производства. Несмотря на то что столица Царства Польского была третьим по величине городом Российской империи, до 1900 года она не входила и в десятку важнейших центров издательско-полиграфической отрасли. Большинство польскоязычных периодических изданий, выходивших в стране, печаталось не в Варшаве. Даже выбор книжных магазинов в городе был весьма невелик: до 1875 года их общее количество не превышало и тридцати пяти. Еще хуже обстояло дело в провинции: здесь из‐за суровой цензуры польская пресса влачила самое жалкое существование346.

В 1890‐е годы ситуация в польских городах изменилась, поскольку и там появились техника и логистика для современной массовой печати. Благодаря этим нововведениям увеличивались как тиражи, так и ассортимент периодики, прежде всего в Варшаве347. Но материалы Цензурного комитета свидетельствуют о том, что он по-прежнему контролировал быстро растущий рынок газет и мнений. Хотя цензорам в 1897 году и приходилось читать очень много, они по традиции тщательно обрабатывали и документировали все подвергаемые цензуре издания – это указывает на то, как невелико еще было количество проблемных случаев на рубеже веков. Роскошь быть педантичным орган, имевший от восьми до десяти штатных сотрудников, мог себе позволить только в условиях довольно нединамичного и, во всяком случае, небогатого конфликтами рынка книг и периодики. Очевидно, акторы с польской стороны осознавали, как мало раздвинулись границы того, что разрешалось говорить и писать, даже в наиболее либеральные времена – при генерал-губернаторе Имеретинском. Документы цензурного ведомства показывают, что фронтального опробования новых пространств высказывания не происходило и конфликтов между цензорами и выразителями общественного мнения в 1890‐е годы не было.

И только когда авторитет государственной власти пошатнулся во время революции 1905 года, в «дни свободы» после провозглашения Манифеста 17 октября, а также после выхода в 1906 году новых законодательных положений о печати ситуация стала заметно меняться. Окончательно традиционный порядок в Привислинском крае смешался, когда в 1909 году было отменено военное положение. Теперь и в Варшаве газетный рынок стал стремительно расширяться. Протоколы Цензурного комитета после 1909 года свидетельствуют о том, что этот орган, штат которого почти не увеличился, потерял контроль над ситуацией, столкнувшись с валом газет, журналов и других публикаций, а также со значительным увеличением количества публичных мероприятий и собраний: уже в 1908 году Комитет по делам печати зарегистрировал в общей сложности около ста периодических изданий, выходивших в Варшаве. А за один лишь 1912 год сотрудникам цензурного ведомства, числом десять–двенадцать человек, пришлось просмотреть более 3,4 тыс. публикаций только в газетах и журналах. При таком потоке материала даже особый уполномоченный по надзору за прессой, которого в эти годы назначал варшавский генерал-губернатор, не мог оказать комитету серьезную помощь348.

Работа царской цензуры была затруднена не только из‐за возросшего количества публикаций: новая правовая ситуация тоже значительно затрудняла цензурную деятельность. После отмены тех дополнительных административных полномочий, которыми в условиях военного положения обладал генерал-губернатор, конфискацию печатных материалов, вызвавших возражения цензуры, приходилось обосновывать в суде, а для этого нарушение общеимперских уголовных законов должно было быть зафиксировано документально. Здесь не только судьи оказывались ненадежными исполнителями административных распоряжений, но и сам прокурор иногда вынужден был напоминать Комитету по делам печати об «отсутствии незаконных пассажей» в конфискованных произведениях и давать распоряжение о том, чтобы печатные издания, выведенные из оборота согласно судебному предписанию, были выпущены в продажу349.

Авторитет цензурных инстанций был сильно поколеблен, однако разница в свободе развития публичной сферы, существовавшая между Варшавой и крупными русскими городами, не исчезла, поскольку напряженная политическая ситуация в Привислинском крае заставляла царских чиновников и в последние предвоенные годы следить за местным рынком мнений гораздо внимательнее, чем это делалось в Петербурге или Москве. Поэтому и после 1909 года в Царстве Польском не получали цензурного разрешения издания, которые во внутренних областях России свободно продавались в книжных магазинах. Так, в апреле 1911 года Варшавский комитет по делам печати конфисковал книгу польского депутата Думы, Любомира Дымши, в которой автор критически отозвался о создании отдельной Холмской губернии. Тот, кто хотел легально приобрести работу Дымши о «холмском вопросе», должен был бы отправиться за ней на берега Невы: здесь эта книга уже год как свободно продавалась350.

И в 1911 году Комитет по делам печати способствовал тому, что Привислинский край представлял собой отдельное цензурное пространство, в котором действовали собственные правила и которое было отгорожено от внешнего мира цензурными рогатками. Эта особая ситуация, таким образом, непреднамеренно подчеркивала своеобразие польских земель. Царская цензура входила здесь в набор техник имперского правления, наглядно демонстрировавших в повседневной жизни разницу между Царством Польским и империей и постоянно подкреплявших контраст между ними. Так границы, охраняемые цензорами, на долгие пять десятилетий закрепили отдельность польской окраины от остальной части Российской империи.

Царская цензура не только оказывала формирующее воздействие на развитие польской публичной сферы, но также – и даже в первую очередь – определяла облик русского рынка мнений, развивавшегося в Царстве Польском. Ведь не только во внутренних районах империи «польский вопрос» вызвал появление русской национальной и отчасти националистической публичной сферы. Молодая русская политическая пресса крепила свои позиции с помощью антипольских топосов. Особое значение для истории цензуры имеет, несомненно, Михаил Катков, который своими тирадами против «польского мятежа» составил себе такую репутацию, что в 1880‐е годы сделался самой могущественной фигурой российской прессы и начал определять направленность цензуры в России351.

Но та значимость, которой обладал «польский вопрос», открывала русским акторам и в самом Царстве Польском невиданные просторы для деятельности. В частности, это проявлялось в институционально привилегированном положении и в постоянном щедром финансировании уже упомянутого «Варшавского дневника». Газета представляла собой полуофициозный печатный орган имперской администрации в Привислинском крае, однако старалась не только публиковать правительственные постановления, но и позиционировать себя как полноценную местную газету352. Царские власти гарантировали «Варшавскому дневнику» исключительный статус сразу в нескольких отношениях. Во-первых, Цензурный комитет обеспечил ему монополию на публикацию правительственных постановлений. В 1885 году председатель комитета поручил сотрудникам пресекать в конкурирующей польской прессе любые, даже косвенные сообщения о решениях или действиях генерал-губернатора. Кто хотел узнать что-либо о решениях имперских властей в Варшаве, мог прочесть о них только в «Варшавском дневнике». Кроме того, его издателям и журналистам была обеспечена финансовая поддержка со стороны государства – как в виде прямых дотаций, так и в виде многочисленных льгот, например бесплатной доставки газеты абонентам по почте. «Варшавский дневник» получал дотацию 5 тыс. рублей в год, вторую по величине среди ежедневных газет Российской империи: только полуофициозный «Виленский вестник» – аналог «Варшавского дневника», выходивший в Вильне, – получал больше: 6 тыс. рублей в год353.

Журналистика и цензура в Привислинском крае были тесно переплетены: ответственный редактор «Варшавского дневника» в первые годы после Январского восстания был одновременно главой Отдела периодической печати и, соответственно, выступал в качестве цензора местной и зарубежной прессы, а также драм и опер. В принципе, тесная связь между редактором и цензором, по возможности опиравшаяся на личное знакомство, была одной из важнейших предпосылок успешной работы печатного органа в условиях цензуры, которая часто зависела от личных решений должностного лица, принимаемых ad hoc [лат. «к этому», т. е. для конкретного случая. – Примеч. ред.]. Редакторы и журналисты «Варшавского дневника», несомненно, имели самый лучший доступ к имперской администрации в Варшаве354.

Но эти тесные связи русских авторов с властями выходили далеко за пределы деятельности данного полуофициозного печатного органа. Ощущение жизни в противостоянии между русской общиной и польским населением Варшавы создало здесь благоприятные условия для национальной и националистической русской публицистики. Варшава была одним из главных мест издания текстов такого рода, посвященных вопросам о том, что значит быть русским, какое место должен занимать русский в структуре империи в целом и в западной ее провинции в частности. Эти публикации были частью дискуссий, которые велись в Москве и Санкт-Петербурге. Ссылаясь на варшавский «фронтовой опыт», авторы могли продемонстрировать особое экспертное знание вопроса и, соответственно, претендовать на более высокий авторитет355.

На фоне конфликтной обстановки неудивительно, что эти публикации были сконцентрированы на польских темах: в них постоянно шла речь об альтернативной и враждебной польской публичной сфере – та служила важнейшей точкой отсчета как для имперских бюрократов, так и для не состоявших на государственной службе публицистов, писавших от имени русской общины. В специфической ситуации, царившей в Варшаве, интересы местных деятелей государственной власти и представителей имущих слоев общества, обозначавшихся понятием «русский элемент», в большой мере совпадали356. Столь типичная для Российской империи дихотомия государства и общества, с их противостоянием, имевшим важнейшие исторические последствия, на периферии была ослаблена. Из-за конфронтации с окружающим – чужим и враждебным – миром поляков представители администрации и активисты русской общины в гораздо большей степени, чем это было бы возможно во внутренних районах империи, воспринимали себя как членов одного сообщества с общей судьбой. Ксенофобия, характерная для большинства русских в Варшаве, спаивала их воедино. Чувство сопринадлежности к маленькой, изолированной русской общине в городе на Висле явно помогало преодолевать антагонизм интересов.

Такая близость между государственными органами и общественными институтами оказывала влияние и на деятельность местных цензоров, снижая их недоверие к русскоязычным публикациям и высказываниям. Поэтому представители верхнего слоя русского общества в столице Царства Польского – например, члены Русского собрания в Варшаве, Русского общества в городе Варшаве, Русского благотворительного общества – получали от цензурного ведомства привилегированный доступ к форумам публичной сферы. Именно это локальное совпадение интересов правительственных чиновников и общественных активистов открывало дискурсивные пространства, в которых возможны были размышления о превращении империи в национальное государство. Многочисленные варшавские авторы открыто рассуждали о примате русских, русского языка и русской культуры в Российской империи и о том, как подобное доминирование может быть достигнуто и закреплено. Наиболее активными и воинственными участниками таких дебатов показали себя ученые из Императорского Варшавского университета, которые, будучи националистическими активистами, представляли радикальные взгляды, способные подорвать процесс интеграции многонациональной империи. Эти голоса, высказывавшиеся с максимальной решительностью за усиление национального элемента в империи, в конечном счете ставили под вопрос самые основы имперской структуры, поскольку требовали неизменно привилегированного статуса для русской национальности во всех политических и культурных вопросах и отвергали наднациональную имперскую лояльность. Подобные позиции, несмотря на их подрывной характер, можно было заявлять в Варшаве открыто: чиновники цензурного ведомства почти не реагировали на них. У них не вызывала подозрений риторика, которая якобы формулировала интересы «государственного народа». К тому же в небольшом мирке русскоязычных жителей Варшавы эти мысли нередко высказывали и публиковали хорошие знакомые цензоров – члены местного Русского клуба и редакции «Окраин России»357.

Специфическая конфликтная ситуация в Царстве Польском, постоянный имперско-польский антагонизм и соответствующая направленность внимания царских цензоров способствовали процветанию русской националистической среды в Варшаве. И поскольку в этом отношении никакие цензурные рогатки и барьеры не отделяли окраину от внутрироссийской публичной сферы, варшавские авторы почти беспрепятственно могли выносить свои мнения на российский рынок идей и, несомненно, обеспечили значительный вклад в прогрессирующую радикализацию дебатов о будущем Российской империи. С этой точки зрения цензура предстает не только репрессивным органом царской бюрократии, но еще и механизмом, который предоставлял носителям определенных мнений возможность публиковать их и тем самым определял специфический характер публичной сферы. В своей постоянной борьбе против воображаемой альтернативной польской публичной сферы царская цензура поддерживала такую структуру форумов и тем для общественного мнения, которая обеспечивала комфортную нишу для радикальных национальных и националистических концепций русской общины в Варшаве.

Сопоставимая динамика прослеживается и в области имперской религиозной политики с ее иерархизацией вероисповеданий и конфессиональных сообществ.

Политика и религия, церковь и правители в Российской империи традиционно были особенно тесно связаны друг с другом. XIX век ознаменовался почти полным отождествлением самодержавия и православия. Отраженный в уваровской триаде симбиоз церкви и императора закреплял представление, что царь является подлинным хранителем православия, а монархия есть православная власть. Религия была центральной предметной областью политики, а политические действия часто имели религиозные коннотации. Эта фундаментальная модель задавала формы и форумы для политической репрезентации и практики в позднеимперский период358.

Взаимопроникновение политической и религиозной сфер было особенно ярко выражено в Царстве Польском, потому что политические конфликты, связанные с публичным пространством и занятием его различными конфессиями, здесь отличались повышенной интенсивностью. Политизация религии зашла так же далеко, как конфессионализация политики. Поскольку имперские, национальные и религиозные идентичности (приписываемые себе или другим) в Царстве Польском накладывались друг на друга, дебаты по религиозным вопросам почти неизбежно обретали политический характер. В огромном и хаотичном пространстве контактов и конфликтов, каким был мультиконфессиональный Привислинский край, между вероисповеданиями, между их политическими покровителями и между церковными протеже этих последних была постоянная конфронтация.

Эта непрерывная конкуренция конфессий определяла особенности восприятия у акторов в спорном пограничном пространстве. В ходе ожесточенных дебатов между ними всегда становились предметом переговоров, спора и торга даже основные правила человеческого общежития в Царстве Польском и Российской империи, конструировались иерархии и, таким образом, стабилизировались или ставились под сомнение соотношения сил. Прежде всего конфессиональные споры касались сосуществования народов, поскольку конструкции национальных и религиозных общностей во многом совпадали. Соответственно, положения, затрагивавшие религиозные дискурсы и практики различных конгрегаций, имели непосредственные последствия и для сосуществования этнических групп в Царстве Польском. Не в последнюю очередь именно религия была важнейшим предметом политики центральной власти в многонациональных пограничных регионах империи. В Привислинском крае многие православные русские чиновники считали, что находятся на переднем крае «борьбы с латинством»359.

Религиозные вопросы стали одним из главных предметов политических споров прежде всего потому, что конфессиональная парадигма при классификации общества в России имела давнюю традицию и оставалась в силе до конца существования империи. Помимо стратификации подданных сословного государства по социальным группам и профессиональным корпорациям, их в конце XIX века делили еще и по конфессиональным общностям. Таким образом, вероисповедание стало одним из ключевых критериев для многочисленных статистических сводок, составлявшихся имперскими чиновниками. Даже при Всероссийской переписи населения 1897 года религиозная принадлежность еще определяла в значительной степени деление подданных на категории, хотя на рубеже веков в опросные листы статистиков уже начали проникать такие этнокультурные критерии, как родной язык. Открытое обсуждение с опрашиваемыми их национальной самоидентификации большинство демографов, участвовавших в переписи, наоборот, решительно отвергало, считая, что подданные в массе своей не способны четко обозначить собственную национальную принадлежность. «Истинную» национальность опрашиваемых эксперты, как они полагали, могли определить сами, сопоставляя данные о родном языке и вероисповедании. Здесь проявилось базовое предположение, что конфессия является однозначной определяющей характеристикой подданных, в то время как их национальность – сущность расплывчатая360.

Таким образом, до конца имперского периода религиозная и национальная принадлежность в значительной мере совпадали в статистической категориальной сетке, равно как и в мировоззрении имперских чиновников и опрашиваемых подданных. В Царстве Польском и западных губерниях неразличение этих двух признаков было особенно заметно. Местные статистические документы показывают это весьма недвусмысленно: в сводках губернаторов и обер-полицмейстеров категория «национальность» не использовалась. Статистический комитет в Царстве Польском и статистический отдел городской администрации Варшавы определяли группы населения, а также их динамику до 1905 года исключительно по конфессиональному признаку. То же самое относится и к учету студентов Императорского Варшавского университета361. Даже когда после 1905 года появились первые признаки эрозии этого порядка, некоторые статистические сводки по-прежнему не указывали национальной принадлежности. В отчете государственного статистического ведомства за 1906 год литовцы уже были выделены в национальную группу, поляки же и русские – объединены в категорию «славяне»362. В следующем году, когда один из ведущих статистиков Привислинского края, профессор Владимир Есипов, решил в своей публикации ввести в таблицах графу «национальность», он, как и пояснял затем во введении, создал ее, просто взяв данные по конфессиям: даже профессиональный статистик еще в начале XX века не видел никакой проблемы в том, чтобы напрямую перевести религиозную принадлежность в национальную363.

Но не только в мире статистиков царила конфессиональная классификация – другие области следовали этому же принципу. Так, единственным надежным критерием, по которому власти в 1907 году определили, кто имеет право голоса в только что образованной «русской» избирательной курии, служило вероисповедание. При выборах в III Думу «русским» был тот, кто был православным. Те раздражающие пограничные случаи, когда люди, обладавшие избирательным правом, регистрировались как русские, а при этом не принадлежали к православию, разбирались генерал-губернатором в индивидуальном порядке, и большинство таких избирателей было отнесено ко второй, «общей» избирательной курии, в составе которой должны были идти на выборы католики, протестанты и иудеи364.

На этом же примере становится ясно видно, насколько однозначны были коннотации, которые бюрократия связывала с религиозной принадлежностью. В рамках конфессионально окрашенной классификации реальности царские чиновники распределяли подданных по категориям и ступеням иерархии, приписывали им нравственные или политические качества и делили их на «лояльные» и «нелояльные» группы. Последние были представлены главным образом «поляками-католиками»365. Среди петербургских эмиссаров царило представление, что польское национальное движение и римско-католическое духовенство в своей борьбе против российского владычества действовали заодно и были, как писал генерал-губернатор Имеретинский в отчете за 1898 год, тесно связаны друг с другом в своих антипатиях к русскому правительству, русскому народу и русской культуре366. Годом позже, т. е. спустя почти сорок лет после Январского восстания, обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев отметил, что католицизм представляет собой главную угрозу самодержавию. Когда впоследствии предпринимались попытки сократить долю «поляков-католиков» среди служащих железнодорожного, а также почтово-телеграфного ведомства в Привислинском крае, власти обосновывали необходимость этого трехступенчатым аргументом: «католик = = поляк = неблагонадежен». Заслуживающими доверия, как сообщило Министерство внутренних дел, власти могли считать только «русских/православных», но не «чины католиков»367.

Есть множество доказательств того, что практиковалось и обратное: должностные лица царской администрации интерпретировали принадлежность к православию как неопровержимое доказательство надежности человека. Когда, например, петроковский губернатор Константин Миллер пытался добиться назначения своего знакомого, П. Хржановского, на важный пост обер-полицмейстера Лодзи, необходимо было затушевать его важный недостаток: польскую фамилию. Миллер сделал упор на вероисповедание Хржановского как на доказательство его надежности. Поскольку мать Хржановского, писал губернатор, была русской и православной, то и сам он был крещен в православие. Поэтому в его лояльности нет никаких сомнений368. А когда в Келецкой губернии против пограничника Мельникова было заведено уголовное дело, губернатор вскоре его прекратил, сославшись на то, что, как показало расследование, пограничник добросовестно выполнял свою службу и никоим образом к контрабанде причастен не был. К тому же, не преминул добавить губернатор, Мельников православный. Более убедительного аргумента в пользу того, что чиновнику можно верить, было не найти. Понятия «православный» и «праведный» использовались здесь как синонимы369.

Не менее полно отождествлялись в глазах администрации Конгрессовой Польши евреи и иудеи: одно и то же слово было одновременно указанием на принадлежность к религии Моисея и на принадлежность к отдельной национальности. При такой классификации этнический и конфессиональный признаки все больше закреплялись как врожденные и неизменные. Особенно после волны погромов 1881 года власти полагали, что ассимиляция евреев уже вряд ли возможна, да и всё меньше считали ее желательной. Вместо нее государство перешло к систематическому наступлению на права этой религиозно-этнически дефинированной группы населения и к ее социальной эксклюзии370.

Интерпретация царскими чиновниками растущей внутрикатолической напряженности между поляками и литовцами также показывает, насколько устойчиво конфессиональная категориальная сетка задавала их восприятие мира. Прошло много времени, прежде чем царские чиновники хотя бы заметили конфликт между поляками и литовцами, обострявшийся в северо-западных районах страны. Сначала у них просто не было понятийного и концептуального инструментария, чтобы этот внутриконфессиональный конфликт как-то обозначить и зафиксировать. Как католики, литовцы считались частью польско-католического мира. Если какая-то дифференциация и осуществлялась в годы после Январского восстания, то в основном по сословным критериям: крестьянству в целом отдавалось предпочтение перед дворянством и духовенством, считавшимися нелояльными, а также перед мятежными мещанами. После восстания было создано Западно-русское общество – для целенаправленной поддержки литовского населения в качестве противовеса польскому. Но в первое время идеи такой поддержки не смогли завоевать признания – именно в силу господства конфессионально-сословной модели. Поэтому, например, предложение перевести католическую литургию на литовский язык – и тем самым расколоть религиозную общность по линии этнических границ – осталось нереализованным371. А когда после Январского восстания в западных губерниях была введена квота на прием в высшие учебные заведения, призванная преградить польской молодежи путь к высшему образованию, то она распространялась на поляков и литовцев в равной мере – как на католиков, поскольку абитуриенты тоже классифицировались по вероисповеданию372.

Только к концу XIX века восприятие литовских католиков как самостоятельной «народности» и отдельной национальности стало завоевывать себе место и в мышлении царских чиновников, которые все больше и больше осознавали, какие возможности административной и политической деятельности открываются перед ними благодаря внутрикатолическому конфликту. Хотя концепция «разделяй и властвуй» так никогда и не стала последовательно проводимой частью программы имперских властей в Привислинском крае, все же конфессиональная парадигма постепенно размывалась373. Однако она продолжала существовать еще и в начале XX века в таких своеобразных концептуальных конструкциях, как, например, классификация, в которой в качестве отдельного «вероисповедания» числилось «литовское»: в 1908 году анонимный автор одного полемического памфлета, очевидно, счел, что убедительно описать литовцев как не-поляков можно только путем придания им еще и самостоятельной конфессии374.

Схожие проблемы возникали и при описании чиновниками других непольских католиков. Из-за господства конфессионального мировоззрения пространство, в котором власти могли действовать, значительно ограничивалось. Так, в 1880‐е годы потерпели неудачу попытки дифференцировать (бело)русских католиков по национальным критериям и перенести их в другую графу, основываясь на этнолингвистических признаках. Этот проект, за который выступали, в частности, Михаил Катков и виленский генерал-губернатор Иван Каханов, а также варшавский профессор Платон Кулаковский, при обсуждении в государственном аппарате не смог преодолеть барьер традиционного мышления, характерного для большинства правительственных деятелей: в их глазах национальная и религиозная общности совпадали. Идея, что может быть русский католик, в большинстве голов еще не укладывалась. Такое понимание национальности не соответствовало и самопониманию населения, которое определяло себя в первую очередь через конфессиональную принадлежность375.

Последнее обстоятельство указывает на то, как широко было влияние конфессиональной парадигмы на интерпретацию мира жителями Российской империи. Религиозные дифференцирующие категории опирались на широкий общественный консенсус. Профессора Императорского Варшавского университета, участвовавшие в создании статистических сводок и справочников, энциклопедий и карт, описывали и классифицировали страну и людей, используя конфессиональный подход376. Те немногие исследования по польской истории, издание которых дозволили царские цензоры в Варшаве, были посвящены польской церковной истории, и это подавалось как нечто само собой разумеющееся. Пожалуй, ни один путеводитель по Царству Польскому не обходился без информации о конфессиональных группах и их культовых постройках; в антипольских полемических выступлениях в ходе дебатов по «польскому вопросу» то и дело встречались указания на агрессивную религиозную пропаганду, характерную для католицизма поляков377. В мемуарах чиновников о годах службы в Привислинском крае опыт конфессионального единства фигурировал в качестве наиболее интенсивного переживания общности378. Религия, вероисповедание были основными категориями, по которым упорядочивались самые разные своды знаний и принимались решения в самых разных сферах жизни.

В том, как подданные Российской империи, жившие в Царстве Польском, конструировали собственную идентичность, тоже постоянно сказывалась политика правительства, дифференцирующая и дискриминирующая людей по конфессиональному признаку. Так, топос «поляк-католик» господствовал и в представлениях самих поляков о «польскости» – в той же мере, как и в мышлении имперских чиновников. Это сочетание веры, национальной идентичности и связанного с ними представления об Отечестве оказывало формирующее влияние на сознание людей в самых разных социальных слоях. Например, в галицких деревнях именно католическая конфессия, ее ритуалы и праздники способствовали возникновению национальной идентичности в среде крестьянства379.

По мере того как национальный аспект в восприятии социальных групп получал все большее значение, религиозный аспект коллективного самоописания никоим образом не исчезал. Напротив, именно те активисты национального движения, которые сильнее всего интересовались темой уникального польского «национального характера», ставили конфессиональную составляющую собственной национальности в центр конструкции идентичности. Предметом их забот было то, что католический историософ и открытый антисемит Феликс Конечный впоследствии сформулировал так: «Польша либо будет католической, либо ее не будет вовсе. […] Судьба церкви в Польше связана с судьбой этой цивилизации»380. Национал-демократы, последователи Романа Дмовского, выступали с конца XIX века в качестве наиболее рьяных поборников такого дискурса, в котором некатолики – а значит, в первую очередь евреи – из польской общности исключались381. С другой стороны, сосредоточенность внимания на конфессиональном признаке привела к тому, что многие поляки долгое время отказывались признать и принять существование отдельной литовской национальности. «Литовское» понималось здесь – в традиции Адама Мицкевича – как региональный колорит в рамках католическо-польской идентичности, а Вильнюс был, конечно, Вильно – исконно польский город. И только на рубеже столетий «самостоятельное существование новых элементов, которые до недавнего времени были всего лишь этнографическим материалом (прежде всего литовцы)», было воспринято и принято как факт382.

Но вовсе не одна только антисемитская эндеция выступала за конфессиональную сегрегацию общества. Как далеко зашло замыкание конфессиональных общностей, стало ясно как раз после 1906 года, когда новые российские законы открыли возможность для большей общественной самоорганизации во многих областях. Возникшие в огромном числе ассоциации и объединения были в Царстве Польском почти полностью моноконфессиональными. Параллельно существующие католические, православные и иудейские организации одного и того же типа были здесь не исключением, а правилом383. Едва ли можно найти более наглядное проявление господства конфессиональной парадигмы, отводившей религиозной принадлежности главное место в иерархии социальных идентифицирующих признаков.

Этот взгляд на мир, при котором человек определял себя и других через конфессию, несомненно, способствовал той политизации религии, которая была характерна для Царства Польского после Январского восстания 1863 года. Религия не могла не стать в этом силовом поле одним из центральных предметов конфликта, а также важнейшим опосредующим механизмом, при помощи которого формулировались, согласовывались и изменялись правила человеческого общежития384. Это породило множество конфликтов в повседневной жизни на местном уровне. Так, один ксендз в Келецкой губернии отказался крестить ребенка, поскольку крестная мать была замужем за православным385. В том же году в Варшавской губернии разгорелся скандал между православным священником и польским уездным начальником, потому что последний устроил шумные работы по уборке улицы перед православной церковью во время богослужения. А ученики одного из реальных училищ в Варшавской губернии, протестуя против государственной школьной политики, критиковали прежде всего неравенство в статусе католических и православных праздников. Они бойкотировали послеобеденные уроки в день католического праздника, обосновывая это тем, что в праздничные дни православного церковного календаря занятия вообще не проводятся386.

Именно в условиях такого смешения политической и религиозной сфер имела смысл и та акция, которая описана в начале книги, – когда в 1913 году представители польской общественности призвали к бойкоту торжеств по случаю открытия третьего моста через Вислу, потому что мост должен был освящать православный священник. Здесь спор о том, кто же на самом деле является движущей силой модернизации Варшавы и может обосновывать этой ролью претензии на доминирование, получил конфессиональную окраску387. Даже в канун Первой мировой войны русско-польский конфликт все еще выражался прежде всего в религиозных формах. В первые десятилетия XX века католические церкви достаточно часто использовались в качестве мест, где можно было вслух высказать протест против имперского режима. Отмена католических богослужений в дни православных праздников, несовершение заздравных и поминальных месс в дни тезоименитства царей и в годовщины их смерти, прихожане костелов, демонстративно не встающие при звуках гимна «Боже, Царя храни!» – все такие символические акты неповиновения, имевшие место в католических храмах, власти очень внимательно регистрировали и видели в них подтверждение правильности своей картины мира, в которой католицизм играл роль главной угрозы388.

Тем самым конфессиональная парадигма влияла и на самоописание имперской элиты, служившей царю в Привислинском крае: религия – т. е. православие – была для нее важнейшей связующей силой. Высший слой административных чиновников в Варшаве был очень пестрым по национальному составу, но почти все они, за несколькими исключениями, принадлежали к православному вероисповеданию: из семидесяти четырех генерал-губернаторов и губернаторов, служивших в Царстве Польском с 1863 по 1915 год, только пятеро были лютеранами, остальные же, даже нерусские наместники, генерал-губернаторы или губернаторы (зачастую остзейские немцы), были православными389. Полякам в Привислинском крае, если они оставались верны католицизму, доступ к высшим должностям был закрыт. Этот конфессиональный критерий отбора в бюрократическом аппарате оставался неизменным: за пять с лишним десятилетий только один католик сумел дослужиться до вице-губернатора.

Конфессиональная дискриминация привела к тому, что даже религиозная принадлежность жены чиновника имела значение для его карьеры. В чиновничьей среде смешанные православно-католические браки были довольно частым явлением, так как молодые русские чиновники нередко прибывали на службу в Польшу еще холостыми и женились уже там, а незамужних православных женщин в крае найти было очень трудно. Но супруга, придерживающаяся католической веры, могла стать препятствием для получения чиновником протекции в продвижении по служебной лестнице и тем самым затруднить карьерный рост своего мужа390. В особо ответственных отделах имперского административного аппарата вероисповедание жены тщательно регистрировалось в личном деле служащего, и среди жен высших офицеров Варшавского дивизиона жандармов ни одной католички обнаружить не удалось391.

Православие высших государственных чиновников регулярно демонстрировалось публично. При вступлении в должность каждый новый губернатор посещал местный православный храм – еще до того, как осматривал свою резиденцию и служебные помещения, и до того, как начинал давать аудиенции представителям верхушки местного общества. Разумеется, не было ни одного важного религиозного праздника в богатом на праздники православном церковном календаре, который не справлялся бы при демонстративном участии высших должностных лиц в богослужении, общей молитве или крестном ходе. Важность этих проявлений правоверия подчеркивается тем фактом, что даже лютеранин Скалон участвовал в публичных православных ритуалах392.

Эти символические действия указывают на то, что общественное пространство было одной из важнейших сфер, в которых осуществлялись репрезентации религиозности, а также происходила конфессионально окрашенная политическая коммуникация. Ведь в эпоху репрезентаций главное заключалось в том, чтобы делать свои претензии на гегемонию публичными и визуально обозначать иерархии. Поэтому православному чиновничеству было необходимо сделать свое собственное вероисповедание видимым и слышимым в Варшаве и всем Привислинском крае, где преобладали католики и иудеи. Публичное пространство предоставляло множество возможностей для демонстрации неравенства сил между вероисповеданиями и – тем самым – для обеспечения политического доминирования. Так, Александр III, бывший в Варшаве в 1884 году, посредством многочисленных посещений православных церквей и молитв в них подчеркнул привилегированное положение православия в крае. И во время поездки Николая II в Варшаву в 1897 году конфессиональный компонент стал одним из самых главных в драматургии монаршего визита. Заутреня, встречи с церковными сановниками и православными школьниками, посещения храмов, богаделен и образовательных учреждений – вся программа пребывания Николая II репрезентировала гармонию самодержавия и православия. Но одновременно эта демонстративная симфония означала и понижение статуса других исповеданий. Так, церемониальный распорядок царского визита отводил католическому епископу место рангом ниже, чем православному, который первым из духовных сановников приветствовал монарха по прибытии в город393.

Насколько далеко зашла конфессионализация политики, лучше всего показывает спор о православных культовых постройках. Сами должностные лица в Царстве Польском подчеркивали политическое значение строительства новых храмов. Православные церкви рассматривались как оплоты в борьбе против агрессивного католического окружения, и возведение их официально входило в компетенцию государственных органов. Церкви повсюду на западных перифериях империи были важнейшим средством репрезентации конфессионального и – тем самым – политического господства. Поэтому они активно строились в таких городах, как Вильна, Ковно, Рига, Ревель, Гельсингфорс, Лодзь и Варшава. Это была попытка символической интеграции данных территорий и визуализация притязаний Петербурга на власть в приграничных районах394.

Среди всех строительных проектов такого рода особое место занимал Александро-Невский собор в Варшаве: этот православный храм в столице Царства Польского далеко опережал по величине и помпезности все культовые сооружения на периферии Российской империи. Он же был самым дорогим, и на его строительство потребовалось почти двадцать лет (1894–1912). Но прежде всего эта церковь была одной из тех, что вызвали самые большие споры во всей империи. Даже выбор места и архитектурного стиля для собора Святого Александра Невского уже был демонстрацией власти и одновременно провокацией для местного польского общества. Здание, спроектированное Леонтием Бенуа, возвели в самом сердце Варшавы, на Саксонской площади – одной из главных площадей города. Оно не только затмевало своими размерами все вокруг, но и стилистически резко выделялось на фоне окружающей застройки. Золотые купола, декор фасада, напоминавший восточные мотивы, и колокольня высотой более 70 метров представляли собой демонстративный, выраженный архитектурными средствами захват земли иностранными завоевателями395.

Храм, в представлении царских чиновников, должен был символизировать незыблемость русской гегемонии в Царстве Польском. Они сделали многое, чтобы в соответствии с этим замыслом увеличить символическую мощь возводимого здания, укрепить его позиции в межконфессиональной конкуренции и превратить его в сакральный и церемониальный центр русской православной диаспоры в Варшаве396. Важным событием в этом контексте стало посещение строительной площадки храма Николаем II, которое состоялось в рамках поездки царя в Варшаву в 1897 году. Торжества по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых в 1913 году тоже дали повод представить собор в качестве центра русской православной общины: его отделка была завершена как раз к великому юбилею династии. Выступавшие на празднестве ораторы подчеркивали непосредственную связь храма с репрезентацией власти и сочетали российские претензии на господство с антипольскими филиппиками397.

Таким образом, собор был задуман как демонстрация русской православной власти – и так и воспринимался польским обществом. Через зарубежную прессу польская общественность резко критиковала это культовое сооружение в Варшаве. Монументальный православный собор в центре города интерпретировался как символ непрекращающегося иноземного господства и как выражение постоянного угнетения католической церкви. «Московитский» архитектурный стиль и представленные в соборе святые – все это прочитывалось как сигнал, как инструмент культурной и конфессиональной колонизации Царства Польского. В особенности изображение Кирилла и Мефодия в этом контексте было афронтом, поскольку представляло собой сознательную аллюзию на их миссионерскую деятельность среди славян. Их присутствие в соборе, казалось, маркировало ту конфессиональную и культурную миссию, которую царские власти приписывали этому храму. Польский страх этнической и культурной русификации сопровождался в конфессиональную эпоху ожиданием православной миссионерской деятельности. Здесь мы видим, что смешение сфер религии и политики было общим знаменателем русского и польского мышления, невзирая на всю глубину различий между их оценками Александро-Невского собора.

Политические конфликты по поводу религиозных вопросов и конфессиональных демонстраций случались в Царстве Польском не только в связи с такими крупными объектами, как Александро-Невский собор. Политизацию религии стимулировали зачастую менее заметные, но повседневные конфликты конкурирующих религиозных практик. Например, предметом многолетних дискуссий и поводом для постоянных жалоб со стороны польского общества были распоряжения попечителя Варшавского учебного округа от 1870 года, радикально менявшие ежеутренний ритуал молитвы в школах. Согласно этим распоряжениям на всех школьников в Царстве Польском, независимо от их вероисповедания, налагалась обязанность произносить совместную православную утреннюю молитву на русском языке398.

В 1897 году данная практика была пересмотрена. Дебаты, развернувшиеся в контексте реформы, свидетельствуют о том, в какой значительной степени переросло в постоянный очаг религиозного и политического конфликта повседневное принудительное объединение конфессий. Вместе с тем споры, шедшие внутри административных органов, демонстрируют, как много акторов участвовало в принятии решений в области религиозной политики и насколько различны были те концепции и интересы, которыми они руководствовались.

Причиной столкновений, приведших в конечном итоге к значительному росту напряженности в Царстве Польском, было решение, принятое императором: 25 июня 1897 года Николай II объявил, что во всех образовательных учреждениях страны обязательное посещение православных богослужений для иноверных и инославных учащихся отменяется, а совместная молитва заменяется раздельными – по вероисповеданиям. Тем самым в Царстве Польском должна была быть прекращена практика принудительных совместных утренних молитв, существовавшая со времен распоряжения, изданного образовательным ведомством. Указ Николая был явной уступкой неправославному населению империи и подчеркивал тот курс на религиозную терпимость и примирение, которым молодой монарх в первые годы после восшествия на престол пытался показать, что его царствование, в отличие от правления его отца, станет эпохой реформ399.

Однако проведение монаршей воли в жизнь оказалось в Царстве Польском делом трудным – оно натолкнулось на неожиданные препятствия и упорное сопротивление со стороны местной администрации. В особенности попечитель Варшавского учебного округа, Валериан Лигин, пытался саботировать реализацию реформы. В августе 1897 года он издал постановление, согласно которому при предстоящем введении раздельных утренних молебнов в школах Царства Польского для всех учеников языком молитвы должен был служить русский. То есть католики теперь должны были творить свою молитву отдельно и по своему обряду, но по-русски. Польским населением это было воспринято как полное искажение первоначального замысла императора, указывающее на стремление местных правителей сорвать примирительную меру Николая. Начались массовые протесты общественности. Распоряжение попечителя подверглось критике как акт произвола, направленный на сохранение гегемонии православия и дискриминацию остальных конфессий400.

Эта критика со стороны поляков показывает, что в глазах коренного населения именно местная администрация выглядела самым большим злом, тогда как центральной власти приписывали некоторую волю к реформам. Как и в вопросах цензуры, полякам казалось, что существует разница в интенсивности унижения и угнетения, исходящего от разных инстанций, и именно варшавское чиновничество рассматривалось ими как подлинный источник политических, конфессиональных и культурных репрессий и диктата.

То, что снаружи, т. е. в глазах польского общества, выглядело как политическое вмешательство в сферу религии, единодушно осуществляемое местной администрацией, на самом деле явилось результатом острых внутренних конфликтов: в связи с вопросом о школьных богослужениях разгорелся ожесточенный спор между варшавским генерал-губернатором Имеретинским с одной стороны и попечителем Варшавского учебного округа Лигиным и министром народного просвещения Деляновым – с другой. Конфликт этот показывает, в какой мере политизация религии превратилась в арену столкновений различных сил, на которой разнообразные акторы соперничали друг с другом и боролись за прерогативу толкования монаршей воли.

Из внутренней переписки становится видно, что движущей силой в реализации императорского указа в Царстве Польском был варшавский генерал-губернатор. Учитывая растущую напряженность в крае, он старался как можно быстрее ввести раздельные молебны на подведомственной ему территории. Однако он столкнулся с упорным сопротивлением Министерства народного просвещения, в чьи компетенции входил также надзор за школами в Царстве Польском. Попечитель и министр единогласно утверждали, что разделению учащихся на группы для молитвы по конфессиям препятствовал прежде всего нерешенный вопрос о языке молитвы в Привислинском крае, а кроме того – отсутствие положения о том, какой именно текст следует использовать. К тому же, добавляли они, практика общей православной молитвы за последние двадцать семь лет хорошо себя зарекомендовала и нет никаких причин теперь ее менять. Использование православной молитвы в школах не затрагивает литургию другого вероисповедания, а недовольство поляков существующим порядком связано исключительно с их «ненавистью к русскому языку» и, особенно, со «свирепым фанатизмом нетерпимости» католиков, которые не в состоянии вместе с другими вероисповеданиями вознести свои молитвы к Богу. Поэтому все подготовительные меры, уже инициированные генерал-губернатором для изменения молитвенных ритуалов в школах Варшавского учебного округа, следует, писали Лигин и Делянов, отменить401.

Таким образом, за, казалось бы, монолитным фасадом царской бюрократии обнаружились значительные трения. В своем ответном письме, сформулированном в жестких выражениях, Имеретинский указал министру просвещения на то, что указами от 25 июня 1897 года порядок совершения молитв в Привислинском крае поставлен на совершенно новую основу и, следовательно, положения 1870 года полностью отменены. Он, генерал-губернатор, видит свой служебный долг в том, чтобы немедленно устранить причины тех возмущений, которые наблюдаются в крае из‐за задержки исполнения императорских указов402.

В этом споре о компетенциях и приоритетах генерал-губернатору удалось добиться победы над министром просвещения. Чуть позже, в следующем письме Делянов прислал правительственную директиву о проведении школьной молитвы раздельно, по конфессиям, и на разных языках. Отныне православные ученики должны были молиться на русском, католики – на польском или литовском, а протестанты – на русском или немецком языке. Выбор текстов для молитв предписывалось осуществить попечителю учебного округа по согласованию с предстоятелями соответствующих конфессиональных сообществ. Такой выбор был сделан уже в ноябре того же года, и, следовательно, все условия для раздельных молитв на нескольких языках в Царстве Польском были обеспечены403.

Трудности с введением раздельных молитв касались не только языка. Пришлось пересмотреть иерархию молитвенных сообществ и вопрос о совместимости православных икон и католических изображений Марии в одном пространстве. Сначала власти единодушно определили, что в школах, где для ритуальных практик имеется всего одно помещение, группы молящихся разных вероисповеданий будут отправляться на молебен по очереди и православные, разумеется, должны идти первыми. Этим подчеркивался принципиальный примат православия в конфессиональной иерархии империи404.

Более спорным оказался вопрос, как реагировать на требование польского общества повесить в молельнях, наряду с иконами, католические изображения Девы Марии. По этому вопросу снова пришлось преодолевать сопротивление со стороны Министерства народного просвещения, которое указывало, что иконы Спасителя и Божьей Матери, обычно висящие в учебных заведениях, должны, вероятно, быть святы для всех христианских вероисповеданий. И здесь генерал-губернатор смог одержать верх, указав на возможные протесты католических священников. Было принято решение: разрешить повесить в молитвенных комнатах католические изображения Мадонны. Остроту конфликта снизило то, что сакральные топографии двух конфессий не сталкивались друг с другом: место православных икон было в красном углу, а изображение Девы Марии размещалось, как правило, по центру стены, поэтому чиновникам было не трудно освободить для него это символическое место в классе405.

Шестимесячная одиссея между скалами и камнями различных ведомств, которую пришлось проделать императорскому указу с момента его издания в июне до реализации на местах в ноябре 1897 года, показывает, что решения, принимаемые и осуществляемые в Царстве Польском, не были просто исполнением директив, спускаемых по инстанциям из центра. Общее волеизъявление царя в ходе его реализации в сложной конфессионально-национальной ситуации в Царстве Польском дробилось на многочисленные вторичные комплексы проблем, в связи с чем возникала непредвиденная нужда в разъяснениях, и решение этих проблем становилось предметом конфликтов и переговоров на местном уровне. Таким образом, конфессиональный конфликт по вопросу о порядке утреннего молебна дает нам представление о механизмах политического действия в Польше и в империи в целом. Принципиальная схема, которая просматривается и в этом, и во многих других конфликтных случаях, такова: всюду мы наблюдаем расхождение между весьма расплывчатыми формулировками неоспоримой монаршей воли и мелкой войной инстанций при претворении величественного жеста правителя в конкретные мероприятия на местах. Практическая разработка детальных положений применительно к местным условиям регулярно оказывалась полем битвы между различными органами власти, чьи компетенции сталкивались, и, следовательно, возникал непрерывный процесс конфликта и переговоров по поводу их разграничения и по поводу прерогативы принятия тех или иных решений. Чиновники, стоящие во главе ведомств, тщательно следили за тем, чтобы обеспечивать себе участие в принятии решений, которые каким-либо образом касались сферы их компетенций. Ввиду пересечения таких сфер возникали постоянные столкновения между ведомствами на местах, а также между центром и местными властями.

Как и в цензурных вопросах, в данном случае пересекались полномочия генерал-губернатора, попечителя учебного округа и министра народного просвещения. Кроме того, в конфликт по поводу права на регулирование школьных религиозных ритуалов были вовлечены и другие инстанции, что не только затруднило принятие решений, но и блокировало повсеместное проведение их в жизнь. Так, Министерство финансов оказало сопротивление и не издало распоряжения о раздельных молитвах в подведомственных ему учебных заведениях Царства Польского. Был уже апрель 1898 года, а варшавскому генерал-губернатору пришлось напоминать министру финансов Сергею Витте о необходимости выполнить прошлогодние императорские указы406.

Напряженные конкурентные отношения между этими ведомствами и должностными лицами были, однако, связаны не только с проблемой статуса. Как раз при принятии политических решений, касавшихся повседневной, непубличной стороны религии, сказывались принципиальные концептуальные разногласия: в то время как подавляющее большинство генерал-губернаторов, по крайней мере в этой области, выступало за учет потребностей польского католического общества, Министерство народного просвещения почти всегда придерживалось конфронтационного курса.

Это было связано с тем, что данное министерство традиционно активно требовало акцентировать русский и православный элементы в Царстве Польском407. Центральные и местные органы народного просвещения и их служащие пребывали в плену педагогической утопии, которая привела их к мысли, что ключом к созданию лояльных подданных в Царстве Польском является образование, полностью ориентированное на Россию. Русскоязычные государственные школы приобретали в свете этой концепции огромное значение. Там, надеялись чиновники Министерства народного просвещения, была возможность вырвать питомцев из-под вредного антироссийского влияния их родителей-поляков. Неослабевающее влияние обер-прокурора Святейшего синода, Константина Победоносцева, на Министерство народного просвещения проявилось, помимо прочего, в том, что наряду с усиленной ориентацией школьного образования на русскую культуру центральным образовательным и культурным достоянием, которое надлежало передать ученикам, считалось православие. Несмотря на то что, вопреки утверждениям некоторых польских критиков, государственные школы в Привислинском крае не стали местами активной православной миссионерской деятельности, их задачей все же было не только воспитывать политически лояльных школьников, но и учить их тому, что православие есть религия высшего ранга. Поэтому Министерство народного просвещения проводило идеологическую линию, направленную на то, чтобы сломить польскую гегемонию на культурном фронте и маргинализировать католическую конфессию. С такой точки зрения религиозные дела неизбежно становились вопросом политики, в том числе и образовательной408.

Функциями генерал-губернатора обусловливались совершенно иные приоритеты в работе: главным политическим делом для него были меры по обеспечению стабильности в Царстве Польском, в первую очередь предотвращение восстаний и общественных волнений, а не культурная русификация или православная миссионерская деятельность среди поляков. Соответствующим образом он определял и сферу политического: повседневные религиозные практики и школьные молельни не входили в число тех вопросов, по которым требовалось политическое действие, потому что, как считало большинство варшавских генерал-губернаторов, конфессиональные вопросы, будь то в быту или в школе, авторитета государственной власти не затрагивали. В отличие от строительства Александро-Невского собора и от конфессионально-церемониального упорядочения публичного пространства во время высочайших визитов школьные молитвы не рассматривались генерал-губернаторами в качестве актов, главным содержанием которых была репрезентация имперского господства. В них не мерились силами претенденты на политическое доминирование, так что, например, генерал-губернатор Имеретинский, несмотря на все недоверие к «латинцам», был готов в вопросе о школьных молебнах следовать базовому имперскому принципу терпимости по отношению к признанным конфессиям409.

Иными словами, вопрос, будут ли религиозные проблемы восприниматься чиновниками как политические или же будут отнесены к сфере веры410, никоим образом не был решен однозначно для всех раз и навсегда. Скорее, дебаты по поводу школьных молитв служат доказательством того, что, при взгляде с точки зрения генерал-губернатора, было вполне возможно и даже желательно деполитизировать эту религиозную тему и перенести ее в отдельную сферу чисто конфессиональных дел. Такое стремление, несомненно, было связано с тем, что ежеутренние молитвы в учебных заведениях являлись делом гораздо менее публичным, нежели такие репрезентативные действа, как Александро-Невский собор. В пользу данного тезиса говорит и то, что уже в начале 1880‐х годов генерал-губернатор Альбединский демонстрировал готовность к уступкам католическому населению в вопросе о преподавании Закона Божьего в школах. По постановлению Альбединского ксендзы были допущены к преподаванию этого предмета в приходских начальных школах, хотя и под строгим государственным контролем. С учетом повсеместного недоверия чиновников к католическому клиру то был значительный шаг411. Даже генерал-губернатор Гурко, занявший бескомпромиссную позицию по вопросу об обязательном использовании русского языка в преподавании, в 1890 году счел возможным пойти на уступку и разрешить в школе обучение Закону Божьему римско-католическими священниками. Потом закон от 16 мая 1892 года окончательно оставил вопрос о допуске ксендза к преподаванию на усмотрение директора учебного заведения412. Так что еще до императорского указа 1897 года существовала уже достаточно длительная традиция решения религиозных вопросов, когда правительственные органы не превращали их в предмет политизированных дебатов, а решали прагматическим образом внутри школьных стен.

Итак, границы «политического» были подвижны, а политически мотивированные мнения чиновников о необходимости действовать могли в разной степени касаться той сферы, которую люди воспринимали как религиозную. В конечном счете существовал широкий консенсус всех заинтересованных сторон по поводу того, что религия в принципе должна быть предметом государственного регламентирования. В необходимости религиозных ритуалов в общественных учреждениях никто сомнений не высказывал. Религия, независимо от конкретного вероисповедания, считалась гарантом общественного порядка и опорой морали и нравственности. С конца XIX века царские власти считали, что наблюдают прогрессирующий упадок нравственности, который, по их мнению, служил причиной многочисленных новых явлений, в том числе таких, как социалистическая угроза413. Религия и ее практики получили в данном контексте совершенно новое значение, поскольку представлялись теперь фактором, стабилизирующим пошатнувшийся моральный порядок. Поэтому они нуждались в удвоенной заботе и усиленной защите со стороны правительства. Такая концепция, превращавшая религию в государственное дело, была на руку всем конфессиям. Хотя мы встречаем свидетельства упорной убежденности и после 1900 года, что католическая «пропаганда» опасна для государства, все же в это время уже становилось заметно то, что революция 1905 года продемонстрировала с окончательной определенностью: политической системе угрожает не «католическая опасность», а социальный бунт обнищавших масс. Царские чиновники в этот опасный период утраты ими власти подметили, что консервативная верхушка католической церкви отнеслась к революционным волнениям отрицательно и что католический клир не был активным участником протестов. Теперь главным врагом стал уже не католический монах «с крестом в одной и саблей в другой руке»414, а польский революционер с револьвером, спрятанным под кожаной курткой.

Это открыло новые возможности для имперских властей, искавших союзников, а также позволило взглянуть по-новому на католицизм. В особенности генерал-губернатор Скалон отличался – после «замирения» Привислинского края военными средствами – прагматичным курсом: он искал сотрудничества с теми кругами польского общества, которые были готовы принять как базовую данность факт российского владычества и стремились к изменениям в рамках этой парадигмы. Католические иерархи в Царстве Польском были одной из таких сил415.

В то же время некоторые конфессиональные конфликты в Привислинском крае свидетельствуют о том, насколько сильно польское общество и его требования могли со своей стороны влиять на административный аппарат. Даже бюрократия, считавшая себя автономной инстанцией, принимающей решения, была вынуждена взаимодействовать с польскими контрагентами. Уже в таких конфликтных областях, как цензура и религиозная политика, а также в связанных с ними публичных дебатах проявились взаимосвязи и взаимозависимости между государственными и общественными акторами. Структура подобного «конфликтного сообщества» становится видна как раз тогда, когда мы обращаемся к повседневным реалиям имперской администрации. Вряд ли есть другой пример переплетения отношений, который позволял бы так же плотно описать эту напряженную комбинацию взаимного общения, конфронтации и сотрудничества, как пример функционирования имперской власти в городском пространстве и решения повседневных проблем, с которыми она сталкивалась.

Вторая половина XIX века – время зарождения европейского мегаполиса модерного типа. Такие города, как Лондон, Париж, Барселона, Берлин, Будапешт или Вена, в эту эпоху стремительной урбанизации, технической модернизации городов и формирования новой городской культуры в корне поменяли свой облик и характер. В Российской империи после 1870 года тоже наступило время мегаполисов. В Санкт-Петербурге, Риге или Одессе не только в бешеном темпе росло население: радикально преобразился центр города – в соответствии с современными стандартами. Общеевропейские тенденции – от архитектуры стиля модерн до электрического трамвая, от бульвара до канализации – были подхвачены и приспособлены к местным условиям. Прежняя дуальная базовая структура российских городов была таким образом усилена, и разница между модернизированными центральными районами и бедными пригородами проявлялась все сильнее416.

Варшава в этом смысле не была исключением. В конце XIX – начале XX века административный центр Царства Польского превратился в современный мегаполис с большим населением и присвоил себе звание Восточного Парижа417. Здесь тоже сформировался двойной характер города: презентабельные буржуазные кварталы резко контрастировали с кварталами городской бедноты. Однако генезис модерной Варшавы происходил в иных условиях, нежели те, которыми располагали другие мегаполисы в Западной Европе или России, – трансформация города на Висле протекала в условиях российского владычества: муниципальные административные чиновники назначались из неместных, а руководители ведомств присылались из Санкт-Петербурга. Все попытки ввести в Царстве Польском какие-либо формы городского самоуправления разбивались о сопротивление имперского правительства. В эпоху форсированной городской модернизации Варшава не имела выборного органа самоуправления, а местное население было почти полностью отстранено от процессов принятия управленческих решений. До 1915 года Варшавский магистрат и возглавлявший его президент города были непосредственно подчинены министру внутренних дел и, таким образом, сами являлись составной частью царской государственной администрации.

В данной главе рассматривается роль, которую эти царские чиновники сыграли в трансформации Варшавы на рубеже XIX–XX веков. Поскольку городское управление находилось в руках бюрократии, имперские элиты выступали важнейшим актором городской модернизации. Здесь будет проанализировано взаимодействие различных инстанций в рамках административного аппарата и тем самым очерчена бюрократическая система, включавшая различных, частично сотрудничавших, частично конкурировавших субъектов. Будет показано, как влияли на преображение Варшавы генерал-губернаторы, обер-полицмейстеры и руководители Городского магистрата.

Однако царское чиновничество не было полностью закрытой средой – оно было связано с тем городским окружением, в котором ему приходилось жить и действовать. Поэтому в данной главе будет прослеживаться взаимодействие имперской элиты с теми частями варшавского общества, которые участвовали в модернизации города. Представления царских чиновников о самих себе, о Российской империи как целом, о мегаполисе на Висле возникали и менялись в контакте с польским и еврейским населением города. Сталкиваясь с инициативами и с сопротивлением, с требованиями и критикой со стороны местного общества, переживавшего радикальную трансформацию, чиновники меняли свои представления и практики, имевшие решающее значение для управления городом.

Варшава была основным местом концентрации имперской элиты в Царстве Польском. Здесь проживала бóльшая часть представителей имперской власти, здесь это сообщество сформировало собственную культурную жизнь, здесь генерал-губернатор принимал важные политические решения. Поэтому в Варшаве взаимоотношения между чиновниками и местным населением были особенно интенсивными. Повседневные и трудные дела, связанные с управлением мегаполисом на Висле, конституировали пространства контакта, в которых имперская элита и варшавское городское общество были вынуждены постоянно взаимодействовать.

На показательных примерах – случаях, когда коммуникация внутри этого конфликтного сообщества была особенно плотной, – ниже будут рассмотрены основные модели и темы конфликтов, а также формы сотрудничества и консенсуса между царским чиновничеством и различными этническими, социальными и конфессиональными сегментами городского населения. Будут реконструированы ментальные миры акторов, а также нормы и принудительные механизмы деятельности бюрократических аппаратов. В принципе, и в этой главе будет продемонстрировано то формирующее воздействие, которое было оказано длительным российским господством на локальный контекст. Историю имперской элиты в том, что касается превращения Варшавы в мегаполис, нельзя писать в виде истории о том, как российские властители препятствовали модернизации города. Российское господство следует понимать скорее как силу, которая задавала контекст и некоторые процессы инициировала или поддерживала, а другие – пресекала либо тормозила. Таким образом, она представляла собой столь же важный, сколь и продуктивный фактор в сложной городской системе уровней и акторов модернизации и взаимодействия сил418.

Варшава конца XIX века была динамично развивающимся городом. Население бывшей польской столицы с 1880‐х годов стало расти бешеными темпами: если в 1882 году оно составляло 380 тыс. человек, то через пятнадцать лет (1897) его численность превысила 680 тыс., а к началу Первой мировой войны (1914) увеличилась еще на четверть – до 884 584 человек. Таким образом, примерно за тридцать лет она выросла более чем вдвое и обещала скоро достичь миллиона. Варшава оставила далеко позади все прочие города Привислинского края, стала крупнейшим польским городом, третьим по величине в Российской империи и заняла восьмое место среди мегаполисов Европы419.

Демографическая статистика демонстрирует стремительную и радикальную трансформацию Варшавы в современный мегаполис. Но как протекали эти трансформационные процессы и сопутствующая им модернизация города? Какую роль играли в них царские власти? Часто пишут, что петербургская власть блокировала модернизацию Варшавы и Царства Польского в целом. В том, что касается социально-урбанистической эволюции Варшавы, это утверждение на первый взгляд кажется справедливым. Существует множество примеров того, как царская бюрократия не давала модернизировать город на Висле. Так, не были приняты меры для решения проблем санитарии и гигиены в большей части Старого города и для преодоления хронического дефицита городской инфраструктуры. Но главное – администрация не делала ничего, чтобы облегчить катастрофическую ситуацию с жильем в перенаселенной Варшаве420.

Поскольку до начала Первой мировой войны царская власть отказывалась отменить ограничения на поселение, продиктованные плотным кольцом укреплений вокруг Варшавы, город рос «внутрь». Приток мигрантов из сельской местности не иссякал, и всем им приходилось размещаться на очень тесном пространстве. Из-за этих ограничений пригороды были слабо связаны со столицей, как демонстрирует проект запуска электрических пригородных поездов, предложенный генерал-губернатору одним из акционерных обществ: в 1913 году такие поезда все еще ходили только на восточном берегу Вислы421.

В большей части центра плотность населения до Первой мировой войны составляла 100 тыс. человек на квадратный километр. Таким образом, чрезвычайная перегрузка жилого фонда в бедных кварталах Варшавы была правилом, а не исключением. В пересчете на весь город средняя численность обитателей одной комнаты колебалась в последние годы XIX века между между четырьмя проживающими и пятью. Обычным явлением были не только многочисленные квартиранты, снимавшие углы у людей, снимавших квартиры, но и люди, не имевшие даже собственной кровати и вынужденные арендовать спальное место у чужих людей. Подавляющее большинство квартир были к тому же однокомнатными, и располагались они зачастую в подвалах или на чердаках. Так, в 1891 году однокомнатные квартиры, в которых проживало около 41% населения города, составляли 45–47% всех квартир в Варшаве422.

