Люк Дженнингс

Глава 2

Я потихоньку вникаю в жизненные циклы Вилланель.

Она порой уходит в себя. Замыкается в потайной цитадели своего разума. Я сижу рядом, ощущаю ногой тепло ее ноги, мы дышим дыханьем друг друга, но она при этом – где-то за тысячу миль, в своем арктическом затворничестве. Порой это случается, когда мы укладываемся спать, а она подкапывается ко мне, чтобы согреться. Душой она по-прежнему где-то не здесь. Мне постоянно хочется сказать ей, что она не одинока, но фишка в том и состоит: она одинока чрезвычайно.

Эта ее замороженность может длиться часами, а потом – словно солнце взошло – она вдруг осознает, что кроме нее тут еще и я. В такие минуты я научилась ждать и подмечать, куда прыгнет эта кошка, поскольку она абсолютно непредсказуема. Порой меланхолична и просто хочет на ручки, а порой – сердита и ехидна, как капризный ребенок. Когда она хочет секса, то тянется ко мне. Четверо суток в море – за это время секс превратился в жесткое, дикое занятие. Вода нужна нам для питья, и о том, чтобы подмыться, не может быть и речи. От нас воняет. Но мы не слишком этим озабочены. Вилланель знает, чего она хочет, и особо не церемонится, а я – благодаря темноте и отчаянной неопределенности нашей ситуации – окончательно освободилась от своих табу и в итоге стала великолепной партнершей. Ей это нравится. Она гораздо сильнее, и с легкостью могла бы отпихнуть меня в сторону, когда я валю ее на спину, а сама усаживаюсь сверху, но она позволяет и лежит подо мной, пока я глажу ее грудь и нащупываю языком и зубами шрам на ее губе. А потом она хватает меня за руку, тянет ее вниз, засовывая мои пальцы внутрь себя, и трет мое запястье, пока не начинает стонать, а порой – смеяться, и я тогда ощущаю, как ее бедра напрягаются и резко вздрагивают.

Глава 3

Мы чувствуем, что «Кирово-Чепецк» сбавляет скорость. Выглянув в люк, мы видим, что море до берега – мили две – покрыто льдом. Следующую пару часов мы стоим почти без движения, но потом слева по борту появляется ледокол, который начинает пробивать для нас дорогу к порту. Это безумно медленный процесс, и мы то лежим на тюках в раздраженном молчании, то высовываемся из люка навстречу студеному ветру, пока ледокол метр за метром разрезает скрипящий, с трудом поддающийся лед.

Уже давно стемнело, когда «Кирово-Чепецк» входит в док Угольной гавани, и вибрация двигателей постепенно прекращается. В стальном боксе, который без малого неделю служил нам домом, воздух пропитан запахом наших тел. Мы давно доели остатки сыра и шоколада, и мой желудок терзает голод. Я истощена, выжата и ужасно напугана – в основном меня страшит мысль, что Вилланель куда-нибудь денется, и я останусь одна. Какой у нее план? Что произойдет, когда контейнер откроют? Что будет с нами, и с чем мы столкнемся?

Разгрузка начинается через пару часов после остановки. Нас снимают одними из первых. У меня сердце готово выскочить из груди, пока раскачивающийся контейнер перемещают по воздуху, а потом фиксируют на поджидающем прицепе. Во внутренних карманах моей мотоциклетной куртки – «глок», который врезается мне в ребра, и три обоймы девятимиллиметровых патронов. Бог знает, что может случиться, если наш контейнер станут сканировать на предмет тепла человеческих тел или подвергнут досмотру. Игорь заверял нас в Иммингеме, что никаких подобных проверок не будет и что здесь позаботятся о нашей благополучной доставке на промышленный склад, но от Иммингема мы очень далеко. Когда грузовик трогается, я нащупываю щеку Вилланель. Она резко отстраняется.

– Что?

– А вдруг нас остановят?

Она зевает.

– Ева, иди на хер.

– И все-таки?

– Если нас остановят, просто делай, что я скажу.

– Ты всегда так говоришь. Мне от этого не легче.

– Мне насрать. И хватит уже меня доставать.

Она поворачивается спиной, а я лежу, скрипя зубами. В настоящий момент я была бы рада аресту, полагайся к нему приличный обед, и наплевать на Вилланель и на то, что будет дальше. Мое воображение рисует теплый кабинет, дымящуюся тарелку борща, серый хлеб с толстой коркой, фруктовый сок, кофе… Я жутко взбешена и завязана в узел от голода и тревоги, и поэтому не сразу замечаю, что мы уже, оказывается, выехали из портовой зоны.

Грузовик неторопливо едет по городским окраинам, и мы ощущаем, как со скрежетом переключаются передачи. Там, где мы в конце концов останавливаемся, – полная тишина. Вдруг контейнер начинает оглушительно вибрировать, резко наклоняется, и все, что есть внутри, скользит вниз, заваливая задние двери. Меня несет туда же, и я в итоге обнаруживаю на лице колено Вилланель. Руками и ногами мы разгребаем завалившие нас тюки. Я провалилась так глубоко, что чувствую холодный стальной пол. Двери вот-вот откроют, и мое сердце колотится с такой скоростью, что я боюсь отдать концы.

Контейнер с мучительным скрежетом опускается на землю. Через несколько минут раздается приглушенный лязг стержней запора и двери распахиваются. Я застываю под тюками – челюсти стиснуты, глаза крепко зажмурены, а сама я так напугана, что не могу ни о чем думать. Проходят секунда за секундой, но новых звуков нет. Я смутно осознаю, что на моей спине лежит рука Вилланель. И вдруг всего в паре метров от нас что-то громко захлопывается, с рычанием оживает мотор грузовика, и через мгновение слышится отдаленный скрип несмазанных ворот.

Мы лежим неподвижно еще несколько минут. Я чувствую, как рука сползает с моей спины, и тюки начинают шевелиться. Но я все равно лежу, примерзшая к полу контейнера, даже не смея надеяться, что кроме нас здесь никого нет. Лишь услышав голос Вилланель, я открываю глаза и направляю взгляд вверх.

– Эй, коза! – шепотом зовет она, направляя мне в лицо сигнальный фонарик. – Все в порядке. Тут никого.

– Точно?

– Да. Вылезай.

Я неуверенно, на ощупь пробираюсь к открытым дверям контейнера, нахожу очки и озираюсь. Мы – на погрузочной площадке склада величиной с собор. Линейные неоновые светильники, висящие над нами на ржавых балках, испускают мрачное рассеянное свечение. Слева – смутные очертания стальных ворот. Узкий луч света на одной из створок указывает на калитку поменьше. Перед нами, уходя в даль и исчезая в темноте, стоят плечом к плечу ряды промышленных вешалок со свадебными платьями. Словно армия невест-призраков.

Вилланель кивком командует идти за ней. Через пару шагов я останавливаюсь от дурноты и головокружения. Меня раздуло, и тут мои кишки пронзает резкая боль.

– Ты в норме?

Я стою пару секунд, покачиваясь:

– Мне просто надо очухаться.

Она хмурится, затем поворачивается и тыкает мне в бок пальцем:

– Больно?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Это очевидно. Нельзя не срать неделю без последствий.

– Наверняка я скоро этим займусь. Ладно, все прошло, пойдем.

Мы обходим склад по периметру, но как отсюда выйти – неясно. Есть пара стальных, наглухо запертых пожарных дверей. До окон не добраться, они метрах в десяти над головой, а стеклянная крыша – и того выше. Небольшой кабинет, куда мы поднимаемся по лестнице, висит над залом. Он не заперт, на столе – накладные и другие документы, из которых следует, что склад принадлежит фирме под названием «Прекрасная невеста». Тут также лежит дешевенький телефон «Тексет» и черствый бутерброд с колбасой в бумажном пакете.