Санитарно-гигиеническое состояние большей части этих жилищ было ниже всякой критики, смертность среди их обитателей была ужасающе высока423. Крупная эпидемия холеры, имевшая место в 1867 году, заставила членов Варшавского магистрата, отвечавших за здравоохранение, осознать, что забота о санитарии и гигиене, профилактика эпидемических заболеваний – одна из главных задач их растущего города. Впрочем, этот импорт идей общеевропейского гигиенистского движения в первое время выразился только в том, что более систематизированно стали собираться сведения о существующих проблемах в данной области. Однако царская администрация так никогда и не смогла создать службу санитарного надзора, которая имела бы полномочия карать за особо грубые нарушения нормативных актов. Не было предпринято никаких шагов и к тому, чтобы преодолеть сопротивление многих домовладельцев, упорно отказывавшихся от мер по модернизации жилья, связанных с расходами. Власти пассивно взирали на то, как центральные районы Варшавы приходят в малопригодное для жизни состояние, не предпринимали они ничего и против невыносимых жилищных условий во вновь возникавших рабочих районах на окраинах424.

В других сферах царская администрация тоже, казалось, замедляла развитие города. Не в последнюю очередь это выражалось в хроническом недофинансировании городского бюджета и в запрете на создание выборных городских представительных и административных органов. Третий по величине мегаполис империи до конца ее существования так и не обрел муниципального самоуправления. Назначенные члены магистрата были очень зависимы от вышестоящих инстанций. Так, с 1892 года генерал-губернатор имел право накладывать вето на все решения магистрата, в том числе и на относившиеся к повседневным финансовым делам городской администрации. По вопросам, касавшимся сумм от 5 тыс. рублей и выше, решающее слово оставалось за генерал-губернатором; когда речь шла об инвестициях объемом более 10 тыс. рублей, требовалось одобрение министра внутренних дел, находившегося в Санкт-Петербурге425. Кроме того, по многим проектам, предполагавшим расширение городской инфраструктуры, также требовалось разрешение от Министерства внутренних дел. Поэтому сношения между магистратом, канцелярией генерал-губернатора и этим ведомством были весьма интенсивны. Достаточно часто в обсуждение тех или иных вопросов вмешивались Министерства путей сообщения и военных дел, а также межведомственный Комитет по делам Царства Польского. Многие проекты модернизации городского хозяйства Варшавы застопорились именно в этом, конкурентном и конфликтном пространстве взаимодействия центральных органов власти.

Таким образом, существуют веские причины охарактеризовать царскую бюрократию прежде всего как аппарат чужеземного господства и угнетения, мало заботившийся о Варшаве. В восприятии муниципальной администрации поляками именно такая оценка быстро превратилась в устойчивый топос. В 1925 году Стефан Жеромский, оглядываясь назад, писал: «Варшава принадлежала к тому типу городов, которые были лишены наследства, которые столкнули с пути развития. В ее росте и расцвете, в ее монументальности и красоте видна история ее рабства. […] И вот освобожденная столица свободной страны внешне по-прежнему выглядит как провинциальная пограничная крепость императорской сатрапии»426.

С другой стороны, такая оценка уже представляет собой определенный выбор точки зрения, ведь к столь негативной оценке развития города на Висле можно прийти, только если избрать для сравнения определенную точку отсчета. Если сравнивать Варшаву с Парижем, Берлином или Веной и Будапештом, то препятствия, затормозившие городскую модернизацию, бросаются в глаза. В то время как другие европейские мегаполисы в эпоху fin de siècle осваивали технические и эстетические новшества, оккупированная и управляемая иноземными властителями Варшава, казалось, отстала от них в своем развитии.

Именно это сравнение всегда присутствовало в качестве фона в критике, высказывавшейся в адрес российского муниципального управления поляками, и одновременно являлось выражением их собственного чувства принадлежности к Западной Европе. Столь важный для польского самосознания миф о Польше как об antemurale christianitatis [лат. «оплот христианства». – Примеч. ред.], в соответствии с которым поляки считали себя бастионом, защищающим (католический) христианский мир, а впоследствии и цивилизацию в целом, от угроз, идущих из Азии, отразился и в этой ментальной локализации Варшавы: город на Висле считали входящим в европейское сообщество мегаполисов, претендующим на звание «Восточного Парижа». Тем самым одновременно указывали и на варварский характер российской оккупации, и на отсталость царской муниципальной администрации.

Еще более наглядным и контрастным получалось сравнение Варшавы с городами в соседней австрийской части Польши. Древняя королевская столица Краков и современный административный центр Львов в условиях культурной автономии превратились не только в острова польской учености и культуры, но и в модерные урбанистические образования. Поэтому города Галиции в восприятии поляков имели весьма позитивный имидж. Галицкие статутные города, такие как Львов и Краков, смотрелись в сравнении c Варшавой особенно выигрышно, ведь в них с 1871 года было установлено местное самоуправление, которое на территории города было наделено полномочиями государственной районной администрации; в них избранный городской совет обладал как законодательной, так и исполнительной властью в вопросах, касающихся жизни города. Магистраты, каждый из которых возглавлялся городским президентом, имевшим большую силу, и располагал аппаратом из профессиональных чиновников, были в Дунайской монархии учреждением, способным самостоятельно осуществлять градостроительное планирование и во многом действовавшим как «суррогат государственной бюрократии»427. Особенно Львов сделался архитектурным символом польского городского модернизма: облик центра города радикально изменили шикарные бульвары, электрические трамваи и представительные здания оперного театра и концертных залов. Совсем близко, но за российско-австрийской границей, варшавские комментаторы и критики российской городской администрации видели образец обновления города и потенциал, которым обладала польская городская культура.

Горизонт опыта и система ценностей русских чиновников, прибывавших в Варшаву, были совсем другими. Их образцы для сравнения лежали в глубине России, а потому эти чиновники были невосприимчивы к жалобам варшавского общества. Ведь в отличие от того, как выглядела жизнь в российских городах, даже в Петербурге, Варшава смотрелась по-европейски прогрессивно. Даже в Риге, которую повсюду хвалили как образцово управляемый город, строительство системы сточных коллекторов началось только в 1894 году, а многие районы Петербурга и до 1917 года не располагали современной подземной канализацией, тогда как Варшава с 1886 года могла похвастаться одной из самых современных канализационных систем Европы. И в то время, как многие русские критиковали «азиатский характер» городов России, Варшава в качестве западного форпоста империи однозначно ассоциировалась с «Европой»428. Например, Владимир Михневич в своих «Наблюдениях» 1881 года описал Варшаву как привлекательный город с западным характером429. А профессор Императорского Варшавского университета Владимир Есипов в 1907 году отметил, что Варшава с точки зрения продолжительности жизни и в плане санитарно-гигиенических условий отличается более высоким уровнем, чем Петербург или Москва430. Иван Шумилин, который вырос в Варшаве, считал, что этот город, выделявшийся прежде всего своей чистотой, был похож на Париж в миниатюре431. В Российской империи сравниться с Варшавой по уровню развития могли только процветающая Рига и – с оговорками – шикарная Одесса. Таким образом, восприятие Варшавы как «отсталой» или, наоборот, как воплощения европейской модерности зависело от принципиального выбора: с чем ее, Варшаву, сравнивать?

Но и помимо таких индивидуальных ориентаций ментального горизонта многое говорит в пользу того, чтобы не приписывать беды Варшавы одному только репрессивному характеру российского господства. Например, тот факт, что в условиях острого жилищного кризиса государственные средства в жилищное строительство практически не вкладывались, отнюдь не есть специфически варшавское явление: то же самое наблюдалось и в крупных городах внутренних регионов России, и в городах Габсбургской монархии. Все еще господствовало представление, что не дело государства или городской администрации вмешиваться в ситуацию на рынке жилья, пытаться управлять им и инвестировать значительные средства в жилищное строительство. Среди существенной части служащих администрации по-прежнему преобладала традиционная концепция городского управления – как института, призванного в первую очередь обеспечивать спокойствие и порядок в общественных местах и, соответственно, реагировать на конкретные угрозы этому порядку. А интервенционистская модель городского управления, подразумевающая активную политику администрации, направленную на обслуживание интересов горожан, на востоке Центральной Европы во второй половине XIX века еще только постепенно складывалась, и то далеко не везде432.

Образ российского владычества как эпохи сорванной городской модернизации Варшавы нарушается еще и бурным развитием города на Висле в конце XIX века. На рубеже веков и здесь наступила новая эпоха. Типичная для востока Центральной Европы догоняющая урбанизация позволила Варшаве стать мегаполисом не только в демографическом смысле: она имела следствием трансформацию обширных районов города, социальную дифференциацию жителей и появление модерного городского образа жизни. Как и в других европейских мегаполисах, городское пространство в Варшаве все заметнее делилось на элегантный район нового «сити» и кварталы городской бедноты на окраинах и в северной части Старого города. В Варшаве сити с его современными административными, деловыми, торговыми и жилыми зданиями образовался в южной части центра (Śródmiescie). Здесь появились новые роскошные постройки, зеленые бульвары, просторные площади и парки. Особенно презентабельная улица Маршалковская, обсаженная деревьями и предназначенная как для деловой жизни, так и для фланирования, была, что нетрудно заметить, создана по образцу парижских бульваров.

Эти аллеи служили пространствами репрезентации для модерной архитектуры. На Маршалковской и прилегающих улицах, таких как Мокотовская, Кошикова и Пенкна, варшавские архитекторы на рубеже веков построили великолепные здания. Учитывая дефицит и чрезвычайную дороговизну земли, в этом буржуазном квартале возводили технически сложные постройки, этажность которых была рекордной для Российской империи: жилые дома имели обычно от восьми до десяти этажей, а в некоторых случаях жилые здания и конторы были даже выше433.

Возникновение новых жилых и коммерческих зданий сопровождалось обновлением городского транспорта. Вновь проложенные железнодорожные линии и их вокзалы существенно изменили облик примыкающих районов. Так, после открытия Варшавско-Венского вокзала Иерусалимские аллеи превратились в одну из центральных транспортных осей. Конки, а после 1909 года электрические трамваи значительно повысили мобильность пассажиров в городе. С новым транспортом возникли новые перекрестки и транспортные узлы, вокруг которых бурлила ускорившаяся городская жизнь.

Становившаяся все более плотной система уличного освещения изгнала ночную тьму из центральных городских районов, а асфальтирование их улиц положило конец ежегодной распутице и летней пыли. Одновременно в центре были возведены филармония, театры, музеи, картинные галереи, кинематографы и кафе, ставшие новыми аренами городского стиля жизни, коренным образом менявшими городской культурный ландшафт434. Этот новый городской образ жизни отвечал потребностям крепнущего и богатеющего буржуазного гражданского общества в саморепрезентации и товарном потреблении. Вместе с тем он служил в Варшаве, как и в других крупных городах, двигателем для дальнейшей социальной дифференциации городского населения и для формирования растущего слоя неслужащей городской интеллигенции, в судьбе которой мегаполис был не только культурным космосом, но и тем, что обеспечивало доход. В конце XIX века эти «новые люди» уже стали неотъемлемым элементом варшавской городской жизни435.

В то время как под влиянием капитала и культурного потребления радикально преобразовался центр Варшавы, такие же революционные перемены произошли начиная с 1880‐х годов и в облике и структуре ее окраин. Стремительная индустриализация превратила Варшаву в крупный промышленный город. Особенно способствовали развитию Варшавы строительство железных дорог и металлообрабатывающих предприятий, которые обслуживали внутренний российский рынок. На протяжении долгого XIX века столица Царства Польского стала одним из пяти крупнейших промышленных центров Российской империи. Фундаментальные процессы иммиграции из губерний Привислинского края и бывших восточных областей Польши привели к тому, что бедные кварталы быстро заполнились мигрантами, бежавшими из деревни и ищущими работу в городе. Благодаря им в Варшаве произошел демографический взрыв и в рабочих районах возникли изолированные, самостоятельные формы городской жизни.

Итак, в период между 1880 и 1914 годами Варшава радикально изменила свое лицо, и теперь жизнь города, в ее различных формах, ориентировалась на новые стандарты европейского модерна. Но каким образом эти изменения были связаны с петербургским владычеством и его представителями? Необходимо выяснить, как различные акторы имперского управления, сочетая административные ограничения, толерантность и раздачу привилегий, вмешивались в местные трансформационные процессы.

Царская бюрократия не была монолитна. Она имела ту сложную, столь же многослойную, сколь и неоднородную структуру, где люди с очень разнообразными концепциями участвовали в обеспечении процесса городской модернизации и в управлении им. И в этой структуре сосуществовали отчасти принципиально разные представления о том, что такое «современная жизнь» и кто должен быть к ней причастен. Так, наблюдались значительные различия между сторонниками, скептиками или противниками форсированной трансформации Варшавы. Мы видим не только существенные разногласия, но и столкновения внутри аппарата. В центре системы «двоевластия», которую уже современники рассматривали в качестве постоянного очага конфликта в городской администрации, стояли два протагониста: президент города и обер-полицмейстер436.

Активной силой, продвигавшей городские интересы в царской администрации, был, без сомнения, Варшавский магистрат и стоявший во главе его городской президент. Последний монополизировал право на все важные решения, он имел штат сотрудников, распределенных по многочисленным подкомиссиям, которые осуществляли сбор данных и составляли экспертные заключения, а также поддерживали контакты с представителями городского общества, чьи интересы затрагивались теми или иными проектами. В той мере, в какой деятельность этого ведомства может быть реконструирована, создается впечатление, что в различных службах, таких как магистратская канцелярия, строительный и санитарно-гигиенический надзор, экономический, финансовый и юридический отделы, работали профессиональные чиновники, рассматривавшие себя как экспертов в сфере своей компетенции и культивировавшие ярко выраженный технократический дискурс437. Нельзя не заметить, что в Варшаве отсутствовала та классическая группа гонорациоров, которая играла столь важную роль в составе и деятельности городских административных органов там, где существовали самоуправляемые магистраты. Главными фигурами здесь были не патерналистски властвующие члены совета из числа знатных и уважаемых родов, «отцы города», чьи плечи и грудь украшала тяжелая золотая цепь. Габитус муниципального административного чиновника в Варшаве был совсем иным: это был технократ, ориентированный на прогресс. Некоторые варшавские президенты имели за плечами военную карьеру, и, возможно, армейский опыт способствовал тому, что они отдавали предпочтение именно этой форме самопрезентации. Несомненно, важную роль играло присутствие инженеров на многих ответственных постах в магистрате. Представление о себе как о модерной управленческой структуре, нацеленной на обслуживание интересов горожан, проявилось и в том, что Варшавский магистрат имел собственное статистическое бюро. Оно готовило данные для ежегодных отчетов, предоставляемых городом в Петербург, а кроме того, отличалось большой самостоятельной издательской активностью. Сбор данных, подсчет населения и землемерно-геодезические работы в городском пространстве – таковы были формы накопления модерного управленческого знания, которое в XIX веке, в условиях прогрессирующей юридизации конфликтов по поводу земельной собственности, сделалось важнейшим ресурсом власти. Не случайно именно к этому магистратскому ведомству варшавский генерал-губернатор обращался с просьбой о помощи, когда хотел прояснить вопросы, касавшиеся прав собственности или землепользования438.

Магистрат помещался в представительном дворце Яблоновских, что отражало высокую значимость этого ведомства. Варшавская ратуша еще в 1860‐е годы была значительно расширена и впоследствии вновь неоднократно расширялась. Она располагалась напротив оперного театра, т. е. в топографическом и символическом центре города.

Здесь, в ратуше на Театральной площади, были разработаны основы комплексного градостроительного планирования. Это было связано, в частности, с тем, что руководители магистрата пребывали в должности удивительно долго: в отличие от генерал-губернаторов после Январского восстания варшавские президенты по большей части занимали свой пост более десяти лет439. С одной стороны, тем самым они привносили в городскую администрацию кадровую стабильность, а с другой – за долгие годы их службы интересы города становились для них собственными интересами. Неоднократно бывало так, что приходили они на должность чужаками, присланными из других мест, а с годами превращались в локальных патриотов, идентифицирующих себя с городом и гордящихся тем, чего достигли440.

Деятельность президента в области градостроительного планирования облегчалась тем, что городской бюджет с 1880‐х годов постоянно и значительно увеличивался. Если в 1865 году городские доходы составили всего лишь 1,6 млн рублей, а к 1878 году увеличились только до 2 млн, то в 1888 году магистрат имел в своем распоряжении уже 3,9 млн, а в 1894 году – 5,3 млн рублей. К 1914 году бюджет увеличился до 16,1 млн рублей. Доход города в расчете на душу населения составлял в канун Первой мировой войны около 18 рублей441. Имея больше денег, можно было больше сделать, хотя магистрат никогда не переставал сетовать на недостаток средств. Несмотря на то что чрезвычайные полномочия генерал-губернатора де-юре означали ограничение возможностей магистрата, де-факто президенту города и его ведомству все же удалось развернуть масштабную и долгосрочную деятельность в области городского управления и модернизации. Так, начиная с 70‐х годов XIX века магистрат занимался реформированием системы общественного призрения в Варшаве и сравнительно успешно добивался сбалансированного бюджета442. Президенты города инициировали ряд городских строительных проектов, заботились об улучшении транспортной инфраструктуры, водоснабжения и уличного освещения, параллельно стараясь увеличивать расходы на больницы и учебные заведения. В целом, по сравнению с другими городскими администрациями Российской империи, Варшавский магистрат отличался большой склонностью к инвестиционной деятельности. Так, расходы муниципальной администрации выросли с 10,2 млн рублей в 1910 году до 14,9 млн – в 1913‐м. По капиталовложениям на душу населения Варшава занимала одно из первых мест в империи: в 1904 году городские расходы составили 25,5 рубля на душу населения, что было существенно выше, нежели в Москве, Одессе или Киеве443.

Особенно много сделал в этой сфере Сократ Иванович Старынкевич, занимавший пост президента города почти два десятилетия – с 1875 по 1892 год – и проявивший способность осуществлять крупные и смелые проекты в условиях дефицита ресурсов и полномочий. Бывший артиллерийский инженер и генерал-лейтенант российской армии, он – тот редкий представитель бюрократии, о ком у поляков сохранилась добрая память как о человеке, неустанно заботившемся об интересах города.

Тем, что такие символы современности, как телефон и трамвай, появились в Варшаве уже в начале 1880‐х годов, город был обязан этому царскому чиновнику и его ведомству. Ко времени его службы относятся превращение Маршалковской улицы и Иерусалимских аллей в шикарные бульвары и строительство газовых заводов в районе Воля, а также значительное расширение системы уличного освещения. Старынкевич, кроме того, инициировал создание нового публичного парка в центре города – Уяздовского, который быстро стал излюбленным местом прогулок варшавских фланеров444.

Но наиболее впечатляющим из проектов, осуществленных Старынкевичем, несомненно было фундаментальное обновление систем водоснабжения и канализации в растущем мегаполисе. Первые шаги по их модернизации сделал уже его предшественник – поляк Каликст Витковский. Для Старынкевича строительство закрытых систем снабжения Варшавы питьевой водой и отвода стоков, а также необходимых для этого современных очистных сооружений стало делом всей жизни445. Едва вступив в должность, он сразу призвал к разработке конкретного проекта для решения этой проблемы. Одним из первых его действий как президента города было создание в магистрате канализационного управления. В обоснование чрезвычайно дорогостоящего инфраструктурного проекта – обновления всей канализации в Варшаве – Старынкевич, с одной стороны, указывал на шедшие по всей Европе дебаты о санитарно-гигиенической пользе как фильтров для подготовки питьевой воды, так и закрытых канализационных труб (вместо сточных канав), а с другой – ссылался на результаты работы медицинской комиссии, которая изучала причины эпидемии холеры в Варшаве в 1867 году446. В итоге ему удалось в 1879 году получить средства на канализационную сеть, и в 1881‐м началось ее строительство.

Проект был поручен одному из известнейших европейских специалистов по канализационным системам – британскому инженеру Уильяму Линдли, который до того строил канализацию в Гамбурге, Дюссельдорфе и Франкфурте. Под руководством Линдли в 1880‐е годы в Варшаве была построена одна из самых современных во всей континентальной Европе система фильтрации питьевой воды и обработки сточных вод. Это позволило не только значительно улучшить санитарно-гигиеническую обстановку в растущем мегаполисе на Висле, но и эстетически сделать Варшаву модерным городом: именно закрытие сточных канав стало предпосылкой для создания городских бульваров с широкими тротуарами, мощением и деревьями447.

В этой связи должен будет остаться открытым вопрос, согласен ли был бы на столь дорогостоящую инвестицию тот классический городской совет из гонорациоров, какой был во многих российских городах с правами самоуправления. Варшавскому же магистрату, с одной стороны, пришлось получить обещание финансовой поддержки со стороны центральных петербургских инстанций, но, с другой стороны, не пришлось преодолевать сопротивление гражданского общества, которого эти гигантские расходы коснулись бы напрямую, поскольку оно платило налоги. То обстоятельство, что Старынкевич все же искал такого диалога с местной общественностью, свидетельствует о стиле его руководства, предполагавшем контакты с горожанами и учет их мнений. По инициативе президента Варшавский магистрат приглашал представителей общественности с совещательным голосом на заседания плановых комиссий, дал возможность в 1880 году провести общественные слушания по проекту канализации и призывал местную прессу обсуждать спорные вопросы. Одновременно Старынкевич позаботился о том, чтобы представлять общественности официальную информацию и обоснование запланированной широкомасштабной инфраструктурной меры. По поводу этого и других магистратских решений он – русский чиновник, назначенный Петербургом, – стремился к удивительно интенсивному диалогу с местным населением и одновременно создал весьма необычные для царского бюрократа формы публичности и форумы общественного участия в управлении городом. Возглавляемый Старынкевичем магистрат сознательно общался с местным населением на польском языке448.

Все это способствовало тому, что, в отличие от большинства представителей царской бюрократии, президент города Сократ Старынкевич прорвал изоляцию русской общины в Варшаве. Он был принят в кругах польского общества, поддерживал дружеские контакты с представителями крупной варшавской буржуазии, они приглашали его на свои праздничные и культурные мероприятия449. После того как в 1892 году Старынкевичу по возрасту пришлось оставить службу, он остался жить в Варшаве до самой своей смерти. Его похороны в августе 1902 года стали торжественной массовой демонстрацией: сотни тысяч варшавян провожали тело бывшего президента своего города на православное кладбище в Воле.

Эти хорошие отношения с польским обществом, которых Старынкевич никогда не скрывал, нисколько не подрывали его авторитета в российских инстанциях. В глазах имперской бюрократии он тоже был ценным и уважаемым чиновником. Это видно, в частности, по исключительно высокой пенсии, которая была назначена бывшему президенту города после выхода в отставку: 3 тыс. рублей в год, которые получал Сократ Старынкевич, были исключительной привилегией, а значит – особой наградой, какой после него не удостаивался более ни один варшавский президент450.

Однако то, что ратуша во дворце Яблоновских превратилась в место интенсивных русско-польских контактов, было не только личной заслугой Старынкевича. Дело в том, что здесь гораздо больше, чем в других государственных органах, было польских служащих родом из Варшавы. В принципе, имперская администрация на низовых должностях везде была укомплектована в основном поляками-католиками451. Кроме того, в аппарате управления города осталось большое количество чиновников-поляков со времен Зыгмунта Велёпольского и Каликста Витковского, к которым впоследствии добавились новые – прежде всего эксперты с инженерным образованием. Поэтому в глазах варшавской русской общины магистрат был «польским бастионом» или местом «польского сговора» и неоднократно раздавались призывы к штурму этой крепости. Тем не менее успехи различных кампаний по русификации аппарата были скромными: высокая концентрация поляков-католиков среди сотрудников магистрата сохранялась и в начале XX века452.

Не только Сократ Старынкевич был хорошим знатоком варшавского польского общества. Его не столь знаменитые преемники тоже поддерживали добрые отношения с горожанами. Как правило, генерал-губернатор высоко ценил ту роль посредников между российской администрацией и польской городской элитой, которую выполняли президенты города, и обращался к ним, когда искал диалога и сотрудничества с варшавянами453. По-видимому, президент города обычно брал на себя функцию обеспечения такой коммуникации.

Не был Старынкевич и единственным, кто активно способствовал городской модернизации. Его преемники выступали за продолжение этой линии и проявляли готовность содействовать обновлению городского пространства. Последующие президенты – Николай Бибиков, Виктор Литвинский и Александр Миллер – энергично отстаивали потребности растущего мегаполиса. Они неоднократно проявляли высокую, связанную с рисками готовность к капиталовложениям в области городской инфраструктуры. Так, Николай Бибиков инициировал строительство больших крытых рынков, которые должны были обеспечить снабжение Варшавы продуктами питания. Лучшим среди этих модерных павильонов был, несомненно, построенный в 1899–1901 годах Мировский (Hale Mirowskie), при создании которого коллектив проектировщиков мог опираться на прежние планы знаменитого варшавского архитектора, Стефана Шиллера. При Бибикове же началось и возведение третьего моста через Вислу – самый крупный после строительства канализации инвестиционный проект магистрата.

Преемник Бибикова, Виктор Литвинский, помимо прокладки дополнительных телефонных линий, форсировал прежде всего электрификацию уличного освещения и трамвайной сети. Одновременно он осуществлял реконструкцию зданий, находившихся под государственным управлением. С 1908 года, например, шли масштабные работы по модернизации государственных театров. Не только тщательно отремонтировали фасады: в каждом театре была оборудована собственная электростанция со всем необходимым оснащением, а также система туалетов со смывом и внутренняя телефонная сеть454.

Благодаря этим инвестициям значительно изменилась и структура расходов городского магистрата. Если при Старынкевиче расходы в области водного хозяйства и канализации составляли чуть более 20% бюджета, то потом, к 1914 году, они значительно снизились. Даже наоборот: после того как была проложена значительная часть дорогостоящей трубопроводной системы, городские водопроводные станции в начале XX столетия начали ежегодно получать по 2 млн рублей дохода. Зато увеличились вложения в строительство и поддержание дорожно-уличной сети, и в 1914 году на это ушло более 24% расходов городского бюджета (самая крупная статья расходов за всю его историю). Значительно возросло также участие города в благотворительной деятельности и эксплуатации больниц. Если в 1883 году в них было инвестировано всего 3,2% бюджета, то в 1914‐м магистрат выделил на них уже 16,6% своих средств455.

Такая активная инвестиционная деятельность в области обновления инфраструктуры мегаполиса требовала особого мышления, ориентированного на местные интересы и подразумевающего готовность рисковать ради развития города. Кроме того, ввиду нестабильного финансового положения городского бюджета от президента требовалась также большая настойчивость: достаточно часто городские интересы приходилось отстаивать, защищать от вмешательства генерал-губернатора или петербургских министерств.

Прекрасным примером такого конфликта может служить борьба Александра Миллера за интересы населения Варшавы. За годы президентства ему неоднократно приходилось оборонять немногочисленные зеленые зоны города от тех, кто желал использовать их под застройку. Защищая варшавские парки, Миллер был готов пойти как против генерал-губернатора, так и против министра внутренних дел. Начиная с 1906 года, уже при планировании строительства в Варшаве Русского народного дома, местные сторонники проекта и их петербургские покровители стали претендовать на участок, составлявший часть Уяздовского парка в северо-западном его углу, т. е. в одном из самых представительных мест нового варшавского сити. По инициативе Русского общества в Варшаве здесь должны были построить огромное здание для общественных мероприятий и конгрессов, с библиотекой и собственным театрально-концертным залом456.

Магистрат отклонил этот план, за который выступали такие могущественные фигуры, как генерал-губернатор Георгий Скалон и премьер-министр Петр Столыпин. Споры продолжались с 1906 по 1913 год, и в итоге магистрат победил. Русскому обществу пришлось довольствоваться другим участком для строительства. Тот факт, что Варшавский магистрат в отстаивании городских интересов смог одолеть сильных противников в Варшаве и Санкт-Петербурге, для проекта Русского дома означал преждевременную смерть: прежде чем возобновилось планирование строительства на предоставленном участке, который не нравился инициаторам проекта, война положила конец всей затее457.

О том, что продемонстрированная здесь способность Варшавского магистрата отстаивать интересы города не сводилась к единичным случаям, свидетельствует шедший параллельно конфликт вокруг строительства нового здания Православной духовной семинарии. Расклад сил в этом конфликте был аналогичным, если не считать того, что в лице православного епископа Варшавской епархии и деятелей Святейшего синода в упорную борьбу за подходящий участок земли были вовлечены дополнительные сильные и влиятельные акторы. В свете опыта постройки собора Святого Александра Невского – здания, занявшего бóльшую часть Саксонской площади, – можно было бы предположить, что выбранный епископом кусок земли в районе на правом берегу Вислы, носящем название Прага, будет быстро предоставлен в его распоряжение под строительство семинарии. Однако и здесь сопротивление магистрата было энергичным и вновь успешным. Президент города и представители муниципальных ведомств ссылались на то, что согласно императорскому указу 1867 года этот участок перешел в собственность города и был зарезервирован для городского сада. Кроме того, подчеркивалось значение данного сквера для гигиены Варшавы: сокращение числа зеленых зон было бы весьма нежелательно, и особенно в густонаселенном рабочем предместье, таком как Прага, где их уменьшение было бы чрезвычайно вредно для местного населения, ведь здесь почти не осталось незастроенных площадей458.

Экономические, санитарно-гигиенические и – с оговорками – социально-политические соображения пересекались в мышлении муниципальных чиновников, которые, несмотря на, казалось бы, безнадежное неравенство сил, выступали в этом конфликте весьма уверенно. И, как ни удивительно, в случае с проектом здания Православной духовной семинарии Варшавский магистрат опять сумел добиться победы над объединенной армадой противников, состоявшей из православных церковных иерархов, генерал-губернатора и петербургского министра внутренних дел. Поскольку ожесточенная дискуссия о том, кто имеет право распоряжаться спорным участком общественной земли459, затянулась до лета 1914 года, с началом Первой мировой войны спор прекратился сам собой. Новая Духовная семинария так никогда и не была построена. На этом примере тоже видно, что президент города в первую очередь рассматривал себя как представителя местных, варшавских интересов, а ни в коем случае не как пособника имперской, русской, православной власти в ее стремлении распоряжаться пространством мегаполиса.

Очевидно, что должность президента города обусловливала особый взгляд на Варшаву и ее потребности. Это выражалось, в частности, в том, что у человека, занимающего данную должность, складывался чрезвычайно позитивный образ себя как двигателя модернизационных процессов в городе. В публикациях магистратского статистического комитета, посвященных развитию Варшавы, мы видим свидетельства того, что данное учреждение представляло себя основным носителем модернизации. Возглавляющие магистрат царские чиновники заботились одновременно о региональном и городском развитии, ставя на первый план потребности Варшавы – или, по крайней мере, то, как каждый из них эти потребности понимал.

Менее ярко это было выражено у других государственных чиновников, чьи должностные обязанности также затрагивали сферу городской администрации. В отличие от должности президента города на многих других уровнях бюрократии решающую роль играли принципиальные вопросы имперского правления, которые и определяли выбор при обсуждении того или иного градостроительно-планировочного решения. Насколько тесно взаимосвязаны были проблематика муниципального управления и имперская проблематика обеспечения порядка и укрепления власти, можно ясно показать на примере деятельности царской полиции и ее руководителей – варшавских обер-полицмейстеров.

Обер-полицмейстер непосредственно подчинялся Министерству внутренних дел и, таким образом, был в Варшаве в значительной степени автономной инстанцией460. Его должностные обязанности по обеспечению «правопорядка» в общественных местах указывают на двойственный характер деятельности этого чиновника: с одной стороны, его задачей было предотвращение или раскрытие уголовных преступлений, с другой – он был ответствен и за «политическую безопасность» беспокойных польских провинций. Одновременно его же ведомство обеспечивало надзор за городским строительством, торговлей и санитарно-гигиеническим состоянием города. Как видим, компетенции руководителя варшавской полиции демонстрировали принципиальную амбивалентность. К сфере его компетенций относились как общие имперские практики властвования, так и очень конкретные местные проблемы, возникающие в административной повседневной жизни мегаполиса. Несколько утрируя, можно сказать, что обер-полицмейстер должен был заботиться как о единстве и стабильности империи, так и о засорившихся канализационных трубах в варшавском предместье.

Для городской жизни обе стороны его деятельности были заметны и важны, потому что власть обер-полицмейстера глубоко вторгалась и в культурную жизнь мегаполиса на Висле, и в сферы строительства и аренды жилых помещений, предпринимательства и торговли. О том, как тесно общался обер-полицмейстер с местным населением, можно судить, в частности, по его официальным распоряжениям, которые регулярно публиковались в специальном двуязычном печатном органе – «Варшавской полицейской газете»461.

Население зависело от начальника полиции в своей общественной жизни, так как до 1906 года без его разрешения нельзя было провести ни собрание, ни концерт, ни бал, ни лекцию, нельзя было создать ассоциацию или клуб. Тем не менее в Варшаве сформировался широкий спектр городских стилей жизни, возникали многочисленные театры, кафе-читальни и кинотеатры, организации создавались сотнями, и анонсы культурных мероприятий заполняли страницы объявлений в варшавских газетах: все это свидетельствует о том, что контрольная деятельность полиции вовсе не препятствовала культурной жизни города. С другой стороны, нельзя не отметить, что обер-полицмейстер оказывал формирующее влияние на городской культурный ландшафт, запрещая, например, такие мероприятия, в которых предполагал связь с запрещенными политическими партиями; тем самым он существенно ограничивал прежде всего возможности развития благотворительных организаций и организаций cамопомощи, занимавшихся социальными вопросами462.

Но важнее для жизни горожан было то, что обер-полицмейстер осуществлял надзор за различными зонами взаимодействия предпринимателей и потребителей в строительной и коммерческой сферах. Так, он был обязан контролировать соблюдение правил строительства и, прежде всего, пожарной безопасности. Одновременно он ведал фабричной инспекцией и санитарно-гигиеническим надзором не только в общественных местах, но и на крупных и мелких предприятиях. В принципе, во многих областях существовала проблема «двоевластия» магистрата и полиции, так как сферы компетенции этих ведомств не всегда были четко отделены друг от друга. Это способствовало тому, что отношения между городской администрацией и полицией были сложными и конфликтными.

Столь часто вызывавшее нарекания «двоевластие» конкурирующих инстанций сильно затрудняло процесс урегулирования мелких, повседневных городских проблем. Красноречивым примером тому может служить коллапс вывоза снега в Варшаве зимой 1906/07 года. В ту зиму снегопады были необыкновенно обильны. Властям не удалось вывезти из города заледеневший снег, и в посленовогодние дни бóльшая часть Варшавы стала непроходимой. В январе 1907 года обер-полицмейстер Мейер обратился к генерал-губернатору Скалону с жалобой, в которой указывал на упущения магистрата в деле уборки улиц, каковая, включая и зимнюю уборку снега, – читаем мы в жалобе Мейера, – входит в обязанности магистрата, но последний этой обязанностью пренебрегает по экономическим причинам463. В объяснительной записке президента города, как и следовало ожидать, дело было представлено иначе: корень зла, по утверждению президента, – не скупость магистрата, а необычайно сильные снегопады и завышенные цены на аренду гужевого транспорта для вывоза снега. Однако специальная комиссия, назначенная генерал-губернатором, обнаружила проблемы фундаментального свойства. Основной причиной вопиющей неспособности городских властей справиться со снегом является вышеупомянутое «двоевластие» магистрата и полиции, существующее и в этой сфере: президент города действует как «хозяин», который предоставляет средства для очистки улиц, в то время как полиция выступает в качестве ведомства, отвечающего за проведение снегоуборочных мероприятий. И вот начальник городского гужевого парка – важнейшего органа, исполняющего указания обоих учреждений, – получил от них противоречивые предписания. Вывод комиссии был таков: для улучшения уборки улиц необходима фундаментальная реформа. В конечном счете проблему вывоза снега удалось решить только специальной мерой, принятой генерал-губернатором в разовом порядке: административным распоряжением он откомандировал дополнительные возы для транспортировки снега464.

Этот небольшой пример показывает, насколько сложными могли оказаться конкретные административные мероприятия при наличии проблем с разделением компетенций ведомств и как трудно бывало проводить реформы в ожесточенной атмосфере взаимного недоверия и первоочередной заботы о собственном интересе. Однако косвенно описанная ситуация свидетельствует и о том, насколько сильно был вовлечен обер-полицмейстер в повседневную жизнь муниципальной администрации. Магистрат не обладал монополией в деле управления городом. И все же противопоставлять «полонофильски» действующий в интересах общины варшавян магистрат с одной стороны и полонофоба-обер-полицмейстера – с другой было бы слишком большим упрощением, как показывает один многолетний спор, возникший между этими двумя ведомствами по поводу разваливающейся системы канализации в квартале Шмулик в предместье Прага. Получив жалобу от местных жителей, обер-полицмейстер Мейер вместе с медицинским инспектором своего ведомства в сентябре 1908 года осмотрел этот район в восточной части Варшавы и пришел в ужас: расположенные там мелкие предприятия, в основном занятые производством соли, обильными выбросами газов отравляли воздух. Но еще хуже были миазмы, которые поднимались от открытых сточных канав. Главную их причину полицейская санитарно-гигиеническая инспекция усмотрела в недостаточном перепаде высоты сточных канав, а также в недостаточном объеме воды в стоках. В отчете инспекции содержался призыв к магистрату осуществить скорейшую и капитальную реконструкцию канализационной системы в данном районе. Но магистрат к этому не был готов. Он ответил, что, с учетом предстоящего в скором времени начала работ по созданию закрытой канализационной системы в Праге, такая дорогостоящая инвестиция была бы неоправданной. Вина за ужасающее положение дел лежала, по мнению представителей магистрата, также на владельцах окрестных домов, которые пренебрегали возложенными на них обязанностями по прочистке канав. Магистрат отказался делать большие капиталовложения в Праге – районе, о котором он в принципе мало заботился. Еще и в 1911 году проблемы со стоками там так и не были устранены, а жалобы местных жителей и ожесточенная переписка между ведомствами образовывали все более высокую стопку бумаг на столе генерал-губернатора465.

Варшавская городская администрация – несомненно, из финансовых соображений – не пошла на те меры, каких требовал от нее обер-полицмейстер, хотя, как он едко заметил, сумма, о которой шла речь, – менее 2 тыс. рублей – вряд ли пробила бы брешь в городском бюджете. Здесь проявилось высокомерие магистрата и систематическое пренебрежение потребностями бедных предместий: как и в других европейских мегаполисах, территориальное планирование и инновационная политика в Варшаве были ориентированы на буржуазные районы. В этих условиях обер-полицмейстер, подавая жалобу на бездействие городских властей, выступил истинным хранителем городского порядка и сдобрил свое письмо указаниями на социально-политические последствия такого пренебрежительного отношения «господ» из ратуши к Праге466.

За этим самолюбованием полицейского чиновника, представившего себя народным трибуном, просматривается принципиальный конфликт интересов между двумя ведомствами: обер-полицмейстер был в Варшаве главной инстанцией, обязанной принимать превентивные меры по борьбе с эпидемиями и следить за их выполнением. Так, во время большой холерной истерии 1908 года ситуация в Праге стала предметом донесений и наблюдений. Не случайно обер-полицмейстер в гораздо большей степени, чем магистрат, учитывал общегородские взаимосвязи. В то время как магистрат осуществлял планирование градостроительства и благоустройства всегда в виде социально-пространственной сегрегации и, например, расширение электрической трамвайной сети в представительной южной части центра Варшавы на левом берегу считал делом более важным, чем канализация в Праге, начальник всей варшавской полиции и работавшие в его ведомстве специалисты по санитарии и гигиене не могли не думать о высокой инфекционной опасности холерных вибрионов, которые в своем перемещении не останавливались на границах между районами города467. В некоторых случаях – например, при борьбе с эпидемиями – именно обер-полицмейстер мыслил в общегородском масштабе и, таким образом, – вольно или невольно – становился сильным союзником дела модернизации Варшавы.

Такой профиль «двоевластия» магистрата и полицейского ведомства одновременно показывает, насколько сильно обе инстанции влияли на развитие города и контролировали его. Управление Варшавой находилось в руках этих двух учреждений царской администрации, и они играли огромную роль в преобразовании городской среды. Их представителям приходилось согласовывать свою миссию по осуществлению имперской власти с управленческими мерами, продиктованными местным контекстом. Однако магистрат и полиция действовали отнюдь не в условиях вакуума власти – наоборот, им приходилось бороться за свои позиции в иерархической системе принятия решений, которую представляла собой царская бюрократия. Нередко те проблемы, какими занималась городская администрация в Варшаве, решались не в полицейском управлении и не в ратуше на Театральной площади: последнее слово оставляли за собой генерал-губернатор, располагавшийся в варшавском Королевском дворце, и далекие петербургские министерства – могущественные инстанции, которые любили принимать решения и регулярно вмешивались в дела городской администрации.

Генерал-губернатор – сильнейший из акторов в городе на Висле – был непосредственно вовлечен в местные, городские повседневные проблемы. Он тоже вынужден был реагировать на те вопросы, которые регулярно ставились на повестку дня быстрыми переменами, происходившими в Варшаве. Именно к генерал-губернатору прежде всего должен был обращаться магистрат, когда речь шла о решениях, касавшихся финансов, инфраструктуры, а также культурной жизни города. Нельзя было ни расширить улицу, ни заменить опору моста, ни проложить канализационную трубу, ни начать торги на ярмарке, ни открыть кинотеатр без согласия варшавского генерал-губернатора. Поэтому в многочисленных комиссиях, которые занимались горящими вопросами городской административной практики, регулярно председательствовал специальный представитель генерал-губернатора468. К тому же мы видим, что во многих конфликтах, возникавших по причине «двоевластия», все стороны обращались к генерал-губернатору как к примирительной инстанции. Хотел он или нет, а городские дела составляли значительную часть переписки его самого и его канцелярии. В Варшаве, таким образом, скорее имел место триумвират, нежели «двоевластие».

В целом мы можем констатировать, что повседневные вопросы управления городом решались между ведомствами генерал-губернатора и президента почти бесконфликтно. Стандартные положительные резолюции генерал-губернатора на заявках магистрата исчисляются тысячами. Тем не менее можно обнаружить существенные различия в подходе к управлению Варшавой между городскими президентами с одной стороны и генерал-губернаторами – с другой. В выборе того или иного варианта действий и в ценностных мерках у них были принципиально разные приоритеты. Так, генерал-губернаторов трудно было заинтересовать долгосрочными проектами в области градостроительного планирования или далекоидущими инфраструктурными мероприятиями. Интервенционистский способ управления государством был им чужд. Поэтому существовал целый ряд проблемных областей – таких, как вопросы расширения города и жилищного строительства, – в которых президент города не мог добиться от генерал-губернатора активной и заинтересованной позиции469.

Усиливалось это различие тем, что чиновники магистрата и генерал-губернатор по-разному представляли, что такое городское пространство и каковы его функции и задачи. Генерал-губернаторы руководствовались пониманием пространства как сферы репрезентации власти, что было прямо противоположно лейтмотиву модерного, технизированного городского пространства, характерному для президента города. Не только среди тех генерал-губернаторов, которые, как Иосиф Гурко, отличались явно выраженной полонофобией, господствовала трактовка варшавского городского пространства как площадки для репрезентации российского господства. Предшественники и преемники Гурко, менее враждебно относившиеся к полякам, все равно в первую очередь думали о визуализации российского господства на западной периферии империи. Городское общественное пространство, соответственно, было прежде всего местом проведения военных парадов и других ритуалов власти, местом для символических репрезентаций русской гегемонии, таких как присвоение названий улицам, возведение памятников и предпочтение архитектурных стилей, как-либо связанных с «империей» (ампир) или кем-то из царей, или таких как военные укрепления и иные демонстрации военной силы470.

Кроме того, поскольку православная религия в Варшаве воспринималась как нечто в значительной степени совпадающее с царской властью, православные церкви также могли взять на себя роль репрезентации империи. Их связь с ней подчеркивалась выбором архитектурного стиля рюсс. Уже построенная в варшавской Праге церковь Марии Магдалины была украшена фасадными элементами в таком неорусском стиле, т. е. воплощала эту новую эклектику якобы истинно русского происхождения. Безусловно, самым известным примером попытки перекроить варшавскую топографию с помощью зрительных символов русской гегемонии был монументальный собор Святого Александра Невского в центре города. Проект его строительства на Саксонской площади находился под непосредственным покровительством генерал-губернаторов, которые энергично выступали за его реализацию и, следовательно, за хотя бы частичную русификацию пространства.

Кроме того, военные нужды часто играли важную роль в установлении границ, с помощью которых генерал-губернатор препятствовал росту Варшавы. Та стратегия, где Варшаве отводилась роль важного оборонительного пункта по отношению к Пруссии и Германской империи, вследствие чего с 1890‐х годов кольцо фортификационных сооружений вокруг города стало еще мощнее, была разработана в Военном министерстве в Петербурге. В рамках этой системы генерал-губернатор как главнокомандующий войсками Варшавского военного округа был лишь исполнителем военной стратегии, определяемой в столице. Для него не было тайной, что кольцо укреплений до 1911 года блокировало пространственное расширение Варшавы и косвенно приводило к ряду серьезных негативных последствий, таких как перенаселенность, связанные с ней санитарно-гигиенические проблемы и, соответственно, повышенная опасность эпидемий. Тем не менее все запросы городского президента на разрешение использовать, хотя бы частично, пустующие земли вблизи фортов генерал-губернатор – по своей воле или вынужденно – отклонял471.

Несмотря на то что, вводя или поддерживая все эти ограничения, генерал-губернатор препятствовал модернизации Варшавы, нельзя говорить о полном игнорировании им нужд развития города. Об этом свидетельствуют отчеты, которые генерал-губернатор ежегодно отправлял в Петербург, докладывая о состоянии вверенной ему административной единицы472. Они показывают, как сильно влияло на взгляды генерал-губернатора всеобщее направление мышления, центральной категорией которого являлось развитие. Главной темой отчетов было – наряду с поддержанием спокойствия и порядка в крае – его растущее процветание. В ведомственной корреспонденции экономическое и культурное развитие Царства Польского и его административного центра служило важным аргументом в спорах о расширении компетенций или в конфликтах по поводу статуса в бюрократической иерархии. Местные генерал-губернаторы регулярно с гордостью указывали на то, что «их» Варшава является третьим по величине мегаполисом империи и экономически процветает. Таким образом, они поддерживали тот нарратив развития, в котором «устойчивое российское господство» с 1864 года служило лейтмотивом, а успех этого господства подтверждался в том числе – и прежде всего – расцветом городов в Привислинском крае.

При той полноте власти, какой обладал генерал-губернатор, индивидуальные предпочтения отдельных лиц, занимавших эту должность, не могли не оказывать большого влияния на городское развитие. Поэтому неудивительно, что у таких непохожих друг на друга генерал-губернаторов, как Петр Альбединский, Иосиф Гурко, Александр Имеретинский или Георгий Скалон, были разные политические стили и подходы к решению одних и тех же вопросов. Их отношение к введению городского самоуправления может служить удачным примером, позволяющим более точно очертить эти различия. Если Альбединский инициировал учреждение в Царстве Польском выборных городских советов, то Гурко был решительным противником данного проекта473. Но одновременно нельзя не заметить, что в остальном их политические решения, касавшиеся хода модернизации Варшавы, принципиально не различались. В отличие от образовательной, языковой или религиозной политики вступление в должность нового генерал-губернатора не означало заметного перелома в этой сфере. Нацеленность на развитие города была общей чертой всех лиц, занимавших высшую административную должность в Царстве Польском. Не забудем, что именно в «темные годы» правления Гурко Варшава обрела свою образцовую канализационную систему.

Однако в восприятии генерал-губернаторов главный город Царства Польского всегда был частью чего-то большего – единого комплекса империи. В этом отношении такой генерал-губернатор, как Иосиф Гурко, существенно не отличался от своих преемников – Александра Имеретинского или Георгия Скалона. Этот имперский горизонт четко прослеживается по тому, что именно предпринимали генерал-губернаторы в связи с неоднократно грозившими городу эпидемиями холеры. В отличие от обер-полицмейстера, который в первую очередь старался предотвратить или сдержать распространение болезни по всему городу, генерал-губернаторы, как свидетельствуют документы из их канцелярии, мыслили в общероссийском масштабе и подчеркивали способность эпидемии распространяться на смежные регионы и государства474. Прослеживая движение возбудителей холеры от Астрахани или Царицына до Варшавы, верховные царские чиновники в Царстве Польском не только показывали, что усвоили медицинские познания о причине этого заболевания и борьбе с ним. Они также демонстрировали, что сама должность заставляет их рассматривать варшавские проблемы как часть имперского целого. Именно значение тех или иных событий и явлений в контексте этого целого – в большей мере, нежели конкретный ход дел на местах, – было определяющим фактором для действий генерал-губернаторов. Об этом свидетельствуют составленные ими отчеты, где подчеркивается актуальность таких проектов, как железная дорога или постройка моста, для всей России: не Царство Польское или Варшава находятся в центре внимания, а их развитие в контексте усиления империи и роста ее престижа. Поэтому мы видим и значительную разницу между позициями варшавского президента, ориентировавшегося на местное общество, и генерал-губернатора как представителя имперской бюрократии. Этой разницей объясняются многие из различий в подходах того и другого к модернизации Варшавы.

Такая акцентировка общеимперской актуальности различных проектов была тем более характерна для тех инстанций в Петербурге, которые принимали решения о крупных инвестициях. Комитет по делам Царства Польского и столичные министерства, прежде всего внутренних дел и финансов, ведали всеми принципиальными вопросами, касающимися края, в том числе и модернизацией Варшавы. К этим инстанциям Варшавский магистрат должен был обращаться, в частности, по поводу кредитования крупных строительных проектов. Таким образом, Министерство внутренних дел и Министерство финансов располагали рычагами управления, с помощью которых существенно влияли на ход событий в мегаполисе на Висле. Например, большой кредит в размере 33 млн рублей, предоставленный Варшавскому магистрату в 1903 году, вызвал кратковременный строительный бум и «перегрел» инвестиционный климат в городе, на фоне чего резкий спад, вызванный сокращением промышленного производства после начала Русско-японской войны в 1904 году, выглядел особенно глубоким475.

Итак, петербургская бюрократия была значимым актором и на локальной арене Варшавы. Но и здесь не складывается однозначной картины: в административной деятельности столичных чиновников и министров были представлены все варианты в спектре от жесткого блокирования изменений до активного их инициирования. Если говорить о варшавских делах, то «список грехов» у Петербурга был длинный: хроническое недофинансирование городского бюджета; зависимое положение, в котором удерживался магистрат за счет запрета любых форм муниципального самоуправления; пресловутое кольцо укреплений, мешавшее расширению города, – вот лишь некоторые, наиболее убедительные примеры негативного влияния принципиальных политических решений, принимаемых в имперском центре, на развитие Варшавы. Дополнительные неблагоприятные эффекты возникали, когда, например, высокие затраты на постой крупных соединений войск в Варшаве частично перекладывались на городской бюджет. Запрет петербургского Военного министерства на строительство новых железнодорожных линий в западном направлении приносил ущерб столице Царства Польского как промышленному центру и значительно ограничивал почтовое и пассажирское сообщение между Варшавой и Берлином476.

Кроме того, Министерство внутренних дел и премьер-министр непосредственно вмешивались в споры между группами, представлявшими интересы разных жителей мегаполиса на Висле. В особенности для варшавской русской общины Петербург выглядел не нейтральным арбитром, а решительным заступником «русского дела», которое, как считали русские варшавяне, они отстаивали. В лице Петра Столыпина они нашли союзника, который был готов использовать свое влияние ради интересов этой небольшой части населения Варшавы. Переписка между варшавским генерал-губернатором и премьер-министром свидетельствует о том, что Столыпин активно вмешивался в повседневную жизнь и отношения варшавян и притом однозначно выступал на стороне «русских». Польским населением города это воспринималось и критиковалось как интриганство, пристрастность и неуместное вмешательство извне477.

Но, если мы на такой характеристике влияния центральных властей на местные дела и остановимся, картина не будет полной. Можно назвать целый ряд мероприятий, инициированных из Петербурга, которые были положительно оценены польскими жителями. Важным примером в этом ряду является открытие Политехнического института. С инициативой создания такого высшего учебного заведения выступило Техническое отделение Варшавского общества для содействия русской промышленности и торговле, нашедшее влиятельного союзника в лице генерал-губернатора Имеретинского. Но реальное создание института входило в компетенцию петербургского правительства. После того как Николай II одобрил проект, Комитет министров в феврале 1898 года принял постановление о создании учебного заведения, и уже в сентябре того же года институт принял первых студентов478.

Политехнический институт был вторым высшим учебным заведением в Царстве Польском и в последующие годы сыграл важную роль в подготовке деятелей модернизации и формировании местной технической элиты. Здесь была воспитана когорта инженеров и специалистов, которым суждено было сыграть центральную роль в реализации модернизационных проектов как в Российской империи, так и во Второй Польской республике межвоенного периода. Открытие института было с восторгом воспринято польским обществом479, которое придавало ему огромное значение. Это проявилось, например, в том, что на первых порах неравнодушные граждане предоставили для занятий студентов временные помещения на престижной Маршалковской улице (в доме 81). Строительство крупного комплекса зданий для института, спроектированного знаменитым варшавским архитектором Стефаном Шиллером в неоренессансном стиле, продвигалось стремительно. Внушительный, созданный также Шиллером, Большой актовый зал был стилистической смесью королевского замка, напоминающего краковский Вавель, и головокружительно высокого церковного нефа, символизирующего статус Политехнического института как храма науки. Так языком архитектурных форм были выражены те большие ожидания, которые значительная часть польского общества связывала с этим учреждением480.

Однако у петербургских властей взгляд на варшавский институт был совсем другой. Открывая его, они думали в первую очередь не о содействии развитию именно этого региона: подобные институты в то время создавались по всей империи. Значительные государственные капиталовложения в данной сфере были обусловлены пониманием того, что техническое образование, предлагавшееся до тех пор в рамках элитных дворянских учебных заведений, не могло удовлетворить потребность в квалифицированных кадрах, которая постоянно росла в быстро индустриализирующейся стране. Таким образом, Варшавский политехнический институт стал одним из элементов крупномасштабного общеимперского проекта по созданию в Российской империи собственной когорты специалистов-техников. Тот факт, что в числе его студентов оказалось большое число местных поляков, не столько отвечал поставленной цели, сколько был «издержкой», с которой петербургские власти смирились.

Это, в свою очередь, полностью противоречило взгляду царских чиновников, несших службу в Варшаве. Генерал-губернатор писал, что продолжающийся многие годы, в том числе из‐за отсутствия образовательных учреждений, отток польской интеллигенции за границу – серьезная проблема для вверенного ему региона. Он подчеркнул важность института и для «внутреннего воздействия на сознание, на душу» местной молодежи: отрицательное отношение молодых поляков к царской власти возникает или усиливается во время обучения за рубежом либо в подпольных учебных заведениях. Этому можно противодействовать только с помощью легального высшего учебного заведения в Привислинском крае, писал генерал-губернатор481.

Петербургские инстанции действовали в рамках имперской логики, примером чему может служить эпизод с мостом через Вислу, который был построен после 1900 года и назван в честь Николая II482. Этот инфраструктурный проект имел огромное значение для Варшавы, потому что «третий мост», как его назвали в прессе тех лет, открывал напротив нового района сити новую транспортную артерию для пассажирских и грузовых перевозок между западным и восточным берегами, т. е. в том числе между западными и восточным железнодорожными вокзалами. Кроме того, в ходе обширных строительных работ произошла трансформация района Повисле, расположенного в долине Вислы, и открылась возможность освоения пустоши Саска Кемпа на восточном берегу реки. А благодаря этому возникала и перспектива значительного расширения города, которое обещало снизить давление населения в перегруженных центральных районах483.

Строительство моста, затянувшееся на срок от 1904 по 1914 год, стало возможным только благодаря выделению Санкт-Петербургом крупного кредита, в котором значительная сумма была зарезервирована именно для этого проекта484. Однако официальное разрешение петербургских министерств на постройку моста было обусловлено не стремлением стимулировать региональное развитие, а экономическими и, прежде всего, военно-стратегическими соображениями общеимперского масштаба. Здесь мы можем в концентрированном виде наблюдать ту разницу углов зрения, которая во время многочисленных дискуссий по поводу модернизационных проектов становилась источником недоразумений и конфликтов. В локальной перспективе мост представлял собой инфраструктурный проект, связь между западным и восточным берегами Вислы. В имперской же – был прежде всего приспособлением, облегчающим передвижение войск и тем самым способствующим защите западной границы Российской империи. В отношении моста через Вислу сферы интересов имперской и местной направленности соприкасались. Однако достаточно часто – например, в случаях с фортификационными сооружениями, окружавшими Варшаву, с постоями войск или с замедленным строительством железных дорог – эти логики оказывались взаимоисключающими, и тогда местная политика развития наталкивалась на непреодолимое препятствие.

В принципе, превращение Варшавы в современный мегаполис происходило не в стороне от этих структур и акторов, а в том пространстве возможностей, которое они создавали. Империя – в лице тех, кто принимал в ней решения, – задавала условия, рамки, в которых могла происходить эта трансформация. Конфликтный контекст городского развития, созданный имперскими административными структурами, конечно, не был спецификой Варшавы. На примере Москвы тоже можно показать острые конфликты, происходившие между выборным органом муниципального самоуправления и исполнительной властью, между государственными чиновниками в городе и петербургскими министрами. Однако в Варшаве сложилась особая ситуация: в отсутствие городского самоуправления все компетенции принятия решений находились в руках государственных чиновников, которые были в городе чужаками. Ведь даже самый преданный Варшаве президент все равно был назначенным, т. е. не избранным, был бюрократом, прибывшим извне и отчитывающимся только перед своим начальником – петербургским министром внутренних дел. Монополия на власть, неизменно остающаяся в руках чужеземной бюрократии, закрепила у местного польского общества ощущение, что российские властители намеренно отсекают его от благ современной европейской жизни. Но даже назначенная из столицы администрация не могла действовать в полном отрыве от местного населения. Она была вынуждена общаться с ним и – отчасти – была способна даже сама искать диалога и вести его.

Быстроте изменений, происходивших с городом Варшавой, соответствовала и глубина изменений, происходивших с городским обществом. Население Варшавы быстро расслаивалось и делилось на новые группы по мере того, как в город притекали массы мигрантов из окрестностей и районов, расположенных дальше к востоку, и по мере того, как происходили социальные и культурные перемены и возникали новые политические движения. Говорить о каком-то едином «варшавском обществе» невозможно, если учитывать совершенно различные культурные типы и горизонты опыта, например, старых аристократических элит, «новых людей» из числа представителей свободных профессий и простолюдинов, бежавших в город из сельской местности, а также различные среды обитания, сосуществовавшие в этом «городе трех наций»: католическую, иудейскую и православную общины с их разными ценностями, параллельными сетями социальных связей и раздельными районами расселения. Неоднородность населения была огромной, и Варшава, казалось, распадалась на множество различных общностей, которые друг с другом общались мало, редко, а то и вовсе никогда.

Все эти группы и социальные среды практиковали различные формы взаимодействия с царской администрацией и ее представителями. Одни старались крепить режим сотрудничества, другие – избегать каких-либо соприкосновений и держаться подальше от русской власти, в своих изолированных католических или еврейских мирах, а некоторые с бомбой и пистолетом в руке нападали на имперских сановников. Эта часть книги посвящена первой группе, в ней речь пойдет о тех значительных акторах, которые сознательно стремились к довольно напряженному, но ненасильственному взаимодействию с царскими чиновниками. Здесь наша цель – выявить те круги в варшавском обществе, которые вступали в диалог с администрацией, и определить формы этого диалога, а также темы, вокруг которых он преимущественно разворачивался. Таким образом, в центре рассмотрения окажется гражданское общество – те из варшавских гонорациоров, кто – хотя это часто были люди с аристократическими корнями – составлял варшавскую городскую буржуазию. Они были готовы к сотрудничеству с местными представителями петербургской власти, и – по крайней мере, иногда и хотя бы отчасти – царские чиновники прислушивались к тому, что они им говорили. Усилия этих гонорациоров по установлению контактов еще раз подчеркивают неоднородный характер российской бюрократии в Царстве Польском. Кроме того, на примере этого диалога можно будет продемонстрировать, какой интенсивной и непрерывной была коммуникация между царскими чиновниками и польским обществом, хотя она не обязательно означала взаимное согласие, а протекала зачастую даже достаточно конфликтно.