– Ешь, – говорит Вилланель. – Я не голодная.

Разумеется, она врет, но я все равно с жадностью за него принимаюсь.

– Только не жди от меня поцелуев в ближайшем будущем, – произносит она, натягивая латексные перчатки, которые у нее всегда с собой. – Ну и запашок! Не иначе колбаса из ослятины.

– Я и не жду, – отвечаю я. – И мне плевать.

Она включает телефон. В батарее остался один процент заряда. Пока он совсем не сдох, я сверяю время со своими часами. Без двадцати шесть.

– Как думаешь, когда здесь начинается рабочий день?

– Я заметила у входа табельный таймер. Давай вернемся и глянем на карточки сотрудников.

Выясняется, что первые работники приходят в шесть или чуть позже – то есть уже вот-вот. У нас не больше четверти часа.

– Нам надо валить отсюда именно тогда, когда они начнут заходить, – говорит Вилланель. – Если попытаемся здесь спрятаться, нас точно накроют.

Пока я роюсь в контейнере, заметая следы нашего присутствия – рюкзаки, пустые бутылки из-под воды, обертки от продуктов, пакеты с дерьмом, – Вилланель бродит по складу, изучая ряды свадебных платьев. Ее особый интерес, похоже, вызывает один из массивных электрокалориферов на колесах, установленных в центральном проходе на некотором отдалении друг от друга. Через пару минут она возвращается к контейнеру, собирает аккуратно завязанные пакеты с собственным дерьмом и показывает мне удобное укрытие среди вешалок метрах в десяти-двенадцати от ворот.

– Жди здесь, – наказывает она, передавая мне рюкзаки, – и не шевелись.

Минуты тянутся мучительно медленно. Меня ужасает мысль, что люди придут раньше, Вилланель сразу схватят, а меня обнаружат сидящей на корточках среди свадебных платьев. Но она наконец вновь возникает рядом.

– Когда я скажу, беги что есть дури к воротам, – говорит она, когда мы надеваем рюкзаки. – Молчи, не оглядывайся и держись ближе ко мне.

– Это и есть твой план? Бежать что есть дури?

– Да, такой план. Они – простые работяги и испугаются тебя куда больше, чем ты – их. Они не врубятся, что происходит.

Я гляжу на нее с сомнением, и в этот момент мы слышим, как со скрипом открывается та маленькая калитка в воротах. Я тут же срываю с носа очки и запихиваю их в карман. Раздается приглушенный гул голосов и неторопливая серия электронных звуков: работники «Прекрасной невесты» прикладывают свои электронные пропуска. Над головой дрожит свет ламп, в воздухе появляется душок табачного дыма, мимо нашего укрытия шаркают ногами невидимые фигуры, и мне начинает казаться, что расстояние от нас до ворот постепенно растет. «Хладнокровнее! – приказываю я себе, пытаясь успокоить дыхание. – Это все равно что бежать по Тоттенхэм-Корт-роуд на 24-й автобус. Как два пальца».

Раздаются тарахтящие звуки— включаются калориферы. Затянув ремешки рюкзака, Вилланель становится на низкий старт.

– Приготовься, – шепчет она, и я повторяю ее движения с пересохшим от волнения ртом. Тарахтение калориферов перерастает в рокот, а затем раздаются звуки, похожие на дождь, прерывистые вопли, взрыв ругани и топот ног, бегущих к центру склада.

– Пошли! – командует Вилланель и бросается к выходу.

Я бегу на полкорпуса сзади, как будто мчусь на этот автобус. Поодаль справа от нас я ощущаю замешательство орущих людей и оборачивающиеся в нашу сторону злые лица. Мы кое-как добегаем до калитки, сигаем в нее и несемся по неровной, обледенелой земле к забору из рабицы. У выхода нас уже поджидает охранник в светоотражающем жилете. Он раскидывает руки в робкой попытке блокировать нам проход, но Вилланель мгновенно выхватывает из куртки свой «зиг» и направляет ему в лицо. Он ныряет вбок, а я бегу мимо Вилланель к воротам и рывком открываю засов. Она вырывается за ворота, таща меня за собой, но тут моя нога на мерзлой земле подворачивается, и я тяжело валюсь наземь. Пытаюсь встать, но лодыжка взрывается от боли.

– Вставай, Ева, – говорит Вилланель спокойным, настойчивым голосом, а из склада тем временем начинает валить толпа.

– Не могу.

Вилланель смотрит на меня сверху вниз лишенными выражения глазами.

– Извини, детка, – произносит она, убегая.

Глава 4

– Думаю, тебе пора называть меня Оксаной, – говорит она с ноткой сожаления в голосе.

– Наверное, пора. Мне нравилось Вилланель.

– Знаю. Классное имя. Но сейчас это опасно.

– Угу. Ладно… Оксана.

Мы лежим друг напротив друга в огромной старой эмалированной ванне в Дашиной квартире. Высокие окна выходят на магистраль, откуда еле слышно доносится гул машин и лязг трамваев. Оксана, само собой, заняла конец ванны, противоположный от кранов, но горячая вода – все равно настоящее счастье после нашего заточения в контейнере.

Квартира – на третьем этаже массивного неоклассического здания в районе под названием Автово. Судя по всему, этот дом когда-то считался шикарным, такие строили для коммунистических шишек и их семей, но он явно уже пришел в упадок. Сантехника износилась, трубы щелкают и урчат.

– Смотри, какого цвета вода, – говорит Оксана, играя с пальцами на моей ноге.

– Вижу, грязноватая. А от твоего пердежа она чище не становится.

– Еще как становится! Это же прикольно. Гляди. Сжимаешь задницу – маленькие пузырьки, расслабляешь – большие.

– Грандиозно.

– Когда живешь одна, становишься экспертом в таких вещах.

– Наверняка. А что у нас с Дашей?

– В смысле, что у нас с Дашей?

– В смысле – мы у нее в гостях, в тюрьме или…?

– Мы с Дашей вместе сидели в Добрянке, и по бандитскому кодексу под названием vorovskoy zakon, мы – сестры. Сестры по убийству. Это значит, что она должна мне помогать. Я сказала ей, что была torpedo, стрелком, и работала на одну могущественную европейскую семью, а потом мне пришлось быстро свалить. Сейчас это все, что ей надо знать.

– А я?

– Про тебя она не спрашивала.

– Я – просто подружка у torpedo?

– Хочешь, чтобы я поведала ей про МИ-6? Я рассказала ей достаточно, чтобы она мне доверяла, потому что сейчас она нам нужна. Нам нужны новые документы, а она может это устроить. Или, по крайней мере, знает людей, которые могут это устроить. Короче, мы можем жить здесь сколько хотим, она нам поможет и не сдаст. Но взамен она ждет от меня ответной услуги. Что-то серьезное. Пока не знаю, поживем – увидим.

– А что делать мне?

– Ничего. Не добавишь горячей воды? На этом конце уже остывает.

– Хватит горячей воды. В каком смысле ничего?

– В смысле – ну не знаю – просто гуляй, что хочешь, то и делай. Даша знает, что ты – моя женщина. Она не станет втягивать тебя в криминал.

– Блин! Это выглядит… Даже не знаю, как это выглядит.

Она кусает большой палец моей ноги.

– А ты что же, хочешь стать гангстером, pupsik?

– Я хочу быть рядом с тобой. Я проделала весь этот путь не за тем, чтобы просто шляться по магазинам.

– А я – за этим. Я хочу, чтобы ты выглядела потрясающе.

– Серьезно, Оксана, я же не просто твоя детка.

– А кто же еще? Ты в курсе, что твои ноги на вкус – как сыр «Эмменталь»? Который с большими дырками.

– А ты в курсе, что ты реально, серьезно, б…, ненормальная?

– Я ненормальная? При том, что в одной ванне с психопаткой лежишь именно ты.

Я пытаюсь поудобнее пристроить голову между кранами.

– Чем занимается Даша?

– Контрабанда, крышевание, наркотики… Скорее всего, в основном – наркотики. У ее отца, Геннадия, была бригада в купчинской братве, а эта братва контролирует в Питере весь героин. Когда он отошел от дел, то передал бригаду Даше. Это почти неслыханно, чтобы женщина имела у бандитов такой ранг, но она к тому времени уже была официально признанный vor v zakone и люди ее уважали.

– Еще бы. Она – гребаная садистка.

– Ева, pupsik, тебе пора уже забыть это утро и жить дальше. Попытайся взглянуть ее глазами. Склад «Прекрасной невесты» платит ей как крыше, а тут появляемся мы и устраиваем там реальный боже-ж-мой. Даше нужно было показать людям, что она контролирует ситуацию.

– Пытать меня было не обязательно.

– Ну, немножко попытала.

– Было бы множко, не появись ты.

– Она просто делала свою работу. Почему, когда женщина на своем рабочем месте проявляет служебное рвение, ее сразу все называют сукой?

– Хороший вопрос.

– А я тебе скажу. Это потому что пытки и убийства считаются мужским делом, а когда тем же начинает заниматься женщина, это разрушает гендерные стереотипы. Это смешно.

– Знаю, солнышко, жизнь несправедлива.

– Она действительно несправедлива. И, кстати, просто к сведению, – она брызгает ногой мне в лицо, – я бы не отказалась от «спасибо» за то, что утром тебя вытащила.

– Спасибо тебе, моя девушка! Моя защитница, моя феминистка.

– Сколько же в тебе дерьма.

Глава 5

Полмесяца пролетают незаметно. Впервые с тех пор, как мы покинули Лондон, Оксана выглядит спокойной и сосредоточенной. Она скрытна по своей природе, архетипический одинокий волк, и планирование убийства в команде со мной дается ей нелегко. Мне тоже. Убийство, как ни крути, есть убийство, даже если цель – жуткий персонаж вроде Пахана. Но мы справляемся. Оксана начала делиться со мной своими мыслями, а я, всячески пытаясь игнорировать то, что она пренебрежительно называет «гражданским чувством вины», концентрируюсь на практических вопросах и логистике. Уж в чем в чем, а в этом я разбираюсь.

Я тронута тем, как она изо всех сил старается быть полноценным партнером, причем не только в нашем общем деле, но – что важно – и в наших отношениях. Ведь тут у нее нет инстинкта, который мог бы ею руководить. Она знает, как вывести меня из равновесия, как мной манипулировать, как причинить боль, но прочесть мои чувства – невыполнимая для нее задача, хоть мы и неразлучны. Я порой ловлю взгляд ее серо-бирюзовых глаз. Ее попытки вычислить мои эмоции щемят мне сердце. Мне трудно даже представить, насколько она одинока, вынужденная все время стоять, прижав нос к стеклу, отделяющему ее от остальных людей. Вечно торчать на улице, пытаясь разглядеть – что там внутри.

Я сделаю все, чтобы она почувствовала мою любовь, даже если это сведет меня в могилу.

Глава 6

В пять вечера семье Асмата Дзабрати разрешили забрать тело из Покровской больницы. Судя по всему, никаких сомнений в естественных причинах смерти нет – то есть, конечно, не совсем ясно, почему в баню, где у него случился приступ, приезжали, как выяснилось, две бригады. Но это Россия, здесь подобные недоразумения случаются. Покровка – государственная больница, она работает в очень напряженном ритме, и дежурный врач, который зафиксировал смерть Дзабрати, когда тело доставили из бани, и оформил соответствующие документы, не увидел никакой необходимости в аутопсии. Кроме всего прочего, выяснилось, что морг переполнен. Все это нам пересказывает Даша после трудного телефонного разговора с Еленой, безутешной бывшей женой Дзабрати. Потом Даша созывает трех бригадиров купчинской братвы на экстренное совещание, и те через час уже на месте.

Мы с Крис обедаем на кухне. Оксана, которая весь день после нашего возвращения вилась вокруг меня, как кошка, и буквально затащила меня в постель, теперь пребывает в состоянии безмолвного бешенства. Когда мы садимся есть, она, сделав глоток марочного рислинга, заявляет, что это не вино, а пойло, и наливает себе шампанского из холодильника. У меня хватает ума не спрашивать ее о причинах гнева, но я уверена – все из-за того, что ее не пригласили на гангстерский конклав. Но с чего она взяла, что ее должны были пригласить? Пока мы с Крис обмениваемся встревоженными взглядами, Оксана приканчивает порцию борща с вишней, насухо вытирает куском хлеба тарелку, бросает ложку в раковину и выходит, не сказав ни слова.

– Извини, – говорю я Крис. – Она сегодня опять.

Крис кивает.

– Даша рассказывает мне не все, но я не дура. И знаю, что вы с Оксаной как-то замешаны в сегодняшних событиях. Ни о чем не расспрашиваю – просто хочу, чтобы ты знала, что я в курсе.

– Ладно. Спасибо.

– Ты в порядке? Оксана, ясное дело, справляется с этим по-своему, но…

– Думаю, в порядке. Хотя не уверена.

– Это было ужасно?

– Не очень. Если честно.

Крис чистит банан.

– Она тебя любит. Ты же знаешь, да?

– Хотела бы знать. Иногда мне кажется, что теоретически – очень даже может быть. Но порой мне не верится, что я ей даже просто нравлюсь.

– Ева, ты подтверждаешь ей, что она существует. Ты для нее – единственная реальность за пределами ее «я». Ни больше ни меньше.

– Думаешь, она настолько беззащитна?

– Думаю. Вы скоро уезжаете, да?

– Вроде как.

– Я знаю. Ваши паспорта и деньги уже готовы. Я буду скучать.

– И я по тебе, Крис. Что ты думаешь о Даше в роли пахана?

Крис пожимает худенькими плечами.

– Она этого хочет, хотя я никогда не понимала – зачем? В смысле – блин! Вся эта bratva. Они – шакалы. Стоит на секунду отвернуться, и они порвут тебя на клочки. – Она отводит взгляд. – Мне, Ева, есть за что быть ей благодарной – и много за что. В отличие от Зои мне не приходится спать с жутким стариком, чтобы себя прокормить. Но мне тревожно. Мне все время тревожно.

– По поводу?

– По поводу такой жизни. Весь этот vorovskoy mir. Главари не доживают до старости. – Она обматывает палец банановой кожурой. – Я люблю Дашу и не хочу смотреть, как она умирает.

– Я видела ее в деле, и, могу сказать, она очень даже умеет постоять за себя.

– Ты имеешь в виду, на складе?

– Извини, я не собиралась касаться этой темы. И мы там устроили такой бардак. До сих пор совестно.