После того как опыт неудавшихся восстаний, последовавших за ними жестоких российских репрессий и установленного в 1864 году всевластия царских чиновников подорвал волю к борьбе за освобождение от российского владычества, часть польского общества пришла к осознанию того, что сотрудничество с имперскими властями необходимо, причем с точки зрения как местных интересов, так и общепольских. Особенно в последние два десятилетия XIX века поляки начали искать в среде могущественной русской бюрократии тех, с кем могли бы вести диалог. Такие поиски осуществляли с одной стороны поборники движения, нацеленного на «примирение», «согласие» (ugoda) с российскими властями, и прежде всего лично с верховным властителем; с другой стороны – представители уже упомянутого варшавского позитивизма, наиболее интенсивно налаживавшие контакты с царскими чиновниками. Эти два течения будут ниже обрисованы более обстоятельно.

«Угодовцы» происходили из консервативно-аристократической среды землевладельцев и, не говоря этого вслух, продолжали традиции Александра Велёпольского, политическая концепция которого гласила, что изменение ситуации в Польше может происходить только в тесном сотрудничестве с Россией. Оформившиеся в 1882 году в самостоятельную политическую группировку, а в 1905‐м слившиеся с Партией реальной политики (Stronnictwo Polityki Realnej), угодовцы подчеркивали, что лояльность монарху является основой их деятельности485. Поскольку жесткий цензурный режим в Варшаве сильно ограничивал возможность публичных дебатов по поводу программы, подлинный пресс-центр этого движения сформировался в Петербурге. Там выходил польскоязычный журнал Kraj, который стал центральным печатным органом всех сторонников примирения и согласия в Российской империи и имел много читателей в Царстве Польском. В этом печатном органе работали такие влиятельные сторонники «угоды», как главный редактор Эразм Пильц и издатель журнала юрист Влодзимеж Спасович486. Хотя угодовцы так никогда и не стали сильной политической организацией, они все же сформулировали несколько фундаментальных программных положений, которые – как, например, антинемецкая направленность – оказали сильное влияние на польскую идейную жизнь. Царские власти, контакта с которыми искали угодовцы, были, впрочем, прекрасно осведомлены об относительно изолированном положении этой группировки в польском обществе. Тем не менее она была для имперской администрации важным партнером по коммуникации, так как в лице угодовцев русские чиновники имели дело с людьми, в принципе – хотя и отнюдь не безоговорочно – готовыми к диалогу487.

То же самое относится и к представителям общественного течения, вошедшего в историю под названием «варшавский позитивизм». Эта польская адаптация позитивизма стала базой для чрезвычайно влиятельного движения в польском обществе 1880–1890‐х годов, так что часто говорят даже об «эре позитивизма»488. Под влиянием Огюста Конта варшавские позитивисты разработали свой общественно-политический прагматизм, который сознательно порвал с пафосом романтического периода восстаний. В программе этих позитивистов были требования не независимости и не воссоединения Польши, а, в лучшем случае, расширенной автономии и частичного самоуправления. Пропагандируемая ими концепция «органичного труда» гласила, что «работа у основ» в областях экономики, образования и науки позволит обеспечить выживание нации без государства.

Своим открыто демонстрируемым антиаристократическим габитусом позитивисты значительно отличались от консервативных представителей дворянства (в том числе и высшего), представлявших концепцию «угоды». Несмотря на то что между двумя лагерями существовали некоторые точки соприкосновения в программах и реальной политике, их разделяли принципиальные разногласия: позитивисты однозначно выступали за «прогресс» в смысле технической, промышленной и социально-культурной модернизации страны, ее городов и населения; для них на первом плане стояло развитие образования, науки и экономики, которое они объявляли патриотическим долгом. Элиты открыли «народ» и пытались его просвещать посредством многочисленных образовательных инициатив. Цель состояла в том, чтобы из крестьян сделать поляков. Образование тоже было патриотическим актом, так как речь шла о заложении основ национального самосознания среди широких масс населения489. Прославление «органичного труда» у позитивистов связывалось с такими представлениями о модерности и нации, которые в значительной степени определялись научно-техническим дискурсом. Обновление, понимаемое подобным образом, обещало поставить польскую нацию на модерную – а значит, и без собственного государства жизнеспособную – основу.

Многочисленные влиятельные представители такого позитивистского прагматизма подвизались в политических, общественно-просветительских или культурных сферах. Многие из них учились в Варшавской главной школе, которая за короткое время своего существования превратилась в кузницу кадров позитивизма. Прежде всего здесь следует назвать имена адвоката, правоведа, публициста Адольфа Сулиговского и писателя, историка, главного редактора еженедельника Prawda Александра Свентоховского490. Именно эта среда адвокатов, публицистов, писателей и ученых, включавшая таких влиятельных людей, как Болеслав Прус, Генрик Сенкевич или Ян Бодуэн де Куртенэ, наиболее активно отстаивала позитивистские позиции. Заметки Болеслава Пруса в таких печатных органах, как Kurier Warszawski или Nowiny, воспринимались современниками в качестве позитивистских манифестов, указывающих направление дальнейшего движения491.

Все позитивисты стремились к культурному, научному и экономическому развитию Царства Польского под знаком политического прагматизма. Одной из центральных тем, которыми они занимались, была стремительная трансформация Варшавы, проявившаяся в форме «жилищного вопроса», а также социальных, моральных и санитарно-гигиенических проблем городских низов. Здесь особенно выдающуюся роль играл Адольф Сулиговский, который уже в 1889 году написал записку, где указал на огромный подрывной потенциал жилищного вопроса и на связь между нехваткой жилья, ужасающими санитарно-гигиеническими условиями, высокой смертностью и скрытой опасностью эпидемий492. Из сказанного видно, что и в Варшаве вторая половина XIX века была временем наивысшего подъема гигиенистского движения и медикализации дискурсов о проблемах общества. Формировавшееся в столице Царства Польского гражданское общество, находясь под влиянием идей позитивизма, сделало местное Гигиеническое общество (Warszawskie Towarzystwo Higieniczne) одним из центральных институциональных локусов своей самоорганизации. У этого общества имелся собственный печатный орган – журнал Zdrowie, и посредством многочисленных публикаций в нем оно принимало самое живое участие в дискуссиях по проблемам, связанным с быстрым ростом городов, жилищно-бытовой гигиеной и новыми принципами гигиены тела. Варшава, где состоялись в 1887 и 1896 годах две крупные тематические выставки, стала лидером гигиенического движения в Российской империи. Эти выставки, пользовавшиеся необычайным успехом, проходили в Уяздовском парке – месте, символическом с точки зрения санитарно-гигиенического оздоровления города. По данным организаторов, выставку 1887 года посетило до 100 тыс. человек, а в 1896 году было 140 тыс. гостей, купивших билеты, плюс 100 тыс., посетивших экспозицию бесплатно.

Однако все эти действия формирующегося и начинающего заявлять о себе гражданского общества были возможны только в тех зонах свободы, которые предоставляла царская администрация. Приходилось либо придерживаться правовых рамок – соблюдать требования регистрации организаций и получения разрешений на мероприятия, – либо переходить в нелегальную сферу. Поэтому постоянные контакты с инстанциями царской администрации, уполномоченными принимать соответствующие решения, были частью повседневной рутины любой общественной организации. В конце XIX века, в периоды расцвета как позитивизма, так и фракции «согласия», между угодовцами и позитивистами с одной стороны и государственными чиновниками – с другой было необычайно оживленное общение, хотя точки соприкосновения все же отчасти различались и истолкования происходящего тоже не совпадали.

Коммуникация между российским генерал-губернатором и активистами этих двух движений протекала отнюдь не бесконфликтно и в том, что касалось вопросов управления городом. Это было вызвано тем, что даже частности управленческой практики или социальные проблемы Варшавы тут же связывались с «большими вопросами» – такими, как положение Польши в империи или участие общества в делах государства. То была, говоря в целом, очень бурная история сотрудничества и конфликта, зачастую тесно соседствовавших друг с другом.

Снова и снова в этой истории становились видны границы сотрудничества между имперскими чиновниками и представителями польского общества. Это было особенно характерно для первых лет после разгрома Январского восстания 1863 года. При наместнике Ф. Ф. Берге и генерал-губернаторе П. Е. Коцебу царило строгое разделение между петербургскими победителями и побежденными варшавянами и общения через «линию фронта» между ними почти не происходило. Заметная разрядка напряженности и готовность к диалогу были характерны только для периода правления либерального генерал-губернатора Петра Альбединского, который встретил большую поддержку с польской стороны, когда осуществлял свои реформы в области городского самоуправления493. Гурко же, занимавший пост генерал-губернатора с 1883 по 1894 год, не скрывал своего презрения к польскому обществу вообще и к той его части, которая в принципе была готова к сотрудничеству с имперскими властями. Десятилетие его правления по праву считается одним из самых сложных этапов в истории российско-польских отношений между 1864 и 1914 годами на этом высшем уровне администрации Царства Польского.

Тот факт, что 1880‐е годы были тем не менее временем расцвета варшавского позитивизма, указывает на силу этого движения, которое, даже в условиях диктата Гурко, в принципе признавало необходимость общаться с имперской бюрократией. Осознание такой необходимости не означало капитуляции перед русскими (в которой позитивистов обвиняли тогда их противники): это была осуществленная позитивистами – с полным сознанием собственных сил и возможностей – формулировка своих позиций, которые при определенных условиях позволяли сотрудничать с официальными инстанциями. И не случайно общение на уровне городской администрации стало особенно интенсивным именно тогда, когда магистрат, возглавляемый Сократом Старынкевичем, продемонстрировал готовность допустить поляков к участию в принятии некоторых – важных для города – решений494.

Но даже после того, как Иосиф Гурко был отозван, коммуникация между царскими чиновниками и представителями местного населения оставалась нестабильной. Например, Имеретинский неоднократно запрещал публичные выступления таких влиятельных польских деятелей, как Адольф Сулиговский, Александр Свентоховский или маркиз Зыгмунт Велёпольский, ссылаясь на то, что в своих речах или лекциях они слишком сильно подчеркивают «польскую самобытность», тем самым желая подчеркнуть разницу между Царством Польским и империей495. Всякий раз, когда властям казалось, что звучит этот опасный топос, от толерантности генерал-губернаторов не оставалось и следа. Так, в 1908 году торжество в честь сорокалетия деятельности ученого, поэта, публициста и истового позитивиста Александра Свентоховского переросло в нечто большее, когда организаторы, пригласив делегатов от крестьянства, собрались чествовать, как показалось русским чиновникам, единство польского народа и его отличительные национальные особенности. Генерал-губернатор, заявив, что планируется демонстрация «польской обособленности», запретил вообще любые торжества496.

Границы толерантности генерал-губернаторов по отношению к деятельности позитивистского движения отнюдь не отличались широтой. Это было связано, с одной стороны, с конкретными политическими констелляциями и актуальными спорными вопросами. Но, с другой стороны, за конфликтами в польско-русском диалоге стояли гораздо более глубокие причины, нежели одна опасная тема, которой кто-то мог коснуться в праздничной речи. В самом своем принципе некоторые из модернизационных проектов, предложенных польскими позитивистами именно в сфере городского управления, взрывали рамки действий чиновников. Ведь при всей риторике развития основное внимание генерал-губернатора было направлено на поддержание общественного спокойствия и порядка, внутреннего мира и, следовательно, на сохранение статус-кво, а радикальные модернизационные концепции, наоборот, угрожали существующему социальному балансу. Например, более широкое участие общества в процессах принятия решений, которого требовали позитивисты, поставило бы под сомнение традиционные и по-прежнему устойчивые границы между сословиями в Российской империи. А такие позитивистские требования, как активное «решение» жилищного вопроса государственными инстанциями, предполагали совершенно иные представления о государственном интересе, нежели те, что соответствовали самосознанию царских чиновников и их представлениям о надлежащем порядке вещей497.

И все же, несмотря на все эти барьеры, то и дело наблюдались периоды или ситуации, когда имперские должностные лица не мешали активистам польского гражданского общества. Иногда бывало и так, что эти неравные партнеры по конфликтному и интеракционному сообществу интенсивно и продуктивно сотрудничали. Примеров развития гражданских инициатив, выдвинутых варшавской городской буржуазией, множество, и самый известный из них – это, безусловно, установка помпезного памятника Адаму Мицкевичу, инициированная польскими гонорациорами и дозволенная генерал-губернатором. Возведенная и освященная в 1897–1898 годах, статуя заняла видное место прямо на улице Краковское Предместье, в двух шагах от резиденций варшавского губернатора и генерал-губернатора498.

Когда в начале XX столетия разрабатывались планы установки в Уяздовском парке первого памятника Шопену, такая свобода развития монументальной культуры, предоставленная полякам генерал-губернатором, зашла, по мнению некоторых представителей русского общества, уже слишком далеко. В жалобе на имя министра внутренних дел они сетовали на то, что польское общество свободно осуществляет свои «национальные домогательства» в публичном пространстве и на казенной земле «может поставить свой памятник польскому национальному музыканту Шопену»499. На генерал-губернатора, однако, этот протест не произвел никакого впечатления, и открытие памятника состоялось, как и было запланировано.

Другие примеры тоже свидетельствуют о том, что представители польской общественности вполне успешно реализовывали проекты по вопросам городской культуры, развития образования, а также городского социального обеспечения и гигиены, поддержанные или по крайней мере не блокированные соответствующим генерал-губернатором. Особенно в 1890‐е годы, благодаря многочисленным инициативам состоятельных и влиятельных варшавян, были созданы коммерческие и ремесленные училища, открыты музеи промышленности, сельского хозяйства или ремесла, государственные больницы и библиотеки, введены в эксплуатацию недорогие народные бани. Нередко эти учреждения финансировались исключительно за счет частных средств и подтверждали удивительную эффективность гражданской филантропии.

Образовательные учреждения были центральными объектами гражданских инициатив. Так, при организации Политехнического института движущей силой стали представители варшавской буржуазии. Казимеж Обрембович, директор Технического отделения Варшавского общества для содействия русской промышленности и торговле, инициировал создание института, а предприниматель и банкир Станислав Ротванд координировал общенациональный сбор средств, который принес в общей сложности более миллиона рублей. Даже после того, как в Петербурге было принято положительное решение о создании института, именно варшавское гражданское общество позволило быстро начать обучение в нем: в частности, «король польской железной дороги» Ян Блох (в русском обиходе – Иван Блиох) предоставил для учебного заведения временное здание500.

То, какое огромное значение польские элиты придавали открытию новых образовательных учреждений, внезапно стало ясно царским властям, когда они во время революции 1905 года временно ввели более либеральные правила получения разрешений на открытие школ. Польское общество тут же быстро и эффективно организовало автономную и разнообразную сеть частных школ и высших учебных заведений. Здесь можно назвать не только уже упомянутую известную Польскую школьную матицу, в которой доминировали национал-демократы, и организованный их конкурентами – социалистами Университет для всех (Uniwersytet dla Wszystkich) или политически нейтральный, основанный еще в 1881 году Фонд Юзефа Мяновского (Kasa im. Józefa Mianowskiego): после 1905 года было создано множество менее известных частных школ. Хотя многие из этих учебных заведений вскоре были по указу генерал-губернатора закрыты, нет оснований считать, что царские власти намеревались вернуться к политике тотального запрета. Наоборот, временное закрытие польских средних школ было охарактеризовано самими чиновниками как «крайняя мера административных репрессий», которая обоснована непрекращающимся бойкотом государственных школ и участившимися нападениями на их учеников501. Когда польская пресса публично дистанцировалась от этих актов насилия, генерал-губернатор Скалон разрешил вновь открыть ранее закрытые учебные заведения. Таким образом, ни в коем случае нельзя утверждать, будто российская администрация принципиально блокировала функционирование этого важнейшего сектора польской общественной деятельности502.

Но и в других сферах мы тоже обнаруживаем со стороны властей подобную политику непрепятствования местным инициативам. Так, власти никоим образом не возражали против того, чтобы общественность принимала меры к облегчению хронического (и обострившегося начиная с 1880‐х годов) жилищного кризиса в Варшаве: генерал-губернатор давал разрешения на реализацию частных благотворительных проектов, подобных, например, инициативе предпринимателя и финансиста Станислава Ротванда, который в 1897 году в нескольких приобретенных им домах сделал дешевые квартиры для рабочих, а также организовал бесплатный уход за детьми и бани для бедных детей503. Таких попыток хоть ненамного облегчить ситуацию с жильем, которая становилась в растущем мегаполисе все хуже и хуже, было предпринято несколько. Но единственный крупный жилищно-строительный проект, который удалось довести до завершения, – это жилой комплекс Колония Вавельберга в промышленном и рабочем районе Воля, построенный на деньги банкира Ипполита Вавельберга и его жены Людвики Вавельберг. В этих домах, сданных в 1900 году, могли со скромным комфортом разместиться 330 семей504. Проект был частной инициативой. И хотя государственные органы никак не участвовали в его финансировании, они сыграли роль в его успехе тем, что предоставили необходимое разрешение на строительство быстро и беспрепятственно. Генерал-губернатор Имеретинский публично выразил свой «личный интерес» к Колонии Вавельберга и тем самым морально поддержал от имени высшей администрации края эту благотворительную инициативу. Аналогичная картина наблюдается и в том, как относились власти к благотворительной деятельности польской общественности в сфере ухода за больными, сиротами и пожилыми людьми: генерал-губернатор способствовал или не препятствовал образованию таких сфер, где могла развиваться филантропическая деятельность варшавской общественности505.

Невозможно переоценить то значение, какое имела для развития городов на протяжении долгого XIX века эта готовность горожан вкладывать деньги и силы в благотворительность. Это относится к Европе вообще и к Варшаве в частности. Более того, поскольку в казне Варшавского магистрата зачастую было мало средств, здесь подобная готовность приобрела еще бóльшую актуальность. Буржуазия через фонды и пожертвования стремилась участвовать в улучшении жизни города помимо властей, и это ее стремление оказало столь же непреходящее влияние на культурный ландшафт польской столицы, как и на архитектурный ее облик. В мегаполисе на Висле было множество зданий, которые убедительно репрезентировали это представление городского среднего слоя о себе как о патроне городской культуры и польской высокой культуры вообще. Наиболее известными примерами здесь, конечно, служат внушительное здание галереи искусств «Захента» (Zachęta) на Саксонской площади и великолепное здание Варшавской филармонии. Общество покровительства изящным искусствам в Варшаве (Towarzystwo Zachęty Sztuk Pięknych w Warszawie) возникло еще до Январского восстания. Но потребность в собственном крупном здании его правление осознало лишь в конце XIX века. На рубеже веков архитектору Стефану Шиллеру, чье имя не раз упомянуто в этой книге и чьи творения можно видеть в Варшаве повсюду, был заказан проект здания с помещениями для выставок и культурных мероприятий. В 1903 году «Захента», выстроенная в стиле неоренессанса, была торжественно открыта для публики, после чего быстро превратилась в один из самых важных культурных центров столицы Привислинского края. Почти одновременно состоялось и открытие Национальной филармонии: так варшавская буржуазия демонстрировала сознание своей роли и миссии носителя высокой культуры. Пианист и композитор Игнаций Ян Падеревский, а также финансист и меценат Леопольд Кроненберг, основавшие филармонию по принципу акционерного общества, осуществили весьма успешный симбиоз искусства и капитала. Представительный концертный зал для филармонии был построен в 1900–1901 годах в новом элегантном деловом квартале Варшавы506.

Мотивы, заставлявшие представителей варшавской буржуазии активно заниматься благотворительностью, были разнообразны. Помимо всего прочего, это было проявлением буржуазной рецепции дворянского габитуса, поскольку знать в Царстве Польском традиционно была не чужда филантропии. Но, несомненно, столь же важную роль сыграла здесь и позитивистская традиция «работы у основ общества». Филантропия понималась в подобных кругах как патриотический акт и обставлялась соответствующим образом. Это касается, между прочим, и небольшого круга ассимилированных варшавских евреев. Варшавские семьи предпринимателей и банкиров иудейского вероисповедания – Блиохи, Кроненберги, Натансоны, Вавельберги – своей особо усердной деятельностью в области благотворительности и поддержки наук старались показать себя польскими патриотами и неотъемлемой частью варшавской буржуазии. Они позиционировали себя как «поляков Моисеевой веры» – традиция, восходившая к недолгой фазе католическо-иудейского сотрудничества во время Январского восстания (1863–1864). Теперь совместная деятельность на благо польской нации и культуры продолжалась мирными средствами – в виде благотворительности507.

Эти публичные демонстрации еврейско-патриотического мышления приобрели еще большее значение на рубеже веков, когда такие политические лидеры, как Роман Дмовский или Феликс Конечный, громко пропагандировали узкотрактуемый – конфессионально и этнически – польский национализм, в котором быть поляком значило быть католиком, а антисемитские элементы проявлялись все сильнее и сильнее. Однако подобная, все более юдофобская, ориентация не была монополией диффузной среды «национальной демократии»: в кругах польских позитивистов и либералов тоже росло недовольство тем, что значительная часть еврейского населения, казалось, не хочет ассимилироваться. Либеральные публицисты, такие как Александр Свентоховский или издатель журнала Myśl niepodległa Анджей Немоевский, также крайне пренебрежительно высказывались о живущих в Польше евреях и только в ассимиляции видели основу для предоставления им равных прав508.

Еврейская благотворительность была формой сопротивления этим агрессивным притязаниям на монопольное право определять, что значит быть поляком и патриотом; она являлась зримым выражением конфессионально открытого понимания нации и национальности. Не в последнюю очередь с ней некоторые еврейские семьи Царства Польского связывали надежду занять место в «хорошем обществе». Благотворительные проекты, такие как Колония Вавельберга, всегда были, помимо прочего, еще и попыткой евреев задекларировать свои притязания на право принадлежности к сообществу горожан, преодолеть узкие границы изолированного еврейского квартала вокруг улицы Налевки и заявить о повсеместном присутствии большого еврейского населения в Варшаве509.

С другой стороны, царская бюрократия проявляла все бóльшую готовность разрешать такие филантропические инвестиции и в этой своей политике терпимости удивительно нейтрально реагировала на то, из какой конфессиональной среды происходят подобные инициативы. Повышенная толерантность администрации была связана с тем, что государственная власть начиная с конца XIX века должна была справляться со все более сложной задачей – править растущим молохом, каковым являлась Варшава. Необходимо было поддерживать социальные и санитарно-гигиенические условия на приемлемом уровне, а из‐за скудости бюджета власть сама была сильно ограничена в возможностях для действия.

Руководители царских органов управления созывали специальные комиссии и предоставляли варшавской общественности возможность непосредственного участия как в работе этих комиссий, так и в осуществлении их решений. Например, в специальную комиссию, которая в 1907/08 году должна была заниматься проблемой вывоза снега, были назначены три представителя Варшавского гигиенического общества, несколько депутатов от Союза техников, представители Варшавского кредитного общества и Адольф Сулиговский как эмиссар Варшавского общества домовладельцев. Из тридцати трех человек, участвовавших в работе этой комиссии, только тринадцать были сотрудниками государственных органов510. То же самое относится к созданной в 1908 году постоянной магистратской комиссии, которая должна была координировать уборку общественных пространств и контролировать ее выполнение. Эмиссары от общественных организаций, профессиональных объединений, ассоциаций для защиты интересов тех или иных профессиональных групп и здесь составляли большинство: тринадцать из двадцати пяти членов. Тот факт, что подобное долгосрочное участие представителей общественности в бюрократических структурах было возможным, объясняется в этом случае – по крайней мере отчасти – недостатком средств в городском бюджете511.

Взаимосвязь таких факторов, как кризисная ситуация, дефицит финансовых средств в распоряжении магистрата и участие общественности в управлении городом, станет еще более очевидна, когда мы обратимся к противохолерным мероприятиям, которые, при возникновении эпидемий этой болезни в Российской империи, периодически были необходимы и в Варшаве. Здесь давала о себе знать принципиальная проблема: сложные превентивные меры стоили много денег. Снова и снова финансовые подразделения местных органов власти жаловались на тяжкое бремя, которым ложилось на их бюджеты создание холерных бараков, карантинных отделений в больницах или на вокзалах и лабораторий для бактериологических исследований, а также приобретение мобильных дезинфекционных устройств и оплата дополнительно нанимаемых врачей и фельдшеров512.

Ввиду ограниченности средств, имевшихся в распоряжении государственных и городских властей, имперская бюрократия вынуждена была опираться на сотрудничество с представителями городской общественности. Например, искать добровольцев, которые вызвались бы исполнять соответствующие работы. Студенты-медики, изъявлявшие желание участвовать в борьбе с холерой в Варшаве или в более пострадавших от эпидемии внутренних районах России, получали освобождение от занятий. Им разрешали сдать экзамены позже и выплачивали компенсацию расходов, понесенных в связи с добровольной работой513.

Даже во времена чрезвычайного положения, введенного по политическим причинам, эти формы участия граждан в государственных делах приветствовались. В 1908 году, спустя всего два коротких года после взрыва революционного насилия, у ворот Варшавы встала очередная угроза эпидемии холеры. Из Санкт-Петербурга в августе пришло сообщение о нескольких смертельных исходах, а уже 12 сентября умер первый больной в Варшаве. Однако состояние городской казны было – в том числе и в результате революции – катастрофическим: президент города еще в августе написал генерал-губернатору, что в казне не осталось финансовых средств для предупреждения эпидемии. В этой опасной ситуации Комитет по борьбе с холерой, назначенный генерал-губернатором, разработал проект «санитарного попечительства». Членов нового органа должно было предлагать Варшавское гигиеническое общество. Задачи так называемых санитарных попечителей включали в себя санитарно-гигиенический надзор за городскими районами, т. е. за состоянием общественных мест, школ, фабрик и других общественных учреждений. Попечители должны были выявлять потенциальные источники опасности и вести среди городского населения разъяснительные беседы о личной гигиене и санитарно-профилактических мерах. Кроме того, также предусматривалось, что попечители будут участвовать в полицейских контрольных мероприятиях. Итак, предложение об участии в борьбе с холерой, обращенное к обществу, подразумевало, что представители последнего будут прикомандированы, в роли помощников полиции, к государственным структурам и таким образом задействованы, по крайней мере символически, в осуществлении государственной власти на весьма ответственном участке работы514.

Кроме того, генерал-губернатор в этот кризисный момент был готов преодолеть типичный для имперских должностных лиц страх перед контактами с католической церковью. Так, председатель Комитета по борьбе с холерой с одобрения Георгия Скалона связался со священнослужителями всех религиозных общин в Варшаве, включая католическое духовенство. Духовным лицам вменялось в обязанность немедленно сообщать властям обо всех случаях заболеваний, когда возникало подозрение на холеру. Вдобавок им было поручено популяризировать в своих общинах рекомендации по гигиене515. Примерно так же, как городские власти Гамбурга, обычно отказывавшиеся иметь дело с социал-демократами, использовали их, чтобы быстро распространить в максимально широких слоях рабочего населения города информацию о мерах предотвращения эпидемии, – так и царские власти в Привислинском крае были готовы использовать параллельные структуры, функционирующие в Варшаве. Нехватка средств в казне и надвигающаяся холера помогли варшавскому генерал-губернатору понять, что без привлечения церковных коммуникационных сетей и населения города к государственной работе по предупреждению грозящей всем опасности не обойтись.

Были и иные причины, по которым взаимодействие между сторонниками «примирения», позитивистами и филантропами разных вероисповеданий с одной стороны и генерал-губернатором – с другой было, по крайней мере частично, успешным. Если говорить о представителях «угоды», то, несомненно, сыграла свою роль дворянская сословная солидарность, ведь генерал-губернатор и некоторые из выдающихся деятелей этого движения – такие, как маркиз Велёпольский, – были в силу своего благородного происхождения связаны принадлежностью к аристократическому сословию. Но помимо этого их объединяла заинтересованность в поддержании общественного порядка и стабильности. Однако и позитивистам стабильность в крае представлялась условием экономического, общественного и культурного прогресса. Позиция филантропов основывалась на том постулате, что содействовать – с помощью меценатства и благотворительных мероприятий – культурному и социальному развитию общества легче в безопасные времена. Столовые для городских низов и концертные залы для светской элиты гармонично сосуществовали до тех пор, пока была обеспечена принципиальная стабильность общественных отношений и иерархий. Несмотря на большие разногласия по поводу дальних, стратегических целей и будущего польских провинций империи, все упомянутые здесь акторы все же были едины в своей ориентированности на такой идеал развития, согласно которому экономические и культурные перемены должны происходить очень постепенно и без радикального изменения социального статус-кво.

Однако именно в этом пункте российский генерал-губернатор и высокопоставленные представители польской шляхты и буржуазии столкнулись в конце XIX века с новыми проблемами: в 1890‐е годы у них возник новый, непредсказуемый противник – в лице молодого, радикального и нетерпеливого поколения национал-демократов и социалистов. Уверенному и безопасному существованию правящих и имущих кругов русской, польской и еврейской национальности в равной степени положила конец революция 1905–1907 годов. Опыт революционного хаоса и неконтролируемого насилия привел и в Царстве Польском к тому, что и в условиях чрезвычайного положения, объявленного генерал-губернатором Скалоном, сохранялись и даже стали активнее использоваться зоны контакта между варшавским гражданским обществом и царскими чиновниками. Тем самым разрешается и кажущееся противоречие между политическими условиями – сохранением до 1909 года чрезвычайного положения – и одновременно нараставшим общественным участием в городском управлении. Поскольку после волн революционного насилия потребность в установлении внутреннего мира в крае была общей, представители органов власти и эмиссары варшавской общественности могли вместе заседать в комиссиях516.

Таким образом, контакты между представителями варшавской буржуазии и генерал-губернаторами характеризовались принципиальной амбивалентностью: такие формы коммуникации, как сотрудничество и конфликт, часто тесно соседствовали друг с другом. В отличие от этого «контрастного душа» в зоне контакта между городской общественностью и Магистратом Варшавы преобладал гораздо менее конфликтный режим многолетнего мирного сосуществования. Ратуша на Театральной площади, несомненно, была центром российско-польского сотрудничества, здесь царило очень плотное переплетение польской общественности и государственного аппарата, которое находило свое символическое воплощение в хороших, прямых контактах большинства президентов с местной буржуазной элитой.

Тесные отношения между магистратскими чиновниками и варшавским обществом основывались не только на том, что в муниципальной администрации работало особенно много поляков-католиков. Существовали и гораздо более принципиальные, концептуальные соприкосновения позиций между представителями ратуши и городской элиты: все они были едины во мнении, что модернизация Варшавы принципиально необходима и обеспечить ее можно только техническими нововведениями и соответствующими инвестициями. Это ни в коем случае не означало, что политические коннотации данного постулата у обеих сторон были одинаковыми. Ведь даже Сократу Старынкевичу, наиболее открыто среди царских чиновников симпатизировавшему делу развития Варшавы, был чужд польско-патриотический аспект, важный для местных энтузиастов этой работы. Тем не менее акторы с обеих сторон могли договориться об «общем знаменателе» – необходимости модернизации города – не в последнюю очередь потому, что на городской модернизации можно было вместе заработать.

Превращение традиционных городов в модерные мегаполисы, помимо всего прочего, было большим бизнесом. Не только крупные промышленные предприятия способствовали быстрому процессу урбанизации, но и само городское пространство, его недвижимость, инфраструктура и услуги превратились в конкурентное поле инвестиций, концессий и прибылей, на котором частные финансисты, банки и акционерные компании боролись за влияние и максимизацию доходов. В «обществе, представляющем собой дело государственное»517 – а именно в таком виде оно развивалось в условиях российского самодержавия – не вызывало удивления, что большие деньги можно заработать только в тесном сотрудничестве с государственными органами. Ни один предприниматель или банкир не мог позволить себе испортить отношения с государственными административными органами и лицами, принимающими решения. Будь то «король польской железной дороги» Иван Блиох, крупный банкир Леопольд Кроненберг или «короли Лодзи» – текстильные магнаты Луи Гейер, Карл Шайблер и Израиль Познанский, – все поддерживали интенсивные контакты с местными представителями имперской власти или, через посредников, с ключевыми фигурами в петербургских центрах принятия решений. Хотя банкиры и предприниматели считали себя польскими патриотами и поддерживали такой имидж в глазах польской общественности, все же они в огромной степени зависели от благосклонности царских властей. Поэтому их многочисленные усилия по приобретению дворянских титулов, орденов и других наград представляли собой не только попытку восходящей буржуазии сравняться с культурным идеалом – аристократией – и получить привилегии, связанные с дворянским достоинством. Помимо этого, целью всегда было еще и защитить свои шаткие позиции в бизнесе от произвола государственных инстанций518.

Такая непосредственная зависимость от государственных органов проявлялась и в локальном городском контексте. Поскольку предприниматели были обязаны получать разрешения на многие виды деловой активности, право генерал-губернатора на принятие соответствующего решения напрямую затрагивало экономические вопросы. Без лицензии, подписанной высшим царским чиновником, невозможно было открыть ни ярмарку, ни филиал торговой фирмы, ни помещения для производства или оказания услуг. Так же и в культурной сфере без разрешения генерал-губернатора нельзя было заняться деятельностью, ориентированной на извлечение прибыли. Имелись и другие причины для тесного взаимодействия между бизнесом и государственными инстанциями. Прежде всего, сотрудничество с властями открывало прекрасные возможности для бизнеса, особенно в области модернизации города. С одной стороны, государственные заказы и долгосрочные откупы были чрезвычайно прибыльными, с другой – многие модернизационные мероприятия способствовали повышению динамики рынка и открывали невиданные ранее возможности извлечения прибыли. Последнее относится в первую очередь к рынку недвижимости, стоимость которой многократно возросла в ходе превращения Варшавы в модерный мегаполис. Наверное, ни один европейский мегаполис не стал таковым без феномена спекуляции недвижимостью. Однако в Варшаве эта проблема дополнительно усугублялась дефицитом земли, пригодной для застройки. Особенно в районах, чья привлекательность возрастала в результате модернизации, цены на землю взлетали. В период с 1901 по 1911 год квартиры в среднем подорожали вдвое. Из-за недостатка земли застройка всех пустых площадей, а также снос старых построек и замена их новыми происходили в Варшаве очень быстро и беспощадно. В 1914 году у 80% домов в городе возраст был менее пятидесяти лет и 80% всех зданий были построены из камня или кирпича. Из этих каменных и кирпичных домов свыше 60% имели четыре этажа или более. Еще одним следствием описанной ситуации на рынке недвижимости была высокая численность жильцов в многоквартирных доходных домах: в 1910 году в Варшаве на такой дом приходилось в среднем 116 жильцов, в Санкт-Петербурге – только 52, а в Москве – всего лишь 38519.

Тому, кто собирался спекулировать недвижимостью, без тесного контакта с властями никак нельзя было обойтись, ведь рост стоимости земельных участков почти целиком зависел от инвестиций магистрата в инфраструктуру и транспорт. Одно принципиальное решение, принятое царскими чиновниками, могло буквально за ночь превратить глухой закоулок в место, через которое пройдет новая транспортная артерия. Например, когда власти окончательно определили, что третий мост через Вислу должен будет появиться на продолжении Иерусалимских аллей, бывший тупик стал одним из самых дорогих земельных участков города. Часто такая градостроительная деятельность требовала, чтобы государство в качестве покупателя обращалось к землевладельцам. Когда, например, в 1907–1908 годах планировалась модернизация канализационной сети и городу нужно было приобрести земельный участок для очистных сооружений, владельцы недвижимости имели возможность потребовать за него гигантскую сумму – более 120 тыс. рублей. Точно так же, когда планировалось расширение насосной станции, магистрат решил приобрести для нее соседний участок по цене 56 тыс. рублей. Однако в этом случае генерал-губернатор не дал согласия на сделку, сославшись на то, что данный участок был куплен нынешним владельцем только в прошлом году за 18,5 тыс. рублей, но, узнав о намерениях города, хозяин требует завышенную цену. Обвинение в неформальном сговоре и недопустимом разглашении информации о строительных планах городской администрации напрашивалось само собой520.

Таким образом, полученная своевременно информация из магистрата была в этом перегретом спекулятивном климате благоприятной основой для удачного ведения бизнеса и решающим преимуществом перед конкурентами. И не всегда, как будет показано далее, эта информация была бесплатной. А государственные инстанции в начале XX века все больше воспринимали стремительное увеличение цен на недвижимость в переживавшей бум Варшаве как серьезную проблему для городского развития, поскольку дороговизна чувствительно ограничивала пространство для действий, которым располагали власти. Особенно магистратские чиновники во внутренних меморандумах, размышляя, имеет ли смысл городу или казне участвовать в том или ином проекте, указывали, что, учитывая дефицит средств и задолженность городской администрации, не следует и думать о покупке объектов недвижимости521. В качестве меры против расцветшей спекуляции землей было принято постановление генерал-губернатора, устанавливавшее годичный интервал между завершением строительства здания и сдачей его в эксплуатацию. Однако такие регламентации в конечном счете оказывались неэффективны: до начала Первой мировой войны центр Варшавы считался одной из самых дорогих городских территорий Российской империи.

Но можно было и другими способами заработать на массовом присутствии государственных учреждений в центре Варшавы. Немаловажное значение имел здесь статус государства как прямого арендатора жилья: армия и гражданские власти вынуждены были арендовать площади у домовладельцев, так как не имели в собственности достаточного количества помещений, чтобы покрыть свои растущие потребности. Например, строительство казарм в Варшаве никак не могло поспеть за наращиванием войскового контингента после 1900 года и во время революции 1905 года, поэтому размещение офицеров и солдат на постой в квартирах варшавян стало для последних прибыльным бизнесом. Так, сдавая жилье для 79 солдат, можно было получить за год 11 964 рубля. За постой 186 солдат власти даже соглашались платить значительно более высокие арендные ставки, чем было предусмотрено официальными цифрами. С владельцем недвижимости Владиславом Каршо-Седлевским после длительных переговоров сошлись на арендной плате в 23 тыс. рублей в год, что соответствовало жалованью царского генерала за три года522.

Впрочем, и гражданские власти были важным игроком на дорогом варшавском рынке аренды. Так, в 1907 году Врачебному отделу магистрата понадобилось снять новое помещение, поскольку в ратуше растущему ведомству стало тесно. Предложения на рынке не были дешевыми: помещение на улице Краковское Предместье, например, сдавалось за 4 тыс. рублей в год. В феврале 1913 года самому обер-полицмейстеру пришлось отправиться на поиски съемных площадей, потому что с одним из отделов его ведомства был расторгнут договор аренды. Верховный полицейский чиновник Варшавы собственной персоной осмотрел ряд предложенных объектов и в конце концов был вынужден платить ни много ни мало 3,7 тыс. рублей в год за служебные помещения в доме 56 по Маршалковской улице523.

Впечатление таково, что для якобы не любимой варшавянами российской администрации в принципе не было проблемой найти помещение для аренды. Во внутриведомственной переписке обнаруживаются сетования на слишком высокие цены, однако нет сообщений о том, что владельцы недвижимости не хотят пускать к себе в дома российские учреждения. И даже там, где возникали трудности, это были скорее чисто деловые споры, обычные для отношений между арендаторами и остальными жильцами, нежели проявления какого-то базового конфликта между представителями государства и обществом. Например, когда упомянутое подразделение полиции въехало в снятое помещение, соседи начали жаловаться на то, что в доме стало слишком много посетителей: ежедневно их приходило около 800 человек. Обер-полицмейстер отреагировал прагматично и позаботился об аренде дополнительных помещений, так что жалобы вскоре утихли. Нет никаких признаков того, что за этим конфликтом скрывалось нечто большее, кроме недовольства жильцов действительно неприятным ежедневным потоком входящих и выходящих посетителей полицейского учреждения524.

Но государство выступало не только в виде арендатора: оно было чрезвычайно динамичным фактором городской экономики, выступая в качестве арендодателя и раздавая концессии. Сдавать в аренду магистрат мог прежде всего свою недвижимость, концессии же он раздавал на широкий спектр городских услуг и инфраструктурных мероприятий. Долгосрочные концессии с гарантированной монополией выдавались в таких важнейших отраслях, как газоснабжение или эксплуатация городских конок и электрических трамваев. Но и другие модернизационные мероприятия, например замена строительных материалов на городских мостах и ремонт опор мостов, регулировались посредством концессионных договоров525. Не в последнюю очередь заключение таких договоров имело следствием прогрессирующую коммерциализацию общественного пространства. Рекламные вывески, а также новшества вроде «афишных тумб» для плакатов отдавались в концессию частным предпринимателям.

В целом такие концессионные контракты были чрезвычайно популярным инструментом для привлечения частных инвестиций в дело городской модернизации, равно как и для получения прибыли. Однако они были отнюдь не беспроблемным способом управления экономическими процессами, потому что длительный срок концессий – во многих случаях он составлял двадцать пять лет – нередко препятствовал дальнейшему развитию и дифференциации предложения на рынке. Кроме того, в долгосрочной перспективе он лишал городскую администрацию источников прибыли, многие из которых стремительно повышали свою доходность.

Пугающих примеров бесхозяйственного подхода к концессиям и монополиям было много и в других местах Российской империи. Так, в Киеве проблема водоснабжения оставалась нерешенной почти до самой Первой мировой войны – из‐за того, что городское самоуправление передало соответствующую концессию частному предпринимателю, который взвинтил цены на питьевую воду. То же самое относится к киевской трамвайной сети и электростанциям: эксплуатацию этих объектов, равно как и высокие доходы от них, городские власти упустили из своих рук, отдав концессионеру. А в Люблине концессионер, эксплуатировавший местный газовый завод, – предприниматель Анастазий Сулиговский – чрезвычайно успешно препятствовал электрификации части городских услуг, так как они нарушали его монополию. То, что часто казалось на первый взгляд скачком вперед по пути модернизации, из‐за долгосрочных концессионных контрактов могло быстро стать тормозом развития населенного пункта. Как мало в этой области значила национальность акторов, показывает пример Сулиговского: он называл себя польским патриотом, был героем Январского восстания, а между тем в значительной степени именно по его вине первая электростанция в Люблине возникла только в межвоенный период526.

В Варшаве также не было недостатка в подобных случаях, когда развитие оказывалось блокировано концессиями и конфликтами интересов. Такие важные концессионные предприятия, как фирма Lindley und Söhne, отвечавшая за постепенное расширение канализации, могли очень уверенно предъявлять городским властям свои довольно далекоидущие требования. Например, руководство указанной компании потребовало, чтобы магистрат для расширения насосной станции немедленно приобрел весьма дорогостоящий объект недвижимости, находящийся в частной собственности527. Постоянные столкновения имели место в особенности с Городским трамвайным управлением, которое с 1899 года эксплуатировало на правах концессионера городские конки, а с 1909-го – электрические трамваи528. Так, в 1908 году возник спор о том, кто отвечает за уборку снега. Обер-полицмейстер требовал наложить штраф в размере 500 рублей на трамвайное управление, потому что оно не исполняло своих обязательств по снегоуборке. Компания же смотрела на вещи иначе и подчеркивала, что по концессионному договору отвечает только за очистку рельсов. В конечном счете муниципальным властям пришлось уступить и самим заботиться об уборке снега529.

Однако более серьезные последствия имел тот факт, что концессионеры, эксплуатировавшие трамвай, настаивали на своем монопольном положении в сфере городских пассажирских перевозок. Благодаря этому не происходило дифференциации предложения на рынке транспортных услуг и, соответственно, снижения цен. В 1910 году поездка в первом классе стоила по завышенной цене семь копеек, во втором классе платили за билет по пять. Была сделана попытка создать наряду с трамваями систему автобусных линий в центре Варшавы, но она потерпела неудачу из‐за энергичного сопротивления трамвайной компании, которая увидела здесь угрозу для своего монопольного положения530. Безуспешны были и все попытки заставить трамвайную компанию более интенсивно использовать рельсовую сеть и активнее реинвестировать прибыли. Без сомнения, город из‐за этой концессии лишил себя очень значительного источника дохода, ведь, в силу стремительно растущего спроса на быстрые общегородские сообщения, трамваи в европейских мегаполисах быстро превратились в массовые средства транспорта со значительными оборотами. Частная управляющая компания в Варшаве уже в 1910 году, т. е. в первый же год после электрификации транспортной системы, достигла оборота 1,98 млн рублей, а чистая ее прибыль составила 653 891 рубль. Быстрого изменения этого положения – неблагоприятного с точки зрения городского бюджета – не предвиделось: срок действия концессионного договора на эксплуатацию варшавского трамвая истекал только в 1922 году531.

Причины легкомысленной раздачи концессий магистратами были разнообразны. Зачастую городские администрации, финансово плохо обеспеченные, были не в состоянии сами финансировать модернизационные проекты и потому перекладывали бремя инвестиций на частные предприятия. Так было в Варшаве, например, при строительстве конки и электрического трамвая532. Кроме того, в выборных городских советах также играла немалую роль забота некоторых депутатов о собственных интересах: достаточно часто концессионерами становились члены узкого круга городской элиты533. В Варшаве, с ее назначавшейся извне администрацией, такого быть не могло, но и здесь достаточно часто решающее значение имела интенсивность контакта отдельных предпринимателей с членами плановых комиссий в магистрате. Похоже, некоторые конкурсы были проведены не без предварительных договоренностей. Например, в вопросе о концессии на поставки гранита для варшавского строительного ведомства проигравшему конкуренту удалось добиться расторжения концессионного договора: юристы фирмы Kuksz i Liedtke смогли доказать, что при предоставлении концессии фирме German Mejer были нарушены требования конкурса и мейеровский гранит не соответствовал нормативам по прочности. Конфликту между конкурентами, дошедшему до Санкт-Петербурга, положило конец только решение Правительствующего сената о повторном проведении конкурса534.

Этот эпизод наглядно демонстрирует, помимо прочего, как важны были связи между деловым миром и магистратом в условиях конкуренции за наиболее «лакомые» проекты в сфере городской модернизации, причем не только в быстрорастущих отраслях – транспорта и техники: можно привести пример и из сферы культуры. Ведь с тех пор, как в мегаполисе потребление развлечений стало массовым явлением, культура сделалась весьма ходовым товаром. Поэтому ею занимались теперь не только меценаты, движимые любовью к красоте и патриотическими мотивами: это был еще и жесткий бизнес, в котором тесные связи с властями имели не менее важное значение для выживания, чем в остальных отраслях экономики. Один из красноречивых примеров тому – филармония, созданная Леопольдом Кроненбергом и Игнацием Яном Падеревским.

Уже одна только регулярная концертная деятельность филармонии, организованной по принципу акционерного общества, требовала тонких согласований с государственными инстанциями. Это было связано не только с тем, что генерал-губернатор как главный чиновник контролировал любую культурную деятельность, но и с тем, что он как ответственный за государственные театры в то же время ревностно следил, чтобы эта филармония, действовавшая в частном секторе экономики, не создавала им нежелательной конкуренции. Руководство филармонии выбрало очевидный путь прямого сотрудничества с государственными театрами: они заключили договор о совместном согласовании репертуара. Однако в первое время это сотрудничество шло не без трений, поэтому оказалось невозможно получить согласие государственных органов на расширение филармонии. В 1908 году руководство концертной площадки обратилось к генерал-губернатору с просьбой о разрешении перестроить не используемое тех пор боковое крыло здания в театральный зал. В нем на трех ярусах должны были разместиться более 700 зрителей535. Но такой проект власти согласовывать отказались, и причиной тому были, вероятно, не столько официально заявленные проблемы безопасности, сколько тлеющая конкурентная борьба между государственными и частными игроками на расширяющемся варшавском культурном рынке. Со временем управления государственных театров и филармонии нашли общий язык. Уже в 1910 году филармония даже смогла рассчитывать на ограниченную финансовую поддержку со стороны казны: очевидно, эти две площадки успешно поделили между собой городской культурный рынок536.

Возможность делать деньги в сфере культурного бизнеса привела также к тому, что царские власти не возражали против коммерциализации общественного пространства. Все более вездесущей становилась реклама в виде неоновых вывесок и афишных тумб в общественных местах, и это приветствовалось как хороший источник дохода. Вообще, в некоторых областях мы наблюдаем удивительный прагматизм правительственных инстанций. Так, в 1899 году было одобрено строительство элегантного отеля «Бристоль» на улице Краковское Предместье, хотя здание отеля буквально затмило непосредственно прилегающий к нему старый дворец наместника: семиэтажный «Бристоль» с его 220 номерами, построенный преимущественно на деньги польского капитала, был значительно выше дворца, и постояльцы отеля могли с балкона смотреть сверху вниз на почтенное здание канцелярии генерал-губернатора. Ни соображения безопасности, ни символическое принижение здания, центрального для российского владычества, не заставили власти усомниться в целесообразности постройки отеля. Тот факт, что «Бристоль» в последующие годы должен был стать (и стал) одним из главных плательщиков налога на недвижимость в городе, наверняка облегчил принятие этого решения537.

Итак, всякий, кто в эпоху fin de siècle хотел заработать на трансформации Варшавы в модерный мегаполис, должен был найти прямой контакт с правительственными инстанциями, принимавшими соответствующие решения. Осознание этого факта имело динамичные последствия: многие крупные и мелкие предприниматели заваливали своими прошениями и жалобами столы в административных ведомствах. Особенно в тех случаях, когда возникали конфликты интересов между конкурентами, именно царские власти вовлекались в противостояние в качестве якобы нейтральных арбитров. Вследствие этого генерал-губернатору приходилось заниматься и такими вопросами, как установление арендной платы на торговые помещения, выдача разрешений на торговлю рыбой или хлебом, а также установка канализационных труб в частных домах. Как и в других организационных вопросах градостроительной модернизации, высший представитель царской власти в Привислинском крае занимался будничными вопросами деловой жизни Варшавы538.

По большому счету, конкурировали между собой два принципа разрешения деловых конфликтов. С одной стороны, наблюдалась прогрессирующая юридизация отношений, с другой – ей противостояло прямое правление генерал-губернатора, и нередко эта амбивалентная ситуация порождала при повседневном урегулировании споров неразрешимые противоречия. В пользу повышения законности и устойчивости правовых отношений в городской экономической жизни говорит то, что с конца XIX века государственные инстанции почти не пользовались таким инструментом, как принудительное отчуждение, даже когда частная собственность значительно мешала действию административного аппарата. Ни магистрат, ни генерал-губернатор не отдавали предпочтения такой принудительной национализации; они стремились путем сложных, долгих и зачастую очень дорогостоящих переговоров подвигнуть частных собственников к продаже того или иного участка земли, если он был им нужен для какого-то инфраструктурного проекта. Например, когда Варшавский магистрат под давлением министра внутренних дел искал участок для строительства Русского народного дома, то попытался путем обмена объединить несколько земельных участков на Иерусалимских аллеях в один большой. Однако владелец недвижимости А. Тренеровский и арендаторы Рон и Желенский не проявили понимания и отказались от предложенного обмена. Принуждать их власти не стали, и проект строительства Русского народного дома застопорился539. В данном конкретном случае можно было бы заподозрить магистрат в том, что таким способом он косвенно саботировал нежеланный, навязанный Петербургом проект. Но подобное предположение абсолютно невозможно в другом случае: когда в ратуше на улице Ксёнженца планировали срочно необходимое расширение одной из улиц, которая должна была связать центр города с низиной у Вислы, в этом проекте более всех была заинтересована городская администрация. Но и ему помешала частная собственность на землю, поскольку владельцы соответствующих земельных участков на улице Новый Свят потребовали 500 тыс. рублей – а такую цену город и не хотел платить, и не мог. Тем не менее даже в этом случае магистрат не стал инициировать процедуру экспроприации, изменив вместо того проект и проведя улицу в другом месте. И даже в одном из тех редких случаев, когда президент города настаивал на принудительном сносе строения, так как считал, что городская земля узурпирована частным предпринимателем и используется нецелевым образом, Министерство юстиции выступило против и потребовало разрешения спора в суде540.

Как видим, здесь ничто не напоминает произвола оккупационной власти или хотя бы тех беспощадных экспроприаций, которые практиковались бароном Османом в Париже. Многое говорит о том, что лица, принимавшие решения в магистрате, понимали: модернизацию Варшавы можно и дóлжно осуществлять только в тандеме с местными владельцами недвижимости, а не против их воли. Очевидно, осознание общности интересов было слишком велико, чтобы прибегать к административному насильственному разрешению конфликтов собственности и интересов.

Такое уважение правовых норм и частной собственности контрастировало с принципом прямого административного вмешательства, который репрезентировал главным образом генерал-губернатор. Представитель царя в Варшаве воплощал собой самодержавный принцип прямого управления постольку, поскольку, обладая особыми полномочиями, мог поставить свою волю выше права собственности. Это имело вполне прагматические, будничные последствия, так как не только вело к яростной критике системы произвола в принятии административных решений, но и порождало живейшую культуру писания петиций, охватывавшую и хозяйственную жизнь города: огромное число варшавян обращалось за решением вопросов, связанных с их деловыми интересами, непосредственно к генерал-губернатору, надеясь, что представитель власти своим административным распоряжением прекратит то ущемление их интересов, с которым они, по их мнению, столкнулись в деловом конфликте. Эффективным средством разрешения хозяйственных споров люди считали не только обращение в суд, но и призыв к царскому чиновнику непосредственно осуществить свою власть541.

Написанием прямых прошений к генерал-губернатору занимались как крупные компании, так и частные лица, и речь могла идти как о миллионных суммах, так и о мизерных – менее 100 рублей. Иногда просители достигали успеха и им удавалось добиться того, что конкурс по государственным заказам объявлялся заново. Но, как правило, подобные петиции, судя по всему, не приводили к желаемому эффекту. Если в борьбе с политическими движениями царский чиновник не боялся применять административные меры, то, когда речь шла о конфликтах интересов между субъектами экономической деятельности в Варшаве, он действовал очень осторожно. Нельзя, однако, не отметить, насколько серьезно канцелярия генерал-губернатора относилась к прошениям граждан. Каждая петиция порождала целую цепочку внутренней корреспонденции, в которой соответствующие ведомства и должностные лица, такие как магистрат или обер-полицмейстер, должны были подробно изложить свои позиции по обсуждаемому делу542.

Поэтому в принципиальной готовности генерал-губернатора вмешаться в конфликт податели ходатайств никогда не сомневались. Поток прошений, касающихся экономических вопросов, не прекращался и в начале XX века. Вера в потенциал прямого административного действия, предпринимаемого со стороны верховного чиновника, не ослабевала. Тем самым многие просители внесли вклад в сохранение принципа, согласно которому суверенитетом в принятии решений обладала административная, а не законодательная или судебная инстанция, – поскольку сами постоянно требовали жесткого вмешательства царских административных ведомств в те или иные сферы жизни общества.

Достаточно часто за старанием привлечь генерал-губернатора на свою сторону в хозяйственном конфликте стояло намерение разорвать сети связей, существовавшие между магистратом и группами местной экономической элиты. Петиции на имя генерал-губернатора следовали той же логике, что и прошения, которые подавались царю: это были попытки добиться вмешательства высшей инстанции, с тем чтобы изменить ситуацию на месте, казавшуюся просителю несправедливой. В многочисленных спорах варшавских граждан и магистрата генерал-губернатор фигурировал как якобы нейтральный арбитр. Это касалось особенно тех случаев, когда расхождения во мнениях представляли собой одновременно и противостояние между католиками и иудеями. Евреям генерал-губернатор представлялся потенциальным союзником, дистанцированным от польско-католического альянса частных лиц и магистратов, – православное вероисповедание главного чиновника в крае играло здесь важную роль. Петиции достаточно часто содержали просьбу к генерал-губернатору назначить для разрешения спорных вопросов омбудсмена православного вероисповедания543.

Но и во время столкновений между католиками генерал-губернатора тоже нередко просили вмешаться как нейтральную инстанцию, очевидно надеясь, что он не входит в ту отлаженную систему криминальных связей, которая существовала между магистратом и экономической элитой и позволяла обходить конкурентов при распределении городских заказов. В целом генерал-губернатор не оправдывал возлагаемых на него ожиданий: об энергичных действиях высшего должностного лица, направленных против решений магистрата, в источниках ничего не говорится. Как правило, генерал-губернатор консультировался с канцелярией президента города, чтобы быстро и без разногласий урегулировать обсуждаемый вопрос. Во внешней переписке – с просителями – он также подчеркивал, что тот или иной рассматриваемый вопрос входит в сферу компетенции муниципальных властей544.

Процветающая петиционная культура одновременно служит и свидетельством интенсивности контактов между частью городских предпринимателей и чиновничеством, ведь, с одной стороны, критика, содержавшаяся в прошениях, часто касалась именно слишком близких, по мнению просителя, отношений между кем-то из его конкурентов-предпринимателей и сотрудниками администрации, а с другой стороны, сами прошения имели точно такую же цель: привлечь администрацию на свою сторону и оттеснить конкурентов от кормушки государственных подрядов. Насколько тесными бывали порой эти связи между властью и деловым миром, показал крупный коррупционный скандал, потрясший Варшаву в 1908–1911 годах. Начало ему положила серия разоблачительных публикаций в варшавской газете Goniec. В этом печатном органе, близком к национал-демократическим сецессионистам, часто помещались материалы, клеймившие хозяйственные злоупотребления магистрата, расхищение казенных средств, коррупционные эпизоды, купленные незаконные разрешения на эксплуатацию предприятий в ряде отраслей промышленности. Газета проводила журналистские расследования, отправляла своих репортеров за материалом на предприятия, оказавшиеся в центре скандала и в проблемных зонах городского хозяйства и управления, а также связывалась с информаторами в органах власти545. Мотивом, стоявшим за этими разоблачениями, были, несомненно, трения между партиями в национал-демократической части политического спектра, усилившиеся после 1908 года. До 1907 года газета Goniec была одним из главных печатных органов эндеции. Однако в 1907 году редакция вместе с рядом других группировок покинула партию Дмовского, считая, что та недостаточно энергично преследует политическую цель – завоевание польской автономии. Эти сецессионисты рассматривали Варшавский магистрат как близкого союзника польских «примиренцев». Поэтому публикация материалов, представлявших отношения между ними в скандальном свете, была еще и ходом в политической игре польских партий. Но главное – разоблачительные материалы способствовали росту тиражей, и тон их был соответствующим: он мало отличался от подачи обычных сенсационных новостей в массовой и бульварной прессе.

Удивительно то, что общественное давление действительно подвигало государственные органы к официальному рассмотрению обвинений. В 1909 году генерал-губернатор учредил специальную Комиссию по расследованию злоупотреблений в Магистрате города Варшавы. В расследованиях участвовали и обер-полицмейстер, и прокуратура546.

Дознание, проведенное следственной комиссией, выявило огромный объем денежных потоков и коррупционных сетей, доходивших до самого президента города – Литвинского. В 1909 году давление на него стало настолько велико, что он попытался выпутаться из этой аферы, уйдя в отставку «по домашним обстоятельствам»547. Тем не менее вскоре против него и других магистратских чиновников было выдвинуто обвинение в хищении средств и получении взяток. Масштаб аферы оказался столь велик, что привлек к себе внимание всей империи. Кроме того, он дал повод для сенатской ревизии, которая выявила множество других непорядков в городской администрации. Впрочем, без всякого сомнения, отправка из Петербурга в Варшаву группы ревизоров во главе с сенатором Нейдгартом имела и иные предпосылки: в деле было замешано еще и принципиальное противостояние между действующим генерал-губернатором Скалоном и премьер-министром Столыпиным. Нейдгарт был шурином Столыпина и, как поговаривали, сам метил на пост генерал-губернатора548.