– Не стоит. Пару дней назад там все сгорело дотла, так что страховка будет солидной. Бери свой бокал. Я хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня в их с Дашей спальню. Я никогда там не была, и теперь стою, изумленно оглядываясь. Кровать с пурпурным дамастовым балдахином на четырех столбиках, на стенах в рамках – плакаты с амазонками верхом на динозаврах и гигантскими стрекозами, полки уставлены плюшевыми единорогами, игрушками Бини Бэйби и статуэтками героинь из марвеловских комиксов.

– Это все больше присуще тебе, чем Даше, я права?

– Она сказала, я могу делать с этой комнатой все, что пожелаю. Ну как тебе?

– Здорово. Дай угадаю, твоя сторона кровати – та, что без пушки.

Крис задвигает под подушку рукоять пистолета «Гюрза».

– Ты угадала. Я терпеть не могу, что он там лежит, но она настаивает. А в остальном я люблю эту комнату. Прихожу сюда, когда все достало.

Она жестом приглашает меня устраиваться поудобнее на кровати, приглушает свет, берет с полки DVD-диск и вставляет его в плеер. Это мультфильм, очень старомодный, о ежике, идущем к своему другу медвежонку, чтобы вместе с ним считать звезды на небе. По пути ежику привиделась прекрасная белая лошадь, он пошел за ней и заблудился в ночи.

Фильм – короткий, минут десять, и когда он заканчивается, в глазах Крис блестят слезы.

– Ну как тебе? – спрашивает она.

– Очень милый.

– Я ужасно его люблю. Я так себя все время и чувствую. Будто заблудилась в тумане, и вокруг лишь силуэты чудовищ. Но там – счастливый конец. Ежик выбрался, нашел своего друга, и они вместе считают звезды, как у них заведено. И это именно то, чего я хочу, – считать звезды с Дашей.

Я не знаю, что ответить, и просто тянусь к ее руке.

– Непременно так все и будет, – говорю я.

Оксана уже спит в одной из моих футболок. Шторы не задернуты, за окном под фонарями сверкает свежий снег. Оксанино лицо повернуто в сторону окна, и я смотрю, как подрагивают во сне ее ресницы. Какие сюжеты создает сейчас ее сознание? Есть ли в них я?

Я подтягиваю одеяло повыше. Ее глаза остаются закрытыми, но рука делает выпад, как змея, и стальные пальцы смыкаются на моем запястье.

– Спокойной ночи, сучка, – бормочет она и начинает храпеть.

Глава 7

Остаток дня мы проводим в черном «Мерседесе», мчащемся в Москву. За рулем – Антон, Ричард – рядом на пассажирском сиденье, а мы с Ларой и Оксаной – сзади. Идиотская ситуация. Спина болит адски: любой ухаб, малейшая тряска словно дергают за шов. Оксана молча смотрит в окно, у Лары скучающий вид, а я сижу между ними, уставившись на проплывающий мимо однообразный заснеженный пейзаж. Между тем Оксанин «зиг» и мой «глок» по-прежнему лежат в кармане у Антона.

«… выстрели ей в голову».

Время от времени я начинаю плакать или безудержно дрожать. Тогда Оксана хмурится и смотрит на меня с беспокойством. Она не знает, какие слова или действия от нее требуются. То и дело она берет меня за руку, вытирает салфеткой мои глаза или обнимает меня неловко и прижимает мою голову к своему плечу. Лара демонстративно все это игнорируют.

«Убей ее и двигайся дальше».

Я не откликаюсь на Оксанины жесты. Я не могу. Я застряла в сегодняшнем утре. Та невесомость, в которой словно оказывается Крис, отброшенная назад высокоскоростным снайперским патроном, та неожиданная мягкость, с которой ее тело падает на мраморный пол. Шлепки пуль, проходящих сквозь одежду в тело. Крошечное смазанное оранжевое пятно, вслед за которым выстрел вспорол мою спину, и то открытие, что звук, оказывается, может стать причиной боли. Дашины бойцы на лестнице – последнее, что мы видим, уходя. Один лежит распластанный на ступенях, приклеенный к ним собственной свернувшейся кровью. Двое других – раненые, но живые – сидят на площадке между пролетами, и один из них – тот, кому Оксана давеча врезала «зигом» по голове, – горестно машет нам рукой на прощанье.

«… выстрели ей в голову».

Мы проезжаем мимо поворотов на Гатчину, Тосно, Кириши.

«Только побыстрее, пожалуйста».

Новгород, дорога на Боровичи.

«Убей ее и двигайся дальше».

Оксана кладет ладони мне на щеки и мягко поворачивает мою голову к себе.

– Слушай, – тихо, чтобы не слышали остальные, шепчет она. – Я расскажу тебе историю. О моей матери. Ее звали Надежда. Она выросла в деревне неподалеку от города Новозыбкова, ее родители когда-то переехали туда из Чувашии. Мать была красавица-чувашка – высокий лоб и длинные черные волосы. Что-то в ее глазах – или, может, в изгибе бровей – придавало ее лицу удивленный вид. Когда ей было пятнадцать, случилась чернобыльская авария, а это – в ста пятидесяти километрах. Ветер принес радиацию на северо-восток, в Новозыбковский район, и всю деревню эвакуировали. Потом она стала частью закрытой зоны.

Я точно не знаю, как мать оказалась в Перми. Может, ее отправили туда к родственникам. В двадцать два она вышла замуж за отца, а через год родилась я. Я была смышленым ребенком, и не знаю уж откуда, но мне всегда было известно, что мать больна и скоро умрет. Я ненавидела ее за это, за ту печаль, которую она мне причиняет, и мне иногда снилось, что ожидание ее смерти позади, и все уже кончено. Она выглядела такой беспомощной, такой уязвимой, и это тоже меня злило, поскольку я знала: это неправильно. Она должна заботиться обо мне. Учить меня всяким вещам, которые мне надо знать.

Она иногда целыми днями не вставала с постели, и отцу приходилось оставаться дома, готовить мне еду. Он служил армейским инструктором и понятия не имел, как обращаться с маленькой девочкой. Поэтому он обучал меня тому же, чему и своих людей – как воевать и как выжить. Ярче всего мне запомнилось, как мы зимой пошли с ним в лес и поймали в силок зайца. Мне было лет шесть. Он заставил меня собственноручно убить его и освежевать, а потом мы приготовили этого зайца на костре в снегу. Я ужасно гордилась.

Потом через какое-то время мать сказала, что ей лучше, и повезла меня в Кунгурскую ледяную пещеру. Для меня это был настоящий праздник. Отчасти – сама поездка, но главное – я целый день провела с матерью. На меня даже надели новое пальто – стеганое, из розового нейлона, с капюшоном, на молнии.

На центральном вокзале мы сели на автобус. Ехали часа два, в Кунгуре пообедали в кафе. Гамбургер с картошкой фри, кока-кола – настоящее лакомство. Я не знала, что нас, собственно, ждет в этой пещере. Представления не имела, что это такое – пещера, а то, что она ледяная, как-то не интриговало – лед у нас и так шесть месяцев в году. Поэтому, когда мы спустились под землю, я была совершенно не готова. Мы шли по мощенной камнем дорожке, и мне казалось, что она ведет в какое-то потайное сказочное царство. С потолка пиками свисали огромные сосульки, вокруг – сверкающие ледяные колонны и водопады, бассейны чистые, как стекло. Все это было в красочной подсветке. «Это волшебство?» – спросила я у матери. «Да», – ответила она. Потом, когда мы уже ехали в автобусе назад, я спросила, не может ли эта магия ей помочь, и она ответила, что возможно – не обязательно, но возможно – так и будет.

Она умерла через пару недель, и я потом много лет точно не знала – вдруг я все это нафантазировала или увидела во сне? Но я понимала одно: некоторым волшебство помогает – кинозвездам, моделям, – но не простым людям, вроде моей семьи. Когда мать умерла, я не плакала. Я не могла. – Оксана на пару мгновений замолкает. – Я никогда и никому не рассказывала эту историю.

– Правда?

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. Это все было настолько давно. А теперь положи голову мне на плечо и спи. До Москвы еще три часа.

– Вчера, – шепчу я, – ты была готова ради меня умереть?

– Спи, pupsik.

Глава 8

Cледующим утром выдают одежду. Коробки с утепленными куртками и парками, зимними шапками, брюками, термобельем, обувью. Никакого показного шика, но все – брендовое и, очевидно, весьма дорогое. Еще – каждому по чемодану на колесиках размером с ручную кладь и по папке с неновыми российскими загранпаспортами, водительскими правами, кредитками и прочими документами.

– Как думаешь, куда мы отправляемся? – спрашивают меня Чарли.

– Может, на Гавайи?

Выезжаем мы в полдень. Выйдя из лифта в своих дизайнерских нарядах, мы шагаем за Ричардом через бесконечные холлы, и ни одна живая душа не обращает на нас внимания. Словно мы группа элитных туристов или компания богатых русских в отпуске. На улице – прекрасный мороз, и я поворачиваюсь навстречу ветру, чтобы ощутить снежинки на лице. Но это длится всего лишь мгновение, поскольку мы сразу залезаем в «Порше SUV» с тонированными стеклами. За рулем – Антон, рядом – Ричард, а мы сидим сзади, я – между Оксаной и Чарли.

Мы едем на северо-запад по указателям, ведущим к аэропорту Шереметьево. Видимость ограниченна, а гололедица на дороге – весьма коварна. На обочине появляются силуэты разбитых машин, мигающих аварийными сигналами. Я нервничаю, но рада, что рядом – Оксана. Более того, пусть это и ненормально, но я рада даже тому, что рядом – Чарли.

Мы проезжаем под МКАД, и тут дорогу нам преграждает полицейская машина с включенными маячками.

– Ч-черт! – бормочет Антон, останавливая «Порше» в луже слякоти. – Что еще?

Настойчивый стук пальца с пассажирской стороны, и Ричард опускает стекло. Лицо офицера за шлемом и щитком не разглядеть, но, судя по эмблеме на рукаве, он из ФСБ. Впереди стоят такие же, как наша, машины. Некоторым водителям и пассажирам приказали выйти, и они, взяв документы, направляются к бронированному фургону с зарешеченными окнами и эмблемой ФСБ, припаркованному на обочине.

– В чем проблема, лейтенант? – спрашивает Ричард офицера, а внутрь машины тем временем задувает ветер и залетает снег.

– Проверка. Будьте добры, паспорта.

Мы протягиваем ему документы, он внимательно их изучает, вглядываясь в каждого по очереди. Потом возвращает все паспорта, кроме моего.

– Выйдите, пожалуйста, – обращается он ко мне, указывая рукой в перчатке на фургон.

Снаружи морозец. Натягивая капюшон парки на голову, я становлюсь в очередь к фургону.

– Наверно, ищут кого-то важного, – обращаюсь я к женщине пенсионного возраста в розовом шерстяном платке.

Она с безразличным видом пожимает плечами и притоптывает ногами по снегу.

– Они вечно кого-нибудь ищут. Просто останавливают машины наугад.

Наконец моя очередь. Я забираюсь по лесенке в фургон и, оказавшись внутри, пару секунд щурюсь. После снежной белизны там вдвойне темно. Напротив меня на металлических лавках сидят два офицера, а третий – слева в тени. Он подает сигнал, и те двое уходят.

– Миссис Поластри. Ева. Я чрезвычайно рад, что слухи о вашей смерти оказались преувеличены.

Мне знаком этот голос, и когда он подходит ближе к свету, проникающему сквозь зарешеченное окно, я его узнаю. Широкие плечи, которые в форме выглядят еще шире, седые волосы, стриженные под машинку, саркастическая улыбка.

– Господин Тихомиров! Вот так сюрприз! И да, в живых оказаться неплохо.

– Я видел фотографию. Отличная работа, многих бы обманула, но… как там говорят? Жулика не пережулишь. В нашем мире, как вы знаете, все не то, чем кажется, – даже жизнь и смерть. Сплошной симулякр.

Вадим Тихомиров – высокий чин в ФСБ. Вообще-то генерал, чего уж там, но он не из тех, кто размахивает своим рангом. Мы познакомились в сложной ситуации, когда Чарли – то есть тогда их звали Лара – безуспешно покушались на мою жизнь на станции метро «ВДНХ». И Тихомиров в той ситуации не только помог мне выбраться из России, он еще и косвенным образом намекнул, что мой тогдашний босс Ричард Эдвардс работает на «Двенадцать».

Тихомиров – это благородный фасад организации, которая зачастую ведет себя жестоко и без всяких компромиссов, и я понятия не имею, работает ли он именно на нее. С виду, конечно, он – верный слуга Российского государства, но даже если так, что это может значить? Беспрекословное подчинение приказам Кремля или другие игры – не столь однозначные и куда более замысловатые?

Он наклоняется ко мне, сидящей на лавке.

– Ева, у нас очень мало времени. Если мы затянем разговор, у ваших друзей в машине возникнут подозрения. Во-первых, это было гениально с вашей стороны – то, как вы внедрились в «Двенадцать».

Я смотрю на него в изумлении. Неужели он и впрямь думает, будто я здесь с этой целью? Будто по-прежнему работаю на МИ-6?

– Откуда мне это известно? Давайте просто скажем, что у нас в Петербурге есть общий друг. Но нам крайне важно знать, что именно сейчас планируют «Двенадцать», поскольку если это то, что я подозреваю, последствия обернутся катастрофой, и не только для России. Поэтому, Ева, вам надо разузнать как можно больше. И доложить.

Тут холодно, как в мясном рефрижераторе, и я застегиваюсь на молнию до подбородка.

– Вы же прекрасно знаете, кто сидит в этом «Порше». Наш общий друг Ричард Эдвардс. Почему бы вам просто его не арестовать?

– Да я бы и с удовольствием, поверьте. Но не могу. Я должен позволить ему уйти. Посмотреть, к кому он нас выведет.

– А это не рискованно? В смысле…

– Видите ли, Ева, мы имеем дело с «Двенадцатью». Нам нужно накрыть всю организацию целиком, а раз так, то наша цель куда выше, чем Эдвардс. Он полезен для них, но заменим, и к тому же едва ли владеет слишком большим объемом информации.

– Понимаю. – Эти новости мне как-то не нравятся.

– Поэтому нам надо сохранять спокойствие, позволить им думать, что у них все хорошо, и ждать, когда проявятся ключевые игроки. Тогда и только тогда мы сможем сделать свой ход. А прежде нам нужно узнать, что они планируют.

– И тут в дело вступаю я?

– Именно.

– Тогда расскажите.

– Я дам вам телефонный номер, который вы должны будете запомнить, а все остальное зависит от вас. Вы – весьма находчивый человек, и я уверен – так или иначе у вас все получится. – Последние его слова повисают в воздухе. – Ну что, вы с нами? Боюсь, что решение нужно принять прямо здесь и прямо сейчас.

– Одно условие.

– Слушаю.

– Оксана Воронцова.

– А! Знаменитая Вилланель. Я полагал, мы сможем добраться и до нее.

– Не убивайте ее. Прошу, я… – Взгляд у меня беспомощный.