Поэтому к результатам его ревизии следует относиться с осторожностью, однако они в существенных пунктах совпадают с критикой, высказываемой в то время в прессе, и с выводами генерал-губернаторской Комиссии по расследованию злоупотреблений549. Фурор произвели прежде всего факты, связанные с затягиванием строительства третьего моста через Вислу, которое началось в 1904 году: на момент ревизии (1910) еще не были завершены даже работы над виадуком, подводящим к мосту. Между тем вместо требовавшихся по изначальной оценке 4,5 млн рублей строительство поглотило уже более 8 млн. Прошло еще почти четыре года, прежде чем в декабре 1913‐го мост, столь необходимый для развития Варшавы, был сдан в эксплуатацию.

Этот громкий скандал продемонстрировал не только размах коррупции, но и тесное переплетение интересов и действий чиновников городского управления и представителей варшавского делового мира. В случае с Николаевским мостом ключевую роль играл польский инженер Мечислав Маршевский. Магистрат назначил его, как члена строительного комитета, одновременно и председателем строительной конторы, действовавшей в значительной степени автономно. Благодаря совмещению постов Маршевский пользовался большой свободой в принятии решений, поскольку контролировал как первоначальное моделирование мостов и виадуков, так и расчет стоимости строительства; он же руководил конкурсом на проект, а также отвечал за осуществление надзора за строительством. Маршевский использовал свое монопольное положение не только для того, чтобы добиться принятия собственного проекта моста, но и для обеспечения фирм, которые, в свою очередь, щедро вознаграждали его «премиями». В общей сложности Маршевский получил взяток на 100 тыс. рублей. За это он гарантировал предприятиям значительную прибыль, устанавливая завышенные фиксированные цены на используемые стройматериалы и тем самым существенно обременяя городской бюджет. В ходе прокурорского дознания Маршевский был освобожден от должности и ему было предъявлено обвинение. В 1910 году он был приговорен к тюремному заключению и возмещению полученных премий550.

Расследования, проведенные в 1909–1910 годах, выявили и в других случаях тесные контакты между магистратом и варшавским деловым миром. При распределении подрядов на реализацию городских инвестиционных проектов чиновники и предприниматели часто действовали в интересах друг друга. Так, с концессией на эксплуатацию электрического трамвая были допущены некоторые нарушения. В 1899 году одна из фирм получила от города концессию на эксплуатацию конной железной дороги. Этот договор истекал в 1902 году. Его продление было одобрено министром внутренних дел Плеве только при условии, что в договор будет включено право города на выкуп концессии. Однако при перезаключении договора это условие соблюдено не было и более того – был выбран вообще другой вариант договора, который предусматривал концессию на двенадцать лет на условиях значительно менее выгодных для города. Когда вскоре после этого проводилась электрификация конных дорог, магистрат полностью предоставил инициативу компании-концессионеру, и та сделала выбор в пользу фирмы Siemens-Schuckert, хотя ее американский конкурент – Westinghouse – предлагал осуществить техническое оснащение трамвайной сети значительно дешевле. Вероятно, не последнюю роль в таком выборе сыграло то обстоятельство, что председатель Управления городского трамвая, П. Спокорни, одновременно был местным представителем фирмы Siemens-Schuckert. Все эти нарушения покрывал магистрат, который, заключая концессионные договоры, сознательно шел на то, что городской бюджет ежегодно недополучит чистой прибыли более чем на 650 тыс. рублей551. В конечном счете так и не удалось установить, имели ли здесь место, как при строительстве моста, незаконные сговоры между концессионерами и магистратскими чиновниками и были ли произведены незаконные выплаты. Но в целом трудно отделаться от подозрения, что многолетняя практика распределения концессий в обход альтернативных, более выгодных для города предложений не обходилась без нарушения правил рыночной конкуренции.

Это же относится и к расширению варшавской системы канализации в 1908–1909 годах. Здесь дознанием тоже были выявлены факты, вызвавшие вопросы. Для расширения канализации и устройства очистных сооружений магистрат приобрел «каскадный» участок вблизи Вислы. За эту землю была уплачена на удивление высокая цена – 121 696 рублей. Дознание, призванное пролить свет на темные дела президента города, Литвинского, показало, что он был должен свыше 3 тыс. рублей одному из бывших собственников «каскада»552. Даже если в данном конкретном случае наличие договоренностей доказать и не удалось, он все же свидетельствует о существовании очень сложной и отлаженной системы, в рамках которой предприниматели с помощью премий и кредитов, выплачиваемых чиновникам магистрата, оказывали влияние на решения, касавшиеся прибыльных государственных контрактов, или обеспечивали себе завышенные цены на недвижимость и стройматериалы. Таким образом, отцы города позаботились о том, чтобы модернизационные проекты сначала принесли выгоду им, а потом уже всей Варшаве. В подобном отношении к службе – как к источнику самообогащения – часто обвиняют представителей городской администрации, избираемых из гонорациоров, но здесь мы видим, что то же самое имело место и в столице Царства Польского, администрация которой назначалась извне. Взаимодействие последней с местной экономической элитой было в некоторых областях настолько интенсивным, что интересы обеих во многом совпадали.

Однако утверждать, что за участием в совместной деятельности по модернизации города стояло лишь общее стремление к личной выгоде, было бы не только упрощением, но и искажением. Существовали и многие другие мотивы, которые обеспечивали возможность прагматического сотрудничества поверх противоречий, разделявших администрацию и общество, а также поверх границ между национальностями и конфессиями. Так, надежным фундаментом общения и деловых связей служил общий для людей того времени пафос модерности, который и сопровождал превращение Варшавы в мегаполис. Особенно инженеры, со своими в значительной степени технократическими представлениями о будущем города, находили друг с другом общий язык и наводили мосты – как в прямом, так и в переносном смысле. В их среде модерность оказалась главным фактором, обеспечивающим как общение, так и сотрудничество.

Инженеры выступали посредниками, и они же конкретизировали общие модернизационные намерения. Вместе с тем не вызывает сомнений, что именно эта профессиональная группа играла ключевую роль в административных учреждениях, в частных предприятиях, а также в общественных инициативах. Некоторые инстанции и комиссии, принимавшие решения по поводу модернизационных проектов, находились полностью в руках инженеров. Обновление Варшавы, начавшееся в последние десятилетия XIX века, было по преимуществу их делом.

В Царстве Польском многие из этих инженеров являлись государственными служащими. Царская бюрократическая машина давала работу большому количеству специалистов, таких как землемеры, техники или врачи, и они были плотно встроены в административный аппарат. Поскольку сельского или городского самоуправления в Привислинском крае не существовало, специалисты, оплачиваемые государственной бюрократией, как бы заменили то «третье сословие», которое внутри России сформировалось с развитием земств и институтов городского самоуправления. Представители этих профессиональных групп были в Царстве Польском в подавляющем большинстве поляками-католиками, потому что дискриминация, в силу которой католики на руководящих должностях в бюрократическом аппарате были редчайшим исключением, на экспертов, нанимаемых государством, не распространялась. Вместе с низшими административными чиновниками эти профессионалы были столь многочисленны, что благодаря им поляки-католики составляли в общей сложности две трети от персонала бюрократического аппарата на местах. Это, несомненно, способствовало той посреднической функции, которую брали на себя специалисты при коммуникации между администрацией и обществом. По своему социальному происхождению они существенно не отличались от неслужащей польской интеллигенции. Сохранившиеся личные дела свидетельствуют о том, что чаще всего представители этой категории государственных служащих происходили из польского дворянства. Хотя в целом царская бюрократия относилась к шляхте с большим недоверием, здесь это проявлялось мало: например, не существовало конкретного запрета на профессию, который не допускал бы потомков обедневшей знати на государственную службу. Если по стандартному запросу к обер-полицмейстеру о политической благонадежности человека не выяснялось, что за ним числится какая-либо проблематичная деятельность, то для найма образование и опыт работы были важнее происхождения553.

Среди всех этих специалистов инженеры, несомненно, были одной из наиболее влиятельных групп (хотя и не единственными сторонниками перестройки общества в соответствии с требованиями модерности). Это касалось и административных структур, которые подчинялись генерал-губернатору, обер-полицмейстеру или губернаторам, и части центральной министерской бюрократии, и многих армейских структур: во всех подобных учреждениях во второй половине XIX века количественная и качественная роль людей, обладавших инженерно-техническим образованием, значительно возросла. Например, такой человек, как инженер Г. Гюнтер, после 1900 года стал главной фигурой на службе у генерал-губернатора, возглавив в качестве особого уполномоченного многочисленные комиссии554.

Особенно высокий процент инженеров наблюдался в муниципальной администрации. Такие органы, как Отдел строительства, канализационные и водопроводные службы, были укомплектованы в основном инженерами, а главный инженер магистрата был центральной фигурой во многих вопросах: в его руках находились такие ключевые компетенции, как надзор за различными строительными проектами и приемка готовых сооружений, выдача разрешений на эксплуатацию и контроль за соблюдением нормативных актов в самых различных областях городского хозяйства и снабжения. Так, лишь под надзором и с согласия этого чиновника сдавались в эксплуатацию новостройки, проводилась оценка при страховании зданий, принимались после капитального ремонта квартиры из государственного или муниципального фонда, вводилась в эксплуатацию система канализации или открывались для публики всякого рода зрелищные сооружения555.

Нередко главный инженер и президент города вместе представляли интересы муниципальной администрации: технический эксперт, кажется, во многом был правой рукой главного чиновника в ратуше. Это относится не только к периоду президентства Старынкевича, который в ходе своей армейской карьеры сам получил инженерное образование. В последующие годы главные инженеры тоже получали от президента города ответственные поручения и иногда даже отправлялись, в качестве эмиссаров городской администрации Варшавы, на переговоры в Санкт-Петербург556.

Инженеры были также одной из главных сил в многочисленных специальных комиссиях, занимавшихся повседневными проблемами городского хозяйства. Их доля была особенно высока благодаря тому, что во многих случаях те представители, которых направляли в эти органы общественные организации и предприятия, тоже были инженерами. Свое символическое воплощение это всеобщее уважение к инженерной профессии нашло во время церемонии встречи царя, прибывшего в Варшаву в 1897 году: в состав делегации из лучших людей города, которые должны были приветствовать правителя на вокзале от имени варшавян, входили два инженера557. А всего год спустя власти одобрили создание самостоятельного Общества техников (Stowarzyszenie Techników), которое в 1903 году обрело свою новую резиденцию в Доме техников в центре Варшавы. Это глубокое уважение высшей администрации к инженерам разделялось широкими кругами бюрократии и варшавской общественности, что проявилось не в последнюю очередь в том, какое место было отведено инженерно-строительным дисциплинам в Политехническом институте, открывшемся в Варшаве и подготовившем после 1897 года новую когорту польских инженеров.

Итак, инженеры присутствовали в системе городского регулирования повсеместно. Они были основными носителями, а отчасти и авторами идеи модернизации и – технократизации этой идеи. На рубеже веков на сцену вышло новое поколение инженеров, отличавшееся улучшенным практическим техническим образованием, повышенной готовностью к практической работе, а также все более технократическими представлениями об обществе. В своем представлении о самих себе и своей роли они выступали авангардом модерности. В числе насущных задач они видели не только победу над природой путем строительства шахт, мостов и железных дорог: многие из них были также приверженцами социально-моральных утопий, в которых низшие слои населения крупных городов играли все более важную роль в качестве того экрана, куда проецировались утопические картины будущего устройства общества. Техника и прогресс, по убеждению этих инженеров, были панацеей, способной решить, помимо всех прочих, и социальный вопрос, что порождало новые мифы о них. В романах той эпохи то и дело фигурировал инженер – как великий мастер, изменяющий и спасающий мир.

Этот тип инженера был тогда и в Царстве Польском весьма распространенной фигурой. Некая польская специфика проявлялась разве что в том, что инженеры-поляки переняли заложенное уже в позитивизме преклонение перед техническим трудом и успешно использовали его для героизации собственного имиджа. Они были носителями другой концепции империи, нежели царские власти, на службе у которых они нередко состояли, и воспринимали польскую провинцию по-иному: взгляду инженера Привислинский край зачастую представлялся лабораторией и опытным полем. Он был зоной соприкосновения с Западной Европой и проходной станцией на пути трансфера технологий. С другой стороны, вынужденное и непосредственное сравнение с Западом заставляло острее воспринимать собственную отсталость.

Внедрение газового освещения в губернском городе Плоцке – пример, позволяющий увидеть, как в действиях и мышлении инженера, ведавшего этим проектом, пересекались различные проблемные линии. Заказ на проект был выдан должностными лицами городской администрации, но осуществлялся он польскими и русскими инженерами и техниками, которые трактовали его в духе социальной инженерии: как писал один из участников в своем меморандуме, с появлением газового освещения в маленьком городке сразу сократится и проституция558. Меморандум дышит твердой верой в чудодейственную силу модерных технических благ: достаточно одного технического новшества и улучшенной благодаря ему освещенности общественного пространства – и такие социально-моральные проблемы обедневших городских низов, как пользование услугами проституток, будут быстро и навсегда решены.

Это было связано с представлением об империи как о модернизирующем факторе. Имперское владычество воспринималось инженерами в первую очередь не как чужеземное засилье, несвобода или угнетение, а скорее как условие, обеспечивающее возможности для реализации модернизационных проектов. Это было связано, во-первых, с тем, что многим инженерам действительно вся Российская империя была открыта как поле для деятельности и они часто обладали многолетним опытом обучения или работы на ее просторах. Учеба в знаменитом Политехникуме в Риге, инновационные технологии строительства домов в Петербурге, прокладка путей и создание мостов для Транссибирской железной дороги – для талантливых и честолюбивых инженеров империя с ее просторами и разнообразием часто представляла собой пространство для самореализации. Польское же их происхождение при этом имело второстепенное значение: самым известным примером является, пожалуй, инженер Станислав Кербедз, который в 1860‐е годы в Варшаве спроектировал Александровский мост, ныне известный как мост Кербедза (о чем уже говорилось выше), а затем стал одним из пионеров строительства железных дорог и мостов в России559.

Кроме того, империя воспринималась еще и как решающий фактор в международном модернизационном соревновании: по всеобщему убеждению, для важных, крупных проектов необходима была государственная поддержка. Инженеры разделяли этатистскую ориентацию, считая, что государственные инстанции и денежные средства имеют решающее значение для модернизационных преобразований. В глазах этих приверженцев социального планирования моральная ответственность имперской государственной власти перед подданными делала модернизацию ее этическим долгом. С таким этатистским мышлением, заставлявшим видеть в царской власти и ее аппарате центральных акторов модернизационного процесса, была связана и некоторая амбивалентность, которой отличалось положение инженеров в польском обществе: пропагандируемая ими прогрессирующая модернизация Царства Польского зачастую означала одновременно усиленную его интеграцию в империю, будь то в экономическом или инфраструктурном плане. Поэтому инженеры, по крайней мере отчасти, всегда были представителями центра в Царстве Польском и способствовали квазиколониальному проникновению метрополии во все структуры края560.

С другой стороны, инженеры в Царстве Польском представляли собой общественную группу, которая, по их мнению, последовательно реализовывала позитивистские идеалы и путем модернизации Польши способствовала выживанию ее как нации без государства. В качестве примера этой позиции можно привести участие инженера Казимежа Обрембовича в создании Варшавского политехнического института. Создание кузницы инженерных кадров в Варшаве отвечало чаяниям не только профессионального сообщества, но и широкого круга людей, поддерживавших эту идею под влиянием позитивистских идей. Инженеры играли видную роль и в других общественных инициативах. Так, они приняли живейшее участие в организации публичных торжеств по случаю сорокалетия литературной и публицистической деятельности Александра Свентоховского – главного зачинателя позитивистского движения в Варшаве. Они играли ключевую роль в Варшавском обществе для содействия русской промышленности и торговле, а в контексте революции 1905 года предприняли усилия к созданию Союза польских инженеров и техников (Związek Polskich Inżynierów i Techników)561.

В целом инженеры считались важной опорой позитивизма, понимаемого как политическая и социальная программа. Соответственно, внутрипольские споры о том, как правильно относиться к потере государственности и к российскому господству, определяли и ту позицию, которую позитивистски настроенные инженеры могли занять в польском обществе. Ничто не может проиллюстрировать этого более наглядно, чем столкновения, произошедшие в мае 1912 года, по случаю похорон Болеслава Пруса, между студентами инженерно-строительного отделения Политехнического института и их противниками. Будущие инженеры, ссылаясь на ту поддержку, которую Прус оказал делу создания института, потребовали для себя привилегированного места на похоронах писателя. По согласованию с вдовой именно им досталась честь нести гроб Пруса на заупокойную мессу. Однако это вызвало бурю протеста со стороны тех участников церемонии, которые настаивали на продолжении бойкота всех государственных учебных заведений: они обвинили студентов Политехнического института в предательстве польского дела. Когда гроб Пруса нужно было нести из церкви на кладбище, активисты бойкота с помощью фаланги из крепких работников трамвайных депо и официантов воспрепятствовали участию студентов в траурной процессии. Однако молодые инженеры не признали поражения: они обогнали процессию по параллельным улицам и у ворот кладбища выстроились в две шеренги по бокам от дорожки, отдавая последние почести великому варшавскому позитивисту562. В этой символической стычке нашел свое выражение глубинный конфликт: те, кто были готовы к сотрудничеству с российскими властями, – лагерь, в котором тон задавали инженеры и студенты Политехнического института, – столкнулись с фракцией, тоже считавшей себя позитивистской, но выступавшей за продолжение конфронтации с государством.

Таким образом, отнюдь нельзя сказать, что притязания этих инженеров на статус единственных представителей позитивизма в польском обществе никем не оспаривались. Но в отличие от позитивистской программы профессия инженера была необходима и для других политических лагерей. Можно было отказаться от «примиренческой позиции» позитивизма конца XIX века и вновь ступить на путь противостояния с имперской властью, но едва ли можно было отрицать, что инженеры будут играть решающую роль в будущих работах по строительству Польского государства. Поэтому и в революционных партиях национального или социалистического характера инженеры занимали важное место563.

Итак, инженеры, их движения и инициативы имели существенное значение для самоорганизации польского общества; однако и в среде царской бюрократии многие в то время разделяли ценности инженеров, поскольку технократическое мышление в конце XIX века уже достигло по крайней мере некоторых сегментов государственного аппарата, прежде всего городских управленцев. И даже такие консервативные институты, как генерал-губернатор и его администрация, по своему мировоззрению не были отделены непреодолимой пропастью от тех инженеров, для которых была характерна безграничная вера в технику и государство. Связанное с этим технократическим этатизмом акцентирование морального обновления как основной составляющей технической революции было – по крайней мере, частично – совместимо с патернализмом высших должностных лиц: последние считали себя представителями православной царской власти, которая виделась им антиподом «манчестерского» капитализма, чуждающегося государства, и – в собственных глазах – не занималась аморальной эксплуатацией людей, нацеленной исключительно на максимизацию прибыли. Инженеры с их представлением о будущем обществе, где социальная гармония будет достигнута с помощью техники, легко вписывались в подобное мировоззрение. Неудивительно поэтому, что они играли значительную роль в тех фабричных инспекциях, которые предусматривали государственный контроль за промышленными предприятиями и за соблюдением не только технических, но и моральных стандартов на производстве. Этот парадоксальный институт характеризовался фундаментальным противоречием между патерналистским самосознанием царских чиновников и их решительным неприятием любых форм рабочей самоорганизации, но для инженеров на государственной службе именно здесь открывалось поле действия. В рамках инспекции они тоже пропагандировали технические новшества в области санитарии и гигиены, безопасности труда или повышения его производительности как ключевые меры гармонизации общества. Такая морально нагруженная технизация решения всех и всяческих проблем обеспечивала инженерам, даже в рамках имперской бюрократии, значительную интерпретационную власть564.

Иначе нельзя объяснить, почему они могли действовать как pressure group [англ. «группа давления». – Примеч. ред.] и проводить модернизационные мероприятия даже вопреки определенному сопротивлению со стороны чиновничьего аппарата. Сопровождавшееся коррупцией и скандалами строительство третьего моста через Вислу одновременно является примером, показывающим, как веско было слово инженеров в таких важных инфраструктурных вопросах. Несомненно, в отношении настоятельной необходимости постройки этого моста существовал принципиальный консенсус, охватывавший в том числе и петербургские инстанции, от которых зависело решение. Силу своего влияния инженеры, участвовавшие в данном предприятии, продемонстрировали скорее не в принципиальных вопросах, а в связанных с конкретной реализацией столь крупномасштабного инфраструктурного проекта.

Как известно, не отличавшийся высокой порядочностью инженер Мечислав Маршевский, являясь председателем строительного комитета, принимал конкретные решения, касающиеся деталей моста, выбора стройматериалов и эстетического оформления постройки. Вместе с инженерами Б. Плебинским и В. Пашковским, а также с вездесущим варшавским архитектором Стефаном Шиллером Маршевский разработал технически и эстетически экстравагантную конструкцию. Для моста длиной 506 метров был использован новый материал – железобетон, который Вацлав Пашковский называл строительным материалом будущего. Проектом предусматривались технически сложный виадук в начале моста и дорогостоящий декор в стиле неоренессанса565.

Однако это столь же выразительное, сколь и дорогое решение вызвало не только сопротивление генерал-губернатора Черткова, но и критику со стороны части польского общества. Неудовольствие царского чиновника было связано с тем, что стиль, в котором был выдержан декор моста, имел польские национальные коннотации и сильно напоминал здание галереи «Захента», созданное, как уже упоминалось, Стефаном Шиллером в 1903 году. Поскольку «Захента» превратилась в один из центров развития польского культурного самосознания, российские власти с большим подозрением относились к ней. А ведь в отличие от «Захенты», которая была частной, мосту через Вислу предстояло стать важным государственным объектом, и его оформление в стиле, считавшемся «польским», несло нежелательные для властей смыслы. Впрочем, критику неоренессансной эклектики декора поддержала и часть польского общества – будь то по эстетическим соображениям или ввиду завышенной стоимости великолепного сооружения566. И все же, невзирая на это сопротивление, архитекторам и инженерам удалось осуществить избранный ими вариант проекта. Руководитель строительной конторы Маршевский сумел на какое-то время добиться удивительной автономии в принятии решений – что, как известно, привело к неэффективному управлению, злоупотреблениям, коррупции и манипуляциям с подрядами. Но и после отстранения Маршевского от должности у его преемника – известного инженера Любиского, обладавшего большим опытом в строительстве мостов, – по-прежнему сохранялась значительная свобода действий. Модель моста, выбранная Маршевским, была успешно завершена Любиским без каких-либо серьезных исправлений.

Если говорить о роли инженеров, то пример варшавского третьего моста показывает, что представители этой профессиональной группы не только были исполнителями указаний администрации, но и активно вмешивались в процессы строительства и модернизации. Они как группа специалистов были особенно влиятельны там, где речь шла о проработке конкретных технических деталей проектов. Но участвовали инженеры и в создании эстетической культуры формирующегося модерного города, поскольку, выбирая те или иные строительные материалы и стили, налагали свой отпечаток на внешний облик репрезентативных модерных построек.

Не на последнем месте среди характеристик этого процесса следует указать на то, что ему не был свойствен тот польско-русский антагонизм, который считается вездесущим и очевидным. С одной стороны, русские инженерные круги характеризовались неуклонно нарастающим национализмом, поскольку пребывали в состоянии жесткой конкуренции с иностранными специалистами, а в Привислинском крае делались попытки создать чисто польскую профессиональную ассоциацию567. С другой стороны, технократический дискурс помогал наводить коммуникационные мосты, позволявшие преодолеть российско-польский антагонизм. Представляя себя главной инстанцией модернизации, инженеры при работе по конкретным проектам порой оказывались едины в своих интересах. Строительство третьего моста через Вислу стало примером успешного совместного предприятия русских и польских инженеров, где национальность участников играла меньшую роль, чем их совместное увлечение этим технически сложным строительным проектом. Так, в акционерном обществе K. Rudzki i S-ka, которому было поручено ведение строительства, работало множество русских инженеров – факт, связанный также с тем, что эта фирма прежде занималась главным образом строительством мостов в азиатской части Российской империи. Общий знаменатель – героизация техники и модерности, которые, казалось, парадигматически объединялись в работе инженера, – создал здесь то общее пространство дискурса и представлений, где люди понимали друг друга. Процесс прогрессирующего превращения империи в национальное государство – который повсеместно наблюдался в сосуществовании людей и групп в конце монархического периода российской истории и особенно отчетливо прослеживался в Варшаве – здесь за счет элитарного экспертного дискурса как минимум смягчался. Сотрудничество под знаком прогрессистской утопии было вполне возможно и поверх конфессиональных и национальных барьеров.

В проекте обновления Варшавы в конце XIX – начале XX века участвовали многочисленные группы акторов, обладавшие весьма несхожими представлениями о модерности и о том, как она достигается и к каким эффектам приводит. Отчасти они действовали как открытые сторонники модернизации, отчасти же тормозили обновление города, саботировали его или выступали в роли скептиков. На пороге эпохи модерна они создавали и пропагандировали разные, зачастую конкурирующие образы урбанизма и приписывали публичному пространству неодинаковые функции.

Если мы посмотрим, каким образом взаимодействовали эти группы, то увидим, что стигматизация царской власти как тормоза модернизации безосновательна. Царская бюрократия не была монолитом, сопротивлявшимся как один человек требованиям нового времени и процессу формирования мегаполиса: как мы убедились, в рамках этой многослойной административной структуры действовали очень разные силы, и некоторые из них внесли решающий вклад в то, что Варшава уже под российским владычеством приобретала все более модерный облик.

Такое заключение, разумеется, не означает, будто следует доверять представлениям некоторых лидеров имперской административной элиты о самих себе как о главных инициаторах перемен. Когда русские авторы из Варшавы указывали, что в Привислинском крае лишь царская власть является носителем модерности, помогающим экономическому и культурному развитию приведенных в упадок польских земель, то при таком взгляде – это надо понимать – последовательно игнорировались сила и активность местного общества. А между тем, как было показано в данной главе, именно круги коренных варшавян инициировали и реализовали многочисленные процессы в мегаполисе. Контрастирующие с этим тщетные попытки русской общины создать нечто столь же значительное показывают не только слабость малочисленного русского населения Варшавы. Провалившийся проект Русского народного дома свидетельствует еще и о том, что даже при активной поддержке со стороны части царской администрации у русской общины не получалось добиться того, что коренные варшавяне в десятках случаев успешно осуществляли.

При этом было не важно, руководствовались ли польские акторы патриотическими или меркантильными мотивами, заботило ли их общественное благо, польская культура, или техническая модернизация, или собственная прибыль; достаточно часто эти интересы были нераздельно слиты друг с другом. И все приведенные примеры свидетельствуют о том, что варшавское общество обладало ресурсами для запуска масштабных и долгосрочных процессов городского развития там, где правительственным инстанциям зачастую не хватало средств. Возьмем ли мы создание Политехнического института, филармонии или «Захенты», финансируемую из частных источников параллельную систему образования или движимое спекулятивными интересами жилищное строительство, возьмем ли технизацию городской жизни – всюду было наглядно продемонстрировано, что и в Варшаве раздающая распоряжения царская государственная власть не была единственным актором: на сцену уже давно вышло общество.

Не в последнюю очередь это привело к тому, что начали сталкиваться разные представления о том, кто именно инициирует перемены. Нагляднее всего это демонстрировал описанный в начале книги конфликт между царскими властями и польской общественностью, имевший место при торжественном открытии третьего моста через Вислу. Как считали лидеры польского общественного мнения, только католический священник имел право на церемониальное освящение постройки, поскольку новый мост был возведен исключительно на средства города, которые, в свою очередь, предоставили польские горожане. С точки зрения этих деятелей, модерный город и происходившие в нем инфраструктурные и технические нововведения являли собой прежде всего плод усилий коренного населения; о решающей роли кредитов, полученных в Санкт-Петербурге, тут даже не упоминалось. Превращение Варшавы в модерный мегаполис, согласно данной точке зрения, осуществляли в первую очередь сами варшавяне568.

Однако подобные споры о том, кто имеет права на этот город и кому принадлежит заслуга успешной его урбанизации, не скроют от нас того факта, что модернизировать этот, лишенный самоуправления мегаполис позволило лишь переплетение взаимодействующих государственных и общественных структур569. Возьмем тот же пример моста через Вислу: именно такое сочетание – государственного кредитования и муниципального планирования, министерского одобрения проекта и активной работы польских инженеров и архитекторов – привело к тому, что возник этот центральный для инфраструктурного обновления Варшавы объект. Деятельность на благо общества без согласия или одобрения со стороны администрации была так же невозможна, как не имели шансов на успех мероприятия имперской бюрократии без сотрудничества со стороны местной элиты. Власть, желающая чего-то большего, чем просто поддержание военного и полицейского контроля, не могла обойтись без сотрудничества хотя бы с частью местного общества. Именно это, богатое недоразумениями, недоверием и ожесточением взаимодействие в рамках конфликтного сообщества и продвигало вперед трансформацию Варшавы.

Имперская точка зрения, с которой царские чиновники смотрели на Варшаву, впрочем, не противоречила их активной вовлеченности в местные дела: они были заинтересованы в модернизации этого города как в составной части усиления Российской империи. Сколь бы ни различались приоритеты таких должностных лиц, как президенты города и генерал-губернаторы, все они были объединены тем, что мысль о Варшаве была для них мыслью об империи. Этим облегчалось установление контактов с городской общественностью и обеспечивалась стабильная основа для прагматической коммуникации независимо от всех политических разногласий.

В ходе этого длительного процесса обмена имперские чиновники уже давно сами стали частью того города, господство над которым было их должностной обязанностью. Подобное превращение приезжих управленцев в местных жителей всегда было частичным и никогда не приводило к отказу от имперской точки зрения в пользу польских позиций. Даже такой открыто симпатизировавший польским интересам президент, как Сократ Старынкевич, оставался имперским чиновником, безо всякого понимания относившимся к пресловутым «польским мечтаниям» об автономии или тем более самостоятельности. И все же бросается в глаза, что должностные лица, чьи портреты были здесь представлены, рассматривали себя как часть организма города, а не как иностранную оккупационную власть. В отличие от тех националистически мыслящих экстремистов из русской общины, которые с начала XX столетия все больше настаивали на усилении национального начала империи, имперский чиновник-управленец не считал, что будущее империи – в режиме апартеида, при котором все нерусские будут лишь влачить существование в неблагополучных, сегрегированных пространствах под надзором полиции. То, что многие царские чиновники сами не были этническими русскими, безусловно усиливало этот скептицизм по отношению к подобным требованиям со стороны националистического лагеря. Но на представления многих чиновников влиял и многолетний опыт конкретного сотрудничества с местным обществом. Проект городского модерна, общий для всех, неоднократно объединявший генерал-губернаторов, президентов города, инженеров и представителей предпринимательской буржуазии, продемонстрировал здесь, в Варшаве, свой устойчивый эффект и, таким образом, косвенно изменил практику имперского господства.

Ставший популярным как элемент самоописания городской общественности еще в период российского владычества, топос «Варшава – Восточный Париж» указывал именно на то, что мегаполис на Висле становится городом все более модерным. Имперские чиновники не стояли в стороне от этого превращения Варшавы «в Париж», а были одним из продуктивных факторов данного процесса. Их роль в трансформации столицы Царства Польского в модерный европейский мегаполис показывает, что имперское владычество в крае, помимо прочих своих измерений, в принципе обладало и формирующим воздействием. Поэтому власть Петербурга нельзя описывать как просто угнетение и торможение: ее следует понимать как силу, которая задавала контекст и тем самым оказывала долговременное и глубокое, определяющее влияние на местные процессы. Немногие из этих процессов оценивались поляками положительно. Но это не отменяет интерпретации имперского правления как фактора, продуктивного для политических, социальных и культурных процессов.

Такое формирующее измерение империи проявилось во многих сферах. В частности, его можно наблюдать и в формах коммуникаций и организации русского общества в Варшаве.

Посреди Царства Польского на протяжении долгого XIX века обитало сообщество людей, ощущавших себя избранными представителями империи в этом краю, членами некой диаспоры, репрезентирующей центр на периферии. Это «имперское общество» включало в себя отнюдь не только узкий и эксклюзивный круг царской бюрократии. Оно было гетерогенным образованием, в которое входил широкий спектр профессиональных, сословных и статусных групп. В параллельной вселенной имперской общины в Царстве Польском жили как чиновники русской администрации и аппарата власти, так и офицеры армии, и публицисты, и книготорговцы, университетские профессора и учителя, священники и политики, предприниматели и инженеры, адвокаты и медики. Некоторые из них состояли на государственной службе, не считая себя чиновниками, другие имели в Привислинском крае собственное дело. Главным признаком, объединявшим их, была, без сомнения, принадлежность к Русской православной церкви. Подавляющее большинство представителей этой группы, если бы их спросили о национальности, отнесли бы себя к «русским». Однако и здесь гомогенность существовала лишь в ограниченной степени; в это имперское социально-коммуникативное сообщество входили также прибалтийские немцы и другие лютеране, православные грузины и армяне.

Всех их связывало упомянутое выше представление о самих себе: они репрезентируют здесь империю. Как конкретные функции, так и рвение, с каким они их исполняли, были у всех разные; различалось и понимание того, что значит «империя»; они поддерживали разной степени интенсивности контакты или конфликты с чуждым им польским и еврейским окружением. Тем не менее чувство общности было ярко выражено. Отграничивая себя от коренного населения – и реагируя на то, как оно отграничивало их от себя, – эти представители империи были готовы включать свою социальную и культурную деятельность в формирующиеся структуры и зарождающиеся институты имперского общества. Тем самым они способствовали созданию целого специфического жизненного мира, который современники – т. е. и сами его обитатели, и те, кто в него не входил, – часто называли «русской Варшавой». Данным понятием обозначались как пространственная концентрация этих представителей Российской империи в столице Царства Польского, так и их гегемония в нем.

В настоящей главе будет описан генезис русской имперской общины, сосредоточенной в мегаполисе на Висле. Именно в Варшаве, где проживала бóльшая часть русских в Привислинском крае, они развили бурную социальную и культурную жизнь, и одновременно здесь же были наиболее интенсивными отношения обмена и конфронтации между ними и их польскими и еврейскими соседями.

Достаточно часто, говоря о царской России, «общество» изображают как антипод самодержавного господства. Он ассоциируется с такими процессами, как эмансипация в дисциплинирующем государстве, формирование публичной сферы и гражданского общества с его специфическим активизмом, которые развиваются в противопоставлении себя государственным структурам и часто в противостоянии с ними. Если бы мы попытались применить такое понимание «общества» к русской общине в Варшаве, то пришлось бы, особенно в первые годы после Январского восстания, констатировать только отсутствие общества там: никакого русского «общества» за пределами государственных учреждений в Привислинском крае после 1864 года не существовало. «Русский элемент» в Варшаве и повсюду в Царстве Польском состоял главным образом из должностных лиц, служивших в бюрократическом аппарате и в армии. Еще в 1881 году известный и много путешествовавший петербургский журналист и фельетонист Владимир Михневич описывал русскую общину в Варшаве как нечто, образованное людьми, состоящими «на службе». Спустя более пятнадцати лет после разгрома польского восстания русское общество по-прежнему было прежде всего государственным установлением570. Подтверждает характеристику, данную русской общине Михневичем, и статистика того времени, показывающая, что численность приверженцев православия в Варшаве была невелика. Так, в 1864 году в этом городе, находящемся на военном положении, наряду с большим количеством солдат царской армии проживал всего лишь 691 православный. Но и после «замирения» в первое время мало что изменилось: в 1866 году в Варшаве оказался всего 721 православный. И даже то, что кажется существенным увеличением их числа к 1876 году, – обманчиво, потому что значительное большинство из 10 026 православных, насчитывавшихся тогда в городе, составляли бывшие униаты: после того как в 1875 году и в Холмско-Варшавской епархии было осуществлено принудительное слияние Греко-католической церкви с Русской православной, приверженцев обеих стали включать в общую статистику православных571.

И тем не менее источники говорят о социальной и культурной активности русской общины и в первые два десятилетия после Январского восстания. Ведь для современников вовсе не существовало этого – кажущегося нам явным – разделения между обществом и властью. Напротив, представители царской государственности были одновременно и главными фигурами того, что называлось «общественной жизнью» в Варшаве. Подобные формы социабельности имели в русской общине свою традицию. Уже в 1859 году было создано Варшавское общественное собрание – в качестве русского ответа на польский Obywatelski Klub, поэтому оно даже стремилось называть себя Русским клубом, однако это название наместник князь Михаил Горчаков сначала не утвердил, дипломатично щадя чувства поляков. После 1863 года проявлять такую чуткость уже было не нужно, поэтому ассоциация в 1864 году была учреждена заново – под названием Русское собрание. Тот факт, что это Русское собрание образовалось в разгар Январского восстания, свидетельствует об удивительной нормальности общественной жизни в городе, охваченном боями572.

Такие формы институционализации сообществ и в последующие годы тоже не развивались помимо государственных органов власти и правопорядка, а создавались и действовали при самом непосредственном их участии. Так, большинство членов Русского клуба, располагавшегося в бывшем дворце Замойского, составляли чиновники. Офицеры из российского гарнизона были в клубе желанными гостями, там можно было встретить даже наместника, а впоследствии генерал-губернаторов. Согласно уставу Русского собрания наместник автоматически являлся попечителем этой ассоциации. Здесь, в здании на улице Новый Свят (дом 67), к услугам мужчин, состоявших членами клуба, были комнаты для игры в карты, для курения и для игры в бильярд, а также зал для балов и концертов; здесь можно было найти свежие российские и зарубежные ежедневные и еженедельные газеты или воспользоваться книгами из библиотеки клуба573.

Однако в восприятии современников клуб не был чем-то, созданным общественностью и принадлежащим лишь ей: главным патроном социальной жизни в Варшаве считался верховный чиновник государственной администрации. Поэтому балы и приемы, даваемые наместником или генерал-губернатором в Королевском замке, описывались как кульминационные точки общественной празднично-развлекательной жизни города. Такие званые вечера – например, по случаю дня рождения царя или празднования Нового года – очень способствовали тому, что русская община укреплялась в представлении о себе как о маленькой, но правящей элите в чужом краю. Русская культурная жизнь этих первых десятилетий после Январского восстания протекала под непосредственным попечительством царской администрации, примеров чему множество. Так, первая и долгое время единственная русскоязычная газета была печатным органом правительства: «Варшавский дневник» состоял из официальной части, где публиковались царские указы или распоряжения генерал-губернаторов, и неофициальной – где на нескольких страницах можно было прочесть местные новости. Такая же смесь правительственных объявлений с репортажами о повседневной жизни была характерна и для других газет, которые в последующие годы стали с разрешения генерал-губернатора издаваться в Царстве Польском. Двуязычная «Варшавская полицейская газета», «Губернские ведомости», начавшие выходить в 1866 году, а также «Беседа», созданная в 1880‐е годы и предназначенная для чтения (про себя и вслух) крестьянами, – при помощи всех этих средств массовой коммуникации государство пыталось быть услышанным, а журналисты стремились пробудить интерес читателей. Последнее обстоятельство делало газеты важными культурными инстанциями для маленькой русскоязычной общины – или по крайней мере для тех ее членов, которые хотели читать прессу не только из далеких Москвы и Петербурга574.

В особенности роль главного редактора «Варшавского дневника» была важна для самопонимания русскоязычной публики. Такие энергичные редакторы, как поэт Петр Вейнберг, фельетонист В. И. Писарев, славист Николай Берг или известный на всю империю публицист Константин Леонтьев, а позже, в 1890‐е годы, – славист Платон Кулаковский и литератор Всеволод Крестовский, могли давать важные культурные импульсы небольшому русскому сообществу Царства Польского. Они, несомненно, сыграли важную роль в том, что русская община усиленно размышляла о форумах для формирования общества575.

Дело в том, что, хотя чиновники и офицеры доминировали в варшавской русскоязычной общине, нельзя не заметить и стремления ее членов устраивать собственные культурные мероприятия в таких местах, которые бы, с одной стороны, однозначно определялись как «русские», а с другой – располагались вдали от служебных кабинетов. В первое десятилетие после Январского восстания были основаны Русское музыкальное общество и Варшавское окружное управление Российского общества Красного Креста. Кроме того, было создано несколько кооперативных организаций самопомощи, объединявших представителей определенных профессий. В особенности следует упомянуть Русское благотворительное общество, которое соединяло в себе общественную жизнь и благотворительную деятельность. Это, несомненно, была самая важная и самая богатая русская ассоциация в Варшаве. Согласно уставу 1866 года к ее основным целям относилось попечение о бедных и сиротах; она содержала большой Мариинский приют в центре города, а также организовывала многочисленные культурные и образовательные мероприятия. На примере этого учреждения можно особенно хорошо проследить тесную связь между государственными структурами и общественными ассоциациями в Привислинском крае. Ведь генерал-губернатор не только был почетным членом правления Общества, но и предоставлял этой благотворительной организации из казны весьма значительные субсидии. То же относится и к другим подобным организациям – например, к основанному в 1895 году Обществу домов трудолюбия, ночлежных приютов и дешевых столовых-чайных в городе Варшаве, председателем которого был варшавский обер-полицмейстер, поддерживавший Общество средствами из бюджета своего ведомства. Уже трудно было различить, где прекращается государственная инициатива и начинается общественная. Символически этот союз воплощался в роли попечителя общественной организации: как правило, данную роль брал на себя высокопоставленный чиновник. Кроме того, жены генерал-губернаторов были активными участницами многочисленных местных ассоциаций. Поэтому в восприятии поляков Русское благотворительное общество однозначно представляло собой орудие государства, которое к тому же снискало себе среди них печальную славу, русифицируя детей-полусирот из конфессионально смешанных браков576.

Однако польские критики упускали из виду тот факт, что многие из обществ, в названии которых фигурировало слово «русское», представляли собой не просто управляемые государством эквиваленты соответствующих польских обществ: кроме этого, в них еще и проявлялось стремление русской общественности дистанцироваться от административной иерархии, которая воспринималась ею как недостаточно русская, слишком немецкая. Наиболее активно участвовавшие в деятельности этих обществ чиновники были зачастую одновременно и наиболее видными критиками якобы германо– и полонофильской политики наместника – Фридриха Берга или генерал-губернатора – Павла Коцебу577.

Но в 1860–1870‐е годы самоорганизация культурной жизни русских в Варшаве делала еще только первые, неуклюжие шаги. Это выражалось, в частности, в длинном списке российских организаций, которые не имели в Царстве Польском региональных отделений. Бросается в глаза, например, отсутствие варшавского отделения Русского географического общества (далее – РГО). Если локальное отделение РГО в Киеве стало одной из главных движущих сил всей этой ассоциации ученых, то в Варшаве долгое время ни о чем подобном не было слышно578. Ситуация изменилась только тогда, когда в связи с «холмским вопросом», в столкновениях трактовок, касавшихся этой области, все большее значение стало придаваться историко-географической экспертизе. Однако наверстать упущенное и создать наконец варшавское отделение РГО так и не удалось – в связи с недостатком ресурсов.

Многолетняя слабость русской общины в Варшаве становится еще более очевидной на примере неудачной попытки создать здесь первый частный русскоязычный журнал. С 1 января 1878 года М. Е. Терехов и профессор университета В. А. Яковлев стали издавать газету «Западная почта». В отличие от подходов польскоязычных конкурентов, которые, несмотря на сложные условия цензуры, поддерживали существование весьма разнообразного спектра прессы в Варшаве, бизнес-модель «Западной почты» оказалась несостоятельной579. Уже в следующем, 1879 году инициаторы вынуждены были прекратить издание газеты. Для того чтобы подобная попытка дифференцировать и коммерциализировать русскоязычную прессу в Привислинском крае могла увенчаться успехом, нужна была многочисленная русскоязычная читательская аудитория, а ее в конце 1870‐х годов еще не было.

В свете сказанного неудивительно, что культурная жизнь русской общины ориентировалась главным образом на два учреждения, успевшие уже укорениться и окрепнуть: во-первых, на основанный в 1869 году Императорский Варшавский университет с его преимущественно российским профессорским корпусом – важное учреждение, объединявшее в себе различные виды общественной деятельности. Во-вторых – на православную церковь, которая даже во времена, когда русская община численно была слаба, давала ей возможность культурного самоутверждения. Церковь предлагала широкий и многослойный набор видов деятельности и культурного потребления – будь то посещение концертов синодальных хоров, чтение «Холмско-Варшавского епархиального вестника», выходившего с 1875 года, отмечание многочисленных праздников или участие в церковной благотворительной и образовательной работе, – набор, позволявший православным русским в преимущественно католическо-еврейской Варшаве осознать собственные инаковость и своеобразие. Кроме того, церковь выступала в качестве солидного покровителя различных общественных инициатив. Поэтому некоторые граждане обратились к архиепископу с просьбой поддержать их проект создания Варшавского общества религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви580. Но главное – православные храмы были основными местами, где собирались представители русской общины в Варшаве. Ни один дневник, ни одни мемуары, ни один исторический очерк и ни одна петиция в органы власти не обходились без указания на важнейшее значение этих мест и на духовную силу православной литургии.

Такая важная роль церкви была, несомненно, обусловлена не только тем, что православная вера в принципе доминировала в культурном самопонимании русских, но и исключительной ситуацией в Варшаве, поскольку в эпоху, когда национальная самоидентификация осуществлялась прежде всего по конфессиональному признаку, «национальная конфессия» и ее представители не могли не казаться основными носителями национальной культуры. Поэтому неудивительно, что именно православные храмы стали символами русской жизни в Царстве Польском. Инициированное генерал-губернатором Гурко строительство собора Святого Александра Невского не представляло собой чисто государственный проект: оно сопровождалось широкой кампанией поддержки со стороны местной русской общины, которая помогла преодолеть трудности с финансированием581.

С одной стороны, и связь православной церкви с государством, и важное значение последней для определения собственной идентичности русскими в Варшаве – все это укреплялось антикатолицизмом и антиполонизмом данной церкви. С другой стороны, русофобия, характерная для широких кругов польского населения, тоже этому способствовала. Ведь в условиях такого зеркального недоверия и взаимной чужести, презрения и открытой враждебности усиливалась не только изоляция российской среды, но и ее фиксация на государственных и церковных инстанциях как на силах, способных дать ей защиту. Владимир Михневич очень наглядно описывает эту взаимную антипатию в своем рассказе о путешествии в Царство Польское в 1881 году: враждебные взгляды польской среды и миссионерское рвение «русификаторов» встречались и постоянно укрепляли друг друга во взаимных предрассудках и антипатиях. Те из русских, кто не посвящал себя «миссии русификации», по словам Михневича, не выдерживали долгого пребывания в Привислинском крае, поскольку польское общество всюду и всегда их отталкивало. Оставались лишь «фанатики», которые охотно шли в бой за «русское дело», но достаточно часто отличались невысокими моральными качествами. Хорошей основой для ассимилирующего воздействия русского общества на польское окружение это, как сухо отмечал Михневич, назвать нельзя582. Наоборот, среди русских была велика озабоченность якобы сильным аккультурационным давлением со стороны поляков и губительным его воздействием на давно проживающих в Привислинском крае русских. И здесь государство представлялось им гарантом их культурной идентичности, так как охраняло маленький «русский элемент» от принудительной ассимиляции превосходящими силами поляков и агрессивного католицизма583.

В этой ментальности «осажденной крепости» центральную роль играла память о польском восстании. «Мятеж» и «заговоры» поляков относились к числу самых важных «мест памяти» русской общины в Варшаве. Первые же русскоязычные публикации, вышедшие там, были посвящены этой теме. Так, Николай Берг в своей монографии описал польскую традицию повстанчества как продукт «политического романтизма», якобы характерного для польской культуры. Здесь был создан топос романтично-горячего, легковозбудимого и лихорадочно действующего поляка, который не останавливается перед действиями исподтишка, подлостями и даже перед убийством из‐за угла, принципиально движим ненавистью ко «всему русскому» и отличается неверностью и неблагодарностью по отношению к милостивому царю584.

Эти антипольские стереотипы подогревались влиятельным московским журналистом Михаилом Катковым, который своими публицистическими тирадами распалял российскую общественность585. Рецепция катковской газеты «Московские ведомости» в Варшаве была интенсивной, равно как и взаимодействие с русской общественностью в Вильне, чьи публикации характеризовались столь же ярко выраженной антипольской направленностью. Поэтому такого рода печатная продукция входила в стандартный репертуар Варшавской библиотеки для чтения. Здесь, несомненно, можно говорить о существовании трансрегиональной русской публичной сферы, деятели которой взаимно укрепляли друг друга в убеждении, что поляк коварен и опасен. «Поляк» стало в те времена расхожим бранным словом, которое – даже без всякой связи с «польским вопросом» – использовали для обличения неподобающего поведения.

Такая полонофобия, усиленная ощущением угрозы, вызванным местными обстоятельствами, способствовала самоизоляции варшавских русских. Поэтому даже самые ранние формы их общественной жизни уже указывают на то, что русская община стремилась создать своего рода параллельную вселенную, в изолированных пространствах которой ее культурная идентичность была бы защищена от враждебной среды. Большинство основанных в то время русских клубов и ассоциаций представляло собой русские альтернативы существующим польским организациям. Так же как и в других районах Российской империи, в Варшаве существовало по нескольку однотипных ассоциаций, строго разделяемых по национально-конфессиональному признаку – русские православные, польские католические, еврейские и протестантские: четыре крупных благотворительных и три музыкальных общества, а также три велосипедных клуба. Русские жили в Варшаве, как отмечал Михневич, своей колонией, которую старались сделать как можно более самодостаточной586. Поскольку польская сторона не ощущала потребности в более тесном контакте с русскими жителями города сверх пределов необходимого сотрудничества с административными ведомствами, то и границы, разделявшие национально-конфессиональные группы, в эти ранние годы были весьма заметны. И поляки, и русские по молчаливому согласию предпринимали усилия к тому, чтобы их общины оставались четко отделенными друг от друга.

В 1880–1890‐е годы русская культурная жизнь в Варшаве стала значительно динамичнее; нередко этот период называют также «золотыми годами». Под эгидой генерал-губернатора Гурко и попечителя учебного округа Апухтина «русский элемент» в мегаполисе на Висле значительно окреп, в первую очередь количественно: численность православных и русскоязычных горожан заметно возросла. Если по статистике 1882 года в Варшаве было 12 655 православных, то за последующие десять лет их число выросло вчетверо и достигло 49 997 человек. По данным переписи 1897 года, более 7% жителей города были русскоязычными. Такой автор, как Алексей Сидоров, заявлявший о своей приверженности «русскому делу» в Привислинском крае, мог с удовлетворением оглянуться на минувшие два десятилетия: в своем обзоре, опубликованном в 1899 году, он с удовлетворением отметил, что с 1864 года доля русских в городском населении выросла более чем на 30% и в целом мегаполис на Висле стал гораздо менее «типично польским» – поляки теперь составляют лишь чуть больше половины его жителей. Сидоров не оставил никаких сомнений в том, что ожидал и приветствовал бы дальнейшую утрату городом «характерных польских черт»587.

В последующие годы, по российским источникам, абсолютная численность русских в Варшаве постоянно насчитывала около 40 тыс. человек, причем доля их в общем населении снизилась после 1900 года, поскольку бóльшая часть мигрантов, переезжавших в стремительно растущий мегаполис, происходила из польской округи или польско-еврейского населения западных губерний. Теперь доля русского населения города колебалась в диапазоне 4–5%. Правда, к этим гражданским лицам надо добавить еще солдат гарнизона, численность которых на рубеже веков тоже составляла 40 тыс., а в связи с революцией 1905 года и ожиданием войны в последующие годы даже была доведена до 65 тыс. человек (1907). В большинстве своем русские, офицеры и нижние чины, несомненно, делали «русский элемент» в Варшаве более заметным, хотя мало участвовали в общественной жизни русской общины.

Уже одно это количественное разрастание русской колонии принесло с собой ощутимое оживление ее культурной жизни. Это было связано еще и с тем, что начиная с 1880‐х годов изменился состав русского населения. Хотя доминирование чиновников и военных сохранялось и в последующие годы, все же возросла доля русских, работавших и по крайней мере временно проживавших в Варшаве в качестве предпринимателей, служащих или представителей свободных профессий. Оживление русского культурного ландшафта было заметно во многих областях. Во-первых, плотнее стала сеть организаций, подчеркнуто позиционирующих себя как русские; во-вторых, существующие организации активизировали свою деятельность. Несомненно, такие окологосударственные масштабные события, как приемы у генерал-губернатора, визиты монарха или других членов царской семьи и юбилеи дома Романовых, по-прежнему были для русской среды самыми важными588. Но палитра культурной жизни помимо административных и автократических инициатив стала все же заметно шире. Например, Николай Лохов в 1906 году создал Русский варшавский литературно-научный кружок, а любители театра стали встречаться на собраниях Русского музыкально-драматического общества и Русского кружка любителей сценического искусства. В сфере спорта и досуга тоже стали возникать русские ассоциации. С 1890‐х годов в Варшаве существовали русские велосипедный, конный и яхтклуб, а с 1909 года – Атлетическое общество. Варшавская 1-я мужская гимназия, которая располагалась в бывшем дворце Сташица, демонстративно перестроенном в «русском» стиле, стала местом, где активно культивировалась русская культура. Учащиеся ее сделались основной целевой аудиторией для русских активистов народного образования, но и сами вносили вклад в русскую общественную жизнь в Варшаве – спектаклями и прочими мероприятиями589.

Существовавшие уже давно организации, такие как Русское собрание, Общество истории, филологии и права или Русское благотворительное общество, с 1880‐х годов значительно активизировали свою образовательную и культурную работу. Особенно Русское собрание в этот период вполне успешно компенсировало слабые стороны русской общественной жизни в Царстве Польском за счет культурного импорта из Москвы или Санкт-Петербурга: например, арендовало помещения для выставок русского искусства или для концертных вечеров с участием гастролирующих столичных певцов. В Варшаве прошла выставка передвижников, а сцены государственных театров стали активнее использоваться для проведения гастролей театральных трупп, музыкантов или оркестров из Центральной России. В 1892 году даже сам П. И. Чайковский дирижировал исполнением собственных произведений на концерте в Варшаве. Такие культурные мероприятия позволяли иногда преодолевать разделение между русским и польским обществом. Например, когда в 1895 году в Варшавской опере выступал детский хор московского Большого театра, в восторге были как русские слушатели, так и польские оркестранты. Последние прервали свою игру и аплодировали хору590.

Весьма оживился в эпоху fin de siècle русскоязычный книжный рынок в Варшаве. Не только количество русских книжных магазинов и библиотек увеличилось, но и ассортимент наименований русских книг, выпущенных в столице Царства Польского, значительно расширился. Одной из важных тем местного литературного творчества на рубеже веков был генезис «русской Варшавы». В рефлексии по поводу собственной истории и в подчеркивании своего длительного, уже почти столетнего существования русская община искала подтверждения своему статусу, который все чаще и решительнее ставился под вопрос: хотя представители местной русской мысли и могли похвастаться численным ростом своей колонии, уже невозможно было закрывать глаза на то, что с 1890‐х годов в польском обществе появились новые течения, которые вновь принципиально подвергали сомнению российское владычество и, следовательно, присутствие русских в Царстве Польском. Таким образом, имел место зеркальный процесс: параллельно с программными текстами польских социалистических и национал-демократических кругов и партий, включающими требования суверенитета Польши, с русской стороны расцвела литература, в которой предметом полемики стал «польский вопрос» и доминирование русского элемента в Привислинском крае. Отчасти можно обнаружить прямую коммуникацию между контрагентами внутри этого конфликтного сообщества, когда в публицистической схватке цитата из сочинения противника превращалась в стилистический инструмент собственной аргументации591.

В этом отношении те перемены, которые принесли с собой Конституция 1906 года и связанные с ней свободы прессы и собраний, также ускорили развитие общественной жизни в Царстве Польском. Соответственно, и структура организаций русской общины стала более дифференцированной. Так, в 1905 году было подано ходатайство генерал-губернатору о дозволении создать Варшавское отделение Русского собрания, а в 1906‐м – учреждено консервативное Русское общество в Варшаве, основанное на началах 17 октября как альтернатива давно существовавшему Русскому клубу592. Созданное в конце концов профессором истории Императорского университета в Варшаве, Дмитрием Цветаевым, местное отделение Русского собрания в последующие годы быстро превратилось в одну из самых влиятельных русских ассоциаций в мегаполисе и во второе по величине местное отделение Русского собрания, насчитывая почти 800 членов.

Русскую общину в Варшаве стали все больше раздирать политические разногласия. Нарастающую дифференциацию мнений отражает и расширение спектра местных русских газет. Если выходившее с 1910 по 1912 год «Варшавское слово» представляло либеральную позицию и сочувствовало кадетам, то основанный в 1906 году «Варшавский вестник» был рупором русского националистического лагеря. Выборы в Государственную думу 1906–1912 годов также способствовали формированию партийных группировок в русском лагере и внесли существенный вклад в формирование русской политической публичной сферы. В особенности же введенная в 1907 году отдельная избирательная курия для русского населения Варшавы создала «привилегированные» условия для политической деятельности: из двух депутатов, которых направляла в Думу Варшава, один определялся исключительно выборами в этой курии. Отчасти в Привислинском крае воспроизводились политические организации, существовавшие внутри России, отчасти же возникали совершенно самостоятельные, варшавские образования, которые можно объяснить только в контексте особого положения польских провинций. Так, националистическое Русское общество в Варшаве уже в своем учредительном манифесте говорило в первую очередь о специфических проблемах, которые нужно было решать именно в польских провинциях. Агрессивная полонофобия была характерна не только для первого кандидата от этой фракции, филолога-классика Сергея Алексеева: ею полны и позднейшие программные заявления данной партии, выдвинутые на думских выборах после 1907 года. Победившая в двух последних выборах, эта партия была специфическим локальным феноменом, и ограниченность ее программы и электората местными рамками отражала одновременно и крайнюю сосредоточенность русской общины в Варшаве на самой себе593.

В целом процессы в общественной жизни, происходившие начиная с 1890‐х годов, не положили конец изоляции русской общины в польско-еврейском городе. Если что-то и изменилось, то, наоборот, именно политизация общественной жизни в период парламентаризма усугубила русско-польскую конфронтацию, особенно в сфере культуры. Бесспорно, контактов между растущим русским населением, поляками и евреями во многих областях стало больше. Некоторые из описанных выше видов взаимодействия, обусловленных процессами модернизации города, затрагивали и русских жителей Варшавы. Помимо деловой сферы, в быту, тоже имели место разнообразные контакты между мирами приезжих и местных жителей: некоторые документы свидетельствуют об оживленном пересечении границы между ними в обоих направлениях594.

Если говорить о культурной жизни мегаполиса на Висле, то гегемония поляков в этой области была полной и повсеместной. Филармония, театр, кинематограф – во главе всех этих культурных учреждений стояли поляки, и даже в государственных театрах большинство представлений шло на польском языке. Однако поход в концерт или в кино не обязательно означал непосредственный контакт с польской культурой, так как в Варшаве играли европейский репертуар и показывали европейские фильмы, а билеты печатались с одной стороны на польском, с другой – на русском языке. Тем не менее такие документы, как, например, дневник Аполлона Бенкевича, свидетельствуют о том, что это повседневное взаимодействие с польской средой воспринималось как нечто нормальное595. Помощник прокурора Варшавского окружного суда жил и работал в Варшаве несколько десятилетий. Его дневник – собрание семейных воспоминаний и личных зарисовок жизни города – золотое дно для историка, интересующегося повседневной жизнью русского православного чиновника в Варшаве в первые годы XX столетия. Контакты Бенкевича с окружающими были самыми разнообразными, и отношение к полякам у него сложилось в результате не особенно благосклонное, но повседневное взаимодействие, как оно отразилось в дневнике, было бесконфликтным.