Он отвечает на мой взгляд, задумывается и поворачивается к двери. Потом кивает – медленно и еле заметно.

– Не могу ничего гарантировать. Надо подумать, как это будет выглядеть. Но если вы окажете мне услугу, я сделаю все возможное. Вот номер…

Он произносит его трижды. И заставляет меня трижды повторить.

– Они забрали у нас оружие, телефоны, ручки, вообще все, – рассказываю я. – Они будут следить за нами каждую секунду, поэтому не знаю, как смогу…

– Вы найдете способ. Уверен, вы сможете. – Он встает, наклоняя голову, чтобы не стукнуться о потолок фургона. – А теперь вам пора идти.

Когда я, в свою очередь, встаю, входит симпатичный молодой человек в зимнем камуфляже, и я узнаю в нем Диму, помощника Тихомирова. Они переглядываются.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Не забудьте.

Тихомиров грустно смотрит на меня и поднимает руку.

Пробираясь через слякоть к «Порше», я повторяю про себя телефонный номер.

Глава 9

Следующий день пролетает быстро. Я говорю, только если ко мне обращаются, Оксану игнорирую полностью, а мои реплики в адрес Чарли ограничиваются установками по стрельбе.

На платформе нам осталось провести две ночи, а потом – назад в Россию. Во всяком случае, я так думаю, поскольку никаких других виз в моем паспорте нет. Весь день я прокручиваю в голове способы связаться с Тихомировым. Мой единственный шанс позвонить ему – когда мы приземлимся в России и будем проходить пограничный контроль. До того момента мы будем находиться под недремлющим оком Антона, а после – такая возможность тоже едва ли представится.

Я продумываю разные сценарии. Может, какой-нибудь отвлекающий маневр, в ходе которого я отдам себя на милость офицеров таможни и службы безопасности? Например, экстренная медицинская проблема: я корчусь на полу зала прибытия, симулируя приступ гастроэнтерита. Смогу я это провернуть? Едва ли. Антона насторожит любой намек на странное или неадекватное поведение. Он будет держать нас на очень коротком поводке, и у него наверняка есть опыт решения вопросов с должностными лицами в российских аэропортах.

Может, попытаться украсть телефон? Очередь к паспортному контролю – удобное место, где можно умыкнуть мобильник из заднего кармана или сумки собрата-туриста. Мне понадобится лишь набрать номер и дождаться гудков. Тихомиров тогда поймет, что это я, установит мое местонахождение и сможет отслеживать телефон. Но если меня разоблачат, наказание будет суровым, а учитывая то, как тщательно за нами приглядывают, разоблачение – наиболее вероятный исход.

Мы возимся с ужином вот уже минут пятнадцать, как я вдруг осознаю происходящее прямо перед моими глазами. Антон во главе стола наблюдает за нами и делает записи в блокнотике на спирали.

Он пишет. Карандашом.

Потом Антон засовывает блокнот в карман брюк, а карандаш кидает на стол между коробкой с пластиковыми ложками и стеклянной банкой с чайными пакетами. Подняв глаза, он ловит мой взгляд, и мы обмениваемся натянутыми, ни к чему не обязывающими улыбками. Ни он, ни я толком так и не поняли, как вести себя друг с другом. Он как минимум дважды пытался меня убить, а я никогда не скрывала тот факт, что нахожу его отвратительным. Не вполне идеальная основа для развития отношений.

Я бросаю взгляд на карандаш. За коробкой ложек я вижу только его кончик. И в ту же секунду у меня в голове созревает полностью оформившийся план. Он ужасно рискованный – настолько, что мне с трудом удается заставить себя перейти к обдумыванию деталей, но это – мой единственный шанс. Однако – парадоксальным образом – мысли о нем приносят некоторую умиротворенность.

Глава 10

Вертолет прилетает за нами в полдень. На борту – двое полувоенного вида парней с пистолетами на поясе. Они спрыгивают с вертолета, бегло кивают Стиляге и Имбирю, прочесывают всю платформу и потом конвоируют нас на борт «Суперпумы». Когда мы, разворачиваясь, поднимаемся в воздух, мною вдруг овладевает тревога – а вдруг неспокойное море вынесет сейчас на поверхность труп Антона с раскинутыми в стороны руками, и я пристально вглядываюсь вниз. Но там ничего нет, никаких улик – лишь уменьшающиеся фигурки Стиляги и Имбиря на платформе да серые морские просторы.

В Остенде наши конвоиры не спускают с нас глаз и в ускоренном порядке проводят через проверку безопасности и паспортный контроль к взлетной полосе, где заправляется ожидающий нас «Лирджет». На взлете я беру Оксану за руку, сжимаю ее и еще долго потом не отпускаю. Как я и предполагала, мы направляемся в Москву. Гул двигателя еле заметен, но мне не до разговоров – я вся на нервах.

Перед лицом опасности мы с Оксаной – полные противоположности. Я просчитываю возможные последствия, и они ввергают меня в ужас, а Оксана реагирует на нависшую угрозу легко – со стороны практически незаметно. Пока ее тело готовится к действию, разум сохраняет полное спокойствие. Скорее всего, то же самое можно сказать и о Чарли, которые сидят, откинувшись на своем месте, жуют резинку, которую каким-то образом добыли у наших конвоиров, и старательно нас игнорируют.

– Ты в порядке? – спрашивает Оксана.

Я киваю. Столько всего нужно сказать, но я не могу.

– Ты рада, что уехала со мной из Англии?

Я касаюсь пальцем ее щеки.

– Разве у меня был выбор?

– Я знаю, что для тебя лучше, pchelka. Ты только верь мне, хорошо? Я в курсе, что была эта история с Чарли, но все равно, правда, верь мне.

– Теперь я начинаю беспокоиться. Тебе известно что-то, чего не знаю я?

– Ничего. Я просто говорю. Как бы дело ни обернулось.

– Блин, Оксана! Колись.

– Ничего такого я не знаю. Просто говорю. Верь мне. Верь в нас.

– Мне очень страшно.

– Знаю, детка.

Глава 11

За нами приходят ближе к концу дня, когда свет за окном уже начинает тускнеть. Это – Ричард, на котором нелепо смотрится российская армейская шинель, молодой парень в кожаной куртке, с холодным взглядом и автоматом через плечо и мужчина постарше в мятом пальто и с чем-то вроде шахтерской каски в руках.

Ричард приветствует нас и представляет Толю и Геннадия.

– Все готовы? – спрашивает он, и мы с Чарли киваем в ответ. С пересохшим от предчувствий ртом я иду за ними до конца коридора, где Ричард набирает код и вызывает лифт. Мы молча спускаемся в подвал – два этажа вниз от первого – и выходим в холодный мрак. Ричард нажимает на выключатель, и я вижу, что попала в пыльную, пропахшую сыростью пещеру Аладдина, полную пустых коробок, электрогенераторных блоков, стройматериалов, приставных лестниц, ржавеющих холодильников и дорожных кофров, и отчетливо слышу, как среди всей этой свалки шныряют крысы.

Вслед за Ричардом мы пробираемся через кучи рухляди и подходим к стальной двери, встроенной в центральную колонну. Он поворачивается к камере с функцией распознавания лиц и толчком открывает дверь. Впереди – железная спиральная лестница, спускающаяся во тьму. Щелчок, и перед нами загорается, помигав, непрерывный ряд неоновых ламп. Ричард с Геннадием идут впереди, мы с Чарли – за ними, а замыкает шеренгу Толя. Ледяной, пропитанный сероводородом сквозняк усиливается по мере нашего спуска, и я с благодарностью думаю о термобелье и зимней экипировке.

В конце концов мы ступаем на бетонный пол. Ричард достает из кармана фонарик, а Геннадий включает свой – на только что надетой шахтерской каске. Мы бредем за ними в темный туннель, различая в свете их фонарей покрытые каплями воды стены и железный настил, из-под которого доносится звук хлещущей воды. Здесь адский ужас и страшная вонь.

– Что это за место? – шепотом спрашиваю я.

– В народе его называют изнанкой мира, – отвечает Ричард. – Вода, чей звук ты слышишь, – это река Неглинка, отведенная под землю в восемнадцатом веке. Здесь внизу – целая сеть туннелей, канализационных труб, водостоков. В давние времена у КГБ тут были свои посты перехвата информации. Геннадий работал на одном из них. Он – один из немногих оставшихся krotov, которые знают эту сеть как свои пять пальцев.

– Тут можно так заблудиться, что тебя не найдет никто и никогда. – Луч фонаря на каске Геннадия скользит по семье сероватых, растущих из-под кирпичей грибов. – Я встречал здесь скелеты. В основном – со сталинских времен. Их можно узнать по отверстию в задней части черепа.

– Господи Иисусе!

– Иисус никогда сюда не спускался, – мрачно произносит Геннадий.

Туннель резко обрывается, и мы оказываемся в зале под сводами из выцветшего кирпича, освещенном цепью маломощных лампочек. По всей длине зала над глубоким каналом, по которому течет речка, протянуты железные мостки. Я в потрясении замечаю группу мужчин и женщин, продвигающихся в темноте вдоль стены.

– Кто это? – спрашиваю я Геннадия. Он пожимает плечами.

– Наркоманы, бывшие зэки, отшельники… Некоторые живут здесь месяцами.

В группе примерно человек двадцать. Бледные, неопределенного возраста силуэты – кто-то в потрепанном пальто, кто-то в старой форме, – они смотрят на нас с безразличием. Худощавая молодая женщина с измученным лицом изобличающе указывает на меня пальцем, кривя губы в безмолвном гневе. Вид людей, живущих в подобном месте, меня потрясает, но Чарли, похоже, это ни капли не трогает. Может, дело в том, что после Бутырки удивить чем-то уже невозможно.

Направляемые лучом от налобного фонаря Геннадия, мы идем по узкому настилу над каналом. Со сводчатого кирпичного потолка свисают сверкающие сталактиты. Время от времени с них в реку падают капли, и их звук гулко отдается в окружающей нас тишине. Так мы бредем минут десять или даже больше, и тут я вдруг обращаю внимание на отдаленный шум какого-то потока. Его громкость с каждым шагом усиливается, пока мы не доходим до его источника – водопада: через борт канала река каскадами низвергается в бассейн, расположенный метрах в пяти внизу.

– Да, тут сложный кусок, – произносит Геннадий. – Туннель – за этим водопадом.

– Я пойду первым, – говорит Ричард. – Мне уже приходилось здесь бывать.

Он вручает Геннадию свой фонарик и начинает спускаться по стальной лестнице, приделанной к вертикальной части консоли, на которой мы стоим. В любое другое время высокий чин из МИ-6 в русской шинели и галстуке, спускающийся в подземную речку, произвел бы неизгладимое впечатление, но в последние дни мне довелось увидеть столько всего жуткого и странного, что сейчас это зрелище не рождает у меня никаких эмоций. Ричард, между тем, исчезает из поля зрения.

Я перевожу взгляд на Геннадия, а он в ответ улыбается.

– Ты следующая. Это не страшно, вот увидишь.

Я начинаю спускаться в свете фонарика по холодным, мокрым ступенькам. В темноте подо мной грохочет и бурлит река. Геннадий направляет луч за водопад, и тут я замечаю проход, ширины которого как раз хватит, чтобы протиснуться. А за ним – еле заметный в дрожащем свете – новый туннель. Появляется Ричард и протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее, делаю полушаг-полупрыжок, и он рывком втаскивает меня внутрь.

– Вот блин! – задыхаюсь я.

– Все в порядке? – спрашивает Ричард.

– Более-менее.

Когда и остальные благополучно перебираются к нам, Ричард поворачивается к двери, которая преграждает дальнейший проход. Дверь защищена кодом, который Ричард набирает, заслоняя телом кнопочную панель. Дверь отворяется, и они с Геннадием жмут друг другу руки.

– Дальше дойдете без проблем, – говорит krot, поднимая руку в прощальном жесте и перебираясь обратно на ту сторону. Вскоре луч фонарика на его каске скрывается в темноте.

Его сменяет бледный свет, пробивающийся из-за приоткрытой двери. Теперь мы стоим на мостках у края огромной цилиндрической шахты. Лестничные пролеты зигзагами уходят вниз как минимум метров на сто. Ричард, не теряя времени, жестом показывает следовать за ним. Мы быстро спускаемся, этаж за этажом, глухо стуча ботинками по металлическим ступенькам. С каждым новым уровнем вид этого места делается все более зловещим. Стены со стальной арматурой покрыты шелушащейся красной антикоррозионной краской, хотя самим конструкциям на вид уже много десятков лет. Следы подошв на пыли и раздавленные окурки указывают на то, что здесь недавно кто-то проходил, и через некоторое время до нас начинает доноситься приглушенный гул снизу. Весь путь до подножья лестницы занял у нас минут десять, и в итоге мы оказываемся в некоем подобии атриума, где нас поджидает вооруженный охранник в форме с эмблемой в виде крылатого щита – то есть перед нами – офицер ГУСП, бывшего 15-го Главного управления КГБ. Моего внутреннего шпиона этот факт не может оставить равнодушным. В Лондоне мы знали, что из всех российских секретных служб ГУСП – самая секретная, но чем она, собственно, занимается, понятия не имели.

Ричард показывает пропуск, и охранник кивком разрешает пройти. Перед нами открывается автоматическая дверь, за которой вонь сероводорода неожиданно усиливается, и мы по коридору вдруг попадаем в место столь нереальное, что Чарли и я – обе застываем как вкопанные. Мы – на подземной железнодорожной платформе. Слева и справа – исчезающие в темном тоннеле пути. Прямо перед нами на облицованной кафелем стене – метровые серп и молот из бронзы и эмалированная табличка «д6-ефремова».

– Что это? – спрашиваю я у Ричарда.

– Станция Ефремова, – отвечает он. – Часть подземной сети Д-6. Официально объекта Д-6 не существует. А неофициально его начали строить еще при Сталине, чтобы связать Кремль с подземными командными постами КГБ и обеспечить возможность эвакуации Политбюро и московских генералов в случае ядерной войны. Эта работа до сих пор продолжается в условиях строжайшей секретности.

– До нас доходили слухи, – говорят Чарли, осматриваясь по сторонам. – Их слышали все. Но нам всегда казалось, что это dezinformatsiya.

Ричард улыбается.

– Ты же знаешь поговорку? Величайший трюк дьявола – убедить всех, что его нет. Это – про КГБ.

– Что теперь? – спрашиваю я Толю, который до сих пор не проронил ни слова.

Вместо ответа он кивает на Ричарда.

– Все очень просто, – говорит тот. – Ждем поезда.

Так мы и стоим – Ричард, одетый как житель пригорода, ожидающий утреннюю электричку, чтобы ехать на работу, в какой-нибудь лондонский инвестиционный банк, мы с Чарли, закутанные в черную зимнюю экипировку, словно лыжники на альпийском курорте, и Толя, похожий на мафиозного бойца.