Те блокноты, в которых Бенкевич делал свои ежедневные записи, сами по себе отражают переплетение культур. Чиновник использовал польский конторский календарь (Dziennik dla kantorów), поэтому даты и праздники в нем были указаны по григорианскому календарю. Однако Бенкевич, православный русский, в своем восприятии времени ориентировался на «старый стиль»: даты в блокнотах он использовал в соответствии с юлианским календарем и начинал каждый раз с православного Нового года. Но так как он одновременно записывал и события «нового стиля», получилась путаница в датировках. Поэтому на первой странице календаря за 1 января 1902 года он к словам «Новый год» приписал «по старому стилю», а на странице за 19 декабря того же года написал: «Новый год – по новому стилю». Слово же «Пасха» на польском языке он либо игнорировал, либо зачеркивал596.

Этот беспорядок с датами есть нечто гораздо большее, нежели просто забава человека в приватном блокноте-календаре. Ведь несовпадение православных и католических праздников приводило к тому, что православный русский регулярно вынужден был подчиняться католическому ритму жизни города. Так, 11 декабря 1907 года Бенкевич записал, что в этот день было Рождество по новому стилю и для православных этот и последующие два дня тоже были нерабочими597. А годом позже 12 декабря он писал, что все магазины были закрыты и даже трамваи не ходили – город был полумертвый598. Даже 1 мая – день демонстраций социалистических движений – в период после революции 1905 года принуждал Бенкевича мириться с польским порядком исчисления времени, и 18 апреля (1 мая по новому стилю) 1907 года в дневнике появилась запись о том, что на дворе был «рабочий праздник», столкновений с применением насилия не было, но трамваи и извозчики не ездили и большая часть магазинов была закрыта599. Таким образом, тип календаря и городской ритм польско-католической Варшавы оказывали непосредственное влияние на повседневную жизнь русского чиновника.

Многочисленные свидетельства о контактах с польской социальной средой мы находим и в других записях Аполлона Бенкевича. Например, поляки регулярно бывали в списках гостей, которых он и его жена Мария приглашали на свои журфиксы – на так называемые вторники. С другой стороны, самого автора дневника регулярно приглашали к себе в гости польские коллеги и знакомые. Свои описания повседневной жизни Бенкевич постоянно сдабривал цитатами на польском языке600. Здесь, как и в иных местах дневника, можно наглядно увидеть, что он воспринимал «поляков» как «других», с которыми, однако, в повседневной жизни часто и, как правило, бесконфликтно имел дело.

Это отразилось и в восприятии городского пространства. Благодаря страсти Бенкевича к коллекционированию открыток и фотографий с видами городов его личный архив служит как бы каталогом тех точек в Варшаве, которые он считал достойными внимания. В нем мы находим пеструю смесь из русских достопримечательностей, таких как Свято-Троицкий собор и церковь Литовского полка или Императорский университет, с одной стороны, и польских, таких как колонна Сигизмунда, памятники Копернику и Мицкевичу, – с другой. Еврейская Варшава тоже нашла себе место в этом частном фотоархиве – она представлена видом Большой синагоги на улице Тломацке601. Таким образом, взгляд Бенкевича на Варшаву характеризовался не четким разделением национально-конфессиональных сфер, а всеохватностью.

Дневник Бенкевича является редким исключением, потому что русские чиновники в Царстве Польском не отличались особенно активным писанием дневников или мемуаров. Однако надо полагать, что многие из русских чиновников – которые зачастую удивительно долго служили в Привислинском крае, и в частности в Варшаве, – существовали в очень похожей обстановке повседневного взаимодействия с польским и – в значительно меньшей мере – еврейским окружением. Уже один тот факт, что многие русские чиновники прослужили в Царстве Польском более десяти лет, может свидетельствовать о том, что они не совсем против своей воли обосновались в этой контактной зоне. Некоторые из них настолько прижились в Привислинском крае, что пожелали даже покоиться здесь и после смерти. Не только президент города Варшавы Сократ Старынкевич, умерший в 1902 году, завещал похоронить себя в Царстве Польском, но и многие другие, менее известные чиновники. Православное кладбище у ворот Варшавы с годами превратилось в галерею предков местной русской общины. О том, что длительное пребывание русских чиновников в польских губерниях обусловливалось не только особыми привилегиями, которые, несомненно, были связаны со службой в крае, уже говорилось: премиальные выплаты не были достаточно высоки, чтобы компенсировать стремительный рост стоимости жизни в Царстве Польском, и особенно в дорогом мегаполисе на Висле602. Несомненно, имелись и другие причины, по которым жизнь на западной окраине империи представлялась многим как минимум терпимой, а то и привлекательной.

Важным фактором, надолго привязывавшим представителей русского административного аппарата к месту их службы, были семейные связи. Многие русские чиновники, прибывавшие на службу в Царство Польское, впоследствии женились на польках. Такие браки вели к тому, что граница, разделявшая русскую и польскую Варшавы, нарушалась603. Брак с католичкой, несомненно, подразумевал, что православному мужу придется более интенсивно общаться с нерусским социальным окружением. Часто такие супруги сталкивались с отвержением и открытой дискриминацией, причем со стороны обоих конфессиональных лагерей. Например, губернатор плоцкий и петроковский Константин Миллер и его жена-католичка, дворянка Александра Концевич, страдали от нападок как с католической, так и с православной стороны. Например, Миллеру приходилось выслушивать от своих единоверцев упреки в том, что он в своем аппарате покровительствует полякам и вредит «русскому делу»604. Католическая же общественность отвергала Миллера как государственного чиновника и называла его мучителем поляков. На протяжении его почти пятидесятилетней службы в Царстве Польском супруги вели все более уединенную жизнь и избегали общества, независимо от вероисповедания605. Это может свидетельствовать о том, насколько трудна была семейная жизнь людей, которые решились шагнуть через границу между конфессиональными общинами.

С течением времени враждебность общества в отношении тех, кто не соблюдал данную границу, только усиливалась. Об этом говорит, например, эволюция образа «польки», как его рисовали лидеры общественного мнения, выступавшие за то, чтобы православный мир существовал отгороженно от остальных: топос «польской красавицы» отступил на второе место, а жена-полька в браке с православным русским в конце XIX века стала все больше и больше представляться серьезной опасностью для русского и православного характера семьи. В качестве особо опасной угрозы описывалась скрытая, почти не замечаемая мужем полонизация ею их общих православных детей. Мать-полька, как утверждалось, передает им со своим молоком ненависть ко всему русскому606. Требовали даже, если православный отец умирал рано, принудительно помещать наполовину осиротевших детей в государственные приюты – чтобы вывести их из-под пагубного влияния матери-польки607. В этих негативных образах польской жены давний топос польской женщины как пламенной патриотки сплавлялся с нарастающей тревогой по поводу нежелательной ассимиляции русских жителей Привислинского края. Целью пропагандистов изоляционистского дискурса был четкий апартеид конфессиональных и этнических общин, а не установление контакта между ними и тем более не их смешение.

Тот факт, что в начале XX столетия к межрелигиозным и межнациональным союзам стали относиться еще более враждебно, свидетельствует о том, как далеко продвинулась самоизоляция значительной части русской общины в Варшаве. Это, конечно, касается прежде всего националистических кругов, которые считали себя «истинно русскими людьми», а все контакты с поляками клеймили как измену «русскому делу». Логическим следствием такой позиции являлось то, что в националистическом Русском обществе этническая принадлежность была уже в уставе прописана как решающий критерий для включения или исключения человека: согласно параграфу III статьи 5 Общество принимало в свои ряды людей «независимо от пола, звания и состояния», но подать заявку на членство мог только «полноправный русский»608. Одновременно это был демонстративный акт, которым основатели Общества – П. А. Федерс и С. Н. Алексеев – показывали, как они намереваются организовывать общественную жизнь в Привислинском крае в целом: они планировали создавать четко сегрегированные по национальностям пространства при привилегированном положении русских.

Но и за пределами этой националистической среды многие варшавские русские предпочитали жизнь внутри своей общины и не стремились к интенсивным контактам с польско-еврейским большинством населения города. Вести такую замкнутую жизнь стало легче благодаря значительному росту численности русской колонии начиная с 1890‐х годов. Когда она достигла примерно 40 тыс. человек, стало легче организовать свой быт так, чтобы оставаться практически все время в однородно-русском пространстве.

Количественный рост русской колонии в конце XIX века способствовал значительному оживлению русскоязычного культурного рынка Варшавы. С начала нового столетия появилось множество книг, журналов, календарей и путеводителей, написанных или издаваемых местными русскими жителями. Эти новые публикации внесли значительный вклад в то, что авторы и читатели составляли единое представление о специфически русской православной топографии города и все более иерархизировали городское пространство мегаполиса на Висле. Соответственно, эти публикации были зачастую красноречивыми свидетельствами прогрессирующей этнической самоизоляции. Примером такого документа может служить «Варшавский русский календарь»609. В 1903 году издатели вывели на местный рынок этот продукт, заявленный как «русский». Он представлял собой пеструю смесь адресной книги и программных текстов о присутствии русских в Привислинском крае, так что вряд ли можно было надеяться, что он найдет себе покупателей за пределами местной русской общины. Таким образом, данный календарь был одновременно и отражением дифференцированной общественной жизни «русского элемента», и выражением морального самоутверждения этой колонии: в нем адреса русских ассоциаций и фирм располагались непосредственно рядом с заметками о «событиях русской жизни» или об «оживлении русской общественной жизни в Варшаве». Подобные календари были в одно и то же время продуктами имперской колонии и резонаторами, усилителями, через которые она говорила сама с собой, все более изолируясь от окружающего мира. По степени самозамкнутости и латентно агрессивной идейной направленности эти календари заметно отличались от своих предшественников, таких как «Варшавский календарь», которые представляли собой прежде всего информационные брошюры, не содержавшие никаких заявлений о якобы «русском характере» города или страны, где они выходят610.

О том, что в разрастающейся и все более уверенной в себе параллельной вселенной русской Варшавы вполне можно было устроиться с полным душевным комфортом, свидетельствовали и русскоязычные путеводители той эпохи. Таких руководств для гостей города стало все больше публиковаться в Варшаве на рубеже веков – они удовлетворяли возросший спрос со стороны коммивояжеров, студентов и отпускников, во все возрастающем количестве устремлявшихся в столицу Царства Польского. В большинстве случаев авторами и издателями этих руководств выступали местные русские жители611, рисовавшие в них такой портрет города, который отражал топографическую иерархию именно русской Варшавы, тогда как польский характер мегаполиса оказывался в значительной мере скрыт, еврейский же – скрыт почти полностью. Панорама представленных зданий, площадей или памятников была идентична почти во всех изданиях – это свидетельствует о том, что русская топография Варшавы уже представляла собой прочно сложившуюся «ментальную карту».

В качестве мест, достойных особого внимания, путешественнику подавались прежде всего присутственные здания, православные церкви и русские памятники. Королевский замок как резиденция генерал-губернатора, дворец наместника как резиденция его канцелярии, дворцовый комплекс на Саксонской площади, занятый штабом Варшавского военного округа, ратуша как место деятельности президента города и обер-полицмейстера, а также дворец в Лазенках, используемый царем во время визитов в Варшаву, репрезентировали центры светской власти. С ними соседствовали описания православных церквей, таких как Свято-Троицкий собор, строящийся Александро-Невский или церковь Марии Магдалины на правом берегу Вислы, в Праге.

Эта панорама дополнялась русской мужской гимназией во дворце Сташица, который в начале 1890‐х годов был подвергнут дорогостоящей реконструкции, как уже упоминалось, в «русском» стиле. Центральные улицы, на которые направлял фланера путеводитель, были обозначены русскими названиями: Владимирская, Александровская, Константиновская, графа Коцебу, Александровский мост и Александровский сад, названный в честь Александра I. Новый Свят путеводители расхваливали прежде всего за его русские книжные магазины и русские клубы или за то, что он напоминал родные улицы Внутренней России: в одном из путеводителей он был назван «местным Невским проспектом»612.

В символической топографии, с которой знакомили гостей города эти описания Варшавы, доминировала русско-имперская тематика. Так, в качестве мест, достойных посещения, прежде всего упоминались памятник князю Паскевичу – царскому генералу и наместнику – или обелиск в честь тех павших в 1830–1831 годах жителей края, что были верны царю, а также бюсты Екатерины II и Александра I. То же самое касалось и городских кладбищ: путешественника направляли на крошечное православное кладбище на западной окраине Варшавы, в то время как католическое Повонзковское кладбище с его роскошными семейными склепами едва упоминалось613.

Путеводители представляли площади, здания и памятники, с которыми русские авторы себя идентифицировали, и этот принцип не нарушался тем, что сюда же бывали включены и некоторые места, обозначенные как польские: в то время как большое еврейское население Варшавы эта литература почти полностью скрывала от взора читателя, несколько заметных польских культурных объектов вполне могли быть интегрированы в портрет города. Особенно рекомендовались для посещения Старый город вокруг Старого рынка, Уяздовские аллеи, оперный театр или колонна Сигизмунда, памятник Копернику, а после 1897 года – также статуя Адама Мицкевича. Эти упоминания точек польской культуры в Варшаве не меняли фундаментальной топографической иерархии. Так, в путеводителе Николая Акаемова, вышедшем в 1902 году, главное место на фотографии Уяздовского публичного парка занимали купола в древнерусском стиле, принадлежащие располагавшейся по соседству православной церкви Литовского лейб-гвардии полка614. Иерархизация была осуществлена и при сравнении «старых» и «новых» районов города. Например, в путеводителе подчеркивался контраст между двумя районами: один, населенный в основном русскими, – между Иерусалимскими аллеями и улицей Мокотовской; другой – Старый город. Первый характеризовался, согласно Акаемову, широкими, прямыми улицами с представительными зданиями; здесь жило множество русских, ценивших порядок, хороший воздух и комфортабельные жилища. Последний же, наоборот, отличался своими узкими извилистыми улочками; дворы там грязные, подчеркивал автор путеводителя, а вредные миазмы, тесные темные коридоры и переполненные квартиры, в которых обитает по нескольку семей, создают нездоровые условия жизни в этом районе615. То был мир Других – католиков и евреев, ассоциируемый с грязью, нечистотами и зловонием.

Показательно в этой связи и то, что ни в одном из путеводителей не содержится более или менее подробного описания самого роскошного бульвара Варшавы, каким на рубеже веков была улица Маршалковская. Она не соответствовала тому образу города, который стремились представить гостям столицы Привислинского края авторы путеводителей, – образу города, чья история, может быть, и была польской, но современность – принадлежала русским. Такой образ был плодом сужения угла обзора, которое сознательно осуществлялось местной русской общиной. Это становится особенно очевидно при сравнении путеводителей, опубликованных в Варшаве, с описанием того же самого города, но выполненным человеком, смотревшим на него извне. В 1907 году было опубликовано русское издание путеводителя из знаменитой германской серии «Бедекер», посвященного городу на Висле. Автором его был широко известный путешественник и очеркист Григорий Москвич. Он изобразил Варшаву совсем иначе: маршруты предлагаемых им прогулок проходили по всем районам города. Москвич описал множество его польских или еврейских мест и зданий, не выстраивая отчетливой их иерархии. Наоборот, он неоднократно подчеркивал, что самое захватывающее в Варшаве – это именно не русский, а скорее «европейский» ее характер. В глазах этого журналиста, прибывшего в Варшаву из Пятигорска, ее характерными особенностями были национальная и конфессиональная пестрота и «западный» дух. От доминирования же «русского элемента» в портрете мегаполиса, нарисованном Москвичом, осталось немного616.

Однако для патриотически настроенных поляков этот «Бедекер», был тем не менее провокацией, потому что в нем Варшава, несмотря на всю свою «европейскость», описывалась как бесспорно неотъемлемая часть Российской империи. Это резко контрастировало с тем, как рисовали город польские путеводители того времени: в них подчеркивался именно прежний статус Варшавы в качестве польской столицы, а все самое главное в ней ассоциировалось прежде всего с эпохами до разделов, в то время как связь с российским имперским контекстом была почти полностью скрыта. Так, Станислав Тугутт в своей статье о Саксонской площади основное внимание сосредоточил на истории возведенного Августом II дворца и даже не упомянул названия Александро-Невского собора – стоявшего там же и почти достроенного на момент выхода путеводителя в свет (1912 год). В целом этот путеводитель сообщал мало хорошего о периоде российского господства: только в первые его годы, писал автор, когда Царство Польское еще было в значительной степени автономно, строились здания, которые «на нашей почве могут показаться несколько искусственными и неуклюжими, однако нельзя не признать, что им присущи весомость и монументальность». Ни о чем подобном в период после Январского восстания, к сожалению, не было и речи, продолжал Тугутт: теперь в Варшаве преобладают «некрасивые дома, банальные общественные здания и бесцветные, невыразительные церкви»617. С такой точки зрения Варшава под русским владычеством могла быть описана только как история упадка; имперский контекст либо оставался неназванным, либо упоминался в связи с исключительно негативным его влиянием. Часть городского мира Варшавы, населенная русскими и православными людьми, в этом путеводителе оставалась просто скрытой от глаз читателя618.

Конечно, русская Варшава существовала в жизни и в представлениях независимо от того, что прибывший из России журналист или местные поляки видели ее по-другому. Для местной общины вселенная русской Варшавы была, вне всякого сомнения, реальностью. Ее почти полная ментальная изоляция от польской и еврейской Варшавы в значительной мере сглаживалась сильной этнической и социально-пространственной сегрегацией рабочих и жилых кварталов вообще. Ведь большинство русских жили и работали в относительно четко ограниченных районах, где «русский элемент» действительно был представлен сильнее, чем где-либо еще. Так, основные государственные учреждения, в которых они несли службу, были сосредоточены всего лишь на нескольких улицах в центре города.

Здесь, в древнем Королевском замке, находились резиденция и служебный кабинет генерал-губернатора; здесь располагались Варшавская судебная палата и Свято-Троицкий собор – на площади Красиньских (plac Krasińskich); здесь, на Медовой улице (ulica Miodowa), жил варшавский губернатор – в непосредственной близости от типографии обер-полицмейстера, от Варшавского цензурного комитета и бывшего униатского монастыря. На перпендикулярной Сенаторской улице (ulica Senatorska) был вход в ратушу, где проживал обер-полицмейстер, а в том же здании со стороны Театральной площади – президент города. Штаб Варшавского военного округа располагался в непосредственной близости от ратуши, в бывшем королевском дворце на Саксонской площади, где обелиск напоминал о воинах, падших в войне 1830–1831 годов, и где начиная с 1894 года строился Александро-Невский собор. Неподалеку, на улице Краковское Предместье, в бывшем дворце наместника, где перед воротами стоял памятник князю Паскевичу, находились канцелярия генерал-губернатора и служебный кабинет варшавского губернатора. Чуть южнее размещался образовательный центр русской Варшавы: Императорский университет, резиденция куратора, 1-я мужская гимназия во дворце Сташица и русский книжный магазин теснились на пятачке, имевшем чуть более 200 метров в длину и менее 150 – в ширину. В нескольких шагах еще дальше к югу, в здании бывшего дворца Замойских, располагалось Русское собрание с его актовыми, концертными и клубными залами. Таким образом, подавляющее большинство имперских ведомств, где служили российские чиновники, находилось на узкой полоске в центральной части города – размером чуть более километра в длину и шириной всего 500 метров.

Квартиры наиболее состоятельных русских семейств располагались так же концентрированно. Как свидетельствуют переписи магистрата и списки избирателей времен думских выборов, подавляющее большинство русских жило в квартале к югу от Иерусалимских аллей. Источники показывают нам внутреннюю структуру этого квартала, которая ориентировалась не столько на социальные, сколько на этноконфессиональные характеристики: улица Маршалковская считалась «бульваром поляков», и русские жильцы предпочитали не снимать квартир ни на ней, ни в выходивших на нее переулках. Они селились скорее поблизости от православной церкви Архангела Михаила (церкви Литовского лейб-гвардии полка), особенно много их жило на улицах Мокотовской (ulica Mokotowska) и Пенкной (ulica Piękna)619.

В отличие от богачей, живших в центре, все возраставшее число русских рабочих и мелких служащих обитало на правом берегу Вислы: предместье Прага считалось не только воровским районом, но и средоточием русских низов. В этом отдаленном, запущенном районе возникла довольно активная русская жизнь, имевшая в церкви Святой Марии Магдалины свой духовный центр, а в Народном театре – культурный. Несмотря на общую этническую принадлежность, дистанция, отделявшая русское население предместья от имперской элиты, жившей на другой стороне реки, была огромной, хотя некоторые политические деятели во времена парламентаризма и пытались наладить отношения между русскими обитателями двух берегов Вислы поверх сословных границ620.

В двойной изоляции пребывали контингенты царской армии, дислоцированные в Варшаве. Регламент их повседневной жизни – по крайней мере, у нижних чинов – ограничивал контакты с гражданским населением. Кроме того, бóльшая часть из этих примерно 40 тыс. мужчин жила в огороженных казармах на севере и юге города или в одном из девятнадцати фортов на городской периферии. В особенности Александровская цитадель, расположенная в северной части Варшавы, была городом в городе: в ней имелись церковь, пекарня, театральный зал и, конечно же, собственная тюрьма. Военные постройки на Мокотовском поле также представляли собой изолированную территорию на окраине Варшавы. Однако полная изоляция военнослужащих от гражданского населения в Российской империи никогда не была достигнута: при перемещениях войск солдаты нередко размещались на постой в частных домах621.

В целом можно сказать, что изоляционистское структурирование жилого пространства способствовало сегрегации городского населения по этническому признаку. Оно превратило Варшаву – по крайней мере, на взгляд русских – в «двойной город», в котором апартеид наций и конфессий стал реальностью повседневной жизни. Проживающие здесь русские, таким образом, демонстрировали паттерн расселения, вполне сопоставимый с сегрегацией в британских или французских колониальных городах. Многочисленные прямые контакты с коренным населением, без которых не могли обойтись и русские жители города на Висле, принципиально ситуации не меняли. И такой человек, как Бенкевич, обитал в этом русском православном жизненном мире, даже притом, что в повседневной жизни у него были контакты с католиками или, реже, с евреями. Большинство русских считали себя «другими» и ориентировались на ценностный и социальный горизонт, значительно отличавшийся от горизонта евреев или поляков.

Центр культурной и символической карты, актуальной для русских жителей польского мегаполиса, находился не в нем, а в столицах Российской империи. Внимание русской общины в Варшаве было сосредоточено на культурных событиях, происходивших в Москве или Петербурге. В этом тоже проявились описанные выше культурные и пространственные иерархии, ведь в такой ориентации на имперские мегаполисы и внутренние районы России выражался отказ русских обитателей Варшавы признать ее в качестве культурно значимого для них контекста. События общественной жизни, имевшие место в далеких столицах, тоже казались им важнее, чем то, что происходило непосредственно вокруг них. Памятник Пушкину в городе на Неве воспринимался ими как «свой», в то время как варшавский памятник Мицкевичу – как «их», т. е. оставался чужим. Неудивительно, что огромная часть русской общины активно участвовала в культурных мероприятиях, демонстрирующих тесную связь между общиной и «коренной Россией». Прежде всего, к таковым относились крупные торжества, которые монарх и его двор после 1903 года устраивали с большой помпой по всей империи, дабы укрепить сплоченность короны, страны и ее верных подданных. Так, годовщины основания Санкт-Петербурга (1903), Полтавской битвы (1909) и Бородинского сражения (1912), а также кульминация этого праздничного цикла – трехсотлетие царствования дома Романовых (1913) – отмечались и в Варшаве622.

Столь же значительными событиями были и поездки царей и членов царской семьи в Привислинский край. Неоднократные визиты Александра II в Варшаву или турне Александра III в 1884 году становились для местной русской общины не только важнейшими поводами выразить верность своему монарху: благодаря символическим привилегиям, которые обеспечивал церемониал приветствия, приезды августейших особ одновременно давали местным русским возможность утвердиться в своем более высоком по сравнению с поляками статусе623. Особенно наглядно последнее значение проявилось при приезде царя летом 1897 года. Когда Николай II на четыре дня должен был прибыть в Варшаву, известие об этом вызвало бурную подготовку в русской общине. Поскольку некоторые польские комментаторы трактовали приезд царя как «переломный момент» в отношениях между правителем и Польшей и говорили о новой «эре примирения», общине было необходимо превратить это событие в грандиозную демонстрацию верности русского православного населения Польши своему императору. Протокол обеспечил русским православным чиновникам и сановникам первое место в церемониалах встречи и изъявления верноподданнических чувств. При проезде царя в карете через город, на приеме в королевском дворце Лазенки, во время многочисленных посещений Николаем местных достопримечательностей – всюду церемониальный порядок определял привилегированное положение не только представителей правительственных ведомств, но и представителей русского православного сообщества. В особенности осмотр царем строительства собора Святого Александра Невского и его визиты в православные сиротские приюты трактовались как символические акты, подчеркивающие первенство русского православного элемента в Привислинском крае. Ту же цель преследовало и прямое указание католическому архиепископу не присутствовать при проезде царя через Варшаву: этим тоже демонстрировался и закреплялся более низкий ранг католицизма и католического клира624. Таким образом, непосредственные встречи с монархом становились ключевыми событиями, с одной стороны, позволявшими продемонстрировать русскую православную гегемонию на западной периферии империи, а с другой – помогавшими русской общине убедиться в сохранении ее прямой связи с имперским центром.

Ту же цель преследовала культурная деятельность в рамках варшавской русской общины, целенаправленно привязываемая к культурной жизни в отдаленных столицах России: все, что занимало общественность в Петербурге и Москве, должно было доходить и до периферийного мегаполиса на Висле. Например, здесь проводился сбор средств для того, чтобы и варшавская русская община внесла вклад в установку планируемых памятников Пушкину и Менделееву в Петербурге625. Русские варшавяне считали себя носителями имперской – понимаемой как преимущественно русская – культуры, чье превосходство нужно было продемонстрировать и населению Варшавы. Так они занимались конструированием культурных иерархий, рассчитанным прежде всего на польское население. Восславляя «величие» таких литераторов, как Пушкин, или таких ученых, как Менделеев, они подчеркивали превосходство русской культуры и науки. Послание было однозначным: Россия и русские не только превосходят Польшу с точки зрения государственной силы и великодержавного имперского могущества, но и идут во главе прогресса в центральных областях высокой европейской культуры. Цель заключалась в том, чтобы позиционировать себя в иерархии народов – членов европейского культурного сообщества.

Тот факт, что такое значение идентификаторов российской культуры приписывалось исключительно внутрироссийским деятелям, отражал в то же самое время и относительную слабость «русского элемента» в Привислинском крае: местная община не породила ни одного «великого сына России». Как бы сильно русские здесь ни убеждали себя, что они являются жителями некой вселенной более высокого класса, нежели та, в которой обитает коренное местное население, все же в повседневной жизни им часто приходилось на опыте убеждаться, что дело обстоит ровно наоборот. Хрестоматийным проявлением этой слабости стал провал проекта Русского народного дома в Варшаве. Иногда случались тяжелые ситуации, когда отсутствие собственных крупных культурных фигур у русских варшавян как бы умножалось на недоразвитость местной инфраструктуры, на которую они так часто жаловались. Когда в 1906 году Русский варшавский литературно-научный кружок собрался, чтобы послушать чтение книги о Пушкине, несколько слушателей упали в обморок из‐за нехватки кислорода, потому что скудный бюджет позволил арендовать лишь небольшую квартиру626. Таким образом, в Варшаве русским любителям Пушкина еще в начале XX века приходилось убеждать самих себя в собственном культурном величии, теснясь в одной душной комнатенке.

В числе немногих институтов, которые зримо и гордо демонстрировали свои притязания на то, чтобы даже посреди Варшавы выступать в качестве носителей высокой культуры, был Императорский университет. Поэтому неудивительно, что «русский университет» и его профессорский состав играли важнейшую роль в жизни русской общины. Одновременно университет был и тем местом, где наиболее ярко проявилась нарастающая политизация и радикализация русской общины после революции 1905 года.

Императорский университет был основан в 1869 году на базе Варшавской главной школы. Она была основным учреждением официальной системы образования в Царстве Польском, поскольку, наряду с Политехническим институтом, являлась единственным в крае высшим учебным заведением. Набор специальностей, преподаваемых в Варшавском университете, изначально ничем не отличал его от остальных учреждений высшего образования в империи: два крупных факультета – медицинский и юридический, а факультеты естественных и гуманитарных наук появились в университете значительно позже. Но по профессорскому и студенческому составу это учреждение обладало очень специфическим профилем. Среди зачисленных студентов до 1905 года большинство составляли католики627. Только в результате революции 1905–1906 годов их доля существенно уменьшилась: отток польских студентов был связан с появлением новых альтернатив на варшавском рынке образования. Что же касается преподавателей, то с момента основания университета здесь преобладали профессора русские и православные. Это относится прежде всего к гуманитарным наукам, представители которых также наиболее активно выступали в публицистических дебатах о задачах и заслугах университета628.

Поэтому в польской критике, равно как и в самоназвании профессоров, варшавская альма-матер именовалась однозначно: «русский университет». Такое название указывало на особый характер данного высшего учебного заведения, выражающийся в преподавании на русском языке, а также в том, что в программах гуманитарных дисциплин предпочтение отдается темам, связанным с Россией. Это нашло отражение даже в структуре историко-филологического факультета: он включал «классическое», «историческое» и «славяно-русское» отделения. Студенты последнего занимались польской литературой и языком лишь попутно, первоочередное же внимание уделялось таким предметам, как история и география России, русская литература. В учебную программу часто включались семинары и лекции по общеславянским темам, таким как развитие и сходство славянских языков и культур. Но и здесь на первом плане стояло значение русского языка и русской культуры в качестве ведущих629.

Все это в решающей степени предопределило восприятие Императорского университета польской общественностью как чужого. Несмотря на то что несколько тысяч польских студентов посещали его и в нем получили образование многие польские врачи и юристы, университет этот в Царстве Польском не любили. Регулярно раздавались требования увеличить долю польского языка, будь то в качестве языка преподавания или в качестве учебного предмета. Возникавшие напряжения раз за разом оборачивались студенческими протестами, бунтами против «русского характера» университета, его руководства и профессуры630. В бурный революционный 1905 год произошла эскалация этих конфликтов. Когда требование расширить присутствие польского языка, польской литературы и истории в преподавании натолкнулось на отказ со стороны царской бюрократии, начался всеобщий студенческий бойкот учебного заведения. Реакцией властей стало закрытие университета на несколько лет. Таким образом, он окончательно превратился в предмет политических споров, которые разворачивались в публичной сфере, где национальный вопрос играл все более важную роль.

Русская профессура и до 1905 года предпринимала усилия для разжигания конфликта с польской стороной. Безусловно, одним из продуктов этой продолжающейся национальной конкуренции и ощущения необходимости оправдать собственную позицию была высокая готовность профессоров, особенно гуманитариев, участвовать в политических дебатах по «польскому вопросу» и составлять целый ряд меморандумов о достижениях и задачах российского образования в Царстве Польском631. В этих публикациях варшавские профессора излагали свои концепции переустройства всей имперской системы, и идеи их были весьма отличны от взглядов их зачастую более либерально настроенных коллег в университетах внутренних районов России. Произведения этих варшавских профессоров характеризовались сильным чувством принадлежности к группе – к академической корпорации. Годы преподавания в Варшаве упоминаются и в позднейших мемуарах как формирующий личность опыт, а сплоченность бывших «варшавян» сохранялась и много времени спустя после окончания срока службы в городе на Висле. Существовала стабильная референтная среда, в которой варшавские профессора, в том числе и бывшие, оказывали друг другу почтение посредством юбилейных сборников, некрологов и кратких биографий, а широкой общественности стремились представить знаменитостей из числа своих коллег632.

Постепенно Императорский университет в Варшаве превратился в центр славяноведения (в широком понимании) и в оплот славянофильской и панславистской мысли. Варшавские профессора, такие как Иван Филевич, поддерживали тесные контакты со славянофильским движением в Москве и Санкт-Петербурге; историки Петр Лавровский, Иосиф Первольф и Александр Яцимирский составили себе репутацию исследованием славянских древностей633. История, культура и обычаи, литература и сравнительное языкознание использовались в качестве элементов для конструирования великой славянской общности. В Варшавском университете было много представителей теории единого праславянского языкового субстрата. Много было и представителей исторической школы права, участвовавшей в конструировании единого «литовско-русского государства» и, таким образом, провозглашавшей восточные области польско-литовской дворянской республики древним российским наследием634. В этом мировоззрении вероисповедание как определяющая черта принадлежности к общности отступало в большей мере на задний план: его по-прежнему исследовали и воспринимали как составную часть культуры, но не рассматривали как самостоятельный, отдельный от культуры критерий идентичности. Скорее, следуя традиции Иоганна Готфрида Гердера, считали, что в фольклоре и быте, т. е. в повседневных обычаях народностей, можно увидеть их подлинный, неискаженный «национальный характер»635.

Этот круг идей подвергся в период революции 1905–1906 годов значительной радикализации, и одновременно часть профессорского состава стала более политизированной. Студенческий бойкот и временное закрытие университета оказались переломным моментом в его истории, причем сразу в нескольких отношениях636. С одной стороны, он теперь и по составу своих студентов действительно сделался «русским университетом». В ответ на националистический тон профессоров польские студенты перестали записываться в этот университет и начали поступать в иные, легализованные во время революции, высшие учебные заведения637. С другой стороны, это имело значительные последствия и для профессоров. Их чужесть по отношению к окружающему городу и обществу усилилась, что, в свою очередь, порождало повышенное чувство общности внутри академической корпорации, а также приводило к требованиям последовательного превращения всего образования в Привислинском крае в национальное. В постреволюционной конфликтной ситуации в этой части империи подобный изоляционизм национальных общин (определяемых по этническому признаку) воспринимался многими членами профессорского состава как единственно разумный вариант.

Тем самым изменилось представление о том порядке, том устройстве империи, к которому следовало бы стремиться. Ряд варшавских профессоров все больше рассматривали Российскую империю как по преимуществу русское дело. Она была домом сконструированного «мы» русских, которые защищали «наше дело» на «наших границах» и представляли себя носителями культуры на перифериях этой империи638. Такое приравнивание империи к русскому этносу было не только позицией радикального меньшинства профессоров, но и предметом широкого консенсуса в русской академической среде Варшавы в целом. Это проявлялось, помимо всего прочего, в тех предвыборных программах, с которыми многочисленные преподаватели Варшавского университета вступали в политическую борьбу в контексте выборов в III и IV Думы. Уже сам факт, что варшавские профессора, за какую бы партию они ни выступали, стали активно участвовать в предвыборной кампании, ясно указывает на высокую степень политизированности, характерную для академической среды мегаполиса на Висле в годы после Первой русской революции. В борьбе за то место в парламенте, которое с 1907 года было зарезервировано для русской избирательной курии в Варшаве, конкурировали несколько профессоров.

Несомненно, среди этих профессоров-политиков были и сторонники либеральных позиций. Например, филолог Александр Погодин в 1907 году пошел на выборы от прогрессистов639. Но гораздо больше представителей Варшавского университета было в партии октябристов. Профессор М. Филиппов в качестве кандидата от нее участвовал в избирательной кампании при активной поддержке со стороны Владимира Есипова, уже упомянутого известного преподавателя, руководителя Варшавского статистического комитета и летописца «русской жизни» в Царстве Польском. Тот в одной из своих предвыборных речей прямо и недвусмысленно дистанцировался от позиций либералов, заявив, что федеративный принцип государственного устройства, за который они выступали, равносилен гибели империи640. На таких же позициях стояли и некоторые другие варшавские преподаватели, такие как Александр Евлахов и Иван Козловский. Первый баллотировался на выборах 1912 года в IV Думу от небольшой группы Национально-либерального центра, второй был выборщиком от 2‐го варшавского избирательного округа641. В центре их кампании стоял лозунг «неделимого государственного единства». Все народы, «вошедшие в состав» Российской империи, должны были, согласно этому лозунгу, окончательно отказаться от последних остатков своей прежней независимости, «обособленности» и «самобытности», а в качестве компенсации получить те же гражданские права и законы, что и русская «сердцевина» империи. Однако все гражданские свободы должны были основываться на «русских национальных началах». Хотя Евлахов и Козловский как представители Национально-либерального центра открыто полемизировали с кандидатом от правых националистов, приравнивание «российского» к «русскому» уже и для них было чем-то само собой разумеющимся.

С националистической точки зрения такая позиция была равнозначна измене Родине. Радикальные представители варшавского избирательного объединения Русского общества низводили империю до роли инструмента, обслуживающего «настоящих русских» и их полонофобию. В накаленном климате Варшавы с ее межнациональными противоречиями этот избирательный альянс тем не менее смог добиться победы, и его кандидат, Сергей Алексеев, был направлен в качестве русского депутата от Варшавы в III и IV Думы. Среди националистов также во множестве встречались профессора варшавских высших учебных заведений. В особенности Платон Кулаковский сделал себе здесь имя, некоторое время он даже числился «рекомендованным автором» в партийной газете Русского общества. В качестве выборщиков сотрудничали с националистическим избирательным объединением и Сергей Вехов, и правовед Александр Блок (отец и тезка поэта)642.

Все они призвали к усиленной русификации: империя принадлежит русским, а не наоборот. Главным лозунгом было «Россия для русских»643. Столь радикальные позиции вели к тому, что мосты между русской и польской общественностью оказывались окончательно сожжены. Это же было предельно ясно продемонстрировано и в тех требованиях, которые предъявляли русские националисты в Царстве Польском к образованию. Требуя «национализации» образования, такие авторы, как Владимир Истомин, понимали под ней строгий апартеид по национальному признаку. Они подчеркивали, что правительство, разумеется, должно поддерживать только русские «национально-патриотические школы»644. В этом радикальном варианте империя принадлежала русским. Соответственно, анонимный автор мог на рубеже веков в полемическом трактате «Почему в Варшаве должен быть русский университет?» потребовать, чтобы императорский университет наконец обрел однозначно «русский характер»645. Только тогда он, как указывал другой анонимный автор, сможет стать двигателем «духовного сближения окраины с центром»646. Всем нерусским, отказывающимся ассимилироваться, здесь в конечном счете была оставлена лишь роль культурных илотов: они должны были в свободных от всякого образования и полностью управляемых армией пространствах служить интересам «русского дела». Близость к колониальному дискурсу эпохи, в котором отношения между периферией и центром открыто определялись как отношения слуги и господина, здесь как нельзя более очевидна.

Таким образом, после революции 1905 года многие русские профессора Варшавы в своих публикациях представляли себя главным образом бойцами на передовой линии войны за выживание, в которой главная задача заключалась в том, чтобы отражать постоянную опасность полонизации. Их тексты демонстрируют ощущения угрозы и изоляции, канализированные в агрессивный героический нарратив о самоотверженной борьбе за «русское дело» на «наших окраинах». Все нерусское интерпретировалось в большей и большей степени как «враждебное империи», а те, кого называли «примиренцами», – люди, выступавшие за компромисс с коренным населением, – быстро получали клеймо предателей народа и Отечества647. То обстоятельство, что после повторного открытия в 1907 году Императорский университет в Варшаве приобрел «русский характер» еще и в смысле этнического состава учащихся, способствовало дальнейшему усилению этой ментальности. В постреволюционной конфликтной ситуации на западном пограничье России многим из русских ученых и преподавателей отождествление «империи» и «русских» казалось единственно логичным выводом из всего случившегося.

Именно в силу радикализма этой позиции значительная часть государственной бюрократии сохраняла критическую дистанцию по отношению к националистическим активистам. Генерал-губернатор Скалон даже активно, хотя и не особенно успешно, пытался ограничить политическое влияние Русского общества648. Ведь «национализация» образования, которой требовали агитаторы из академической среды, в предельном выражении означала, что политическими субъектами империи могут быть только русские. Все более универсалистский национализм, пропагандируемый некоторыми российскими профессорами Варшавского университета, представлял собой полное отрицание всех стратегий интеграции государства, предполагавших сохранение его многонационального характера, и таким образом сам способствовал подрыву основ многонациональной империи. Получалось, что верхушка варшавской русской общественности в лице академической среды гораздо более радикальна, чем те, кто принимает решения в центре монархической власти. У высших должностных лиц Царства Польского имелись все основания проявлять сдержанность по отношению к таким требованиям. Ведь одним из уроков революции 1905 года было то, что остро антагонистические конфликты с коренным населением национальных окраин могут бысто разрастись в фундаментальную угрозу для монархии в целом. В 1900–1914 годах Российская империя пережила столь же фундаментальный, сколь и длительный кризис.

1905 год, несомненно, знаменует фундаментальный перелом в истории Российской империи. Достаточно часто, говоря о свержении самодержавия в 1917 году, исследователи указывали, что события 1905 года были «началом конца». В ретроспективе Первая русская революция предстает генеральной репетицией того свержения царя, которое реально свершилось двенадцать лет спустя649. Даже если критически относиться к такой революционной телеологии, в ключевом характере революции 1905 года нет никаких сомнений, потому что как политическая система Российской империи, так и общество вышли из горнила революционных событий в корне изменившимися. Введение Думы, новое законодательство о печати и организациях, опыт так называемых дней свободы, а также революционного насилия и кровавых репрессий со стороны самодержавия – все это были структурные и ментальные сдвиги, которые сделали Россию после 1905 года существенно иной страной, нежели Россия до революции.

Сказанное в особенной степени относится к Царству Польскому, поскольку в этом регионе революция 1905 года отличалась такой интенсивностью, таким размахом насилия и такой широтой социального охвата, какие вряд ли можно было наблюдать в любой другой из земель, подвластных российскому самодержцу. Достаточно часто Польша оказывалась эпицентром революционных смут, в котором ситуация обострялась раньше, чем во внутренних районах России, и который становился катализатором для конфликтов в других местах650. С учетом застарелых и сложных конфликтных констелляций, сложившихся в Царстве Польском, такой эффект едва ли вызовет удивление. И тем не менее именно на этом примере можно показать динамику революционных процессов и собственную логику эскалации насилия. С одной стороны, революция протекала в Привислинском крае в собственном ритме и на революционной повестке дня стояли местные вопросы. С другой стороны, события в польских губерниях были взаимосвязаны с теми, которые происходили на других перифериях или внутри России, – хотя бы уже в силу того, что самодержавие было вынуждено использовать для умиротворения этой провинции войска, численность которых равнялась почти трети тех сил, что сражались на фронтах Русско-японской войны: если в Маньчжурии никогда не было сосредоточено более миллиона солдат, то в Царстве Польском во время революционной смуты дислоцировалось общим счетом не менее 300 тыс. военнослужащих651. Кроме того, коллапс государственного порядка в западных провинциях, временами почти полный, воодушевлял оппозицию в Европейской России на выдвижение все более радикальных требований. Иногда русские митинги и организации включали польские проблемы в собственную повестку, иногда повстанцы в российских мегаполисах непосредственно ссылались на восстания, происходившие в Польше652. И наоборот: революционные беспорядки внутри России провоцировали эскалацию конфликтов в Царстве Польском, и неоднократно имели место забастовки солидарности, в ходе которых трудовые коллективы предприятий в Польше демонстрировали поддержку союзникам в России. Варшавская всеобщая стачка октября 1905 года, остановившая всю городскую жизнь в мегаполисе на Висле, была начата именно как такая акция солидарности и в дальнейшем своем развитии следовала московским и петербургским примерам. Подобное взаимное влияние придавало событиям на местах дополнительную динамику.

1905 год стал поворотным и для польского общества. Опыт революции не только привел к общей политизации жителей края, но и коренным образом изменил отношения между польскими и еврейскими группами населения653. И не в последнюю очередь самодержавие предстало в ином свете после того, как выяснилось, что угнетающая всех царская власть хотя бы на какое-то время могла пошатнуться. Исследователи справедливо подчеркивали этот аспект. Однако они не обратили достаточного внимания на то, как сильно революция 1905 года повлияла и на взгляды тех, кто непосредственно осуществлял имперское правление, как много она заставила их понять, изменила их базовые представления о том, какими способами надо справляться с неспокойным краем. 1905 год был ключевым годом и для управленческой элиты самодержавной России, и Царство Польское во многом стало для нее опытной лабораторией, где можно было выяснять, как в новой ситуации – в условиях революционных волнений и тех гражданских прав и демократических институтов, что были введены в качестве вынужденных уступок, – можно эффективно и долговременно осуществлять имперское владычество.

Если мы хотим понять действия управленцев в динамичной ситуации революции, то прежде всего следует обратить внимание на все более плотную череду столкновений и восстаний. Ведь не только логика действий революционных сил питалась «динамикой, которая, по сути, проистекает из собственной логики самоподдерживаемых и ширящихся насильственных процессов»654: арсенал мер представителей имперской власти под воздействием революционных событий тоже подвергался ускоренным изменениям. Им тоже пришлось столкнуться с собственной логикой революционной эскалации насилия. Слово «революция» выступает здесь прежде всего как эвфемизм стремительной утраты государством контроля над событиями. Это динамика, подпитываемая волнами насилия, интервалы между которыми сокращаются. Обеспечивают такое ускорение происходящие децентрализованно и неуправляемо столкновения между силами охраны порядка и их противниками. И дело тут не только в том, что использование насилия одной стороной повышает готовность к насилию у другой стороны. Дело прежде всего в том, что с каждой стычкой становится все очевиднее неспособность правящего режима поддерживать порядок. Видя, насколько прогнила государственная власть, ее антагонисты делаются увереннее, и их готовность к дальнейшей эскалации конфликта возрастает. Все больше и больше становится число участников, которые верят в то, что, раз колосс покачнулся, значит, он стоит на глиняных ногах и с помощью насилия его теперь можно будет повалить. И это тоже благоприятствует «собственной динамике несдерживаемого насилия», которая является мотором революций.

Вместе с тем первостепенное внимание в данной главе уделяется и попыткам властей остановить эту динамику. Как реагировали царские чиновники в Царстве Польском на фундаментальный кризис империи? Какие стратегии они использовали для прекращения революционных беспорядков? И какое влияние оказала временная утрата контроля над польскими территориями на иерархии страхов и образы врага, распространенные среди царских чиновников? Ведь революция, помимо всего остального, много чему их научила. В результате революционных потрясений и последствий Манифеста 17 октября люди, которые осуществляли имперскую власть, столкнулись с принципиально изменившимися условиями.

Хотя 1905 год и стал переломным, революция отнюдь не была изолированным событием. Первые сигналы ее приближения имели место задолго до того, как в Кровавое воскресенье 9 января 1905 года началась революционная буря. Уже современники воспринимали 1903–1905 годы как единый период смут, многочисленных восстаний против самодержавного строя и прогрессирующей эрозии государственной власти и ее авторитета655.

С точки зрения царского аппарата управления, события стали приобретать угрожающий оборот начиная с 1900 года. Это было особенно ясно в Царстве Польском. Контраст настроений между 1897 и 1900 годами был как нельзя более очевидным. В 1897 году имперские чиновники еще поддались эйфории от царского визита в Варшаву и генерал-губернатору князю Александру Имеретинскому казалось, что после многих лет напряженности стало возможным сотрудничество с умеренной частью польского общества.

Однако прошло всего три года, и тот же генерал-губернатор потребовал от Санкт-Петербурга обширных чрезвычайных полномочий для «усмирения» польских провинций656. Имеретинский докладывал о слиянии эскалации насилия со стороны городских низов с политической агитацией со стороны революционных партий. По его словам, особенно активистам Польской социалистической партии (или Польской партии социалистов, ППС) все больше и больше удавалось соединять социальное недовольство и общие антироссийские настроения с обещаниями, предлагаемыми «новыми», социалистическими учениями. Еще неполные два года спустя преемник Имеретинского на посту генерал-губернатора, Михаил Чертков, описывал обострявшуюся кризисную ситуацию в столь же драматических тонах: помимо «социалистической пропаганды» угрозу политическому спокойствию края несла усилившаяся «польско-католическая агитация»657.

Мы видим в официальных докладах сообщения о множестве отдельных «происшествий», которые свидетельствуют не столько о скоординированных выступлениях, сколько об общем распаде существующего порядка. Так, с 1900 года скачкообразно увеличилось количество символических поступков, которыми люди выражали свое несогласие признавать российское владычество: массово отказывались петь царский гимн, то и дело демонстративно выступали против русского языка или против имперских чиновников.

Начало Русско-японской войны в феврале 1904 года значительно радикализировало эту ситуацию в Царстве Польском. Не только участились конфликты, но и повысился уровень насилия в них. Если на рубеже веков властям доставляло головную боль такое орудие преступления, как нож, то теперь в официальных отчетах все чаще фигурирует револьвер. Быстрота и легкость, с которыми участники столкновений теперь стали применять огнестрельное оружие, сделала стычки более кровавыми и более опасными для местных чиновников. Эскалации насилия способствовало прежде всего сочетание трех факторов: скопление людей, алкоголь и владение оружием. То и дело из толпы производились выстрелы в блюстителей порядка658. Уже в 1904 году власть режима в Привислинском крае находилась, таким образом, в процессе распада – с нарастающей частотой следовали друг за другом беспорядки и нападения, угрожающая интенсификация общей культуры насилия характеризовала последние годы перед революцией.

Эта спираль насилия вылилась сначала в так называемую бойню на Гржибовской площади 31 октября 1904 года. Той осенью события полностью вышли из-под контроля властей – в основном потому, что ППС под влиянием Юзефа Пилсудского и при координирующем участии Юзефа Квятека начала формировать для демонстраций вооруженные «отряды защиты» и представлять их членов (bojowcy) в качестве бойцов польского восстания. Когда полицейские и казачьи части 31 октября попытались разогнать антивоенную демонстрацию, боевики ППС открыли по ним стрельбу. Солдаты и полицейские ответили огнем и убили в общей сложности шесть демонстрантов659. Так у Варшавы появился собственный «кровавый день», менее чем за два месяца до печально известных событий в Санкт-Петербурге. Однако для польских провинций этот день не имел такого переломного значения, как столкновение перед Зимним дворцом для Российской империи. Дело не только в том, что число жертв было намного меньше, чем в Петербурге. Перестрелка на Гржибовской площади вызвала со стороны польской общественности и даже из рядов социал-демократов гневные протесты против примененной ППС тактики нападений, партизанской борьбы и целенаправленного провоцирования вспышки насилия. Царские же власти, напротив, сигнализировали зимой 1904 года о своей пусть и ограниченной, но готовности к компромиссу. Царским указом от 12 декабря некоторые из дискриминационных норм, действовавших в Царстве Польском уже несколько десятилетий, были отменены. Но этот указ не надолго успокоил ситуацию: слишком неопределенно выглядели общие обещания, слишком недоверчиво относились польские лидеры к петербургским декларациям о намерениях и слишком влиятельны были круги, которые сделали ставку на эскалацию насилия в борьбе против режима.

После октябрьских событий, если не раньше, варшавскому генерал-губернатору Михаилу Черткову стало ясно, что многочисленные отдельные конфликты грозят перейти в общее революционное выступление. Поэтому уже в ноябре 1904 года он попросил об объявлении чрезвычайного положения в Варшаве, Варшавской и Петроковской губерниях. Наибольшую опасность представляли попытки социалистических партий сорвать мобилизационные мероприятия. В ноябре агитаторам ППС удалось поднять восстание рекрутов на Петербургском вокзале в Варшаве, которое смогли подавить только с использованием других, непольских воинских частей. На карту была поставлена боеготовность армии.

Известие о петербургском Кровавом воскресенье значительно способствовало эскалации беспорядков в Привислинском крае. Первые заявления о солидарности вылились в Варшаве во всеобщую забастовку, которую революционные партии объявили 14 января 1905 года. Стачку сопровождали уличные демонстрации, и генерал-губернатор приказал войскам разгонять их с применением огнестрельного оружия. В ходе столкновений 14 января в одной только Варшаве было сделано, по оценкам, 60 тыс. выстрелов; в этот и следующие два дня в городе погибло более 90 гражданских лиц660.

Как и в Санкт-Петербурге, такие жестокие действия властей дали дополнительный импульс волнениям во всем Царстве Польском. В польских провинциях в последующие дни в результате столкновений между демонстрантами и армией погибло более 200 человек. Протест постепенно охватывал все группы общества. Соответственно, список требований, сформулированных различными группами, был пестрым. Одной из самых мощных движущих сил протеста оказались многочисленные стачечные комитеты и рабочие делегации, которые стали быстро формироваться на многих предприятиях. Эти делегации прежде всего предъявляли руководству своего предприятия конкретные требования, среди которых главными были – установить восьмичасовой рабочий день и повысить минимальную заработную плату. Решительные «политические» требования вошли в повестку дня лишь постепенно, в течение 1905 года661.

Наряду с рабочими зимой 1905 года активное участие в волнениях принимали польские школьники и студенты. С конца января они обсуждали всеобщий бойкот государственных школ и высших учебных заведений. Их требования в первую очередь касались «полонизации» и «демократизации» государственной школы: отменить такие ограничения, как запрет говорить по-польски на школьном дворе и в университетском кампусе, ввести польский в качестве языка обучения и поставить школы под «общественный контроль». Организации школьников и студентов, близкие к социалистическим партиям, требовали также введения всеобщего бесплатного начального образования. В 1905 году в центре столкновений с царскими властями находились прежде всего студенты Варшавского университета и Политехнического института. Национальная и социалистическая радикализация учащихся обострилась с первых лет XX столетия, и голоса тех, кто требовал протестных акций против царского режима и против ситуации в высших учебных заведениях, все чаще доминировали среди политически активной части студентов. В январе 1905 года, сразу после петербургского Кровавого воскресенья и в контексте варшавской всеобщей стачки, польский Союз социалистической молодежи (Związek Młodzieży Socjalistycznej, ZMS) совместно с ППС, Социал-демократической партией Царства Польского и Литвы (SDKPiL/СДКПиЛ) и еврейским Бундом объявил забастовку в университете и Политехническом институте, которая быстро и невзирая на сопротивление, поначалу оказанное ей частью польской общественности, разрослась в общенациональную забастовку учащихся. Бойкот учебных заведений, к которому, несмотря на фундаментальные разногласия, присоединился и близкий к национал-демократам Союз польской молодежи (Związek Młodzieży Polskiej, ZET), длился с коротким перерывом более двенадцати месяцев и охватил почти все учебные заведения Царства Польского662. Царские власти сначала реагировали репрессивными мерами и полицейскими акциями, закрытием университета и принудительным отчислением студентов. Видя интенсивность сопротивления, летом 1905 года петербургский Комитет министров и попечитель Варшавского учебного округа Александр Шварц проявили готовность к компромиссу и согласились на создание кафедры польской литературы. Уступки, однако, оказались половинчатыми и уже не могли удовлетворить растущих требований все более революционно настроенных студентов. Сохранение символически значимого запрета использовать польский как язык общения на территории кампуса показало учащимся, что принципиальных перемен в высшей школе Царства Польского не произошло663.

Логическим следствием этого стала эскалация университетской стачки осенью 1905 года, нарушившая ход занятий вплоть до зимнего семестра 1908/09 года. Столкновения приобретали все более насильственный характер. Если во время протестных акций января 1905 года имели место только акты вандализма в отношении как портретов монарха, так и других символов царской власти, то осенью вооруженные студенты патрулировали улицы, следя за стачечной дисциплиной своих однокашников и запугивая русских учителей и профессоров. Угрозы смерти звучали нередко, а оскорбления в адрес ординарных профессоров были обычным явлением. Преподаватель В. П. Амалицкий был избит толпой студентов, вооруженных дубинками. Попечитель учебного округа Шварц покинул Варшаву в октябре 1905 года, многие российские профессора университета тоже бежали из города в эти дни хаоса и опасности. Их иностранные коллеги удалились туда, где было спокойно, – на родину664.

Параллельно со студенческим бойкотом университета шла стачка учеников средних учебных заведений в Царстве Польском. Эта школьная забастовка началась в Варшаве, но быстро распространилась и на провинцию, так что Шварц вынужден был временно приостановить занятия по всей Польше. Созванное им 6 февраля родительское собрание оказалось менее управляемым, чем он ожидал. Присутствующие на нем 1,5 тыс. граждан и родителей приняли резолюцию с требованием вернуть преподавание на польском языке. Готовность к протесту была, как выяснилось, гораздо более распространена в обществе, нежели предполагали царские чиновники665.

Участникам такого морально окрепшего стачечного движения не могло не показаться афронтом со стороны Шварца намерение возобновить учебный процесс во всех варшавских школах уже на следующий день. Вера администрации в то, что можно просто вернуться к рутинному порядку вещей, была, как быстро выяснилось, наивной иллюзией. Бастующие студенты и школьники оперативно организовали патрулирование перед школьными воротами, чтобы не допустить в здания штрейкбрехеров. Между сторонниками и противниками забастовки нередко случались столкновения с применением силы666. Органы образования были вынуждены продолжать держать школы на замке и в то же время пытались воздействовать на активистов забастовки с помощью отчисления их из учебных заведений. Однако сдержать поднявшуюся по всему краю стачечную волну эти меры не могли. Наоборот, согласно неполной статистике попечителя, более 60% всех учащихся средних учебных заведений участвовали в школьном бойкоте.

В феврале школьная забастовка распространилась из Варшавы на губернские города, а весной охватила весь край и помимо гимназий к ней все чаще стали присоединяться и начальные школы. Это было связано с тем, что параллельно в польских сельских общинах ширилось так называемое гминное движение. Здесь сформировалась третья опора общественного протеста против существующего порядка. Уже в конце 1904 года более ста общин (gmina) составили резолюции, в которых потребовали введения польского языка для устных процедур в местных административных, образовательных и судебных учреждениях. К концу 1905 года две трети всех польских общин обратились к властям с такими резолюциями667.

Итак, в первые месяцы 1905 года чиновники имперской бюрократии столкнулись со всеобщим, но чрезвычайно неоднородным протестным движением. Сами они поначалу тщетно пытались выработать единую линию для того, чтобы реагировать на этот вызов. Если учесть, что государственные власти отмечали и наблюдали процесс постепенной эрозии в течение многих лет, то удивительно, насколько нерешительно, без всякой концепции, действовали теперь должностные лица. Правда, генерал-губернатор уже 16 января 1905 года объявил чрезвычайное положение в Варшаве, Лодзи, Варшавской и Петроковской губерниях, а к середине февраля «усиленная охрана» была введена в других провинциях Царства Польского, однако полномочия губернаторов, связанные с чрезвычайным положением, оказались недостаточны. Административными арестами «нарушителей общественного порядка» на срок до трех месяцев рост бунтов и насилия уже было не затормозить. Регулярный полицейский аппарат, который должен был заниматься учетом «неспокойных элементов», в обстановке кризиса совершенно не справлялся со своими задачами. Количество сотрудников полицейского ведомства на душу населения было недостаточным, а кадры, особенно нижние чины полицейских вспомогательных войск, – слишком ненадежными. В связи с возрастающей опасностью терактов многие полицейские увольнялись со службы. Их страх вовсе не был надуманным: в период с января 1905 по июль 1906 года было ранено или убито почти четверть варшавских городовых, и в последующие месяцы количество нападений и убийств не уменьшалось. С середины 1906 года каждого городового во время патрулирования сопровождало несколько солдат668. Последнее обстоятельство позволяет нам также составить представление о том, как сильно самодержавие в Привислинском крае опиралось на армию: размещенные там войска большой численности служили истинной опорой власти. Размеры этого военного контингента не имели себе равных в империи: в Варшавском военном округе уже в 1900 году несли службу около 200 тыс. солдат, а в 1904‐м их численность была доведена до 280 тыс. То же самое можно сказать и о Варшавском гарнизоне: он и до 1905 года насчитывал более 40 тыс. солдат, потом (в апреле–мае 1905 года) был увеличен до 57 тыс., а затем (1907 год) – даже до 65 тыс. 669

Таким образом, солдаты имелись в достаточном количестве, однако использовались они лишь спорадически. Опыт «кровавых воскресений» конца 1904 – начала 1905 года, приведших скорее к эскалации ситуации, чем к умиротворению, явно способствовал тому, что варшавский генерал-губернатор предпочитал воздерживаться от «уcмирения» военной силой. Вдобавок многие конфликты происходили на предприятиях, а губернаторы весьма скептически относились к государственному вмешательству во внутренние конфликты частных фирм. В то время как предприниматели и руководители заводов и фабрик, охваченных волнениями, с готовностью обращались с просьбами прислать им воинскую команду для дисциплинирования рабочих, власти даже в 1905 году всеми силами старались не дать впутать себя в эти конфронтации между фабрикантами и их наемными работниками670.

Одновременно из Петербурга приходили первые сигналы о готовности правительства к реформам. Объявив в апреле 1905 года императорский указ о свободе вероисповедания и о пересмотре некоторых антипольских нормативных положений, власти надеялись, что ситуация в Привислинском крае успокоится. Одной из важнейших уступок было разрешение передать в государственных школах религиозное обучение в руки католических священнослужителей, которым теперь дозволялось вести уроки по катехизису на польском языке. Однако в накаленной атмосфере весны 1905 года этих уступок уже было совершенно недостаточно. Студенты и школьники считали, что разговор может идти только об абсолютной полонизации государственной системы начального, среднего и высшего образования и никакие более ограниченные реформы обсуждению не подлежат671. Поэтому мелкие уступки не смогли нейтрализовать школьную забастовку, а эдикт о веротерпимости скорее подтолкнул поляков к тому, чтобы форсировать создание частной польскоязычной школьной системы. Хотя подобная деятельность до октября 1905 года считалась незаконной, довольно быстро сформировались первые круги, пытавшиеся выстроить параллельную, «польскую» систему образования. Уже в конце апреля активисты национал-демократического Союза национализации школ (Związek Unarodowienia Szkoł) и скорее позитивистски ориентированного Круга воспитателей создали Польскую школьную матицу – организацию, которая, продолжая традицию польских подпольных школ, начала свою деятельность нелегально.

Но действительно сотрясли основы режима не строптивые школьники и студенты. Только кровавые стычки в апреле и временный коллапс государственного порядка в Варшаве в мае 1905 года дали понять, что «революция», о которой столько говорили, действительно могла превратиться в смертельную опасность для самодержавия. Уже во время первомайской демонстрации произошли столкновения на улицах Варшавы. Вновь назначенный генерал-губернатор Константин Максимович уже в феврале, в преддверии символической даты, предусмотрительно позаботился о том, чтобы усилить Варшавский гарнизон почти на 15 тыс. человек. Несмотря на это, однодневная всеобщая забастовка, объявленная социалистическими партиями, стала впечатляющей демонстрацией мощи: 40% тех, кто бастовал 1 мая 1905 года по всей империи, составили работники, не вышедшие в этот день на работу в одной только Варшаве. Начиная с десяти часов утра фабрики и городской транспорт остановились672. В то время как активисты ППС и Бунда довольствовались такой демонстрацией мускулов, СДКПиЛ стремилась к провокационному нарушению запрета митингов, объявленного властями. Инициированная ею демонстрация прошла прямо через центр «лучшей Варшавы». Размещенные там войска открыли огонь, когда небольшая толпа демонстрантов вышла на Иерусалимские аллеи. В результате перестрелки и последующих нападений бомбистов на казачьи патрули, атаковавшие прохожих, погибли в общей сложности 38 человек673.

Атмосфера в Варшаве была накалена, и генеральный консул Великобритании Александр Мюррей ожидал дальнейших беспорядков674. Его ожидания оправдались, но та форма, в которой произошел взрыв насилия в Варшаве 11–13 мая, была совсем иной, нежели во время предыдущих столкновений. Те силы, что на три дня захватили власть над улицами Варшавы, не претендовали на звание применяющих «революционное насилие»: скорее это был кровавый конфликт между уголовниками и рабочими отрядами самообороны, следствием которого стал кратковременный коллапс государственного порядка в городе. Дело в том, что прогрессирующее ухудшение общественного порядка в 1903–1904 годах привело не только к росту уголовных преступлений и правонарушений с применением насилия, но и к тому, что рабочие группы начали вооружаться. В первые месяцы 1905 года неоднократно имели место случаи самосуда, когда недавно сформированные отряды самообороны расправлялись с теми, кого считали ворами или штрейкбрехерами675. В дни с 11 по 13 мая дошло до нападения на варшавские бордели, когда рабочие гонялись по улицам за уголовниками и проститутками. В ширящемся хаосе вскоре не стало видно четких фронтов. В общей сложности за эти три дня, пока не действовали ни государство, ни закон, более ста квартир подверглись актам вандализма, многочисленные магазины были разграблены, были убиты пять человек, еще десять получили ранения, от которых впоследствии умерли. Этот своеобразный погром был прекращен только 13 мая, когда в дело, с опозданием, были введены войска, против своей воли защищавшие варшавский уголовный мир от разъяренной толпы676.

Запоздалость вмешательства царских властей, несомненно, объяснялась тем, что события, как казалось, представляли собой «внутреннее польско-еврейское» дело. Но, с другой стороны, она стала и свидетельством поразительной нерешительности должностных лиц, которые, очевидно, не осознавали, что рискуют вовсе потерять контроль над городским пространством. Из-за этого офицерам гарнизона пришлось бездеятельно взирать на дикие беспорядки, творившиеся прямо у ворот цитадели. То обстоятельство, что генерал-губернатор Максимович на время удалился в безопасную крепость Ивангород (Демблин), расположенную за городом, не помогало ускорить принятие решения об использовании военных для восстановления общественного порядка. Здесь, как и в остальном, Максимович оказался не способен адекватно реагировать на ситуацию.

Майские дни всем дали представление о том, какие формы способно принять буйство разъяренной толпы, если государственная власть какое-то время не может или не хочет вмешиваться. Это имело большое значение для последующего развития событий в Царстве Польском в целом и в Варшаве в особенности, потому что такой опыт способствовал дальнейшему раскручиванию спирали насилия. Небольшие стычки, «резня» в одном месте, следующая за «бойней» в другом, а также кровавые конфликты между представителями городских низов повышали готовность к насилию у всех участников. Царские чиновники на глазах теряли инициативу по мере того, как охватившие город беспорядки принимали все более радикальный характер. Словом «революция» описывается именно этот процесс все более быстрой и полной утраты государством контроля над ситуацией. Процесс, который следует собственной логике самоусиливающейся динамики, где эрозия государственной власти и растущая готовность к насилию подпитывают друг друга.

Именно это и стало ясно после вспышек насилия в мае 1905 года. Уже в июне государственная власть столкнулась с проблемами на нескольких фронтах одновременно. В то время как в Лодзи происходили уличные бои между рабочими и солдатами, во многих польских провинциальных населенных пунктах вышло из-под контроля гминное движение. Вместе с тем продолжался, не ослабевая, бойкот государственных школ. И не в последнюю очередь проблемой всех губерний стали насилие и бандитизм.

Уличные бои в Лодзи были одной из самых кровавых глав революции 1905–1906 годов. В течение всего лишь двух дней, когда рабочие сооружали баррикады, когда боевые организации ППС совершали нападения на силы охраны порядка, а вызванные губернатором войска стреляли по восставшим, погибли в общей сложности 400 человек677. Впервые власти и командиры столкнулись с широким, энергичным и вооруженным сопротивлением со стороны большой части городского населения и оказались вовлечены в уличные бои без четких линий фронта. Противником их были вооруженные револьверами городские партизаны, которые нападали на солдат на узких улицах, стреляя из домов, и могли быстро уходить запутанными дворами и тайными проходами.

Этот опыт асимметричной тактики боя произвел на царские власти неизгладимое впечатление. Объявление о военном положении, изданное чуть позже генерал-губернатором, отражало этот новый вид столкновений и военную проблематику уличных боев. Помимо ожидаемых пунктов, таких как запрет собраний, комендантский час, а также запрет «революционных» и «патриотических» символов и печатных изданий, одно из центральных мест в данном документе занимали пункты, запрещавшие продажу и ношение револьверов. Кроме того, в объявлении было предписано обывателям по распоряжению полиции немедленно закрывать все ворота, двери и окна. Царские чиновники пытались противодействовать тактике революционеров, привлекая к ответственности владельцев тех домов, где революционеры устраивали засады: если выстрелы производились из окон или подъездов, то за это должны были держать ответ владельцы соответствующих домов и квартир678. Даже образ действия армейских патрулей рано или поздно, но был приспособлен к условиям уличных боев: теперь при патрулировании солдаты перемещались врассыпную, винтовки на изготовку, используя здания в качестве укрытий, чтобы защитить себя от обстрела из револьверов. Позже, когда во время московского восстания на Пресне в декабре 1905 года все эти меры оказались неэффективными, командиры начали обстреливать кварталы, в которых шли бои, из пушек, перед тем как штурмовать их. Многочисленные жертвы среди гражданского населения, а также крупномасштабные разрушения жилых районов считались при таких артобстрелах приемлемыми издержками.

Подобная судьба, впрочем, миновала Лодзь и Варшаву, потому что там удалось на удивление быстро добиться усмирения восстаний, пусть и временного. Та быстрота, с какой войска, вызванные царскими чиновниками, восстанавливали государственный порядок, свидетельствует также о том, что революционные события не могли свергнуть режим, пока он имел возможность полагаться на армию как на инструмент борьбы с революцией. В империи в целом лояльность войск была довольно непрочной, однако национализация конфликта в Царстве Польском обернулась стратегическим преимуществом для властей: опасность братания солдат – в основном русских, прибывших из других мест, – с польскими повстанцами была значительно ниже; скорее наоборот, у военнослужащих Варшавского гарнизона развивалось прочное ощущение, что «кругом враги». Перед лицом постоянного риска стать жертвами террористических актов у них формировались латентные погромные настроения, которые могли выливаться и в нападения на гражданское население679.

Эта ментальность «осажденной крепости», несомненно, повышала внутреннюю дисциплину в войсках. Так, единственный крупный солдатский мятеж на западе Российской империи имел место в Гродно, тогда как в Варшавском военном округе происходили только беспорядки среди польских новобранцев, призываемых на Русско-японскую войну. В лице принципиально лояльной армии генерал-губернатор располагал огромной силой. Напомним, что уже в конце 1904 года численность войск в Привислинском крае составляла более 280 тыс. человек.

Кроме того, быстро стало заметно, что активным революционным силам никак не удается координировать отдельные вспышки протеста и восстания по всей территории страны. Всеобщие забастовки, охватывавшие более одного населенного пункта или тем более целую губернию, как, например, октябрьская стачка 1905 года, были исключением. Так, в июне 1905 года в Лодзи столкновения делались все ожесточеннее, а между тем в Варшаве, расположенной всего в 140 километрах, все было более или менее спокойно. Беспорядки в городских и сельских районах происходили в значительной степени независимо друг от друга и следовали собственной логике, не предусматривающей объединения. Таким образом, вплоть до осени 1905 года имели место, как правило, изолированные вспышки неповиновения властям, на которые имперская администрация могла реагировать, концентрируя свои силы всякий раз на одном участке.

Тем не менее Петербург по просьбе варшавского генерал-губернатора принял 10 августа 1905 года решение объявить в Варшаве и Варшавской губернии военное положение. Действующий генерал-губернатор был назначен «временным Варшавским военным губернатором» и в качестве командующего войсками военного округа наделен широкими чрезвычайными полномочиями680. Поводом к этой крайней мере послужила однодневная всеобщая забастовка в Варшаве, когда около 20 тыс. рабочих протестовали против дискриминации, которую означала для них Булыгинская Дума. Однако истинной причиной провозглашения военного положения, несомненно, было желание царской администрации вернуть себе контроль над ходом событий. В соответствии с этим генерал-губернатор Максимович, считавшийся нерешительным, был заменен энергичным генералом от кавалерии, помощником командующего войсками Варшавского военного округа Георгием Скалоном681. Первым, что сделал новый генерал-губернатор после вступления в должность, был акт столь же практичный, сколь и символичный: он одобрил заявку на расширение тюремного блока в Варшавской цитадели. Там, где в августе уже сидело под стражей 800 человек, должно было быть создано пространство для еще более чем тысячи арестантов. Впоследствии генерал Скалон проводил не менее жесткую линию. Вместе со своей правой рукой, тоже назначенным в августе «временным генерал-губернатором города Варшавы и Варшавской губернии» генерал-лейтенантом П. Д. Ольховским, он в 1905 и 1906 годах проводил политику максимальных репрессий против революционных беспорядков. Преодолевая растущее сопротивление военного руководства, он широко использовал воинские части для подавления протестов и форсировал применение военных трибуналов, а затем и военно-полевых судов682.

Введение военного положения сначала успокоило ситуацию в Царстве Польском. Но было бы упрощением назвать этот период временем «кладбищенского покоя», поскольку, несмотря на ограничения, наложенные на общественную жизнь военным положением, многие жители Царства не дали себя запугать и не отказались от участия в общественной и культурной деятельности. Конец лета и осень 1905 года были предвестниками «дней свободы», наступивших вскоре, после провозглашения Манифеста 17 октября. Очевидно, царила всеобщая убежденность в том, что пришло время перемен и они неизбежны. Иначе невозможно объяснить многочисленные попытки общественной самоорганизации в эти месяцы. Авторы заявок на учреждение газет, ассоциаций или школ ссылались на императорские указы от декабря 1904 года, февраля и апреля 1905‐го или на смутные обещания, данные при объявлении «Булыгинской Думы». И разве обещания Комитета министров, высказанные в июне–июле 1905 года, не давали оснований надеяться на нечто гораздо большее? Разве Петербург не сигнализировал, что в скором времени станет возможным беспрепятственное создание частных школ с преподаванием на польском языке? 683

Великое ожидание закончилось в октябре. Поднимавшаяся с сентября волна стачек переросла во всеобщую забастовку, которая привела к остановке городской жизни не только в российских столицах, но и почти во всей империи. В Царстве Польском эта забастовка получила настолько широкую общественную поддержку, что местные власти оказались застигнуты врасплох и не смогли адекватно реагировать. Жизнь в Варшаве была парализована, возник дефицит угля и продовольствия, городская система газоснабжения не работала, равно как и конка и железные дороги, почта и телеграф были закрыты, уровень преступности в неосвещенном и незащищенном городе возрос взрывообразно684.

Продолжавшийся на протяжении нескольких недель коллапс общественного порядка по всей империи заставил царя пойти на то, чтобы 17 октября 1905 года издать Манифест об усовершенствовании государственного порядка, в котором он в туманных выражениях пообещал ввести народное представительство и гражданские права. Еще раньше, 1 октября, другим царским указом было разрешено создание польскоязычных частных школ. А через несколько дней после Октябрьского манифеста, 21 октября, была объявлена амнистия для заключенных под административный арест. Но Манифест 17 октября не привел к успокоению ни в Привислинском крае, ни в других частях империи. В первые же дни после его объявления в Европейской России произошло множество ожесточенных столкновений с применением насилия. В то время как в некоторых регионах еще царила неуверенность по поводу того, действительно ли император пошел на объявленные уступки, в других местах происходили революционные возмущения, участники которых освобождали заключенных и тем самым вручную приближали выполнение обещаний манифеста и амнистии. Некоторые населенные пункты оказались во власти вооруженных групп, охотившихся на евреев и на тех, кто казался им революционерами. «Дни свободы» были одновременно и днями насильственного самоуправства и кровавых столкновений между соперничающими группировками. С точки зрения государственных должностных лиц, то были, несомненно, грозные дни анархии.

Это в полной мере относилось и к Варшаве. Манифест 17 октября, с одной стороны, вызвал необычайно быструю общественную самоорганизацию. Так, редакции газет Kurier Codzienny, Gazeta Handlowa и Goniec уже 19 октября выпустили свои издания без предварительной цензуры, а в последующие дни были созданы многочисленные новые газеты. Одновременно союзы, которые уже давно ожидали официального разрешения, самовольно начали осуществлять свою деятельность685. Октябрьский манифест сработал как приглашение к самочинному расширению пространств для маневра.

Это стало возможным потому, что у властей в те дни были заботы поважнее, чем выдача разрешений на создание ассоциаций. Ведь надежда (не лишенная оснований) на то, что в условиях кризиса самодержавия удастся добиться гораздо большего, чем оно, самодержавие, готово было уступить, заставила множество людей выйти на улицу. Раздавались требования всеобщей амнистии или немедленного выполнения обещаний манифеста. Несомненно, людей побуждало к участию в многочисленных демонстрациях еще и чувство свободы и собственной силы по отношению к казавшемуся бессильным государству. Собраться большой толпой уже само по себе было актом революционного присвоения прежде регламентированной публичной сферы. Таким образом, даже многочисленные изъявления «благодарности» за манифест, организованные национал-демократами и католической церковью в конце октября 1905 года в Варшаве, подстегивали революционную динамику.

Быстро выяснилось, что скопления людей могут способствовать эскалации обстановки, когда вступают в конфронтацию с властями, которые не привыкли иметь дело с такой формой открытого собрания и не готовы принять этот новый модус политической публичной активности. 19 октября, во время мирной демонстрации на Театральной площади в Варшаве, прозвучали призывы к скорейшему освобождению всех заключенных. Когда толпа навалилась на ворота ратуши, размещенные там полицейские и казачьи отряды потеряли самообладание и открыли огонь по демонстрантам. От 20 до 40 человек были убиты, 170 получили ранения. Выходившая без цензуры пресса тут же представила события на Театральной площади очередной «резней»686.

События 19 октября, несомненно, увеличили напряженность в городе. Неудивительно поэтому, что митинги последующих дней, проводимые главным образом национал-демократами, высшему царскому чиновнику в Царстве Польском показались уже не изъявлениями лояльности, а выражением дальнейшей революционной эскалации. В особенности императорский манифест от 22 октября, в котором Финляндии было обещано восстановление ее политической автономии, придал новый импульс событиям в Варшаве. Теперь людские сборища достигли небывалых масштабов: в тот же день, по оценкам, 100 тыс. человек собрались на манифестацию, инициированную национал-демократами и возглавляемую католическими сановниками. Таким образом, она была организована как церковное шествие: масса людей двигалась от церкви к церкви по всему центру Варшавы – внушительная демонстрация того, до какой степени население города было способно на мобилизацию в условиях эрозии царской власти687.

В этом царские должностные лица усмотрели опасную для них потерю контроля над общественным пространством Варшавы. В те же дни поступало все больше тревожных сообщений о подобных событиях и в других польских губерниях. Поэтому 28 октября генерал-губернатор добился в Санкт-Петербурге объявления военного положения на всей территории Царства Польского. Однако быстро выяснилось, что одного лишь формального объявления для того, чтобы надолго восстановить общественный порядок, недостаточно: как только военное положение было 18 ноября отменено, беспорядки вспыхнули снова. В Варшаве, в кафе элегантного отеля «Бристоль», взорвалась бомба, а в некоторых провинциях режим временно потерял контроль над целыми населенными пунктами688.

Этот опыт предопределил те решения, которые были приняты впоследствии царскими управленцами в Привислинском крае. Скалон и его подчиненные извлекли уроки и перешли к более радикальным мерам усмирения, так что 1906 год стал годом последовательных репрессий в отношении любого нарушения общественного порядка. Правовую основу для этого обеспечило повторное объявление 12 декабря военного положения. На этот раз оно действовало долго – четыре года. Только в 1909 году генерал-губернатор заменил военное положение более мягким режимом «усиленной охраны».

В кризисные месяцы зимы 1905‐го и в течение следующего года обнаружилось, что военное положение дало в руки самодержавия мощный инструмент для удержания имперского господства и подавления волнений среди населения. Однако предпосылкой для эффективного действия такого инструмента была готовность временных военных губернаторов последовательно реализовывать предоставленные им особые административные полномочия и при этом активно прибегать к военной силе. Опыт двух нестабильных периодов военного положения в августе и октябре 1905 года, несомненно, способствовал радикализации лиц, принимавших решения. Революция была процессом обучения не только для революционеров, рабочих или депутатов, но и для имперских чиновников. Если в 1905 году государственные инстанции по большей части еще бездумно и беспомощно реагировали на события, то в 1906‐м Скалон и его вновь назначенные временные генерал-губернаторы вновь перехватили инициативу. Убежденность, что «террор можно побороть лишь террором», царила среди этих новых людей в военной администрации.

Главное было не в тех нормах режима военного положения, которые были направлены на поддержание общественного порядка, – они в основном были нацелены против политических собраний и демонстраций, изготовления и распространения запрещенной литературы и символики, а также против ношения различных видов оружия. Все это и ранее было запрещено действующим законодательством или многочисленными «обязательными постановлениями», которые варшавский генерал-губернатор издавал начиная с 1900 года. Главная отличительная черта реализации государственной власти в условиях военного положения заключалась в более скоординированных действиях воинских частей и в ускоренной выдаче разрешений на применение огнестрельного оружия. Законы 1877 года позволяли генерал-губернатору и в мирное время вызывать солдат для обеспечения общественного порядка, но это нужно было делать в письменной форме. Кроме того, существовала патовая ситуация между гражданскими и военными инстанциями в том, что касалось численности используемых войск и применения ими оружия: гражданские власти должны были выдавать принципиальное разрешение на использование огнестрельного оружия, а военные командиры – отдавать на месте конкретные приказы об открытии огня. Эта взаимозависимость значительно задерживала использование военной силы и неоднократно приводила во время конфликтов к недоразумениям по поводу компетенций и к последующим взаимным обвинениям689. В период же военного положения использование воинских частей для внутреннего «усмирения» было значительно облегчено. Варшавский временный военный губернатор и временные генерал-губернаторы в провинциях теперь могли вызывать войска в устной форме, а письменного разрешения на использование огнестрельного оружия больше не требовалось. Вследствие этого командиры при принятии конкретного решения о действиях солдат на местах теперь пользовались почти полной свободой. И вследствие этого же воинские команды стали быстрее прибывать в точки конфликта, а начальники могли быстрее отдавать приказ о вооруженном подавлении любого «бунта».

Вместе с тем при военном положении временный военный губернатор форсировал вынесение приговоров военными трибуналами, а начиная с 19 августа 1906 года также военно-полевыми судами. При этом Скалон широко использовал статьи 12 и 19, регулировавшие правовые вопросы военного положения. Статья 19 касалась случаев насильственного сопротивления государственной власти и вооруженных нападений на должностных лиц, а также хищений частной и общественной собственности и покушения на нее. Временный военный губернатор в качестве командующего военным округом мог проводить эти нарушения государственного порядка через военные трибуналы и, если обвиняемый был осужден, приводить в исполнение в том числе и смертные приговоры. Однако военные трибуналы вовсе не были «послушными исполнителями» воли командующих, и ни военные прокуроры, ни военные судьи, ни военный министр не позволяли низвести себя до роли инструментов в руках министра внутренних дел и военных губернаторов. Как раз наоборот, именно в тех военных округах, где командующие были известны как сторонники смертной казни, военные суды часто отказывались выносить смертные приговоры. Царство Польское не было исключением. Так как Скалон достаточно часто отказывался отменять смертные приговоры, военные трибуналы выносили в Привислинском крае приговоры сравнительно мягкие. Тот факт, что Варшавский округ все же был на первом месте в империи по числу смертных приговоров, вынесенных военными трибуналами, показывает, насколько интенсивно Скалон использовал этот инструмент репрессий против повстанцев690.

В то же время статья 12 предоставляла в распоряжение генерал-губернатора средства, с помощью которых Скалон мог обойти военную судебную систему, которая, на его взгляд, проявляла излишнюю мягкость: в соответствии со своим толкованием этой статьи он имел право в случаях политических убийств или покушений на теракты выносить смертные приговоры даже без созыва военных трибуналов. После того как министр внутренних дел Дурново в письме от 30 декабря 1905 года предоставил варшавскому генерал-губернатору карт-бланш, Скалон в последующие дни казнил более 20 человек без суда, по административным приговорам691.

Это была первая ласточка: 19 августа 1906 года премьер-министр Петр Столыпин на основании статьи 87 Основных законов создал военно-полевые суды, которые в течение восьми месяцев своего существования служили Скалону главным инструментом борьбы с восстанием. Губернаторы тех провинций, что находились на военном положении или в режиме усиленной охраны, могли передавать в эти суды все те дела, в которых преступное деяние было настолько очевидно, что не возникало необходимости в его расследовании692. Тем самым была создана возможность выносить приговоры, минуя те процессуальные процедуры, которые еще были обязательны даже в военных трибуналах. Военно-полевые суды формировались по мере необходимости генерал-губернатором и Верховным главнокомандующим, в них входило по пять офицеров, каковые без предварительного следствия, без обвинителей и защитников, за закрытыми дверями выносили вердикт, против которого нельзя было подать апелляции и который следовало привести в исполнение в течение 24 часов. Положение о военно-полевых судах позволило также значительно расширить спектр деяний, подлежащих их юрисдикции: в нее входили отнюдь не только политические убийства или покушения на теракты. В Привислинском крае генерал-губернатор передал в ведение таких судов и насильственные уголовные преступления693. Скалон был твердо убежден, что не только политически мотивированное насилие, но и бандитизм, вооруженная преступность и формы насильственного хулиганства способствуют фундаментальной дестабилизации государственной власти.

За короткий период своего существования – с августа 1906 по апрель 1907 года – военно-полевые суды вынесли, по оценкам исследователей, 1,1 тыс. смертных приговоров, из которых около 680 было приведено в исполнение. Привислинский край и в этом отношении занимал первое место: в польских провинциях такими судами было вынесено, по оценкам, 212 смертных приговоров, т. е. почти 20% от общего числа по всей Российской империи.

Одновременно варшавский военный губернатор форсированно применял высылку «нежелательных лиц» из Царства Польского. Скалон и его временные генерал-губернаторы в провинциях пользовались правом административной высылки настолько широко, что вызвали неудовольствие Петербурга: пребывание таких лиц во внутренних областях России само по себе стало проблемой. Высылки были удобным способом избавиться от неудобных людей, к которому генерал-губернатор охотно прибегал даже тогда, когда, как он сам открыто признавал, материала для предъявления обвинения было недостаточно694. Как и в случае с военно-полевыми судами, это наказание налагалось отнюдь не только за «политические» преступления, но и за бытовые конфликты с применением насилия – например, за угрозу ножом бывшему работодателю со стороны человека, ищущего работу695.

Однако ни многочисленные высылки, ни быстро работавшие военные трибуналы, ни смертные приговоры военно-полевых судов не смогли бы реализовать своего устрашающего репрессивного потенциала, если бы не высокая боеготовность армии. В Царстве Польском, как и в остальной Европейской России, заметны были последствия окончания войны с Японией: в распоряжении правительства стало значительно больше войск, которые можно было послать на борьбу с «внутренним врагом». Для Привислинского края именно этим фактором можно объяснить разную эффективность военного положения, объявленного в октябре и декабре 1905 года: только в декабре в польских провинциях была заметно увеличена численность воинского контингента, который служил залогом успешного повсеместного применения вышеописанного особого судебного режима и других мер, направленных на подавление восстания. Начиная с рубежа 1905–1906 годов стала возможна такая плотность военных патрулей, обысков и караулов на фабриках, на перекрестках и в важных инфраструктурных узлах, которая компенсировала хроническую слабость полиции.

Как уже стало ясно ранее, без использования военных город и деревню больше нельзя было усмирить, нельзя было даже ими управлять. В год репрессий войска в Царстве Польском регулярно направлялись для борьбы против бастующих рабочих или не повинующихся властям крестьян, а на крупных предприятиях солдатские команды пребывали практически постоянно. Своей жестокостью российские полки снискали себе печальную известность среди польского населения. Повсюду царила атмосфера страха перед нападениями со стороны солдат. Например, когда в июле 1906 года появились слухи, что по случаю Дня святых Петра и Павла российские солдаты будут выпущены из казарм для устройства погрома среди городского населения, варшавяне массово бежали из города696. Эта боязнь мародерских шаек была не совсем безосновательной: в еврейских погромах, которые произошли в Гомеле в январе, в Белостоке в июне и в Седльце в августе 1906 года, участвовали и российские полки.

Однако, в отличие от остзейских провинций, Сибири или Кавказа, в Привислинском крае не бывало таких карательных экспедиций, которые привели бы к многочисленным жертвам среди местного населения и к разрушению целых деревень. Для этого здесь, во-первых, недоставало такого радикализирующего элемента, как жаждущий мести локальный правящий класс. Кроме того, даже после 1905 года имперские чиновники видели в польском дворянине не столько союзника, связанного с режимом своей сословной принадлежностью, сколько потенциального бунтовщика и борца за польскую автономию. Во-вторых, даже после гминного движения 1905–1906 годов в мышлении царских должностных лиц сохранялось представление о лояльном польском крестьянине, который на протяжении многих поколений хранит благодарность русскому царю за великодушную земельную реформу 1864 года. Чтобы сохранить эту фикцию верного крестьянина, сельские беспорядки объясняли главным образом влиянием «чужаков» и «смутьянов»697.

Развитие событий в польских землях в 1906 году свидетельствует, что государственные инстанции смогли вернуть себе инициативу и без кровавых карательных экспедиций. Одним из главных шагов в этом направлении стало форсированное восстановление государственной монополии на оружие. Во время беспорядков 1905 года стало очевидно, какую крупную проблему представляет собой всеобщая доступность револьверов: из‐за распространенности ручного стрелкового оружия и социальный протест, и деятельность уголовных банд быстро приобретали все более кровопролитный характер. С помощью ужесточения законодательства и увеличения числа обысков власти начиная с 1906 года пытались сократить количество огнестрельного оружия на руках у населения. Эффективной оказалась такая мера, как введение коллективной ответственности сельских и городских общин: они должны были оплачивать все расходы, возникавшие в ходе операций по усмирению и разоружению698.

Не в последнюю очередь важны были и те уроки, которые царские власти извлекли из неспособности полиции поддерживать общественный порядок. Уже в 1906 году штат полиции в Привислинском крае был удвоен. В начале 1907 года службу в Царстве Польском несли почти 10 тыс. полицейских. Однако слабость полицейского аппарата, особенно в провинциальных городах и уездах, подобные кадровые меры устранить не могли. К тому же из‐за низкой оплаты труда и постоянной опасности было сложно найти желающих поступить на эту службу699. Таким образом, принципиальная необходимость в использовании армии для поддержания общественного порядка не исчезла. Еще осенью 1906 года в Варшаве выполняли полицейские функции около 3,6 тыс. солдат. Это была одна из основных причин, по которым Скалон требовал сохранить военное положение в Привислинском крае надолго. По крайней мере в этом варшавский генерал-губернатор и министр внутренних дел были согласны: оба считали, что преждевременная отмена военного положения может быстро привести к дестабилизации ситуации700.

Такая оценка положения основывалась, помимо всего прочего, на том, что царским властям так и не удалось пресечь политический террор на улицах городов Царства Польского. Наоборот, в 1906 году количество террористических актов и в Польше, и во внутренних районах России значительно увеличилось. Если 1905‐й был годом баррикадных боев, то 1906‐й – годом террористических актов. В течение этого года по всей империи в результате терактов было убито 768 и ранено 820 человек.

Насколько опасна стала повседневная жизнь в мегаполисе на Висле летом 1906 года, наглядно показывает отчет британского генерального консула сэра Александра Мюррея от 13 июля. В качестве постскриптума к своему донесению из Варшавы он писал:

В обстановке повсеместного насилия трудно было различить, кто стал жертвой политического убийства, кто – сведения счетов между бандами, кто – акции возмездия со стороны партийных отрядов самообороны, а кто – просто «пальбы куда попало». В то лето террора в Варшаве даже случайные прохожие подвергались постоянной опасности, а тем более – представители органов охраны порядка. Самой легкой мишенью для таких терактов были низшие полицейские чины – городовые, несшие постовую службу на улицах. В течение 1905–1906 годов из примерно тысячи полицейских в Варшаве более 200 получили ранения или погибли от бомб и револьверных пуль702. Ввиду непрекращающихся коварных и опасных нападений варшавская полиция летом 1906 года представляла собой не более чем сборище перепуганных людей. Когда распространились слухи, что социалисты собираются убивать двоих полицейских за каждого казненного члена своей партии, 3 июля на улицах Варшавы не было видно ни одного городового. Чуть позже опасения сбылись: 2 августа члены боевой организации ППС в ходе акции, проведенной скоординированно по всему краю, совершили целый ряд нападений на стражей порядка. В этот день, получивший название Кровавой среды, в одной только Варшаве были убиты 16 полицейских и солдат, а еще 17 – ранены. По всему же Царству Польскому количество жертв террора в тот день составило 41 погибшего и 69 раненых представителей государственной власти703.

Но террористические акты были направлены отнюдь не только против нижних чинов полиции: жизнь и здоровье должностных лиц более высокого ранга находились в 1906 году тоже под постоянной угрозой. Соответственно, принимались самые интенсивные меры безопасности. Высокопоставленные чиновники, такие как генерал-губернатор, почти не показывались в общественном городском пространстве, а забаррикадировались в своих служебных и жилых помещениях. Когда Георгию Скалону приходилось покидать свою резиденцию, караван карет был похож на мобильную цитадель. Державшиеся в секрете маршруты его движения охранялись многочисленными агентами охраны в штатском704.

У представителей царской власти в Привислинском крае в самом деле имелись все основания опасаться за свою жизнь. В 1906 году, среди прочих жертв террора, были убиты заместитель генерал-губернатора генерал-майор Маркграфский, а также генералы Вонлярлярский, Цукато и Вестенрик705. В августе 1906 года было совершено покушение на самого Скалона. Боевая группа ППС во главе с Мечиславом Маньковским пыталась устранить ненавистного генерал-губернатора. Покушение было совершено с помощью целенаправленного оскорбления генерального консула Германии в Варшаве: 5 августа, когда консул барон Густав Лерхенфельд выходил из местного яхт-клуба, на него налетел человек в форме российского офицера, который оскорбил его и ударил по лицу. В тот же день генерал-губернатор отправился к генеральному консулу, чтобы принести должные извинения. Когда он двинулся обратно в свою летнюю резиденцию Бельведер, на улице Кошиковой убийцы бросили в него бомбы. При взрыве двух бомб были легко ранены четверо сопровождавших Скалона казаков и несколько прохожих. Сам генерал-губернатор остался невредим. Тут же начатое полицейское расследование показало, что провокация против генерального консула Германии являлась частью давно готовившегося заговора с целью убийства Скалона. Квартиру в доме № 33/13 по Кошиковой улице, из которой были брошены бомбы, арендовали еще двумя месяцами ранее. Убийцы выбрали именно эту улицу, так как на ней велись работы с канализацией, из‐за которых движение было односторонним. К тому же по этой улице с наибольшей вероятностью проходил обратный путь генерал-губернатора после визита к немецкому консулу. В конечном итоге теракт не удался только из‐за плохо изготовленных бомб706.

Угроза для жизни генерал-губернатора сохранялась и после неудачного покушения 5 августа. Уже в конце того же месяца на Скалона было совершено еще одно покушение. В октябре удалось предотвратить убийство с помощью яда в берлинском санатории, куда он отправился на кратковременное лечение.

В отличие от Скалона, который оставался при всех этих покушениях невредим, целому ряду других государственных чиновников везло меньше. Если верить статистике Британского генерального консульства, только за период с 28 июля по 6 октября 1906 года в Варшавском консульском округе 124 должностных лица пали жертвами терактов и еще 108 – были ранены707. Таким образом, только за эти два месяца в Царстве Польском и западных губерниях произошло 16% всех террористических актов, зафиксированных в Российской империи за весь 1906 год. В другом обзоре Владимир Есипов, руководитель Статистического комитета в Варшаве, писал, что за весь период 1905–1906 годов погибли 790 чиновников, а 864 человека были в результате покушений ранены. В общей сложности в Царстве Польском взорвалось за эти два года 129 бомб708.

Однако многочисленными терактами не удалось разжечь революционную динамику. Они оставались изолированными событиями, которые ни разу всерьез не поставили под угрозу стабильность общественного порядка. Постепенно их широкая поддержка обществом стала ослабевать.

Террористы оказывались во все большей социальной изоляции, поскольку политика временного генерал-губернатора никоим образом не ограничивалась одними лишь репрессиями. Подавление насильственных протестов сопровождалось повышенной готовностью к сотрудничеству с теми общественными кругами, которые не стремились к насильственному свержению российского господства. Уже современники характеризовали этих генерал-губернаторов как военных, которые в первую очередь стремились привести Польшу к повиновению, однако такая характеристика явно слишком однобока. Скалон очень целенаправленно вмешивался в непривычную политическую ситуацию, возникшую после выхода Октябрьского манифеста, чтобы управлять ею, но не допускал принципиальной обструкции основных гражданских прав, этим манифестом введенных. Его усилия были направлены скорее на то, чтобы заключать жизнеспособные союзы при этом новом политическом порядке, который он, возможно, не любил, но в принципе принял.

Опыт 1905 года заставил имперских чиновников пересмотреть старые образы врагов, потому что внезапно проявили волю к сотрудничеству такие социальные силы, которые еще незадолго до того однозначно причислялись к «революционным». Вообще, прежний образ тройки противников петербургского владычества и возмутителей спокойствия в крае, к которой царские чиновники относили польскую аристократию, католическое духовенство и городскую интеллигенцию, стал распадаться709. С начала столетия распространилось понимание того, что основную угрозу государственному порядку несет прежде всего соединение социальных протестов против бедственного положения городских низов с «социалистической пропагандой» со стороны революционных партий. Революция 1905 года убедила в этом окончательно. На фоне угрозы бунта обнищавших масс и кровавого террора социалистических боевых организаций прежний «польский вопрос» потерял свое былое главное место в иерархии страхов русских чиновников710.

Одновременно это привело к тому, что они смогли сохранять свою веру в лояльного крестьянина и после 1905 года, поскольку главное требование гминного движения – двуязычие административных процедур – не рассматривалось как фундаментальное отрицание российского владычества над Царством Польским. Уступки, к которым правительство было готово в 1905 и в последующие годы, касались прежде всего этой области. После того как в течение 1906 года опасность революции в сельской местности была, казалось, устранена, царская администрация почти не препятствовала сельским общинам в усилении самоорганизации. Показательно в этом отношении большое количество начальных школ и добровольных пожарных дружин, которые были созданы общинными активистами даже в условиях постоянного военного положения.

Однако еще более важным было то, что имперские должностные лица пересмотрели свое отношение к «патриотическому лагерю». Так, были возобновлены попытки диалога с умеренными, либеральными силами польского идейно-политического спектра. При поддержке петербургского Комитета министров варшавский генерал-губернатор уже в октябре 1905 года инициировал комиссию, которая должна была обсудить старый проект введения в Царстве Польском органов муниципального самоуправления. В бурные дни после выхода Октябрьского манифеста Скалон пригласил на переговоры таких выдающихся представителей польского национального движения, как, например, Адольф Сулиговский, чтобы конкретно обсудить с ними уставы городского самоуправления для Варшавы и Лодзи711.

Но имперские чиновники на местах были готовы заботиться о хороших отношениях не только со своими традиционными союзниками. Они скорректировали и некоторые из давних предрассудков по отношению к другим сегментам общества, находившимся, как прежде считалось, в фундаментальной оппозиции к русскому владычеству. Так, католическое духовенство потеряло статус воображаемого главного врага царской власти. Слишком очевидно было, что церковь в дни революционной анархии вела себя сдержанно или даже открыто высказывалась за сохранение существующего порядка.

А главное – представители Петербурга в Привислинском крае пересмотрели свою оценку организаций и партий национал-демократического спектра. В 1890‐е годы такие люди, как Роман Дмовский, являли собой в глазах властей существенную угрозу, потому что представляли новую городскую интеллигенцию, часто дворянского происхождения, начавшую борьбу за национальные права поляков и продолжавшую традицию «польского восстания». Дмовский еще в бытность студентом Варшавского университета и руководителем националистического Союза польской молодежи вступил в конфликт с властями и был приговорен к шести месяцам заключения в Варшавской цитадели. Вскоре после этого генерал-губернатор и вовсе выслал его из Царства Польского712.

Еще накануне революции в административных документах национал-демократическая агитация учитывалась под рубрикой «революционная деятельность»713. Но уже в 1905 году стало понятно, что национал-демократы не закоснели в фундаментальной оппозиции к режиму. Под влиянием Дмовского они отказались от цели насильственного свержения петербургской власти и в деятельности социалистического подполья стали усматривать опасность для развития Польши. Так у представителей режима внезапно возник с польской стороны еще один партнер для диалога.

Опыт смут и хаоса 1905 года объединил широкий спектр польских консервативных, буржуазных и национал-демократических партий в общем страхе перед революцией. Слишком часто революционные события проявлялись в форме анархии и насилия. Последнее же имеет тенденцию отрываться от своих изначальных целей; выступающие экспертами в области насильственной борьбы индивиды и организации ради обеспечения своих интересов и самосохранения склонны к эскалации насилия. Разрыв между политическими и «обычными» насильственными преступлениями быстро исчезает; насилие профанизируется и коммерциализируется и все больше направляется против тех, кто еще вчера считался союзником по восстанию.

Так было и в 1905 году в Царстве Польском: все более весомую роль в конфликтах играли акторы, осуществлявшие насилие, – боевые организации СДКПиЛ и ППС, наемные убийцы, стрелявшие в полицейских и штрейкбрехеров, конкурирующие отряды самообороны и вооруженные банды, воевавшие друг с другом и делавшие улицы города опасными для прохожих. Бунт, который изначально был призван поколебать российское владычество, в конце концов обернулся необузданным и вызывающим все больший страх насилием, которое стало определять повседневную жизнь всего населения. Огромное множество людей познало на собственном опыте, что полный крах царского аппарата власти не привел здесь ни к чему хорошему714. То, что для одних было «днями свободы», для других представляло собой фундаментальную угрозу их жизни и собственности. Вышедшее из берегов насилие было направлено отнюдь не только против богатых: оно стало повседневностью и для городских низов, и для рабочих. Вооруженные отряды самообороны терроризировали друг друга.

Боевые организации, в особенности таких партий, как СДКПиЛ, ППС или ППС-Пролетариат, не колебались при использовании оружия. После выхода Октябрьского манифеста военизированные формирования социалистических партий пытались поддерживать социальную оппозицию режиму с использованием насильственных средств. Все «примиренцы», сомневавшиеся в осмысленности революции, теперь были объявлены предателями, и на них была открыта охота. В декабре 1905 года боевики СДКПиЛ, например, совершили убийства журналистов национал-демократической газеты Goniec, после чего традиционное противостояние социалистов и национал-демократов перешло в новое качество. В 1906 году национал-демократы отреагировали на нападения созданием собственной организации самообороны, называемой «народной милицией», которая имела вооруженные «боевые кружки» и своими целенаправленными акциями возмездия и нападениями на членов социалистических партий значительно способствовала раскручиванию спирали насилия715.

Таким образом, от эскалации насилия страдали самые разные группы общества. Одним из последствий этого, несомненно, была готовность реагировать насилием на насилие; другим – понимание того, что революционная смута, казавшаяся все более бессмысленной, представляет собой силу прежде всего разрушительную716. Логика необузданного насилия включает в себя, помимо прочего, эффект раскручивающейся карусели: некоторые из тех, кто изначально активно участвовал в запуске карусели насилия, были сброшены с нее растущей центробежной силой. В конкретной ситуации Царства Польского опыт насилия и страх перед угрозой для жизни, которую оно несло, повысили у части местного общества готовность принять государственных чиновников и их силы охраны порядка как необходимых гарантов общественной безопасности.

Обнародование императорского Манифеста 17 октября способствовало распространению такой позиции, в том числе – и даже в первую очередь – в национал-демократическом лагере. Дмовский и его союзники увидели, что появилась основа для получения дальнейших уступок мирным путем, через переговоры. Национал-демократы организовали благодарственные митинги на улицах Варшавы, и подпись Дмовского стоит под петицией к российскому правительству с требованием дополнительных привилегий для Царства Польского717.

Главным действующим лицам насильственной революционной борьбы подобные признаки того, что фронт противодействия режиму начал рушиться, должны были показаться тем более угрожающими, что теперь к диалогу с властями стремилась уже не только небольшая, консервативно-элитарная, не особенно влиятельная группа угодовцев, а гораздо более широкая сила. Социалисты сначала пытались дискредитировать национал-демократических «примиренцев», распустив слух, будто Дмовский договорился с петербургскими властями о подавлении революции в Польше. Конфликт быстро обострился еще сильнее, когда царские власти перешли к последовательным репрессиям против социалистических движений, в то время как эндеции было разрешено продолжать свою политическую агитацию почти без ограничений. Начало избирательной кампании в I Думу в январе 1906 года подлило масла в огонь. После того как социалистические партии объявили бойкот выборам, они – в первую очередь ППС – начали добиваться неучастия в выборах и от других, в том числе и насильственными средствами, а политических оппонентов запугивать вооруженными нападениями718. Стал виден тот потенциал насилия, которым обладал этот конфликт, разросшийся в 1906–1907 годах в целую межпартийную войну, приведшую к огромному числу жертв: в общей сложности около тысячи человек было в ней ранено и более 300 – убито.

Варшавский генерал-губернатор внимательнейшим образом следил за этими конфликтами между польскими политическими силами и из противоречий между ними пытался извлечь пользу для стабилизации положения в крае. Прежде всего это выражалось в косвенной поддержке национал-демократии. Например, даже после объявления в декабре 1905 года Царства Польского на военном положении Скалон почти не препятствовал политической деятельности национал-демократов. Так, он не вмешался, когда в том же месяце эндеция организовала несколько собраний учителей, священников и крестьян в Варшаве, чтобы приобрести влияние на них, а через них – и на более широкие массы общества. Поскольку национал-демократы открыто отказались от цели свержения российского господства, в награду власти по крайней мере терпимо относились к их деятельности и организациям.

Предложением мирного сосуществования была и организация выборов: российские власти обеспечили проведение думских выборов в Царстве Польском даже в условиях военного положения, и Скалон лично самым энергичным образом заботился о том, чтобы они прошли без эксцессов. Он, несомненно, рассматривал обеспечение нормального хода избирательной кампании и самих выборов как демонстрацию силы государства: таким способом власти доказывали, что способны проводить эти важные мероприятия и защищать их от диверсий со стороны революционных партий.

Поэтому генерал-губернатор позволил начать избирательную кампанию очень рано. Общества и ассоциации, которые уже получили официальное разрешение, могли собираться, несмотря на запрет собраний. Польской прессе было разрешено публиковать репортажи об этом. Царские власти оказывали содействие в найме подходящих помещений для проведения крупных предвыборных собраний и выделили значительное число полицейских и солдат для защиты выборов от нападений социалистических активистов, требовавших бойкота719.

Генерал-губернатор, которого часто презрительно называли «Столыпиным на Висле», здесь показал себя удивительно прагматичным и готовым к компромиссу. В чем-то Скалон, очевидно, был сыном той эпохи, которую застал, когда служил в Привислинском крае при генерал-губернаторах Шувалове и Имеретинском, – эпохи расцвета диалога между царской администрацией и польскими активистами из лагеря, готового к сотрудничеству с Петербургом. Во всяком случае, показательно, что царские власти играли такую конструктивную роль в логистике и церемониальном оформлении думских выборов и в разгар революции предоставляли ресурсы, позволившие осуществить сложную процедуру составления списков избирателей, а также защищали предвыборные и избирательные мероприятия от нападений. Не в последнюю очередь это было попыткой создавать сферы общественной и политической «нормальной жизни» в такое время, которое было ознаменовано жестокими военными репрессиями против революции. Эти островки нормальной жизни служили предложением, адресованным относительно умеренным кругам: действовать на основе нового конституционного порядка, не ставя под сомнение российское правление в целом. Главным адресатом, несомненно, был национал-демократический лагерь. В отличие от лишенных всякого влияния консерваторов и элитарных позитивистов – традиционных партнеров власти по диалогу с польской стороны – эндеция представляла собой современную массовую партию, которая вместе с подчиненными ей организациями имела широкую поддержку среди населения. В противостоянии с революционной агитацией и кровавым террором, которыми пользовались социалистические партии, боровшиеся с государством, это был важный плацдарм, с которого власти надеялись оказывать влияние на население неспокойного края720.

Конечно, и после Октябрьского манифеста между представителями петербургского режима и польскими национал-демократами сохранялась заметная дистанция. Последние настаивали на отмене дискриминационных законов, требовали прежде всего повсеместного введения польского языка в школах, судах, административных органах и вообще стремились к автономному статусу польских провинций. В течение 1905 года эндеция сыграла важную роль в провозглашении и проведении школьных забастовок и развитии гминного движения. Национал-демократы никоим образом не отвергали открытые формы протеста. Только в 1908 году они окончательно пересмотрели свою позицию и выступили против продолжения бойкота государственных школ. Однако в 1905 и 1906 годах эта партия была мощным рупором, транслирующим требования обширных особых прав для поляков. После убедительной повсеместной победы на выборах в Царстве Польском она была представлена в Думе 37 депутатами, возглавляемыми лично Дмовским. «Польская фракция» пыталась добиться принятия Думой резолюции об автономии Царства Польского, однако эти усилия не увенчались успехом из‐за непреодолимых противоречий между представителями эндеции и депутатами от партии конституционных демократов – прежде всего по вопросу о равных гражданских правах для евреев, а также об автономии национальных меньшинств в западных губерниях721.

Тем не менее очевидно, что партия Дмовского и после 1905 года была отнюдь не легким собеседником для царских властей. Но в кризисной ситуации 1905–1906 годов генерал-губернатор был заинтересован в том, чтобы вступить в контакт с частями польского общества, которые поддерживали по крайней мере отход от вооруженной борьбы против имперского господства. Отказ национал-демократов от насилия, их условная готовность к сотрудничеству и, прежде всего, их резкая враждебность по отношению к социалистическим партиям создали основу для толерантной политики Скалона. Для окончательного подавления революции большое значение имело то, что в 1906 году царские власти сумели остановить «собственную динамику несдерживаемого насилия», опираясь не только на армию. Для долговременного преодоления фундаментального кризиса необходимо было допустить возникновение новых легальных форумов социального взаимодействия. Это открыло новые пространства для развития публичной политической и общественной деятельности. Манифестом 17 октября и последующими Основными законами была заложена правовая база для новой политической культуры. Даже во время военного положения была в ограниченном виде возможна легальная артикуляция политических интересов общественных групп.

И при чрезвычайном положении ходят трамваи, строятся дома и рабочие получают зарплату – так описывают Альф Людтке и Михаэль Вильдт тот факт, что и во времена, когда приостановлено действие прав и свобод, все равно происходит повседневная жизнь и даже не обязательно полностью отменяются правовые отношения722. Это относится и к тому времени в 1906–1909 годах, когда Царство Польское находилось на военном положении. На долгие четыре года чрезвычайные условия стали перманентным состоянием польских провинций, и все же это не было свинцовое время, когда все остановилось. Нормальная жизнь продолжалась и при чрезвычайном положении: в Варшаве трамваи не только ходили, но и были электрифицированы, а дома не просто строились – в мегаполисе на Висле начался новый строительный бум. В период военного положения строилась канализация, проводились крупные ярмарки, заседали муниципальные комиссии, в которых чиновники и граждане обсуждали вопросы городского управления. Частная повседневная жизнь в условиях аномии включала в себя походы в цирк, кафе и театры, а также интенсивную издательскую деятельность. В 1907 году уже не было ничего немыслимого в том, что «русский Бедекер» Григорий Москвич выпустил для потенциальных туристов и коммивояжеров свой новый путеводитель по Варшаве723. Если не считать упоминания о комендантском часе, в его описании города на Висле о чрезвычайном положении не сказано ни слова. Но даже царские власти в то время, когда, казалось бы, все было в их руках, не могли избежать повседневных трудностей: так, Варшавская городская администрация вынуждена была заниматься согласованием нового договора аренды на свои служебные помещения724. Как раз этот последний пример показывает, что военное положение в Польше вовсе не означало отсутствия правил и законов. Разумеется, полномочия царских чиновников, и прежде всего генерал-губернатора, были значительно расширены. Но и административная власть высших должностных лиц была ограничена фиксированными правилами, а приостановление действия прав и свобод в Царстве Польском было лишь частичным.

Существовало, бесспорно, множество сфер деятельности и фаз, в которых Скалон проводил жесткую политику. Период военного положения был беспокойным и исполненным насилия. Это была фаза массовых забастовок и закрытия заводов, фаза политических убийств и казней. Несмотря на то что печально известные военно-полевые суды действовали только до апреля 1907 года, число смертных приговоров, выносимых по всей Российской империи, оставалось до 1909 года неизменно высоким. Варшава и Царство Польское и по этому критерию были одной из зон наиболее интенсивного насилия: процент приведенных в исполнение смертных приговоров был выше только в Москве и Вильне725. В 1907–1908 годах в Привислинском крае был поставлен и рекорд административных высылок – более 8,5 тыс. человек, около трети всех высланных в империи, были осуждены к этой мере наказания варшавским генерал-губернатором. Уголовная преступность была большой проблемой в Царстве Польском, так как власти даже в условиях военного положения не могли справиться с незаконным оборотом огнестрельного оружия726. Постоянно высокий уровень насилия способствовал тому, что генерал-губернатор счел необходимым продолжать регулярное использование военной силы для поддержания общественного порядка и сохранять численность войск Варшавского гарнизона на уровне 65 тыс. человек до 1914 года.

Таким образом, времена военного положения в Польше характеризовались обыденностью насилия и повсеместным присутствием военных. Но этим повседневная жизнь в Царстве Польском отнюдь не исчерпывалась. После 1906 года люди быстро привыкали к перманентности чрезвычайной ситуации. Они обучились правилам игры, следуя которым могли жить своей жизнью в условиях военного положения и по которым должно было осуществляться взаимодействие в обществе. Кроме того, уже сама по себе большая продолжительность военного положения вела к тому, что оно не оставалось статичной констелляцией условий: это был скорее комплекс многочисленных процессов торга и переговоров, временных договоренностей и частичных уступок.

Революция 1905 года, несомненно, способствовала широкой социальной и политической мобилизации населения. Опыт стачек, студенческого, школьного и гминного движений, у кого-то – участие в деятельности той или иной партийной организации или в одной из многочисленных ассоциаций, связанных с политическими партиями, использование новых форм печатного слова и собраний в «дни свободы» и не в последнюю очередь вынесенный из революционных событий урок, что широкое общественное движение способно заставить царский режим пойти на значительные уступки, – все это привело к широкой интеграции населения в политико-коммуникативную сферу, где обсуждались вопросы политического устройства страны в целом и польских провинций в частности.

Этому благоприятствовали и возможности для общественной самоорганизации, которые генерал-губернатор предоставлял гражданам даже в период чрезвычайного положения. Новые свободы и гражданские права, вытекавшие из мартовских положений и Основных государственных законов апреля 1906 года, действовали в принципе и на территории Царства Польского, однако ввиду военного положения действие их было частично приостановлено. Поэтому если с 1906 года общественная жизнь в крае значительно активизировалась, то это было результатом целенаправленной политики толерантности со стороны генерал-губернатора. Таким образом, в годы военного положения наблюдалась своеобразная одновременность чрезвычайного правового режима и обыденной общественной жизни, разрушительной деятельности, какой были репрессивные меры или теракты, и «созидательного труда» в традиционном позитивистском смысле.

В этом труде принимали значительное участие легализованные или по крайней мере непреследуемые политические партии. Их деятельность в ходе думских избирательных кампаний создавала новые форумы, где вырабатывались политические мнения и подходы, характерные для модерной массовой политики. Когда в выборах во II Думу зимой 1906/07 года решили принять участие некоторые партии социалистической ориентации, соперничество за право называться в Санкт-Петербурге выразителями польских интересов обрело новое измерение. В этом прямом поединке с социалистами национал-демократические партийные организации сумели добиться победы. Это было связано, во-первых, с тем, что они вместе с «реальными политиками» и «прогрессивными» создали надпартийный Союз национальной концентрации, т. е. проводили мудрую коалиционную политику. Во-вторых, они активнее, нежели их соперники-социалисты, занимались профессиональной массовой политической работой, через множество околопартийных организаций целенаправленно апеллируя к различным сегментам электората и поддерживая эту коммуникацию с помощью широкого спектра печатных органов727.

Здесь тоже сыграла свою роль терпимость имперских властей – они почти не препятствовали деятельности эндеции: в списке «революционных группировок», который составил Скалон в ноябре 1906 года, национал-демократы, в отличие от социалистических партий, не значились. Мобилизационные стратегии партии Дмовского и возглавляемого ею Союза национальной концентрации привели к успеху: им удалось добиться высокой явки на выборы II Думы даже в отдаленных регионах Царства Польского, а кроме того, они доминировали и на избирательном собрании, и в польской группе депутатов, прибывшей в феврале 1907 года в Таврический дворец. Но в дальнейшем – после того как 3 июня 1907 года Столыпин изменил избирательное право – политической активности, сравнимой по силе с этой, уже не удавалось достичь. Третьеиюньский государственный переворот нанес большой удар по позициям Царства Польского в парламенте: число польских депутатов сократилось с 37 до 14 и была введена «русская избирательная курия» в Варшаве, имевшая право избирать одного из двух депутатов от города. Разочарование было в Привислинском крае всеобщим728.

И все же думские выборы 1906 и 1907 годов имели долговременный эффект: широкие слои населения, в том числе и те, кто прежде был отрезан от политической жизни, приобрели новый опыт, познакомившись с партийной агитацией и приняв участие в выборах (пусть и непрямых). Численность членов партий и аффилированных с ними организаций свидетельствует о том, насколько широкий общественный охват имела политическая активность этих лет.

Более того: опыт участия в принятии общественно значимых решений отнюдь не ограничивался партийной деятельностью и избирательными кампаниями. В особенности профсоюзное движение 1906–1907 годов обеспечило профессиональным объединениям в Царстве Польском широкую социальную базу. Несмотря на то что действующее военное положение существенно ограничило свободу союзов и собраний, закрепленную в Основных государственных законах, царские власти сначала разрешили создание и деятельность большого количества организаций, представлявших интересы как трудовых коллективов отдельных предприятий, так и целых отраслей. Однако профсоюзное движение в Царстве Польском, быстро поднявшись, так же быстро пошло и на спад. Уже в течение 1906 года многие организации получили от царских властей отказ в регистрации или были, после своего недолгого существования, ее лишены. В столкновении с работодателями профсоюзы во время «большого локаута» в Лодзи потерпели фиаско. В ходе трудового конфликта, продолжавшегося с декабря 1906 по апрель 1907 года, лодзинским фабрикантам удалось победить бастующих рабочих и поддерживающие их профсоюзы729. Но, хотя период широкой профсоюзной самоорганизации оказался недолгим, он все же способствовал всеобщей мобилизации общества. Многие из профсоюзных активистов 1906 и 1907 годов продолжили свою деятельность в последующие годы в различного рода иных общественных организациях.

В это же время процветала вновь возникшая публичная сфера, охватывавшая весь Привислинский край. После 1906 года образовались новые форумы, которые постоянно и повсеместно соединяли различные и изолированные частные публичные сферы в одну большую дискуссионную среду. Самым мощным медиатором данного процесса была печать. В этом отношении Основные государственные законы действительно изменили ситуацию коренным образом, ведь со времени императорских указов 1905–1906 годов не существовало более никакой предварительной цензуры, в том числе и в находившейся на военном положении Польше. Хотя генерал-губернатор имел расширенные полномочия, позволявшие ему пресекать публикации, найденные бунтовщическими, факт оставался фактом: предварительная цензура была отменена. Однако еще важнее было то, что новые свободы привели к быстрому росту печати в Царстве Польском: создавались многочисленные новые ежедневные и еженедельные газеты, спектр прессы дифференцировался как в плане политических ориентаций, так и в плане содержательно-стилистических предпочтений. Появились печатные органы, рассчитанные на конкретные читательские аудитории, но параллельно процветали и массовые дешевые газеты. По статистике Варшавского комитета по делам печати, на 1 января 1908 года только в Варшаве было зарегистрировано более ста газет и журналов – немало для города, находящегося в режиме чрезвычайного положения730.

Вместе с тем новизна заключалась не только в разнообразии и возросших тиражах газет и журналов, но и в том, что они стали высказываться на политически взрывоопасные темы. Царские власти допускали удивительно открытые дебаты о реформах, необходимых для того, чтобы справиться с проблемами, стоящими перед краем. То же самое относится и к расширявшемуся книжному рынку: здесь обществу также было предоставлено коммуникационное пространство, в котором легально обсуждались темы, обладавшие большим конфликтным потенциалом. Имперские чиновники, очевидно, на тот момент уже свыклись с мыслью, что политика – это сфера, где слово могут брать и представители общественного мнения. Поэтому, например, предстоящее введение городского самоуправления в Царстве Польском можно было широко обсуждать731, равно как и принципиальные аспекты «польского вопроса». В особенности тема возможной автономии Польши волновала умы и порождала широкий спектр полемических высказываний, но и тема устройства местного коммунального самоуправления тоже мобилизовала польскую общественность. Разумеется, и здесь существовали границы того, чтó можно было говорить и писать, и генерал-губернатор, используя свои административные полномочия, вмешивался в функционирование рынка мнений и обеспечивал преимущество русским голосам, которые критически или отрицательно высказывались по поводу дальнейших «уступок» в направлении особого статуса Польши. Скалон регулярно конфисковывал польские публикации, когда в них «разжигалась ненависть к России» или «пробуждалась мечта о независимой Польше»732. Однако, в отличие от времен предварительной цензуры, после 1906 года генерал-губернатор уже практически не мог остановить приток в Царство Польское публикаций из российских городов. Напечатанные в Петербурге, Москве или Киеве сочинения по «польскому вопросу» можно было без проблем покупать и читать в Варшаве. О существовании «духовных шлагбаумов» уже не могло быть и речи.

Но, возможно, у варшавского генерал-губернатора вовсе и не было намерения устанавливать слишком тесные рамки для формирования общественного мнения. Ведь не только в области печати и издательского дела наблюдалась политика толерантности, которая открыла удивительно большие возможности для социальной активности и публичного волеизъявления. Наиболее ярко эта политика проявилась, несомненно, в выдаче разрешений на создание клубов и обществ, которые не ставили себе открыто политических целей: после вступления в силу Основных государственных законов новые ассоциации стали возникать в массовом порядке, и Скалон не пытался встать на пути у этой волны. Уже в 1906 году были образованы Польское краеведческое общество (Polskie Towarzystwo Krajoznawcze) и Общество защиты женщин, в 1907 году – Варшавское научное общество, Общество домов трудолюбия, ночлежных приютов и дешевых столовых-чайных в городе Варшаве, Еврейское благотворительное общество. Особенно в области благотворительности, а также культуры и науки спектр институциональных структур общественной самоорганизации в эти годы значительно расширился733.

Многие из этих организаций придавали себе подчеркнуто аполитичный облик, однако их трудно рассматривать как институты, не относящиеся к политической сфере, поскольку в них продолжалась давняя традиция варшавского позитивизма: забота о культурном, духовном и экономическом развитии нации в этом понимании была политической задачей. Это было известно и генерал-губернатору, который не дал ввести себя в заблуждение якобы аполитичным характером таких учреждений, как Добровольная пожарная дружина или Варшавское медицинское общество734.

Таким образом, если даже в период военного положения власти допускали расцвет местных общественных организаций, то причина этого была не в аполитичности последних. Совершенно очевидно, что, по крайней мере в восприятии Скалона, эксперимент конца 1905 – начала 1906 года был удачен. Стратегия генерал-губернатора оставалась неизменной: искать сотрудничества с той частью общества, которая расценивалась им как умеренная, и в то же время форсировать репрессии против радикальных оппозиционных сил. Нельзя не заметить, что, в отличие от периода до 1905 года, в годы военного положения польских специалистов приглашали к участию в административных делах. Частью этой политики уступок, несомненно, был и относительно нестрогий подход к выдаче разрешений на создание союзов и ассоциаций, имевший вдобавок тот положительный эффект, что на польской стороне благодаря этому возникали институционально зримые партнеры по диалогу. Одним словом, генерал-губернатор Скалон никоим образом не противился активизации общественной жизни в крае. Более того, он прямо одобрял и поддерживал членство царских чиновников в польских благотворительных организациях и требовал работы в них на добровольческих началах735.

Все это привело к тому, что новые формы сосуществования государства и общества в глазах имперских должностных лиц стали принятой нормой, частью нормальной жизни. Несмотря на свою фундаментальную установку на самодержавное правление, верховные царские чиновники тоже быстро привыкли к легальному существованию партий, профсоюзов и критической печати. Этот процесс привыкания осуществился в течение 1905 года и во многом снял остроту столкновения мобилизованного общества и государства – наглядным свидетельством тому стало неожиданное спокойствие, которое царило в 1907 году в Варшаве в день Первомая, обычно сопровождавшийся боями736.

Итак, активизация общественности больше не рассматривалась царскими властями как основная угроза существующему порядку. Тем не менее военное положение давало им в руки инструменты, позволявшие генерал-губернатору в любой момент резко и существенно вмешаться в процессы, которые, по его мнению, принимали угрожающий оборот. Маятникообразные колебания между предоставлением обществу пространств для участия в управлении и их внезапным закрытием посредством административного указа наиболее наглядно можно видеть на примере краткой и полной крутых поворотов истории Польской школьной матицы (Polska Macierz Szkolna). Эта история также показывает, насколько нестабильны были условия для социальной самоорганизации во времена военного положения. Польская школьная матица была основана в апреле 1905 года представителями национал-демократических и позитивистских организаций и по законам от марта 1906 года направила официальное заявление на имя генерал-губернатора о выдаче разрешения737.

В целом условия для частичной полонизации школьного образования были в этот момент сравнительно благоприятными. В том же марте 1906 года Министерство народного просвещения сообщило новому попечителю Варшавского учебного округа Беляеву, что и в государственных школах обучение может проходить частично на польском языке. Именно эти уступки в области государственных школ, несомненно, способствовали тому, что Скалон сначала оттягивал легализацию Польской школьной матицы: царские власти некоторое время надеялись, что снова оживут государственные школы, которые значительная часть учащихся продолжала бойкотировать. Однако эти надежды не оправдались – скептицизм польского общества по отношению к «правительственным школам» был слишком велик. Генерал-губернатор в конечном счете поддался общественному давлению и летом 1906 года выдал разрешение Матице на открытие сети частных образовательных учреждений738.

Во время долгого ожидания, пока ее легализуют, активисты этой организации не оставались в бездействии: они систематически готовились к работе. Поэтому уже в 1907 году в Царстве Польском были готовы к регистрации более 680 начальных и средних учебных заведений с общим числом учеников около 7 тыс. На следующий год Матица подала заявку на регистрацию уже более чем 1,2 тыс. школ, из которых царские власти одобрили, впрочем, только половину: уже стало заметно, что генерал-губернатор со все большим подозрением смотрел на образовательную деятельность эндеции и подчиненной ей Национальной организации (Organizacja Narodowa). Скалону не нравился успех этой быстро расширяющейся сети польскоязычных школ, потому что возникала польская параллельная система, которая составляла угрожающую конкуренцию правительственным школам. Несмотря на то что острота бойкота государственных школ в 1907 году несколько ослабела, отвержение польским обществом нелюбимых «русских» школ по-прежнему было высоким. В декабре 1907 года Скалон решился на радикальный шаг: запретить Польскую школьную матицу. В качестве обоснования генерал-губернатор привел якобы многочисленные нарушения правила, требовавшего проведения определенного процента занятий на русском языке. После этого Матице пришлось прекратить свою деятельность – однако это был вовсе не конец широкой сети польскоязычных частных школ. Некоторые из них продолжали работать, поддерживаемые частными лицами. В канун Первой мировой войны в Царстве Польском насчитывалось целых 800 таких частных начальных и 191 средняя школа, которые посещали соответственно более 70 тыс. и почти 40 тыс. учеников739.

Короткая и полная перемен история Польской школьной матицы показывает, насколько узкие границы были установлены для самоорганизации общества даже в случае готовности к диалогу со стороны царской администрации. В любой момент, как только власти считали, что видят угрозу для статус-кво, они были готовы распустить даже институции своих фактически главных партнеров по диалогу. В числе парадоксов такой непостоянной, мечущейся из стороны в сторону политики царских властей оказалось то, что Школьную матицу – одно из центральных учреждений своих союзников, национал-демократов, – власти распустили значительно раньше, чем аналогичную образовательную организацию социалистов, конкурировавшую с Матицей. Ни для кого не было секретом, что основанный в декабре 1905 года по инициативе варшавской интеллигенции Университет для всех (Universytet dla Wszystkich) был близок к социалистическому движению. Тем не менее в последующие годы эта организация могла относительно беспрепятственно осуществлять свою образовательную деятельность и проводить целый ряд вечерних курсов, лекций или выставок в различных местах Царства Польского740. Скалон удивительно долго позволял этому университету существовать и только в октябре 1908 года приказал его закрыть. Такие примеры свидетельствуют о том, что вмешательство генерал-губернатора в деятельность развивающейся сети культурных учреждений часто было несистематическим и не следовало явным образом его тактическому курсу на поддержку национал-демократических сил при одновременном подавлении социалистического движения. Кроме того, описанные случаи демонстрируют, как резко и решительно генерал-губернатор мог вмешиваться в молодую социальную жизнь в Царстве Польском.

Власть его не ограничивалась политическими институтами: Скалон также приказывал закрыть пивные и издавал положения, направленные на сдерживание роста проституции в Варшаве, предписывал продавцам газет прилично одеваться и регулировал торговлю, которая велась на варшавских улицах. Он использовал свои полномочия для борьбы против уголовных преступлений так же, как прибегал к возможностям «обязательных постановлений» для управления крестьянской миграцией в Сибирь741. Это администрирование оказалось заманчиво простым способом решения насущных вопросов управления краем. На протяжении долгих лет постоянного военного положения именно эта роль генерал-губернатора – как инстанции, принимающей все решения, – рутинизировалась. Она стала таким фактором, на который конкурирующие социальные, экономические или политические силы рассчитывали и который они стремились инструментализировать в собственных интересах. Поэтому не только, например, варшавские рыботорговцы, но и множество других заинтересованных групп и отдельных лиц обращались непосредственно к генерал-губернатору, руководствуясь надеждой, что Скалон, обладая всей полнотой власти, в порядке прямого правления решит дело в их пользу742.

Однако в последний год чрезвычайного положения появились признаки того, что ситуация в Царстве Польском стабилизировалась и его социальная жизнь все больше нормализуется. И можно проследить постепенный отход генерал-губернатора от интервенционистской политики управления, осуществляемого посредством административных распоряжений. Общая экономическая ситуация в крае начиная с 1907 года стала быстро улучшаться, массовая безработица исчезла как социальная проблема. В 1908 году национал-демократические и либеральные силы публично прекратили бойкот школ, а в Императорском университете в зимнем семестре 1908/1909 года возобновился нормальный учебный процесс. В то же время генерал-губернатор во многих случаях дал согласие на возвращение людей из высылки или на восстановление сотрудников после временного отстранения от работы. Если в пору революционных беспорядков имела место конфискация имущества, то теперь бывшие владельцы могли надеяться снова его обрести. Все эти приказания Скалона были результатом переговоров, в ходе которых заинтересованные стороны обращались к генерал-губернатору напрямую743.

Скалон проявлял на заключительном этапе военного положения относительную мягкость, потому что знал, что угроза со стороны революционных сил была уже в основном отвращена. Боевые группы ППС и подобные им формирования в Царстве Польском оказались в практически полной изоляции. Несомненно, этому способствовал террор, который они все больше обращали против тех, кого считали коллаборационистами, и против конкурентов по партийно-политической борьбе. Казни фабрикантов, таких как Мечислав Зильберштейн в Лодзи, или та кровавая вендетта между ППС и эндецией, жертвами которой в одной только Лодзи стали до 1907 года более 700 человек (из них 322 убитых), ослабили социальную поддержку убийц. В изоляции террористической подпольной ячейки насилие настолько вытесняло все остальное, что ее членам казались оправданными даже убийства школьников, если те появлялись на варшавских улицах в форме государственных учебных заведений. Так, в 1907 году приверженцы насильственных способов борьбы неоднократно стреляли в школьников, одетых в форму, и тяжело ранили некоторых из них. Такие покушения на убийство несовершеннолетних, которых можно было обвинить только в нарушении бойкота школ, дискредитировали подпольщиков. В следующем году подобные инциденты участились: почти ежедневно сторонники бойкота прямо на улице бросались с ножами на студентов и школьников или избивали их дубинками, нанося такие тяжкие телесные повреждения, что жертвы оказывались потом в больнице. Это вызвало бурю негодования среди польской общественности. В отличие от внутренних губерний России, где кадеты упорно отказывались осуждать политический террор, в Варшаве многие влиятельные лидеры общественного мнения дистанцировались от насильственных действий революционных групп744.

Видя, что ситуация в Царстве Польском успокоилась, в 1909 году генерал-губернатор принял решение о формальной отмене военного положения. То, что началось в 1903 году стремительной эрозией государственной власти, закончилось ее новым укреплением. В восприятии чиновников, один из уроков революции заключался в том, что из длинной цепочки польских восстаний русская власть в очередной раз вышла победительницей. Опыт собственного бессилия перед лицом взбунтовавшегося в 1905 году общества быстро поблек и уступил место уверенности, что в руках властей предержащих теперь имеются средства, необходимые для сохранения своего господства. Во всяком случае, среди чиновников Привислинского края не было ощущения скорого конца. Ничто не говорило о том, что дни российского присутствия в Польше сочтены. С этой непоколебимой уверенностью в себе представители петербургской администрации в крае вступили в динамичный период, который последовал за отменой военного положения.

1909 год не стал переломным. Скорее, произошел плавный переход из поздней фазы военного положения, которое уже почти не замечалось, в период «нормализации», в течение которого царские власти по-прежнему прибегали к военным средствам, когда им казалось, что возникает угроза сохранению общественного порядка. Даже после отмены в Царстве Польском военного положения в некоторых его губерниях сохранялось состояние «усиленной охраны», и говорить о полном и окончательном умиротворении в крае можно было лишь условно. Продолжались нападения на представителей власти, вновь обострились споры по поводу «польского вопроса», социальные конфликты по-прежнему отличались высоким уровнем насилия, в то время как антагонизм между евреями и католиками в предвоенные годы развивался в сторону новой эскалации745.

Тем не менее окончание военного положения привело к заметным изменениям в общественной жизни Царства Польского. Уже в 1909 году публичная сфера, развитию которой больше ничто не препятствовало, обнаружила свою ранее неведомую власть. Разоблачительная кампания, проводимая варшавской газетой Goniec, быстро привела в смятение имперскую бюрократию муниципального уровня. В том же году президенту города Виктору Литвинскому пришлось оставить пост, а нескольким должностным лицам предъявили обвинение в получении взятки746. Конечно, скандальные разоблачения административных злоупотреблений, сделанные в прессе, не коснулись имперского центра власти в Привислинском крае – канцелярии генерал-губернатора, – но продемонстрировали, что такое гласность во времена свободы прессы.

В других областях власти тоже столкнулись с обвинениями, которые предъявляли уверенные в себе граждане, требовавшие соблюдения своих законных прав. Так, после отмены чрезвычайного положения в большом числе были поданы судебные иски о злоупотреблении служебным положением и других нарушениях закона сотрудниками имперской администрации. С другой стороны, власти также были вынуждены обращаться в судебные инстанции. После снятия ограничений с прессы значительно увеличилось число случаев, когда власти подавали в суд иски против отдельных статей или целых газет. Бывало, что суды действительно предписывали конфисковать отдельные номера или даже закрыть ту или иную газету, но это отражало и ограниченные полномочия царской бюрократии: сделать то же самое просто административным путем теперь стало невозможно747.

В целом можно констатировать, что после 1909 года начался расцвет общественной жизни в Царстве Польском, и особенно в Варшаве. Было создано множество новых союзов, ассоциаций и тому подобных организаций; другие, запрещенные во время военного положения, возрождались – часто под новым названием. Многие из существовавших и прежде организаций смогли значительно увеличить численность своих членов и спектр своей деятельности. В наибольшей степени диверсифицировалось производство и потребление печатной продукции: в 1913 году в городе на Висле существовало сорок книжных магазинов, тринадцать библиотек-читален и четырнадцать киосков периодической печати. Оживление городского культурного ландшафта, несомненно, было связано и с тем, что начиная с 1907 года Варшава превратилась в город промышленного бума. Общее восстановление экономики в Царстве Польском привело к тому, что в столице хозяйственная активность возросла и приняла отчасти даже лихорадочный характер, причем не только в строительной или транспортной сфере. Такие крупные проекты в области культуры, как синематограф «Феномен» на 1,6 тыс. с лишним зрителей и расширение городских театров, отражали растущий спрос на культурные развлечения. Варшава в годы после отмены военного положения была оживленным, быстро растущим мегаполисом.

Этот процесс эволюции большого города влиял и на самосознание польской общественности. Несмотря на восстановление экономики, успокоение политической обстановки и либерализацию после отмены военного положения, публичные дебаты представляли собой в первую очередь дискурс о кризисе. Многие представители польской интеллигенции, казалось, разделяли скептицизм Блока по отношению к современному мегаполису. Именно противоречивая Варшава провоцировала критику «темных сторон» городского пространства. Под таковыми понимался прежде всего упадок нравственности: мегаполис воспринимался как угрожающий и жестокий молох, как рассадник отвратительных пороков и болезней, которые интерпретировались в том числе и в качестве угрозы для польской нации. Как и в других европейских мегаполисах, восторг перед новшествами городской среды смешивался с недовольством по поводу утраты привычных социальных иерархий и поведенческих шаблонов. Однако, какие бы беды города ни обсуждались в этом дискурсе эпохи fin de siècle, данный дискурс был антиурбанистским лишь на первый взгляд. На самом деле он в огромной степени способствовал оживлению городской публичной сферы, так как снабжал литературный и журналистский рынок материалом для полемики и разжигал дебаты по поводу социального и морального самоопределения городской образованной элиты. Полемика на тему «гнезда порока и разврата» была прежде всего беседой варшавян с самими собой.

Характерной чертой этих дебатов о характере города являлась их интенсивная связь с вопросом о будущем польской нации. Это было связано с тем, что активизация широкой городской публичной сферы в Царстве Польском происходила в то же самое время, когда вновь обострился «польский вопрос» и значительно усугубились конфликты как внутри польского общества, так и, прежде всего, между этническими группами, проживавшими в крае. С 1908 года усилились признаки того, что петербургские инстанции восприняли проекты русских националистов. Как и в отношении Финляндии, центральное правительство под руководством Столыпина, казалось, стремилось к широкомасштабному вмешательству во внутренние дела Царства Польского, не обращая внимания на ту линию, которую проводил генерал-губернатор. Выступая в Думе, Столыпин открыто заявил, что петербургская власть представляет притязания именно русских на власть в России и потому не может быть беспристрастным арбитром в соперничестве русских и поляков748.

Шедшие в то время дебаты о создании национальных курий в органах самоуправления западных губерний, о языке органов городского самоуправления и об отделении Холмской губернии от Царства Польского велись и в Варшаве со всей страстью. В особенности возбудил умы «холмский вопрос», и, когда давно существовавшие планы создания отдельной губернии и вывода ее из состава Царства Польского превратились в конкретные законопроекты и стали обсуждаться в Думе, это мобилизовало политическую публичную сферу в Польше749. В 1911–1912 годах в Варшаве действовал нелегальный Комитет национального траура, который призывал к ношению траурной одежды и отмене всех праздничных и развлекательных мероприятий в знак протеста против «четвертого раздела» Польши. Это символическое сопротивление было поддержано таким широким общественным движением, что генерал-губернатор, несмотря на свое собственное отрицательное отношение к отделению Хелма, вынужден был принять ответные меры: в январе 1912 года Скалон запретил появление на людях в траурной одежде всем, кроме тех, кто мог доказать, что потерял близкого родственника. В этом вопросе, как и в других, агрессивные интервенционистские планы петербургского правительства при поддержке Думы и Государственного совета в конечном счете были осуществлены. В июне 1912 года Дума благословила создание отдельной Холмской губернии, и в том же месяце царь подписал эту резолюцию. К исходу года была формально создана губерния, и в ней были проведены широкомасштабные мероприятия по русификации.

И в других сферах в Царстве Польском тоже стало заметно новое стремление центральных властей усилить российское влияние на перифериях империи. Прежде всего национализация Варшавско-Венской железной дороги в январе 1912 года стала тяжелым ударом для польской интеллигенции, так как здесь рисковало потерять работу большое количество польских техников, инженеров, а также административных чиновников. Чуть позже Петербург форсировал дальнейшее вытеснение католических работников из высших этажей управления железной дороги, а также из почтово-телеграфного ведомства и их замену сотрудниками «русского и православного происхождения»750. Все эти законодательные и административные нововведения 1909–1913 годов, казалось, отражали скоординированную волну русификационных мер и дискриминационных актов против местного населения. Фактические же успехи русификации в сфере кадровой политики даже на государственной железной дороге и в почтово-телеграфном ведомстве были весьма скромны: до 1914 года по-прежнему от 60 до 70% работников составляли католики, однако этот факт едва ли мог смягчить ощущение угрозы, овладевшее поляками. Ему способствовало и то, что в сфере общественной самоорганизации тоже началось наступление властей на многие завоевания прежних лет. Так, с 1910 года значительно возросло число конфликтов государственных органов с местными добровольными пожарными дружинами751 – а этот институт имел огромное символическое значение для польской общественности, потому что дружины находились под командой поляков и служили не только важным местом формирования общности, но и единственной организацией, которая позволяла полякам легально и с гордостью носить на публике униформу. То была небольшая репрезентационная ниша для общества, лишенного права носить эмблемы суверенитета. Поэтому огосударствление добровольных пожарных бригад, которого постоянно требовали русские националисты, представляло собой для поляков чрезвычайно болезненный сценарий. Но в данном случае структурная слабость Российского государства сыграла на руку польским активистам: взятие пожарных бригад на баланс государственного бюджета обошлось бы так дорого, что власти Привислинского края просто не смогли себе этого позволить.

Таким образом, фаза 1909–1913 годов тоже может быть охарактеризована как конфликтная. С одной стороны, сохранялась напряженность между организованным рабочим движением и властями, которая грозила в любой момент новой эскалацией, подобной той, какая была в 1904–1905 годах. Соответственно, власти проявляли осторожность. Например, после столкновений между войсками и бастующими рабочими на Ленских золотых приисках в апреле 1912 года были массово усилены меры безопасности и в Варшаве. Кроме того, на время предстоящего празднования Первомая солдаты были направлены на охрану логистически важных точек. По всей территории города было распределено двадцать военных постов по шесть человек в каждом, и войска были уполномочены использовать огнестрельное оружие в случае «нападения толпы»752. Такая подготовка к бою отчетливо демонстрирует, что чиновники знали, насколько хрупким было относительное спокойствие этих лет.

Но напряженность исходила отнюдь не только от радикальной социалистической оппозиции. Политизация общественного дискурса была в целом высокой, и даже либеральные, национал-демократические и консервативные круги были озлоблены политикой Петербурга753. Этот усиливающийся антагонизм привел к тому, что среди ведущих деятелей польской интеллигенции не произошло такого отрезвления относительно собственного места в обществе, какое было характерно для части российских образованных слоев, – они по-прежнему считали себя спасителями польской нации, а значит, и «народа». Поэтому в послереволюционный период не могло возникнуть польского эквивалента тому сведению счетов с собственным революционным пафосом, какое в России представлял собой сборник «Вехи». В Польше никто не мог бы произнести фразу, подобную той, в которой Михаил Гершензон выразил горький урок, вынесенный им из революции754. Слишком неприкосновенной была аксиома национально-освободительной борьбы, где «народу» (lud) отводилась центральная роль. Идейное единство представителей именно этого «народа» – будь то в виде стилизованного крестьянина или пролетария – с представителями интеллигенции сохранялось в политическом мышлении как одна из основополагающих посылок. На этот счет между политическими течениями, включая жестоко враждовавших между собой национал-демократов и социалистов, царил негласный консенсус.

Тем не менее минувшую революцию эти политические акторы интерпретировали совершенно по-разному. В то время как социалисты пытались представить свою подпольную деятельность и опыт репрессий как продолжение традиции польского мученичества и, соответственно, свои революционные деяния – как служение нации, национал-демократы стремились отделить себя от событий 1905–1906 годов: внушавшие страх вспышки насилия тех лет они приписывали внешним силам – будь то боевые организации ППС или якобы вездесущие «еврейские революционеры», – и таким образом источник насилия помещался вне польско-католического «народа», с которого, соответственно, снималось подозрение в том, что в смутные времена он превращается в неуправляемую толпу. Поэтому опубликованная Генриком Сенкевичем в 1910 году литературная интерпретация революционного насилия как бессмысленной разрушительной деятельности озверевшей толпы была с негодованием отвергнута широкой польской общественностью и подвергалась нападкам, особенно со стороны национал-демократических сил755. В условиях обостряющегося антагонизма между русскими властями и польскими акторами «народ» как воображаемый источник силы нации оставался священным и неприкосновенным.

На фоне только что упомянутого антагонизма может показаться удивительным, что местные должностные лица почти не попадали под огонь критики польских идеологов. Это, несомненно, объяснялось до некоторой степени теми границами свободы слова, которые были установлены законом о печати: если репортажи о дебатах в Думе и, соответственно, о резкой реакции польских депутатов на такие правительственные инициативы, как проект «Холмской губернии», были возможны, то открытая и прямая критика в адрес варшавского генерал-губернатора спровоцировала бы меры противодействия со стороны местной администрации. И все же мягкость, проявляемая умеренными кругами польского общества по отношению к скалоновской администрации, выходила далеко за рамки простой осмотрительности. Скорее, этот генерал-губернатор и его канцелярия представлялись просто лучшими из всех возможных вариантов на тот момент. На фоне того, что происходило в это время в Финляндии и прусской части Польши, а также с учетом политики центрального правительства, Скалон кому-то даже мог показаться защитником польских интересов.

Несомненно, Скалон выступал противовесом объединенным силам Столыпина и его шурина, Нейдгарта, с одной стороны, а также русским националистам в Думе, таким как варшавский депутат Сергей Алексеев и его местные товарищи по партии, – с другой. Это стало очевидно уже в 1907 году, на выборах в III Думу. Тогда генерал-губернатор, к величайшему раздражению Столыпина, открыто выступил против националистического Русского общества и попытался – впрочем, безуспешно – помешать избранию Алексеева от русской курии Варшавы. Спустя всего два года пошли слухи, что Скалона скоро сменят и сенатор Дмитрий Нейдгарт при поддержке Столыпина наконец реализует свои притязания на пост генерал-губернатора. Эта перспектива вызвала у поляков не только печальные воспоминания о временах губернаторства Нейдгарта в Плоцке (1902–1904 годы), но и небезосновательные опасения, что грядет широкомасштабная волна русификации756. Скалон решительно сопротивлялся выделению Холмской губернии из состава Царства Польского и выступал за введение муниципального самоуправления в Привислинском крае, что обеспечило ему определенные симпатии польской общественности. Имело место частичное совпадение позиций, которое способствовало по крайней мере временному сближению между генерал-губернатором и представителями умеренных польских партий.

Такое же временное совпадение точек зрения возникло, когда националистическая фракция в Думе выступила с инициативой вообще упразднить должность генерал-губернатора757. Скалон по понятным причинам был против лишения себя власти, а польские лидеры выступили против понижения политического и символического статуса Царства Польского и превращения его в административную единицу, которая ничем бы не отличалась от внутрироссийских губерний. Насколько ненавистен был им в течение долгих лет институт генерал-губернаторства, настолько же важен он оказался теперь – так как репрезентировал то, что осталось еще от «польской обособленности», и напоминал о некогда существовавшей польской государственности. В восприятии тех, кто рассматривал территорию, на которую распространялась верховная власть варшавского генерал-губернатора, как остаток Польского государства, сохранение этого статус-кво соответствовало польским интересам. Большего единодушия между Скалоном и представителями умеренных кругов польского общества, чем в дни дебатов по поводу этой инициативы, пожалуй, никогда не бывало. Если в России Скалон и его соратники становились мишенью все более ожесточенной критики со стороны русских националистов, которые представляли их «сочувствующими полякам» и, главное, – утверждали, что как этнические немцы они являются потенциальными предателями российских интересов, то в Польше этническое происхождение Скалона не обсуждалось даже в германофобских кругах национал-демократов758.

Последние, несомненно, представляли собой основную силу движения за сохранение прежнего modus vivendi, по крайней мере на локальном коммуникативном уровне. Невзирая на процесс распада национал-демократического лагеря, эндеция по-прежнему господствовала над польским партийным ландшафтом. Роман Дмовский после быстрого краха неославянского движения пришел к пониманию, что только тесное сотрудничество с государственными властями является прочной основой для борьбы с «немецкой опасностью». Даже отвергая политику центрального правительства, направленную на укрепление позиций православных и русских в западных губерниях и Царстве Польском, он тем не менее выступал за сотрудничество с государственным аппаратом759. С учетом конфронтации между Санкт-Петербургом и варшавским генерал-губернатором Скалон был для эндеции во многом более предпочтительным контрагентом.

Помимо таких, стратегических соображений были и структурные изменения в политической сфере после 1906 года, которые также повлияли на отношения между местной администрацией в Царстве Польском и польской общественностью. Дело в том, что основной характеристикой формировавшейся новой политической культуры была после 1909 года ее легальность. Это обусловило частичный отход от сопротивления царскому режиму как таковому и обращение к тем конфликтам, в которых шел спор о доминировании в этой новой, легальной политической сфере.

Переход политической деятельности и общественных организаций в легальную сферу вызвал активизацию политически информированного общества в самых различных средах, которые достаточно часто находились в прямом противоречии друг с другом. Это относится не только к конфликтам политических партий, по-прежнему имевшим форму кровавой вендетты между социалистами и национал-демократами. Линии разлома проходили также между рабочими и администрацией предприятий, а кроме того, между польскими, еврейскими и русскими форумами, на которых протекало формирование общностей. В число «достижений» революции входили не только профсоюзы, но и организации работодателей. И наряду с многочисленными польско-католическими ассоциациями возникали еврейские, а также русские православные. Таким образом, о единстве новых зон общественной активности и публичной сферы говорить не приходится. Формирующийся новый политико-культурный ландшафт был неоднородным, расколотым и богатым конфликтами. Именно эта конфликтность и способствовала росту социальной самоорганизации, поскольку ускорила рост активизма, специфичного для той или иной партийной либо конфессиональной среды, и создала параллельные институциональные структуры.

Однако все эти конфликты в значительной мере обусловили и то, что лидерам общественного мнения теперь приходилось все больше внимания уделять отношениям с этими своими непосредственными конкурентами, а не с царской властью. «Внутренний враг» стал главной целью кампаний травли и занял верхние ступеньки в иерархии страхов, тогда как царский режим в целом отступил на второй план. Наиболее наглядно показать эту новую динамику может эскалация польско-еврейского конфликта в последние предвоенные годы.

Столкновения между евреями и поляками были не единственным проявлением конфликтов внутри местного общества в Царстве Польском, вызванных новыми свободами. Но именно эти столкновения, безусловно, больше всего занимали варшавскую общественность в последние годы перед Первой мировой войной760. И вместе с тем они же позволяют увидеть роль имперской бюрократии в эскалации межэтнического и межконфессионального конфликта.

Исходная ситуация в плане польско-еврейского взаимодействия отнюдь не была неблагоприятной. С юридической точки зрения жители иудейского вероисповедания в Царстве Польском после эмансипации 1862 года были в заметно лучшем положении, чем их единоверцы в черте оседлости, невзирая на все многочисленные ограничения, которые царское правительство налагало на евреев в области государственной и военной службы, учебы или мобильности начиная с 1880‐х годов. Непрекращающийся поток еврейской миграции в Царство Польское из внутрироссийских губерний, входивших в черту оседлости, был обусловлен в значительной мере именно этим различием в правовом статусе761. Кроме того, традиционная модель «польской нации» в первой половине XIX века была полностью лишена этнической или конфессиональной нагрузки. О том, что эта всеобщая приверженность идеалу свободы в польском политическом дискурсе была не просто химерой, свидетельствовали бои в период Январского восстания, в которых участвовали поляки как католической, так и иудейской веры762. В период расцвета позитивизма в польском мышлении царили ожидания всеобщей ассимиляции. Сообщество поляков не мыслилось исключительно католическим, но ожидалось, что евреи быстро усвоят важнейшие элементы польской культуры. В представлении поляков о самих себе как о репрезентантах более высокоразвитой культурной нации оставалось мало места для принятия чьей-то культурной отдельности и самобытности. Поэтому, особенно в среде позитивистов, разочарование по поводу скептического или откровенно отрицательного отношения евреев, живших в Польше, к ассимиляции оказалось весьма велико763. Появление же еврейских национальных движений было, в свою очередь, встречено поляками решительно негативно – реакция, которая быстро превратилась в ресентимент по отношению к евреям вообще. Этот антисемитизм, возникший на рубеже веков в прогрессивных польских кругах, стал важной предпосылкой последующей эскалации польско-еврейского конфликта, потому что публикации таких авторов, как Александр Свентоховский или Анджей Немоевский, значительно способствовали превращению антиеврейского эксклюзионистского дискурса в важный элемент польско-католической идентичности764.

Связь национальности и вероисповедания становилась все более прочной, особенно в организациях национал-демократического движения. В 1902 году Роман Дмовский в одной из своих публикаций свел вместе различные линии аргументации и сформулировал окончательный тезис: поляк может быть только католиком765. Хотя на тот момент конфронтация с еврейскими жителями края еще отнюдь не стояла в центре мышления Дмовского, все же он создал такую конструкцию польской идентичности, в которой иноверцам больше не было места766.

Революция 1905 года резко активизировала польско-еврейскую конфронтацию. Это можно проиллюстрировать на примере дискуссии о «литваках» (литовских евреях), разгоревшейся около 1910 года. В принципе тема эта была намного старше: еще в начале 1870‐х годов польские и еврейские круги обсуждали феномен еврейских иммигрантов из России, и еще на той ранней стадии к литвакам уже относились с большой настороженностью767. Но только после 1909 года польские полемические публикации, направленные против якобы чрезвычайно высокого притока еврейских иммигрантов из российских регионов черты оседлости, приняли резкий тон. В общественном сознании смешались разные сценарии угроз: с одной стороны, литваков клеймили как русскую пятую колонну, указывая на их высокую степень русификации и на то, что они даже в быту пользовались русским языком768. В этом проявился принципиальный страх перед чуждой культурой, приходящей с Востока. Литваки, как утверждалось, решительно не желали ассимилироваться. Восточным евреям, подобно традиционно-стереотипному образу московита, приписывались азиатские черты и бескультурье. В эпоху медикализации политического дискурса к набору страхов добавилось мнение, что эти евреи – носители болезней, как в прямом, так и в переносном смысле. Будь то холера или рост преступности – источник угрозы «здоровому народному организму» можно было легко найти в литваках. Не в последнюю очередь такое отношение к ним явилось выражением беспокойства поляков-католиков по поводу нарастающей деполонизации прежней столицы Польши – Варшавы769. С польской точки зрения повсюду и так сказывалось действие русификаторских мероприятий власти, а теперь еще и евреи с их экономическим влиянием способствовали маргинализации католического польского населения городов. Поэтому столь жаркие споры велись в то время по поводу доли евреев в населении Варшавы, их более высокой рождаемости, роста их численности за счет иммиграции, их первенства в сфере образования и якобы доминирующей роли во владении недвижимостью. В ходе подобных дебатов регулярно поднимался вопрос, кому же «принадлежит» Варшава770.

Такие, уже давно существовавшие нарративы об угрозе «иноплеменного засилья» и маргинализации поляков приняли новый оборот во время смут 1905 года. Революция подействовала как катализатор этого конфликта (равно как и многих других)771. В обществе закрепился топос «еврея-революционера». Такое слияние двух угроз выносило вовне ответственность как за революцию, так и за ее провал. Насколько вездесущим был этот топос в мышлении тех лет, настолько сильно его эксплуатировала эндеция в своей предвыборной агитации772. Уже во время выборов в I Думу национал-демократические агитаторы и печатные органы поставили «еврейскую тему» в центр своей предвыборной кампании. Антисемитизм стал ядром модерной массовой политики. Как и в других контекстах, здесь старые предрассудки против евреев сочетались с приписыванием им новых отрицательных свойств и провинностей, в которых отражались беды модернизирующегося общества773. Например, утверждалось, что евреи контролируют глобальную торговлю девушками и продают молодых полек из Варшавы, через посредников, в публичные дома по всему миру: в этом обвинении сплелись воедино традиционные слухи, что евреи похищают христианских детей для ритуалов, модерный экономический принцип глобальности торговли и распространенный в эпоху урбанизации дискурс об упадке нравственности в городах774. Центральную роль в антиеврейских кампаниях играла новая массовая пресса. В таких газетах, как Gazeta Warszawska или Gazeta Poranna 2 grosze, или в издаваемых Анджеем Немоевским и Яном Еленским еженедельниках Myśl niepodległa и Rola евреи объявлялись причиной преступности и болезней, угрозой нравственности и здоровью польской нации. Дискурс колебался между упреками евреям за то, что они отсталые и являются обузой для польского народа в его борьбе за выживание и модернизацию, и обвинениями их в том, что они доминируют в экономической жизни и тайно захватили власть в больших городах Царства Польского. Широко распространенной стратегией было придание антисемитским топосам псевдообъективного характера с помощью публикации статистических данных775.

Многие из этих мифов показывают, в какой большой мере общий дискомфорт, испытываемый польской интеллигенцией в связи с модернизацией общества, определил ее антисемитские взгляды. Трансформация социальных иерархий, ускоренная такими процессами, как индустриализация и урбанизация, вызвала глубокое раздражение в польских образованных слоях. Их элитный статус пошатнулся, и дополнительный удар по нему нанесла антипольская дискриминация со стороны императорских властей. Политика Столыпина, рассматриваемая как новая волна русификации, еще больше усилила неуверенность польской интеллигенции в собственном положении. Поэтому уже современники говорили, что в антагонизме между русскими и поляками евреи Царства Польского оказались «между молотом и наковальней»776. В обстановке триумфального шествия антисемитизма по всей Европе, стремительного сужения понятия нации до этнической, а в польском случае и конфессиональной единицы, в условиях неуверенности в будущем – которая в Польше была особенно гнетущей из‐за отсутствия собственной государственности и из‐за модернизационных трансформаций, сотрясающих общество, – неудивительно, что «еврейский вопрос» стал одной из центральных тем для польского самосознания777.

Но только новым контекстом – легализованной после 1906 года политической публичной сферой – были обеспечены условия, необходимые для дальнейшей динамизации антиеврейской агитации. Только логика предвыборной борьбы и конкуренция между печатными органами, ассоциациями и союзами позволили широкому кругу акторов счесть для себя приемлемым использование антисемитизма в качестве средства мобилизации. Этому, несомненно, способствовало то, что новые свободы использовались и еврейскими акторами для создания собственных ассоциаций и организаций с целью отстаивания своих интересов. Такие объединения появились в большом числе уже в поздней фазе военного положения, благодаря чему еврейская самоорганизация стала гораздо более заметна в обществе. Возникла конкуренция между параллельно существующими польскими и еврейскими ассоциациями и клубами одинаковой тематической направленности, и это усилило ресентимент с польской стороны, потому что ставило под сомнение заявляемую польскими организациями претензию на право считаться единственными представителями местного общества в крае778. Эти условия благоприятствовали динамичному процессу формирования повестки, в ходе которого все лидеры общественного мнения должны были быстро занять какую-то позицию в отношении антисемитских выпадов, а читатели средств массовой информации пусть и не обязательно верили всем слухам, но были вовлечены в дискурс, в котором социальные проблемы Царства Польского тем или иным образом связывались с еврейским населением779. Именно в силу вездесущности еврейской темы людям, выступавшим в роли «анти-антисемитов», тоже очень тяжело было мыслить вне антисемитских стереотипов. Довольно часто даже те – немногочисленные – публицисты, которые брались критиковать национал-демократическую линию, сами воспроизводили элементы вездесущего антиеврейского дискурса780.

То обстоятельство, что «еврейская тема» годами занимала одно из центральных мест в политической публичной сфере Царства Польского, подготовило почву для эскалации антисемитских настроений в 1912 году и для последовавшей затем кампании бойкота против евреев. Катализатором конфликта стал диспут по поводу того единственного депутата от Варшавы в IV Думе, который определялся «общей курией». Несколько факторов обеспечили еврейским выборщикам возможность оказать решающее влияние на выборы этого депутата. И дело было не столько в демографических тенденциях, сколько в имущественном избирательном цензе, благодаря которому владельцы недвижимости оказывались в привилегированном положении. В то же время ужесточение правил регистрации привело к сокращению числа зарегистрированных избирателей. Однако на выборах выборщиков в октябре 1912 года выяснилось, что процент избирателей, упустивших время и не зарегистрировавшихся, среди католиков был намного выше, чем среди евреев. То же можно сказать и о явке, и в результате группа «Еврейского списка» составила около 40% участников собрания выборщиков. Дмовский эти выборы уже проиграл, так что его возвращение в Думу стало невозможным. Однако кандидат от эндеции Ян Кухажевский все еще участвовал в предвыборной гонке. Но ввиду открыто антисемитских позиций национал-демократов выборщики-евреи отказались поддержать Кухажевского и проголосовали за компромиссную кандидатуру от социалистов – Эугениюша (в русском обиходе – Евгения Иосифовича) Ягелло, который и стал в IV Думе вторым депутатом от Варшавы781.

Такое влияние еврейских выборщиков на исход борьбы было в удивительно широком диапазоне групп польского общества сочтено неприемлемым посягательством. Требование со стороны «Еврейского списка», чтобы Варшаву представлял такой депутат, который хотя бы не ставит под сомнение равные, с правами других граждан, права евреев на членство в муниципальных органах самоуправления, расценивалось как «еврейское вмешательство» в «польские дела»782. Национал-демократы воспользовались всеобщим негодованием, чтобы инициировать антиеврейский бойкот по всему краю под лозунгами, призывавшими поляков-католиков избегать еврейских магазинов, еврейских торговцев, ремесленников и еврейских представителей свободных профессий и обращаться только «Свой к своему за своим» («Swój do swego po swoje!»), покупая «Польский товар в польском магазине» («Polski towar w polskim sklepie!»). Тем, какую широкую поддержку, хотя бы на словах, получила эта антиеврейская кампания, были удивлены даже царские власти: обер-полицмейстер Варшавы отметил в своем докладе за 1913 год, что такое отторжение евреев жителями Привислинского края представляло собой на тот момент всеобщий консенсус общественного мнения783.

Однако в среднесрочной перспективе бойкот не удался. В провинции он не состоялся вовсе, а в Варшаве единый фронт участников кампании рассыпался спустя недолгое время. Роберт Блобаум интерпретировал это быстрое снижение энтузиазма как пассивное сопротивление антисемитским тирадам эндеции784. Во всяком случае, неуспех этой кампании национал-демократов продемонстрировал, насколько плотно были в повседневной экономической и потребительской деятельности сплетены друг с другом католическая и еврейская среды в Царстве Польском. И все же, несмотря на недолговечность бойкота, 1912 год по праву был назван поворотным в польско-еврейских отношениях: они были навсегда испорчены. Если в последующие годы между индивидами разных вероисповеданий случался конфликт, его тут же помещали в контекст общего польско-еврейского конфликта785. От бойкота 1912 года можно провести линию к насильственным действиям польских солдат против евреев в годы Первой мировой и Гражданской войн и к повторным бойкотам и другим антиеврейским кампаниям и законам времен Второй Республики. Будущая жесткость, с которой Польское государство в межвоенный период станет обращаться со своими меньшинствами, уже угадывалась в нетерпимом отношении к еврейской инаковости, проявившемся еще до Первой мировой войны.

Но главное, что было закреплено в 1912 году, – это представление, что «поляки» и «евреи» являют собой две разные и раздельные сущности. Не всегда они рассматривались как враждебные лагеря, но их принципиальное различие уже больше не подлежало сомнению. В обстановке, когда считалось, что здравый смысл заставляет различать поляка и еврея, концепции еврейской польскости с трудом находили себе сторонников786. Таким образом, национал-демократы окончательно заняли роль силы, задающей тон общественной мысли в Польше: именно они теперь определяли важнейшие темы и иерархии. Хотя, казалось бы, на выборах 1912 года они потерпели поражение и от Варшавы в Думу был направлен депутат-социалист, все же именно национал-демократы представляли ту силу, которая формировала общественное мнение в Царстве Польском.

Это не осталось не замеченным и российскими властями. В докладе о политических настроениях в крае за тот год помощник генерал-губернатора генерал-майор Утгоф подчеркнул силу национал-демократов. По словам Утгофа, ни одна другая партия или течение не имели сопоставимой логистики и такого мобилизационного потенциала, как эндеция787. В то же время авторы отчетов, донесений и рапортов в Петербург с озабоченностью описывали эскалацию конфликта между иудеями и христианами. В рапорте варшавского обер-полицмейстера этот антагонизм уже в 1912 году был охарактеризован как главная социальная проблема788. В том же году власти начали систематически собирать и анализировать антиеврейские документы, листовки и статьи в прессе789. В 1913 году ситуация, по их оценке, стала еще намного хуже, хотя до эксцессов и не доходило. Рапорт обер-полицмейстера не оставлял сомнений, что такой эскалации вполне можно было ожидать790.

Это отстраненное, но внимательное наблюдение за кризисом заставляет нас обратиться к фундаментальному вопросу о том, в какой мере царские власти терпели или даже инициировали межнациональный конфликт. В своем исследовании, посвященном погромному 1881 году, Майкл Окс убедительно показал, что высшее чиновничество было озабочено прежде всего поддержанием общественного порядка791. То же самое наблюдалось и в последующие годы. Местные власти регулярно ужесточали меры безопасности в связи с потенциально угрожающими календарными датами, такими как Пасха или Рождество, а также в периоды крупных ярмарок. Например, в 1891 году генерал-губернатор Гурко по случаю десятой годовщины варшавского Рождественского погрома затребовал войска для усиления караулов, а обер-полицмейстер дал полиции инструкцию вести особо внимательное наблюдение за местами массового общения людей, такими как церкви, телеграфные станции и корчмы, и пресекать любые собрания792. Несомненно, было, особенно в первые годы XX века, достаточно много случаев, когда местные российские власти с их пассивной, выжидательной позицией несли часть ответственности за то, что акты антиеврейского насилия происходили, и за то, что они приводили к такому большому количеству жертв. Отдельные городовые и солдаты принимали непосредственное участие в грабежах и убийствах евреев793. Однако нет оснований говорить, что власти принципиально терпимо относились к межэтническому конфликту или, тем более, систематически раздували его. Такого не наблюдалось ни в российских районах черты оседлости, где погромов было много, ни в относительно спокойном Привислинском крае794.

Это особенно относится к Царству Польскому в период после революции 1905 года. После вспышек насилия, после временной потери контроля над ситуацией чиновники были в первую очередь заинтересованы в обеспечении «спокойствия и порядка» в общественных местах. Данная, традиционная для властей цель приобрела здесь настолько первостепенное значение, что сорвала все планы тех, кто собирался, раздувая этноконфессиональные конфликты, проводить политику «разделяй и властвуй». Рвение, которое администрация проявила в расследовании случаев насилия по мотивам этнической или религиозной ненависти и в наказании виновных, свидетельствует о том, что она рассматривала еврейско-польский конфликт как очень серьезную потенциальную угрозу государственному порядку795. В программу действий по ограничению конфликтов входили также дисциплинарные взыскания, применявшиеся к низовым чиновникам, которые неисправно выполняли свой служебный долг796.

В целом есть мало свидетельств в пользу того, что царские управленцы терпели или даже подпитывали напряженность в отношениях между поляками и евреями, заменяя этим конфликтом конфликт между подданными и властями. Рапорты из польских провинций демонстрировали серьезную обеспокоенность уже в 1912 году797. Когда все произошло на самом деле и бойкот, по мнению чиновников, достиг критического предела (в ноябре 1912 года), генерал-губернатор вмешался в конфликт. Прежде всего он обязал Комитет по делам печати противодействовать призывам к бойкоту798. Затем, в декабре, предупредил католического архиепископа в Варшаве о недопустимости проповедей, в которых одобряется бойкот799. Помня, что последний варшавский погром начался в 1881 году на Рождество, власти усилили присутствие войск на улицах города в день католического праздника800.

Но в следующем году ситуация не успокоилась, а, наоборот, накалилась – под влиянием, в частности, начавшегося в Киеве процесса против Менделя Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве. Тогда, в сентябре 1913 года, генерал-губернатор издал «обязательное постановление», в административном порядке запрещавшее любую деятельность, направленную на организацию и поддержку бойкота, как отдельными лицами, так и национальными или общественными группами801. Это приказание-ультиматум возымело, по оценкам властей, быстрое успокаивающее действие802.

Тем не менее, даже когда бойкот утих, «еврейско-польские отношения» по-прежнему постоянно фигурировали в отчетах царских чиновников как одна из составляющих проблемы. Так, после сентября 1913 года все еще четко указывалось, какие течения и органы печати призывают к продолжению бойкота, насколько успешно они добиваются мобилизации населения и какие общины требуют изгнания евреев из местечек или деревень803. Одновременно ждали новой эскалации, поскольку часть польского населения находилась под влиянием таких газет, как Głos Polski и Gazeta Poranna 2 grosze, которые, очерняя еврейских торговцев, ремесленников и евреев, представлявших свободные профессии, косвенно раздували кампанию за отказ от их услуг804.

О том, что имперские чиновники вовсе не рассматривали напряженные отношения между евреями и поляками как громоотвод, канализирующий энергию неудовлетворенности общества, свидетельствует не только это постоянное беспокойство о возможном новом обострении конфликта. Царские управленцы в Царстве Польском, а также на других периферийных территориях империи в последние годы перед Первой мировой войной стали осторожнее в использовании такой, направленной на обострение конфликтов, политики «разделяй и властвуй»805. Во-первых, у них отсутствовало представление о каких-либо перспективных целях политической трансформации, ради которых стоило бы стравливать друг с другом группы населения. Основное внимание местных органов власти было направлено на повседневные управленческие задачи – размышлениям о программах и моделях будущего для управляемого ими общества они не предавались. О некой осознанной и продуманной национальной политике говорить не приходится – по крайней мере, на уровне местных управленцев, несмотря на все их полномочия по принятию решений в этой сфере. Во-вторых, свежий опыт революции 1905 года указывал на необходимость осторожности. Лица, принимающие решения в империи, теперь уже были не так наивны, как в 1880–1890‐е годы, когда они считали, что, поддерживая «малые народы», получают в руки удобный инструмент, позволяющий подорвать господство традиционных периферийных элит. События в остзейских провинциях убедительно показали, что национальная и революционная мобилизация латышей и эстонцев представляет гораздо более фундаментальную угрозу для монархии, чем местная немецкая аристократия806. Политика стравливания национальностей здесь в конечном итоге поставила под угрозу сам режим. А в Царстве Польском и возможности для такой политики были ограниченны. С одной стороны, можно отметить определенное предпочтение, которое отдавалось литовскому населению: так, на акции литовского национального движения в Сувалкской губернии власти реагировали гораздо более снисходительно, чем на такие же акции по другую сторону административных границ, в северо-западных районах807. Литовцы всегда были удобным аргументом, когда нужно было отвергнуть притязания поляков на гегемонию в Привислинском крае и указать на его полиэтничный характер808. С другой стороны, административные методы в русле концепции «разделяй и властвуй» имели проблематичные последствия и в Царстве Польском: Сувалкская губерния стала одним из главных очагов революции в 1905–1906 годах, и власти были удивлены силой литовского национального движения, поднявшегося там809. Именно такой опыт и сделал местных администраторов более осторожными в послереволюционный период. Разжигать польско-еврейский антагонизм, чтобы тем самым косвенно упрочить петербургское господство в крае, теперь уже не казалось приемлемым политическим ходом. В начале 1913 года Скалон прямо заявил, что правительство должно сохранять свою беспристрастную позицию по отношению к обеим национальностям810.

В общем, усилия чиновников по удержанию контроля над ситуацией были весьма успешными. Учитывая интенсивность погромов, шедших в черте оседлости с начала нового века, этот успех не был чем-то само собой разумеющимся. Хотя сами национал-демократы призвали к ненасильственным действиям против евреев811, уже этот факт как таковой свидетельствовал о том, что имперские власти выступают в качестве силы, сдерживающей конфликт: они запретили такую эскалацию юдофобских тирад, которая доходила бы до открытых призывов к насилию. Временная эрозия государственности, во многих случаях способствовавшая октябрьским погромам 1905 года, теперь уже уступила место стабильной государственной политике по обеспечению общественного порядка, благодаря чему польско-еврейский конфликт в Привислинском крае обошелся, если не считать небольших инцидентов в Варшавской губернии, без вспышек насилия против евреев812.

Однако возникает вопрос, почему имперская администрация так долго бездействовала, наблюдая за усилением антиеврейской кампании в прессе в 1906–1912 годах. Отчасти это было связано с тем, что национал-демократам, которых Петербург считал своими союзниками в польском лагере, предоставили сравнительно большую свободу. Кроме того, стало очевидно, что многие из базовых антисемитских установок бытовали и в кругах царской бюрократии. Так, топос «еврея-революционера» имел в них столь же широкое хождение, как и топос еврейского засилья в экономике или особенно ярко выраженной эксплуатации работников предпринимателями-евреями. Многие бюрократы недолго думая указывали на еврейские кварталы как на рассадники болезней, а на еврейских торговцев – как на разносчиков инфекций813. Таким образом, среди русских государственных служащих были весьма распространены юдофобские клише, которые, правда, были, по крайней мере отчасти, нейтрализованы столь же ярко выраженной полонофобией814.

Но помимо этого нерешительная, выжидательная линия поведения властей объясняется и тем фактом, что после отмены военного положения в их руках остались лишь ограниченные возможности влиять на местную прессу. Если администрация не вмешивалась даже тогда, когда в варшавских ежедневных газетах появлялись скандальные публикации о злоупотреблениях в самóм административном аппарате, то с каким же безразличием она должна была отнестись к конфликту, который воспринимала прежде всего как внутреннюю польско-еврейскую распрю! Пока кризис не стал угрозой общественному порядку, имперским властям казалось, что нет необходимости в действиях с их стороны; придерживаясь неинтервенционистского стиля государственного управления, они долго позволяли конфронтации в обществе развиваться своим чередом, тем более что воспринимали ее как «конфликт других». Поэтому они в нее и не вмешивались, сведя свое участие в событиях лишь к обеспечению порядка. Как и во многих других случаях, режим не воспринимал события и процессы в Царстве Польском как нечто «свое». В мышлении представителей властей, за этим краем была закреплена фундаментальная чужесть: они оставляли за собой статус внешнего наблюдателя и хранителя самых общих государственных интересов, не вступая в более или менее активное взаимодействие с коренным населением этой «чужой страны».

Тот факт, что это население в новых условиях легализованной публичной сферы было занято в первую очередь поиском «внутренних врагов», имел для царской администрации незапланированный, но приятный побочный эффект: фокус конфликта оказался смещен. Интенсивность конфронтаций внутри общества в Царстве Польском, несомненно, способствовала тому, что не вмешивавшаяся в них русская администрация потеряла в глазах поляков статус главной угрозы. Что, впрочем, не означало сближения: политические дебаты, которыми характеризовался период между 1906 и 1914 годами, никоим образом не привели к большей интеграции Привислинского края в структуру Российской империи. Бесспорно, после Октябрьского манифеста новая политическая публичная сфера, возникшая в Царстве Польском, стала больше похожа на ситуацию внутри России, с введением свободы прессы информация легко, без цензурных барьеров курсировала между центром и периферией, а польские депутаты заседали теперь в том же органе народного представительства, что и депутаты от всех других районов империи. Однако собственная, локальная логика событий, которая была характерна уже для течения революции 1905 года в Царстве Польском, определила и дальнейшие процессы, развернувшиеся после 1906 года: на протяжении тех лет, что оставались до Первой мировой войны, политическая публичная сфера в Привислинском крае тоже характеризовалась собственным ритмом и собственной проблематикой. Революция 1905 года во многом подкрепила опыт польской особости: польские участники революции воспринимали ее прежде всего как региональное восстание, лишь в очень малой степени взаимосвязанное с внутрироссийскими событиями. Эта сегрегация, которую предпочли сами польские политические акторы, в дальнейшем особенно наглядно проявилась в обособленном положении и даже изоляции польской фракции (koło) в Думе.

Но и вообще вся политическая публичная сфера Польши отличалась невероятной самозамкнутостью: тема польской автономии, дебаты о самоуправлении польских городов, не в последнюю очередь польско-еврейский конфликт – все это способствовало тому, что общественность Привислинского края была занята прежде всего собой, своей местной проблематикой и, самое большее, отмечала влияние Петербурга, которое, как правило, резко осуждала. Поэтому политическая культура, существовавшая в Царстве Польском после 1906 года, никоим образом не способствовала интеграции края в общеимперское целое, ведь при такой фиксации внимания на теме своего особого статуса оставалось мало места для других, непольских дел. Империя как общий контекст почти не становилась предметом рефлексии в польскоязычной прессе последних довоенных лет.

Такое закрепленное положение Царства Польского как инородного тела в империи не оставалось не замеченным и имперскими управленцами. В отличие от русских националистов, агрессивно осуществлявших дискурсивное присвоение польских губерний, у царских чиновников в предвоенные годы крепло понимание того, что, хотя Привислинский край и замирен в военном отношении, все же дальнейшее его объединение или тем более органическое слияние с российскими землями едва ли возможно815.

Вследствие этого в последние годы российского владычества в Польше наметились значительное сокращение сферы действия имперской администрации и все более полная ее самоизоляция. Если раньше власти, уверенные в себе, осуществляли культурную колонизацию и демонстрировали польским подданным знаки лояльного отношения со стороны Петербурга или, по крайней мере, с позиции превосходства в силе принуждали их к участию в ритуалах прославления и укрепления империи, то внутренние распоряжения генерал-губернатора по случаю празднования столетия Бородинской битвы рисуют уже совсем иную картину: в них дано прямое указание проводить торжества только в кругах чиновничества и, самое большее, в районах с явным преобладанием русского населения816. Это, конечно, было отчасти связано с поводом, по которому проводились торжества: среди лидеров польского общественного мнения было много франкофилов, за счет чего юбилей битвы русских с французами представлял собой проблематичное и потенциально конфликтное событие. Но, кроме того, здесь проявилось и самоограничение господствующей элиты, которая отказалась от всяких претензий на символическую интеграцию местного населения в общероссийский контекст. Поляки были уже практически потеряны для России как подданные, участвующие в ее жизни и ее праздниках.

О глубине неверия в лояльность поляков свидетельствуют и лихорадочные действия имперских ведомств в условиях нарастающей угрозы войны. Уже давно отказавшись от всех планов по дальнейшей русификации Привислинского края, в 1913–1914 годах они пытались хотя бы в приоритетных с военной точки зрения сферах и в стратегически важных пунктах осуществить частичное укрепление «русского элемента». Считалось вероятным братание между поляками с российской и германской или австро-венгерской стороны, направленное против России, и ему хотели таким способом воспрепятствовать, однако вплоть до начала войны этим запоздалым усилиям не суждено было никакого успеха817.

В конечном счете у имперских административных элит в эти последние довоенные годы уже не имелось никакой концепции относительно того, что делать дальше с Привислинским краем. У имперских чиновников явно опустились руки, и безвыходность ситуации они вполне осознавали. Успокаивающе действовала, пожалуй, только уверенность в собственном военном превосходстве, позволяющем подавить любые попытки вооруженного восстания. Однако обширные планы по эвакуации края указывают на то, что царские чиновники прекрасно понимали: в случае войны отстоять этот западный выступ вряд ли удастся818.

Конечно, отделение польских губерний оставалось совершенно немыслимым вариантом, причем не только из военно-стратегических соображений. Российская империя основывалась на том принципе, что ее территориальная целостность неприкосновенна. Империя могла быть расширена за счет завоеваний, но потеря уже завоеванных территорий была невообразима. Более двухсот лет на этом принципе необратимой территориальной экспансии строилось самосознание романовской монархии и ее элит. Поэтому неудивительно, что «непонятливость» польских подданных, стремившихся эту неделимую целостность нарушить, не вызвала радикального переосмысления режимом своих базовых установок. Даже в условиях фундаментального кризиса – мировой войны – царские элиты не были готовы отказаться от «своей» Польши. В манифесте великого князя Николая Николаевича от 1 августа 1914 года говорилось о перспективе воссоединения Польши, ее самоуправления и свободы в вере и языке, однако видимость унии между Польшей и Российской империей по-прежнему сохранялась: воссоединение должно было произойти под скипетром русского царя. Не приходится удивляться, что у его польских подданных это обещание вызвало мало восторга819.

Итак, имперские власти и в Привислинском крае, и в Петербурге двигались, практически без всякой концепции, навстречу фиаско Первой мировой войны. Тем не менее телеологически говорить о предначертанности краха не приходится. Для того чтобы пришел конец российскому господству над Царством Польским, потребовался внешний фактор – война. Только наступление немецких войск летом 1915 года завершило долгие 123 года петербургской власти в Польше. Поэтому следует c осторожностью относиться и к тем историческим построениям, которые подчеркивают применительно к последнему довоенному десятилетию прежде всего непрерывность кризиса и насилия и говорят о специфической хронологической связи между 1905 и 1921 годами820. Ведь такая однозначная хронология скрывает от нашего внимания те линии развития, которые указывают на частичную стабилизацию внутренней политической обстановки после 1906 года, и прежде всего после отмены военного положения в 1909 году. Послереволюционные годы характеризовались раздражающим параллелизмом постоянного кризиса и нормализации, а также парадоксальной одновременностью таких явлений, как высокий уровень насилия и легализация политической публичной сферы, этот уровень снижающая. К особенностям данного периода относится и следующее противоречие: с одной стороны, польское общество последовательно обособлялось, с другой – новое вооруженное восстание против имперского режима становилось со временем все менее вероятным. И наконец, парадигматическое значение для этого периода неоднозначности имеет амбивалентность, отличавшая петербургских сановников: они, по их словам, свято верили, что российское господство в Привислинском крае вечно, но вместе с тем разочарованно признавали неудачу интеграции края и даже осторожно готовили свой уход оттуда, тайно составляя планы эвакуации.

Представители царской власти в Варшаве были избавлены от необходимости решать, как им относиться к этой своей амбивалентности: в июле–августе 1915 года, перед приходом наступающих немецких войск, российские части оставили Варшавскую цитадель, а саперы российской армии взорвали мосты через Вислу. Имперские чиновники покинули город незадолго до этого – большинство навсегда, а некоторые – до своего нежданного возвращения через несколько лет в качестве беженцев, спасающихся от большевиков.

Имперские чиновники и выразители мнений польской общественности мало в чем были настолько же единодушны, как в подчеркивании «особых условий», характерных для Привислинского края. Хотя они и делали совершенно разные выводы из констатации этой «особости» и обосновывали ею противоположные требования, в самом своеобразии этой части империи ни у кого из них сомнения не возникало, и во многих отношениях с этим мнением современников нельзя не согласиться.

Во-первых, помимо Царства Польского и остзейских провинций не было в Российской империи другого региона, где отношения власти и подчинения между центром и периферией настолько противоречили бы разнице в уровне общего регионального развития. Управляя Польшей, Петербург имел дело с провинцией, которая в значительной своей части далеко обгоняла в экономическом, социальном и культурном развитии внутрироссийские территории. Это было не столь очевидно применительно к крупным городам, особенно если иметь в виду Варшаву, но даже здесь начиная с 1890‐х годов о сколько-нибудь значительном дефиците модернизации уже не могло быть и речи – Варшава стала бурно развивающимся мегаполисом. В целом экономическая мощь Царства Польского была огромна, темпы индустриализации, сопровождаемой технической и инфраструктурной революцией и урбанизацией, сделались с конца XIX века стремительными. Высокая плотность населения, относительно густая транспортная сеть, пространственная близость промышленных объектов и городов, а также превосходящая всех их Варшава как мощный двигатель трансформации складывались в общую картину региона, который уже хотя бы по уровню экономического развития резко отличался от всего, что было знакомо имперским чиновникам по внутренним регионам России823.

В то же время они имели здесь дело с таким культурным уровнем и такой интенсивной социальностью, какие были им неведомы и какие, с учетом антагонизма между имперским центром и польским обществом, порождали у них прежде всего ощущение угрозы. Даже во второй половине XIX столетия в Царстве Польском еще заметно было существование длительной традиции польской независимой государственности и сохранение идеи шляхетской нации. Внимание к этому прошлому в кругах элиты местного общества поддерживало память о польском величии даже в условиях царской цензуры и обеспечивало формирующееся национальное движение богатым арсеналом исторических символов, юбилеев и героев. Здесь имперские власти столкнулись с интенсивным политическим дискурсом на тему польской нации, а с 1890‐х годов и на тему польской национальности, – с таким дискурсом, который в других областях империи существовал лишь в зачаточном состоянии или вообще стал формироваться лишь во второй половине XIX века.

Даже образы нации, характерные для романтического периода восстаний, были серьезным вызовом для правящей династии, поскольку проявлялись отнюдь не только в вооруженных, но в конечном счете бесперспективных восстаниях, а и в том, что сами по себе принципиально ставили под сомнение легитимность царского правления. В Польше Петербург не мог, как в других подвластных ему районах, позиционировать себя в качестве европейского режима, несущего цивилизацию, а предложение интегрироваться в наднациональное имперское целое не обладало для коренных жителей Привислинского края никакой привлекательностью. Впоследствии, на основе сохраненной памяти о независимой национальной государственности, в Царстве Польском сформировались – причем значительно раньше, чем в других окраинных районах Российской империи, – те духовные течения, которые понимали модерную нацию прежде всего как этнонацию, требовали для нее права на самоопределение, а самодержавие в ходе революции 1905 года привели на грань краха.

С другой стороны, ввиду этой традиции польской государственной нации, а также благодаря научным и литературным занятиям многих представителей польского общества, избиравшим ее своей темой, имперские акторы, при всем сознании собственной силы, с уважением смотрели на культурный уровень элит Царства Польского. Среди них тоже царило мнение, что «поляки» принадлежат к цивилизационной общности Западной Европы. История Речи Посполитой, ее интеграция в мир европейских государств, ее архитектурное наследие, живая литературная культура и, до некоторой степени, католицизм вызывали такое уважение (а иногда и сочувствие), какого имперские элиты ни в одной другой провинции не проявляли. Так как в Царстве Польском, как нигде больше, культурная иерархия правящих и управляемых выглядела неоднозначной, особенно ярко была выражена и тревога по поводу аккультурации посланников Петербурга. Топос об опасности «полонизации» касался не только православных крестьян в западных губерниях, но и чиновников царской администрации, служивших в Привислинском крае.

Это было связано не в последнюю очередь с тем, что польское общество в период после Январского восстания принципиально изменилось. Оно достигло удивительно высокой степени институционализированной социабельности и участия в деятельности публичных форумов общественного мнения даже в сложных условиях имперского режима. Тому было несколько причин: во-первых, ограничительными мерами 1860–1870‐х годов удавалось лишь в небольшой мере подавлять формы общественной самоорганизации. В условиях хронической слабости государственных структур чиновники даже вынуждены были опираться на параллельные польские институты и, например, в области медицины допускали, хотя и неохотно и с ограничениями, сотрудничество со стороны поляков.

Во-вторых, политика петербургских властей, направленная на ослабление старых польских элит, приводила к незапланированным последствиям: дискриминационные законы, блокировавшие возможности карьерного роста для поляков-католиков на государственной службе, значительно повысили их общественную активность. Особенно переселявшаяся в города мелкая шляхта представляла собой резерв, из которого рекрутировались представители неслужилой интеллигенции, активно практиковавшие разнообразные формы самоорганизации в различных областях общественной деятельности и пополнявшие ряды деятелей столь различных институтов, как Варшавское гигиеническое общество, редакции газет, а также подпольные организации революционных политических партий. Имперские власти периодически реагировали репрессиями на это стремление к социальной самоорганизации и активности, однако не могли обуздать его динамику. Они добивались лишь того, что значительная часть подобной деятельности осуществлялась нелегально и, следовательно, в открытом противостоянии петербургскому режиму.

Это показывает, чтó составляло, пожалуй, самую важную «особенность» Царства Польского. Ни в одной другой периферийной провинции Российской империи антагонизм между обществом и государством не был так ярко выражен, как здесь. Имперская администрация Привислинского края в своих высших эшелонах состояла почти исключительно из чиновников, прибывших извне. Пусть даже за долгие годы службы они и могли досконально узнать местные условия – все равно лишь в самых редких случаях они преодолевали границу, отделявшую имперский параллельный мир от коренного населения. То была добровольная изоляция, которая питалась глубоким недоверием чиновников к польскому обществу.

Несомненно, антагонизм между государственной бюрократией и верхушкой местного общества являлся основополагающей характеристикой самодержавия вообще. Однако в Царстве Польском у имперской администрации не было в распоряжении той местной аристократической элиты, что могла бы быть как-то кооптирована в государственно-административную деятельность. После восстания 1863–1864 годов, главными виновниками которого в глазах петербургских властей являлись именно представители польской шляхты, такой вариант сотрудничества элит был уже исключен. Многочисленные меры, с помощью которых режим в последующие годы пытался сломить власть старого польского высшего класса, привели к тому, что, когда петербургские власти вспомнили о сословной солидарности, влиятельных дворянских сил в крае уже не осталось. Это отличало Царство Польское от других имперских окраин, где Петербург своими мероприятиями по централизации и русификации тоже спровоцировал конфликт со старыми элитами, но все же – как, например, в Прибалтике – мог в условиях революции 1905 года опираться на традиционный союз с дворянством. В Царстве Польском ситуация была иная. Здесь наиболее влиятельные силы польского общества, сотрудничества с которыми в последующие годы искали петербургские правители, происходили из рядов эндеции – модерной массовой партии, которая представляла совершенно иной принцип политического участия. В долгосрочной перспективе ожидать от нее стабилизирующего эффекта для системы российского господства в крае не приходилось.

Это, конечно, было связано с тем, что пропасть между администрацией и представителями общества была в Царстве Польском несравненно шире и глубже, чем внутри России. «Польский вопрос» постоянно подпитывал конфронтацию между коренным населением и царской властью. А когда после 1905 года часть государственной бюрократии попыталась использовать интеграционный потенциал, который, как ей казалось, был заложен в русском национализме, фундаментальный антагонизм еще больше обострился. Чем более маргинальным становилось понимание империи, характерное для высшего эшелона представителей царской власти в Привислинском крае, – империи как наднациональной системы, где главным является верность подданных и их преданность царю, – тем меньше оставалось надежд, что население Царства Польского смирится с имперским режимом, который оно воспринимало как русскую, а потому чужую власть.

Сыграло свою роль и то обстоятельство, что после Январского восстания антипольская направленность петербургской гегемонии превратила Царство Польское в особую административную и юридическую зону, где действовали иные правила и законы, нежели во внутренних районах империи. Этот набор специфических административных и правовых норм в принципе был наследием домодерной империи. Но в отличие от других окраин разница между Царством и империей в конце XIX века не уменьшалась, а наоборот: в некоторых институтах, таких как органы самоуправления, Привислинскому краю было отказано, другие же, такие как предварительная цензура, сохранялись, и этим инаковость польских провинций скорее дополнительно усиливалась. Царство Польское оставалось по большому счету инородным телом в составе империи: здесь действовали собственные законы и жили люди, которые не хотели иметь ничего общего с имперским целым. В некоторых заметках, сделанных царскими чиновниками незадолго до Первой мировой войны, видно осознание ими своего бессилия перед лицом непрерывного польского протеста и, не в последнюю очередь, понимание, что Петербургу никогда не удастся заключить мир с этим краем и этими людьми. Постоянно высокая напряженность конфликта, несомненно, была одной из самых существенных и раздражающих «особенностей», отличавших Привислинский край.

Именно с этой особенностью был связан и тот факт, что ни один регион империи не отличался столь зримым присутствием государства в лице армии, каким отличалось Царство Польское. Опыт восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов, а также военно-стратегическое значение этой выдающейся на запад провинции заставляли Петербург держать в ней больше фортификационных сооружений, гарнизонов и дислоцированных воинских частей, чем где-либо еще. Если гражданские государственные структуры в Привислинском крае были столь же недоразвиты, как и в других частях империи, а чиновники в недоукомплектованном аппарате, учитывая численность населения, дифференцированность общества и отсутствие каких-либо органов самоуправления, были еще более перегружены, чем в других местах, то военные здесь присутствовали в более чем достаточном числе и представляли собой эффективный инструмент обеспечения господства на случай угрозы эскалации конфликтов на местах. Поэтому применительно к событиям революции 1905 года в Привислинском крае лишь в ограниченной мере можно говорить о вспышке насилия в «удаленном от государства пространстве»824. Скорее наоборот, именно повсеместное присутствие полиции и военных изначально и привело к эскалации конфликта – именно на их представителей были направлены террористические акты, – но в конечном счете их же повсеместное присутствие привело и к быстрому завершению восстания. На взгляд коренного населения, слишком часто власть Петербурга представала перед ним в облике своих солдат, Александровской цитадели или казачьего патруля. Это, несомненно, укрепляло тождество государственной бюрократии и оккупационного режима в восприятии поляков.

Доминирование военных было вызвано, конечно, не только мятежными традициями польских провинций, но и расположением данной территории в той зоне международного конфликта, которая с начала XX столетия все больше и больше рассматривалась как будущий театр военных действий. Вместе с тем такое положение Царства Польского – как самой западной провинции Российской империи – подчеркивало его особое значение еще и в другом смысле: проницаемость границ обеспечивала возможность интенсивного обмена между разделенными территориями бывшей польско-литовской дворянской республики, а через Галицию и Познань интеллектуальные течения в Привислинском крае получали тесную связь с развитием идей в Центральной Европе. Не только в воображении царских цензурных чиновников, но и в реальности польские лидеры общественного мнения были прекрасно знакомы с тем, что происходит на европейском рынке идей, хотя почти полностью игнорировали интеллектуальные дебаты, шедшие в русской публичной сфере. На протяжении десятилетий сформировалась и закрепилась разница между интеллектуальными мирами, в которых жили имперский центр и польская окраина.

Такое особое положение Царства Польского и его ориентация на Запад представляли собой не только наследие аристократической нации: они основывались и на логистике трансграничного оборота товаров, движения идей и пассажирских перевозок, в которые был интегрирован этот регион. Неудивительно поэтому, что польские активисты в Привислинском крае очень рано восприняли общеевропейские идеи модерного этнонационализма или быстро скопировали организационные и агитационные формы модерных массовых политических партий. Эти деятели осуществляли трансфер, при котором западные образцы одновременно и поставлялись в Российскую империю, и множились здесь, в крае. Кроме того, заставляя династическую монархию сталкиваться с притязаниями модерного национализма, польские активисты параллельно способствовали тому, что многочисленные противоречия и конфликты в империи в целом принимали национальную окраску. Царство Польское превратилось в генератор такой конфронтации, которая в конечном счете поставила под угрозу всю многонациональную державу Романовых.

Однако этот край был не только рассадником конфликтов, сотрясавших потом всю империю, но и лабораторией имперских методов и практик правления, потому что здесь более интенсивно и, прежде всего, гораздо раньше, чем в других пограничных районах, центр вынужден был реагировать на специфические вызовы, поступающие от периферии. Польские территории были местом, где испытывались методы имперского господства; отчасти они и разрабатывались именно здесь, а потом применялись в других провинциях империи. Это указывает на специфику Царства Польского и одновременно на его выдающееся место в структуре империи. Ведь все вышеописанные особенности существовали в крае отнюдь не изолированно от процессов, шедших в других имперских регионах: через многочисленные каналы и на различных уровнях особенности эти взаимодействовали с процессами, которые во второй половине XIX века принципиально изменили облик всей многонациональной Российской державы. Как ни парадоксально, но то важнейшее значение, какое польские провинции и связанный с ними «польский вопрос» имели для структуры империи и для сотрясавших ее волнений, подчеркивает именно исключительность этого региона: пожалуй, более ни один район страны не оказывал такого непрерывного, формирующего и устойчивого влияния на имперский центр и на остальные периферии, как территории бывшей Польско-Литовской дворянской республики.

Царство Польское традиционно использовалось в качестве «опытного поля» для реформ и мероприятий, которые власти сначала испытывали на имперской периферии, прежде чем внедрять их в центре. Так, хотя Александр I открыто и не заявлял, что польская Конституция 1815 года является пробой или репетицией введения конституции во всей империи, у общественности того времени на сей счет не возникало сомнений. Польские восстания 1830–1831 и, особенно, 1863–1864 годов вынудили Петербург не только перенастроить свою политику в отношении Польши, но и кардинально пересмотреть свои концепции имперской интеграции и соответствующие практики властвования на всех окраинах империи. Как и в других колониальных державах Европы, на периферии генерировались те представления об имперской структуре и соответствующих техниках господства, которые в конечном счете оказывали влияние и на имперский центр.

Административные реформы, начатые Петербургом после Январского восстания в Привислинском крае, были гораздо больше, чем просто реализацией основных принципов Александровских реформ. Они представляли собой скорее модель новой концепции имперского правления, которая родилась в обстановке восстания. Восстание это показало акторам в имперском центре, что неоднородность империи является препятствием для модернизации и что разнообразие изолированных окраинных территорий легко может стать фундаментальной угрозой целостности империи. «Польский мятеж» усилил реформаторские устремления александровской бюрократии. Убежденность, что только унификация и централизация империи смогут в долгосрочной перспективе обеспечить ее существование, в борьбе с польскими повстанцами окрепла. Урок, извлеченный петербургскими властями из событий 1863–1864 годов – событий, в которых им явился призрак отделения Польши от России, – заключался в том, что Великие реформы нельзя ограничивать внутренними территориями империи, а следует распространять также на многочисленные административные и правовые сферы ее периферии. Поэтому невозможно говорить о разрыве с традицией имперской политики эпохи реформ применительно к тому, что Александр III и Николай II усиленно добивались стандартизации административных и правовых систем в остзейских губерниях и Финляндии: это была последовательная реализация того понимания, которое сформировалось в столкновениях с поляками. Используя несколько заостренную формулировку, можно сказать и так: амбициозный проект по преобразованию всей домодерной многонациональной державы в модерную империю зародился в кризисные годы польского восстания. И административные меры, принятые в 1860–1870‐е годы в Привислинском крае, послужили моделью того, кáк следовало организовать имперское управление и остальными окраинами страны.

Январское восстание как урок для имперских властей, а призрак сепаратизма как учитель – этим объясняется и та интенсивность, с которой центральное правительство занималось Польшей и которая ни в какой другой имперской провинции не встречалась. При Александре III 30% всех резолюций, подписанных им по представлению Комитета министров, касались именно этого региона. Такое доминирование проблематики польских земель в работе центральных учреждений империи не может быть объяснено исключительно экономической мощью этой периферии или ее важным военно-стратегическим положением. И лишь в ограниченной мере оно объяснялось тем, что даже после военного триумфа 1864 года данные территории остались беспокойными. Высокий процент мероприятий центрального правительства, касавшихся именно Польши, отражает центральную роль «польского вопроса» в переориентировке концепций империи и формировании представлений русских о себе во второй половине XIX века.

Январское восстание в Царстве Польском положило начало и формированию более или менее обширной российской публичной сферы. В 1860‐е годы дискуссия о «неблагодарных поляках» форсировала и споры по поводу того, что такое империя и какую роль должны играть в ней русские. В то же самое время, отграничивая себя от «мятежных поляков», русские обсуждали и формировали новый образ себя, обладающий новыми признаками идентичности. Этот общественный дискурс об империи, о русских, о русском языке косвенно оказывал действие и на должностных лиц самодержавного режима, хотя государственные чиновники и сохраняли в своих мыслительных категориях и правилах деятельности значительную автономию по отношению к общественному мнению825.

Горьким разочарованием в полюбившихся априорных представлениях о славянском братстве и союзничестве объясняется резкость тех реакций на восстание поляков, что последовали в российской публичной сфере: ведь это не «дикарь» поднял оружие в труднодоступных и непроглядных горах Кавказа, а славянский «братский народ» снова призывал к «мятежу». Если уже события 1830–1831 годов положили начало процессу разграничения в кругах образованного российского общества, то после 1863–1864 годов этот процесс стал значительно интенсивнее. Январское восстание весьма способствовало тому, что образ себя у русских формировался все более явным образом как противоположность той католическо-западной европейскости, типологическим проявлением которой считали «поляка».

Кроме того, Январское восстание способствовало и тому, что в многочисленных представлениях о том, что значит быть русским, все более важное место стала занимать мысль о приоритете русских в империи. Эта мысль имела эффект, действовавший одновременно в двух направлениях: во-первых, империя и сохранение ее целостности все больше перемещались в центр самосознания русских; во-вторых, требования признать за русскими первое место в империи становились все более популярными и громкими. Сужение значения «народности» – этого неоднозначного понятия в уваровской триаде – до «русского народа» произошло именно тогда, после польского восстания. Официальная «народность», которую пропагандировала бюрократия еще с 1830‐х годов, теперь, путем отграничения себя от польского Другого, все более превращалась в прерогативу русских выступать «господствующей народностью»826. В этой связи актуален был и усиливающий эффект религиозного антагонизма, ведь противостояние с «латинством» мятежных поляков укрепляло православие в роли главного признака русской культуры, каковым оно и оставалось затем до конца существования империи. Точно так же католицизму суждено было занять и сохранять важнейшее место в польских проектах идентичности поляка: в российско-польском конфликте религиозные признаки взаимно увеличивали значение друг друга и закрепляли конфессиональную парадигму, в которой мир был разделен на «своих» и «чужих».

Таким образом, некоторые из столпов национальной русской идентичности были утверждены – а то и вовсе впервые помещены в центр идентитарных проектов – именно в результате публичного возмущения «неверными» польскими подданными. Конечно, в значительной своей части эти дебаты были старше: они определяли еще спор между западниками и славянофилами в 1830–1840‐е годы. Но Январское восстание привело к тому, что противопоставление Европы и России стало абсолютно главенствовать на российском рынке мнений – независимо от того, какие альянсы заключали представленные на нем лагери827. Тем самым в большой мере был предопределен духовный горизонт позднейших русских националистов.

Косвенно, но очень сильно эти события повлияли и на саму имперскую бюрократию, причем в результате не столько давления снизу, сколько осознания сверху. Чиновники самодержавной России еще и во второй половине XIX века были практически невосприимчивы к заявлениям и требованиям со стороны общества, даже если те исходили от русских авторов. Но в этих сферах существовала параллельность мышления, которая была тесно связана с событиями в Царстве Польском: восстание 1863 года способствовало тому, что в глазах высшей имперской бюрократии надолго были дискредитированы вообще все периферии и принцип партикулярности. То есть значительно изменилось представление об общей структуре Российской державы: в глазах тех, кто управлял государством, наличие особых правил для приграничных районов стало выглядеть потенциальной угрозой всей системе, а лояльность жителей периферийных провинций стала восприниматься как ненадежная. Периферия не только казалась теперь анахронизмом в силу своей раздробленности на множество административных особых случаев и исключений: она также стала синонимом неверности и непредсказуемости. Вывод представлялся очевидным: петербургские власти стали полагаться на русский центр империи, а в акцентировании русскости – усматривать фактор стабильности всей многонациональной державы. С этим сочеталась вера в то, что возможна интеграция, которая крепче привяжет окраины к центру. Русские имелись на всех перифериях, пусть зачастую и в виде диаспоры, крохотных общин; именно они составляли значительную часть царского чиновничества в нерусских окраинных районах. Русский язык был определен как язык правительства, а его использование в работе местных администраций – как обязательное. Не в последнюю очередь и русская культура казалась одним из проводников влияния, способных обеспечить дальнейшее сближение многочисленных народов империи друг с другом.

Однако, если русскому элементу отводилось столь привилегированное место, это одновременно открывало дорогу и к тому, чтобы поставить знак равенства между Российской империей и русскими828. И надо отметить, что такое отождествление усиленно осуществлялось не только российской общественностью, но и имперской бюрократией, потому что восстания окраинных народов и опыт знакомства с облекающимся в национальные одежды сопротивлением, как это было в Царстве Польском, способствовали складыванию у царской бюрократии мировоззрения, оперирующего национальными категориями и иерархиями лояльности. Это, в свою очередь, закрепляло национальный характер сопротивления, и такое взаимное закрепление в большой мере способствовало росту значения национального начала в империи в целом. В ситуациях контакта и конфликта, типичных прежде всего для Привислинского края, контрагенты укрепляли друг друга в национальных мировоззрениях. Лидеры общественного мнения в польской и российской публичных сферах, равно как и представители имперской бюрократии, имели очень разные, часто взаимоисключающие представления о том, как определять нации и какое место они должны занять в структуре империи, а потому предъявляли и разные требования к переустройству последней. Однако они во все большей степени были едины во мнении о том, что признак нации является чрезвычайно эффективным фактором социальной интеграции. Хотя многонациональная управленческая элита самодержавия отнюдь не перестала мыслить в наднациональных или ненациональных категориях, все же и ее картина мира постепенно окрашивалась национальными красками. На этом была основана и неспособность данной элиты распознать опасность для империи, заложенную в радикальных планах националистов по русификации окраин.

В этом контексте Царство Польское как очаг конфликта и связанный с ним «польский вопрос» играли центральную роль, потому что здесь гораздо сильнее, чем в других конфликтах, каждый из противоборствующих лагерей мог быть однозначно соотнесен с той или иной национальностью. Вместе с тем «польский вопрос» отнюдь не был локальной проблемой изолированного Привислинского края: он – в образе западных губерний – вторгался и во внутренние, центральные области российской территории. Объявив эти губернии исконно русскими землями, самодержавие, а вместе с ним и русская общественность поместили происходившие там конфликты с поляками в самый центр русских имперских представлений о себе и проектов идентичности. Соответственно, эти «западные русские рубежи» заняли привилегированное место на ментальной географической карте в головах имперских чиновников и русских националистов829.

Территории Царства Польского они еще могли в ограниченной степени – не сомневаясь в неделимости империи – рассматривать как нечто внешнее, как «чужую страну». Но любое проявление неиссякаемого польского присутствия в западных губерниях воспринимали как посягательство и на географический «коренной» русский ареал в узком смысле, и на представления русских о самих себе. А поскольку имперское правление на протяжении десятилетий не смогло ничего поделать с тем, что ведущая роль польской культуры в этих губерниях была наглядно очевидна, дебаты о грозящей им и их жителям «полонизации» и о якобы агрессивном католицизме сохраняли высокую актуальность в кабинетах имперской бюрократии и на форумах российской публичной сферы. В этом дискурсе, несмотря на всю административную и идейную разницу между западными губерниями и Царством Польским, последнему тоже было отведено важное место, потому что через Холмскую губернию Привислинский край был непосредственно связан с этим промежуточным регионом, а кроме того, выглядел – благодаря своей процветающей польской культуре, своей экономической мощи и репутации гнезда революционных агитаторов – как в некотором роде «польский Пьемонт» внутри империи. В рассуждениях российских имперских чиновников и лидеров общественного мнения о западных губерниях Варшава фигурировала в качестве потенциального зародыша для возрождения Польского государства в границах 1772 года. Это также объясняет, почему, несмотря на признание его инаковости, Царство Польское воспринималось как постоянная угроза не только устоям целостности Российской империи, но и культурному и географическому самопониманию русских.

Ничто не проиллюстрирует эту связь лучше, чем портреты имперских акторов, действовавших в Польше. На основе биографий чиновников и представителей русской публичной сферы можно проследить трансфер идей и знаний, усвоенных в Привислинском крае, в другие окраинные регионы и центр. Конфликтная ситуация в Царстве Польском в качестве составной части личного жизненного опыта петербургских посланников отражалась на формировании имперских практик властвования. Эта ситуация была тесно переплетена с центром и другими перифериями в том числе и посредством карьерных траекторий должностных лиц.

Служащие или служившие в польских провинциях чиновники оказывали косвенное и непосредственное влияние на концепции имперской политики. Эти «привислинцы» целенаправленно старались по многим разным каналам оказывать воздействие и на формирование имперской политики, и на представления о «русском». Своими регулярными донесениями они делали весомый вклад в снабжение имперского центра информацией и представляли собой определенное лобби при дворе, в Государственном совете и министерствах. К тому же чиновники с варшавским «пограничным опытом» часто направлялись на службу в другие приграничные районы, а некоторые – даже заняли посты в высших эшелонах власти.

Примеры таких карьер, сделанных людьми, набравшимися опыта в оккупационных воинских контингентах в Царстве Польском или местном административном аппарате, многочисленны: будущий министр внутренних дел и премьер-министр Иван Горемыкин, будущий министр народного просвещения Григорий Зенгер, сенатор Григорий Ульянов служили в свое время в Привислинском крае. Сын генерал-губернатора Иосифа Гурко Владимир, прослужив некоторое время в Варшаве, в 1906 году стал в Петербурге товарищем министра внутренних дел. Некоторые чиновники из Царства Польского переехали в другие окраинные районы, будь то западные губернии или Прибалтика. Иван Каханов и Константин фон Пален – виленский генерал-губернатор и губернатор соответственно, – а также соратник Муравьева Н. А. Крыжановский часть этапов своей карьеры прошли в Привислинском крае. Лифляндский губернатор Михаил фон Врангель ранее служил в администрации Царства Польского; Антон Будилович и Николай Лавровский тоже имели в послужном списке долгие годы варшавской службы, прежде чем были переведены в 1890‐е годы один ректором в Юрьевский университет, а другой – на должность попечителя Рижского учебного округа. Объединяли всех этих видных деятелей имперской администрации крайне негативный опыт национальных противоречий в Царстве Польском и основанное на этом опыте неприятие любых требований, направленных на приобретение особых национально-культурных прав или тем более автономии. На новом месте службы Каханов и Крыжановский прославились как антипольские, Будилович и Лавровский – как антинемецкие активисты.

Однако период жизни в Привислинском крае с его многочисленными и острыми конфликтами был этапом обучения не только в том, что касалось отношения к «национальному вопросу»: он также способствовал тому, что эти чиновники начинали отдавать предпочтение политике «жесткой руки» и правлению посредством административных распоряжений, без уступок и компромиссов. Эта их любовь к администрированию выражалась, как правило, в том, что они выступали за непреклонную государственную власть, которая в вопросе о формах участия общества в государственных делах не шла бы ни на какие уступки. Во всяком случае, у критически настроенных современников варшавские чиновники пользовались дурной славой: считалось, что они склонны к административному самовластию, к произволу, даже к злоупотреблению служебным положением, а также что они – принципиальные противники расширения участия общества в государственном управлении. Варшава считалась «любимым местом» бюрократии, и одновременно ее метафорически клеймили как «очаг» и беспорядков, и эпидемий830. Дело в том, что либеральные критики самодержавия не без оснований опасались, что распространенный в Привислинском крае стиль несения государственной службы распространится по всей Российской империи. Так, автор анонимно опубликованной в Лейпциге записки о российской политике в Польше одной из главных проблем назвал вредное влияние такой политики на внутреннее развитие России831: «произвол и беззаконие», которые отличают «власть тайных циркуляров» в Привислинском крае, развращают чиновников и деморализуют население. В крае, писал анонимный автор, существует «автономия бюрократии», которая позволяет служащим там чиновникам «действовать свободно по своей воле». За десятилетия петербургского господства в Царстве Польском «произвол уже вошел в плоть и кровь представителей власти», вследствие чего край превратился в «рассадник произвола», который теперь оказывает влияние и на обстановку во внутренних районах империи. Ведь чиновники, вкусившие радостей собственного беззакония и произвола в Польше, потом переводятся с повышением во внутренние области России и там, как и в Царстве Польском, начинают отвергать любые рамки закона, воспринимая их как досадную помеху. Опытом службы в Польше в них закладывается «склонность к произволу», которая навсегда у них остается и в благоприятный момент раскрывается во всей своей полноте. А это оказывает такие серьезные и неблагоприятные воздействия на коренную Россию, каких, наверное, ни один русский не желает. Автор заканчивал выводом, что произвол и законность исключают друг друга и не могут существовать вместе в одном государстве, и подчеркивал, что внутреннее развитие России в огромной мере обусловлено формами государственного регулирования в Царстве Польском, а значит, пока существует произвол в Польше, не будет уважения к закону и в России. В этом памфлете в особенно драматической форме была продемонстрирована неразрывная связь имперского режима в Царстве Польском с характером самодержавия в целом. Хотя в строках данной записки нельзя не отметить типичного для публицистической полемики преувеличения, все же не вызывает сомнений, что опыт службы в периферийном регионе накладывал неизгладимый отпечаток на чиновников. Привислинский край действительно был очагом произвола, где их обучали кажущимся преимуществам административного управления без участия общества, в результате чего они начинали скептически, а то и прямо отрицательно относиться к органам такого общественного участия и самоуправления.

В то же время Привислинский край и западные губернии представляли собой пространства, характеризуемые национальным антагонизмом, где топос «мятежного поляка» превратился в реальность, подкрепляемую повседневным опытом службы. Такой опыт способствовал специфическому восприятию событий – склонности видеть в локальных противостояниях, имевших место в других периферийных районах империи, прежде всего национальные конфликты. Этим качеством, вырабатывавшимся у имперских акторов в ходе карьеры в различных регионах, одновременно усиливалось и единообразие устройства периферий. Сколь бы сильно ни отличались во многом друг от друга разные окраины империи, казалось, что в национально окрашенных конфликтах они схожи. Поэтому их легче было представлять себе как нечто единое: невзирая на все местные различия, в восприятии мобильных должностных лиц все больше и больше царило обобщающее и унифицирующее представление об «окраине», относительная гомогенность которой определялась контрастом с «русским ядром» империи.

Такое противопоставление центра и периферии было в Царстве Польском уже давней традицией, а в результате циркуляции чиновников, перемещавшихся с берегов Вислы на другие окраины империи, это изобретение – дуальная конструкция единого большого пограничья, окружающего центр, – распространялось и закреплялось в новых местах их службы. Отсюда был лишь один небольшой шаг до утверждения, что ко всем приграничным территориям должна применяться единая политическая программа. После 1905 года призывы к такой жесткой политике в отношении окраин становились все громче и опять же исходили прежде всего от имперских акторов, которые ранее служили на периферии, особенно на бывших польских землях. Эти акторы выработали понятие «окраина», используемое в единственном числе и представляющее все окраины империи как нечто единое и гомогенное, и в таком виде импортировали данную концепцию в столичные правительственные инстанции832.

Та радикальность, с какой в этой концепции унифицировалось отношение к различным регионам, означала разрыв с традицией Великих реформ и их программой стандартизации, а четкое деление на основное ядро России и пограничье представляло собой отказ от того проекта сглаживания различий между регионами империи, который был характерен для периода реформ. Но главное заключалось в том, что в конфронтациях на периферии чиновники выработали убеждение, будто единственную опору империи в ее окраинных областях представляет собой русский элемент. Как показывает пример Привислинского края, опыт повседневных конфликтов, национально окрашенные протесты местных противников самодержавия и выставляющая себя имперской силой русская общественность постоянно сливались в единый комплекс. Во взаимодействии этих лагерей, дискурсивно способствовавших укреплению друг друга, множество чиновников на периферии сознательно или бессознательно превратились в сторонников более сильной акцентировки национального фактора в многонациональной империи. Таким образом, территории бывшей Польской дворянской республики, отошедшие после разделов к России, послужили не только «школой произвола», но и рассадником национального и националистического мировоззрения, оказывавшего определяющее воздействие на бюрократические практики имперского управления и на политические идеалы некоторых представителей администрации. Эти края были одновременно лабораториями имперских стратегий властвования и инкубаторами конфликтов, сферой влияния которых являлась вся империя833.

Если это можно утверждать применительно к имперским чиновникам, то в отношении акторов рынка политических мнений и партий вывод исследования выглядит еще более однозначным. Как описано выше, цензурная политика в Царстве Польском обеспечила особенно благоприятные условия для расцвета русской национальной и националистической публичной сферы. Сообщество образованных русских людей в мегаполисе на Висле отличалось активным производством печатной продукции, которая находила большой читательский спрос. Не случайно именно Варшава была одним из самых крупных центров сбыта националистической еженедельной газеты «Окраины России». Лидеры общественного мнения варшавской русской общины транслировали в российскую публичную сферу концепции «поляка», «русской миссии» и образ хаотичного политического спектра западной имперской периферии. Они могли выступать в амплуа экспертов по периферии: «варшавские годы» в биографии автора были расхожим топосом в меморандумах, с помощью которых закаленные в приграничных условиях активисты популяризировали проекты собственной, русско-имперской идентичности и концепции превращения империи в национальное государство. Некоторые государственные функционеры тоже участвовали в дебатах в этой части публичной сферы – к таковым, как было показано выше, относились прежде всего сотрудники Императорского Варшавского университета834. Но и административные чиновники в более узком смысле тоже питали публицистические амбиции и пытались повлиять на российский рынок мнений. Самый показательный случай здесь, несомненно, – сын генерал-губернатора Владимир Гурко, который в 1897 году, т. е. вскоре после того, как сам покинул кресло варшавского вице-губернатора, написал анонимные «Очерки Привислянья» объемом почти четыреста страниц. В этом произведении, вызвавшем много дискуссий в прессе тех лет, Гурко высказался за радикальное «решение польского вопроса»: путем постоянного давления на польскую нацию. Только так, утверждал он, исчезнут различия, разделяющие поляков с русскими, и только тогда удастся вернуть поляков в «русскую семью». Полонофобский и в то же время антисемитский памфлет Гурко призывал к новой «цивилизаторской миссии» по отношению к полякам – это показывает, как сильно изменилось к концу XIX века соотношение сил в культурной сфере, согласно взглядам националистов835. Книга является также хрестоматийным примером того, как опыт национальных конфликтов в пограничье сформировал самопонимание российского чиновника, служившего там, и привел к радикальному слиянию имперских и национально-русских установок. То, что Гурко после 1906 года был назначен товарищем министра внутренних дел, одновременно показывает, насколько открыт был государственный аппарат после революции для людей, готовых на преступление по националистическим убеждениям.

Это мысленное слияние империи и русского народа было характерно и для политических кругов, сформировавшихся после 1905 года в консервативно-националистической части российского партийного спектра. Не случайно и в рядах октябристов, и в националистическом лагере была особенно велика доля политиков родом с западных окраин. Опыт национальных конфронтаций в этих областях и знакомство с русско-польским антагонизмом способствовали политической активизации русских, выросших или проведших значительную часть жизни там. Националистические партии не просто давали им «пристанище»: многие из тех, кто приехал из западных регионов, оказали настолько большое влияние на программные позиции как «умеренных правых», так и «националистов», что можно говорить о политическом захвате этих партий периферией836. Кроме того, в кругах людей с опытом жизни в западных областях империи было ярко выражено стремление к созданию единой политической силы в раздробленном лагере русских националистов. Так, варшавское Русское общество выступало за то, чтобы в III Думе образовать единую национальную русскую партию. Свою роль в этом выходцы из Привислинского края видели как центральную: по мнению русских националистов из Царства Польского, само собой разумелось, что такую инициативу должен взять на себя русский депутат от Варшавы837. По их представлению о себе, они – люди, приобретшие «фронтовой опыт» в западных областях и в ожесточенных столкновениях с «поляками», – по праву должны были возглавить процесс объединения русских национальных сил.

В какой-то степени выходцам с запада действительно удалось осуществить эти свои притязания на первенство в рядах национальных партийных организаций. Поскольку государство различными способами, включая избирательные законы и их последующие изменения, поддерживало их, в Думе им было обеспечено постоянное и большое политическое влияние. В то время как национальные избирательные курии в западных областях гарантированно поставляли в Таврический дворец русских депутатов преимущественно националистической ориентации, «третьеиюньская система» обеспечила им доминирующее положение в парламенте и после 1907 года. В IV Думе (1912–1917) объединенные «националисты» одно время даже были самой крупной фракцией, превосходящей октябристов. Поскольку в обеих фракциях были одинаково плотно представлены политики из западных областей, IV Дума была не только «лакейской», но и «Думой западной окраины».

Таким образом, чиновники, ученые, журналисты, публицисты, священники и политики с опытом жизни и работы в бывших польских землях, ставших западной окраиной Российской империи, были весьма заметными фигурами в российской политической публичной сфере начала XX столетия. Их личная имперская биография, с одной стороны, послужила им поводом для активного занятия политической деятельностью и повышала авторитет их как экспертов по периферии и по всему нерусскому в публичных дебатах. В Петербурге эти поборники «русского дела» из западного пограничья все больше и больше задавали тон в горячих спорах по «национальным вопросам» и пробивались в соответствующие печатные органы и правительственные инстанции, тем самым способствуя «провинциализации» российской столичной публичной сферы. В последние годы существования Российской империи периферия впечатляющим образом поставила под свое влияние центр, а тем самым – и всю страну838.

Мощь этого эффекта объясняется и тем, что он отнюдь не ограничивался деятельностью имперских чиновников и русских националистов. Конфликтная ситуация в Царстве Польском и западных губерниях повысила, помимо всего прочего, мобильность местного населения и его готовность действовать. Царский режим на этих территориях означал непосредственный опыт оккупации для большинства проживающих там людей, которые по переписи 1897 года составляли почти 30% всех российских подданных. Империя являла себя в этих местах прежде всего в облике военной силы, административного произвола, правовой дискриминации и мероприятий по русификации, угнетавших местную культуру. Все это создавало благоприятные условия для непримиримости, которая постоянно подталкивала местных уроженцев сопротивляться самодержавию. Особенно начиная с 1890‐х годов польские и еврейские активисты были в большом числе представлены в политическом подполье Российской империи, а в самом Привислинском крае действовал весьма широкий спектр революционных группировок, ставивших своей целью свержение режима. В промежутке – в западных губерниях – находили для себя благоприятные условия социалистические партии всех видов. При этом быстро стало заметно, что такие люди из приграничных районов мыслили категориями национального мировоззрения даже тогда, когда пользовались терминологией классовой борьбы или социализма. Опыт, в котором социальные конфликты всегда представали конфронтациями этнических групп, так же сильно повлиял на акторов из западных областей, как и на уроженцев Кавказа. Поэтому западное пограничье не только дало множество противников самодержавия (оказавшихся во внутренних районах России зачастую в результате высылок и ссылок, практиковавшихся генерал-губернаторами), но и внесло значительный вклад в то, что «национальный вопрос» в революционных дебатах и программах занял одно из центральных мест.

Это в еще гораздо большей степени касалось тех политических формирований, которые открыто провозгласили своей целью борьбу за национальное дело. В данном отношении тоже следует говорить о значительном влиянии польских территорий и действовавших там акторов на другие регионы: во-первых, «польский вопрос» косвенно стимулировал национальные движения, которые формировались начиная с 1860‐х годов на перифериях империи. Репрессивный режим в Царстве Польском дискредитировал петербургскую власть в целом и провоцировал сопротивление прежде всего там, куда были перенесены практики господства, опробованные в Привислинском крае. Во-вторых, польский пример для параллельных (а в литовском случае и конкурирующих) национальных движений представлял собой точку отсчета и конкретную модель, которую можно было скопировать или на которой можно было хотя бы поучиться. С подъемом польской национал-демократии у всех перед глазами появился образец организационных структур модерной массовой партии, чьи успехи на выборах после 1906 года не могла игнорировать ни одна партия имперских окраин, считавшая себя национальной. Поэтому не случайность, что наиболее заметные акторы литовского национального движения происходили из Сувалкской губернии, т. е. из административного контекста Царства Польского: дело в том, что там царская администрация предоставляла литовским «интригам» больший простор, так как видела в них пользу для своей антипольской линии, и даже благосклонно взирала на них, считая, что они ослабляют поляков. Но помимо того важную роль сыграл и личный жизненный опыт этих литовских акторов, в котором был непосредственный контакт, а начиная с 1890‐х годов – ожесточенное противостояние с польскими национальными активистами и их учреждениями. Все это породило литовских националистов, которые, в свою очередь, выработали очень далекоидущие представления о литовской автономии и одновременно копировали формы организации и агитации своих польских конкурентов839.

В таком общеимперском круговороте националистических мировоззрений и соответствующих паттернов образования сообществ и роста политической активности Царство Польское сыграло одну из главнейших ролей840. Привислинский край и в этом отношении служил одновременно экспериментальной лабораторией и инкубатором. Здесь сформировались конкурирующие толкования реальности и образы империи, практики властвования и подрыва власти, методы организации и способы репрессий, а также готовые к решительным действиям акторы антагонистических лагерей, чья деятельность или хотя бы влияние распространялись на всю страну. «Польский вопрос» заключал в себе не только косвенные последствия для имперского целого. Коммуникационное и конфликтное пространство на Висле представляло собой еще и базу для очень конкретных трансферных акций, посредством которых люди из польских провинций – высланные оппозиционные деятели или переведенные служащие, – прибывая в другие места, приносили свою конфронтационную логику в местные административные аппараты и политическую публичную сферу. В этом отношении можно только согласиться с анонимным автором «Политических итогов»: политика Петербурга в Царстве Польском непосредственным и роковым образом повлияла на внутреннюю ситуацию в России841. Круговорот идей, акторов и практик происходил по всей стране, и процессы во внутренних районах России были неотделимы от приграничных.

Таким образом, и к монархии Романовых относится то, чтó исследователи, работающие в русле новой имперской истории, установили применительно к отношениям между центром и периферией в колониальных и великих державах. Они подчеркивали не только общее взаимодействие между провинцией и метрополией, взаимосвязь периферии и центра. В контексте дебатов о «колониальном модерне» применительно к другим империям тоже было выявлено значение периферийных «экспериментальных лабораторий». То и дело перед нами предстают отдаленные пограничные провинции, которые генерировали методы, знания и понятия, оказывая обратное воздействие на столичные мировоззрения и модели действий. Идет ли речь об административных практиках, гигиенических и расовых дискурсах или о динамике насилия – в очень многих случаях имперские приграничные районы оказывались и местами возникновения инноваций, и местами радикализации, таким образом хотя бы отчасти способствуя «провинциализации» имперских центров842. Так что не обнаруживаемый круговорот идей и практик составляет специфику романовской монархии. Особенностью Российской империи является скорее интенсивность взаимосвязей, а также нараставший с 1890‐х годов дестабилизирующий эффект периферий. В отличие от большинства европейских великих и колониальных империй в России практически не было средств для создания границы между центром и периферией. Поскольку в российском имперском дискурсе понятие колонии как зависимой, но все же отдельной территории отсутствовало, не было и возможности дистанцироваться от событий в отдаленных провинциях. Хотя официально никогда не утверждалось, что это были «исконно русские» земли, все равно в русско-имперском самосознании территории Привислинского края принадлежали к единому имперскому целому. Базовая убежденность в неделимости империи с особой интенсивностью привязывала окраины к российским столицам, способствуя тем самым широкой циркуляции акторов, представлений и практик.

То же самое относится и к Габсбургской монархии с ее институтом коронных земель. Чтобы пояснить эту мысль, потребуется краткое сопоставление Австро-Венгрии и России. Хотя по своему внутреннему составу и общественно-политическому устройству эти две континентальные сухопутные империи сильно различались, они были схожи тем, как проявлялось взаимодействие между акторами, которые вели свою деятельность на окраинах полиэтничной империи и в ее центре. Ни у той, ни у другой метрополии не имелось средств, чтобы удерживать от распространения внутрь страны конфликты, обострявшиеся на окраинах. Постепенная демократизация Австро-Венгрии и скачок России после 1905 года от самодержавия к конституционной монархии привели к тому, что эта взаимозависимость между центром и периферией еще больше уплотнилась, поскольку теперь парламенты в столице превращались в сцены, на которых разыгрывались национальные антагонистические конфликты окраин, а средства массовой информации позволяли распавшейся на политические лагеря общественности следить за этим спектаклем, где бы он ни происходил – в центре или отдаленной провинции843.

Показательное различие между двумя монархиями образовано степенью насильственности этих противостояний. В России революция 1905–1906 годов показала, какой потенциал насилия был заложен в этноконфессиональной напряженности и насколько быстро ее эскалация могла привести к фундаментальному кризису как самодержавия, так и целостности империи. Тот факт, что революционные события в Петербурге, Москве, Баку, Риге и Варшаве были связаны друг с другом, указывает на высокую степень взаимодействия не только между центром империи и ее периферией, но и между разными ее провинциями. В России окраины представляли гораздо более серьезную угрозу для имперских элит и для империи в целом, несравнимую с тем, что наблюдалось в коронных землях Австро-Венгрии, где кодификация плюрализма и полицентризма, а также имперская идея, направленная на баланс и компромисс, способствовали не только уменьшению насилия, но и тому, что часто государство выступало посредником между конфликтующими сторонами.

То, что в российском случае окраина была похожа на скопление пороховых бочек – а Царство Польское представляло собой целый доверху заполненный «склад динамита», – имело несколько причин. В отличие от Австро-Венгрии в случае Российской империи следует подчеркнуть усиливающее конфликты воздействие самодержавной политической системы, которая со времен Великих реформ стремилась к ликвидации всякого рода особых местных прав. В ситуации, когда отсутствовали или были в зачаточном состоянии институты политического участия и возможность формулирования общественного мнения в средствах массовой коммуникации, конфронтация государства и общества почти неизбежно резко усиливалась на перифериях. Казалось, здесь повсюду центральная власть выступала в качестве силы, вторгающейся в местные контексты и оказывающей репрессивное и «русифицирующее» воздействие. Локальное ограничение конфликтов, при котором конкурирующие силы могли бы бороться за власть и влияние на соответствующих представительных форумах провинциального уровня, таким образом, не осуществлялось. Тем самым Петербург – в отличие от Вены – оказывался лишен и возможности вмешаться в качестве якобы более нейтральной инстанции в местные столкновения. Николай II не мог в своем сложном многонациональном государстве оказывать интегрирующее действие, хотя бы отдаленно сравнимое с тем, какое оказывал Франц-Иосиф, и дело тут было не только в личности монарха. Дело было еще и в других отношениях между центром и периферией: в Габсбургской монархии эти отношения были таковы, что хотя бы в некоторых случаях позволяли императору и его государственному аппарату играть роль арбитра. В Российской же империи усиливающееся давление центра на периферию привело к тому, что представители имперской власти воспринимались прежде всего как угрожающие, если не враждебные, противники. Несмотря на то что Основные законы 1906 года действительно позволили и в России обеспечить такую ситуацию, при которой местные конфликтующие стороны хотя бы отчасти занимались сами собой, – кредит доверия к государственной бюрократии, которая на протяжении десятилетий вела себя прежде всего как орган центральной власти, был давно израсходован. «Границы лояльности» по отношению к представителям Петербурга на местах стали повсюду заметны в преддверии Первой мировой войны. В отличие от Габсбургской монархии в России не существовало никакой традиции улаживания конфликтов путем компромисса. Государственной бюрократии не хватало гибкости по отношению к требованиям со стороны местных обществ. В Австро-Венгрии же происходило регулярное обсуждение государственно-правовых оснований, на которых строилась империя, и шли постоянные дебаты по поводу расширения прав автономии провинций. На первый взгляд казалось, что это делает государство нестабильным. Однако происходившие споры не только принуждали государственные органы и их должностных лиц к готовности идти на существенные компромиссы, но и укрепляли веру в их принципиальную готовность к реформам. А в России местные лидеры общественного мнения воспринимали царских чиновников скорее как предвзятых агентов центра, нежели как посредников, имеющих целью минимизацию конфликтов. Это привело не только к тому, что и после революции сохранялась высокая готовность к насильственным действиям в отношении царских должностных лиц, но и к почти полной их изоляции: чиновники оставались чем-то внешним и чужим. Таким образом, локализация конфликтов в отдельных провинциях, достигнутая после 1906 года, не могла принести облегчения для центральной власти Российской империи844.

Это изолированное положение царских государственных чиновников в приграничных районах снижало эффективность их работы. Сотрудничество с местной общественностью если и имело место, то лишь от случая к случаю. Во время недолгих фаз «примирения» и «надежды» существовали определенные области взаимодействия, а также отдельные институты, которые обеспечивали возможность более интенсивного диалога между населением и государственными органами. Но значительная часть местного населения и тогда воспринимала государственные органы как инстанцию, принудительно навязанную извне. Это восприятие государства как чего-то чужого постоянно подкреплялось регулярными демонстрациями гегемонии со стороны петербургских чиновников. Тот факт, что существовавший вообще в Российской империи антагонизм между обществом и самодержавием усугублялся в периферийных районах чужестью слуг правящего режима, имел существенные последствия для дееспособности государственного аппарата на местах. В условиях ограниченности ресурсов, имевшихся в распоряжении царской бюрократии, государственное строительство в окраинных районах быстро исчерпало возможности роста. Претендовавшее на всесилие самодержавное государство, которое взялось организовывать общественную жизнь почти вовсе без участия общества, не сумело вырваться из этой изоляции, в какую само себя загнало. Лишенная социальной базы, государственная власть представляла собой слабого актора, обладающего весьма ограниченными возможностями для управления ситуацией на местах845.

Без сомнения, после издания Основных законов 1906 года политические условия в России и Австро-Венгрии стали значительно более схожи. Теперь и в России заработала внутренняя динамика политической публичной сферы, даже притом что возможности участия российского общества в политической деятельности все еще были гораздо скромнее тех, которые существовали в австрийской части Дунайской монархии, и больше напоминали политическую ситуацию в Венгрии846. Как и в Габсбургской империи, возрастающий динамизм рынка политических мнений в России привел скорее к обострению, чем к успокоению многочисленных «национальных вопросов», существовавших в полиэтничной империи. В условиях дополнительной нагрузки, вызванной мировой войной, именно им суждено было привести к распаду обеих «композитных монархий». Специфика России здесь, безусловно, заключается в том, что государственная бюрократия в последнее десятилетие своего существования активно способствовала усилению национального момента в империи: пытаясь преодолеть кажущийся анахронизм «мозаичной монархии» с ее многочисленными особыми правовыми зонами, центральные инстанции все больше и больше делали ставку на открытое признание привилегированного статуса за русскими. Именно русские считались в приграничных регионах носителями царской власти и более, чем любой другой народ, представлялись гарантом единства и желаемой унификации гетерогенной империи. Пусть часть многонациональной дворянской элиты и чиновничества и противилась этой тенденции – все равно, начиная с правительства Столыпина, мы можем говорить об осознанном курсе Петербурга на превращение Российской империи в национальное государство, который, помимо прочего, позволил русским националистам занять гораздо более сильные политические позиции в III и IV Думах.

Итак, в отличие от Австро-Венгрии российская бюрократия своими все более активными и не надпартийными действиями способствовала обострению национальных конфликтов в империи и на ее периферии847. Национально окрашенные антагонизмы окраин подталкивали там и представителей центра мыслить в категориях национальной принадлежности и национальных противоречий. Многочисленные проблемы, с которыми сталкивалась имперская власть в приграничных регионах, ускоряли усиление национальной составляющей мировоззрений, в ходе которого прежние, наднациональные концепции лояльности все больше утрачивали свое значение и в петербургских властных инстанциях. Таким образом, периферия постепенно навязывала центру логику именно межнациональной конфронтации. В России, где составляющие ее земли сосуществовали как отдельные особые зоны, но в имперском мышлении сливались в великое единое и неразрывное целое, такая интенсификация взаимодействия провинции и метрополии была почти неизбежна848.

В этом интегральном представлении об империи заключалась весьма важная специфика Российского государства, которая в конечном счете и обрекла его политическую систему на крушение. Центр и периферия были сплетены друг с другом так, что насильственного отделения окраинных провинций монархия не выдержала. Самодержавие пережило потерю большей части своих западных окраин в 1915–1916 годах лишь на короткое время: в марте 1917 года Николай II был принужден отречься от престола. Даже Cтавку российской армии уже нельзя было подвигнуть на поддержку императора. Царь без империи был институтом лишним, от которого можно было безболезненно избавиться.

Для Царства Польского приход немецкой армии летом 1915 года означал внезапное окончание 123-летнего российского господства. Многие из перемен, происходивших потом – в годы войны под немецкой оккупацией и в годы Второй республики, – осуществились под влиянием разделов, отбрасывавших длинную тень в будущее. Иностранное господство, длившееся более века, оставило глубокие следы. Структурные различия между бывшими российской, австрийской и прусской зонами после 1918 года осложняли внутреннюю консолидацию молодой Польской республики. К этому добавлялись существенные различия в культурном облике, обусловленные длительной жизнью в составе трех империй. Не только железные дороги в трех частях Польши имели различную ширину колеи: их экономические и образовательные системы, социальные сети и культурные горизонты были – несмотря на кросс-граничный трансфер, имевший место в XIX веке, – сформированы соответствующими имперскими структурами и практиками господства, существовавшими в трех разных великих державах. Так, опыт чиновника в Галиции, привыкшего жить и работать в провинциальной администрации, обладавшей значительной степенью автономии, принципиально отличался от политических ментальностей тех поляков, что выросли в условиях многолетней подпольной борьбы в российской части Польши. Вторая Польская республика столкнулась с почти неразрешимой проблемой преодоления раскола и создания однородного национального государства из фрагментов постимперских обществ.

На этом фоне легко понять стремление быстрее избавиться от зримых следов былого иностранного господства. И здесь новые польские правительства смогли добиться успехов. Когда в 1924 году Альфред Дёблин гулял по Варшаве, вновь ставшей столицей Польши, он едва ли не с удивлением отмечал, как мало в ней заметно было сброшенное русское владычество. Конечно, порой еще попадались остатки угнетательского режима. Так, увидев руины Александро-Невского собора, Дёблин записал: «А тут – Бог свидетель – ужасно и цепеняще разинула свою пасть волжская степь. […] Тут вздыбилась и замерла сдавливающая грудь Азия»849. Но снос уже начался, осиротевшее здание было окружено дощатым забором, обклеенным киноафишами. Дёблин увидел в этом победу современности, триумф новой, постимперской повседневности над прошлым российского рабства. За оградой рушилось наследие империи, а снаружи бурлила городская суета модерного мегаполиса: вот «проносится автомобиль, выкрикивают заголовки „Варшавского курьера“, сверкают современные витрины. […] Воспоминание о былом несчастье и унижении устранено»850. Казалось, что российское владычество превратилось в оконченную главу для учебников истории.