– Если Д-6 – это секретный правительственный объект, то как вышло, что ты вместе с «Двенадцатью» получил сюда доступ?

Ричард задумчиво хмурится.

– Ева, есть вещи, которые я не вправе обсуждать. Скажем так… Все довольно сложно.

От дальнейших объяснений его спасает прибывший поезд. В составе – всего один вагон, построенный, по всей видимости, много десятилетий назад, но зато к нему прицеплены два электровоза – по одному с обеих сторон. Мы забираемся внутрь. Там – все потрепанное, но в рабочем состоянии: единственная мигающая лампочка, истертая обивка и пожелтевшие окна с полузадернутыми занавесками. Мы садимся, двери с еле слышным гидравлическим шипением закрываются, и поезд отбывает от платформы во мрак туннеля.

Толя продолжает хранить безучастное молчание.

– Запомните эту поездку, – говорит Ричард нам с Чарли. – Никто не поверит вам, если скажете, что катались в «глубокой подземке». Вас сочтут или ненормальными, или фантазерками.

Вскоре мы минуем еще одну станцию, «д6-волхонка» – успеваю заметить сквозь мутное стекло, но поезд останавливается, лишь когда мы доезжаем до «д6-центральной». Вся поездка не заняла и десяти минут. Мы покидаем поезд с сожалением – по крайней мере, в моем случае – и выходим в атриум, очень похожий на тот, что был на Ефремова, только на сей раз пустынную станцию охраняют полдюжины офицеров в форме ГУСП. В шахте со стальными стенами вместо ефремовских лестниц работает последовательный ряд эскалаторов. До верхнего уровня мы добираемся за несколько минут и попадаем в пыльный, замусоренный вестибюль с расходящимися в разные стороны коридорами.

Ричард ведет нас по самому дальнему из них, над которым висит указатель с надписью «никольская». На бетонной стене есть выключатель, но Ричард его игнорирует, предпочитая освещать дорогу бледным светом своего фонарика. Я чувствую прохладный сквозняк и слышу стук своего сердца.

Коридор абсолютно прямой. Под ногами то и дело попадаются темные лужи и битое стекло. В какой-то момент луч фонарика выхватывает пару горящих глаз, и из мрака прыскает кошка. В итоге мы доходим до глухой стены с опертой на нее алюминиевой стремянкой. Толя устанавливает лестницу, карабкается вверх и, добравшись до стальной крышки люка, отодвигает ее в сторону.

– Тут я с вами прощаюсь с пожеланиями ни пуха ни пера и удачной охоты, – говорит нам Ричард. – Толя, ты в курсе, что делать.

Толя кивает и, подтянувшись, непринужденно заныривает в темное отверстие. Чарли следуют за ним. Я лезу туда же, просовываю руки до локтей в люк и с Толиной помощью кое-как выталкиваю свое тело на холодный каменный пол, куда и валюсь, чтобы полежать хотя бы несколько секунд.

– Ты в порядке? – шепчут Чарли не без сочувствия.

– Да, спасибо.

Толя дает нам пару минут, чтобы наши глаза привыкли к темноте.

– Ладно, – в итоге произносит он, впервые открывая рот за все это время. – Сейчас опять надо лезть.

Мы карабкаемся почти в кромешной темноте – в старинной, пропахшей плесенью башне. Узенькая лестница ведет через три этажа с деревянными полами мимо высоких готических окон, в которые виден яркий свет фонарей снаружи, и оканчивается в небольшой восьмигранной комнате. В окошках стекла либо треснутые, либо вовсе отсутствуют, и через эти отверстия в комнату залетает морозный воздух вместе с веселыми криками и песнями.

Я выглядываю наружу. Метрах в шестидесяти под нами раскинулась сияющая, подсвеченная Красная площадь, где гуляют толпы, празднующие Новый год. На дальней стороне – ГУМ с башнями и башенками, весь в гирляндах из золотых лампочек, а напротив играет огнями прожекторов каток, на котором кружатся, порой наталкиваясь друг на дружку, люди на коньках под гремящую из громкоговорителей музыку. В любых других обстоятельствах этот праздничный пейзаж подействовал бы на меня опьяняюще, но сегодня он пугает. Я словно впервые вижу сцену, куда сейчас выйду играть главную роль, не зная ни строчки текста.

Теперь я понимаю, что подземная дорога Д-6 позволила нам, обойдя многочисленные уровни контроля безопасности с системами видеонаблюдения, проникнуть незамеченными внутрь самого Кремля. Я прикидываю, что сейчас мы должны находиться в одной из исторических башен на восточной стене. В твердом футляре на полу – винтовка «АХ», прицел «Найтфорс» и глушитель. Рядом – упаковка патронов «.338 Лапуа Магнум», люпольдская оптическая труба в отдельном чехле, две пары беспроводных наушников, термос и коробка с сэндвичами, плиткой шоколада и кофеином в таблетках.

Пока Чарли устанавливает винтовку, а я занимаюсь трубой, Толя подключает одну из пар наушников, произносит несколько коротких фраз и затем раздает наушники нам. Первые секунд десять мы слушаем тишину, но потом бесплотный, лишенный интонации голос присваивает нам позывные Чарли и Эхо и приказывает назваться. Потом нам велят подготовить оборудование и доложить. После этого Толя желает нам удачи и по узкой лестнице спускается на свой пост этажом ниже. В термосе я обнаруживаю горячий сладкий кофе и наливаю себе чашку.

– Чарли готовы.

– Эхо готова.

– На вашей позиции восемь окон. Встаньте спиной ко входу и выберите то, что смотрит на одиннадцать часов. Вы увидите, что в окошках под ним нет стекол. Направьте в одно из них прицел, а в другое – трубу.

– Готово.

– Готово.

– Напротив вас – музей с белыми башенками и крышами. Проведите воображаемую линию от своей позиции до гребня самой высокой крыши. Высота над препятствием – приблизительно один метр минус толщина слоя снега на крыше. Доложите по готовности.

– Готово.

– Готово.

– Продолжайте эту линию на четыреста метров, и, пройдя между высокими домами, увидите справа декоративный сквер. Пересекаете улицу, ваша линия проходит через северо-восточный угол площади с круглым фонтаном в центре. Еще сто метров, и вы – у здания с восьмью колоннами перед тремя двустворчатыми дверями. Нашли?

– Эхо нашла.

– Чарли нашли.

– Эхо, дистанция до центральной колонны?

– Семьсот тридцать и пятьдесят три сотых.

– Чарли, подтвердить.

– Подтверждаем.

– Эхо, видимость?

– Отличная.

– Боковой ветер?

– Отсутствует.

– Прекрасно. Сейчас девять минут седьмого. В семь тридцать машина с двумя целями проследует по улице с односторонним движением вдоль восточного фасада театра. Вас предупредят о приближении. Машина остановится у восточной колонны, и цели пройдут за колоннами либо к первому, либо к центральному входу. Ваша цель – русский. Повторяю, ваша цель – русский. В группе идущих будут телохранители и другие фигуры, поэтому правильная идентификация цели – задача первостепенной важности. У вас не больше пятнадцати секунд на то, чтобы идентифицировать и поразить цель. Один выстрел, один труп. Как поняли?

– Эхо – так точно.

– Чарли – так точно.

– Отлично. Оставаться на связи. Огневую позицию не покидать. Сохранять тишину и бдительность. Помните, что снизу вас могут заметить.

– Ты знаешь, что это за дом? – спрашивают Чарли. – Который с колоннами.

– Какой-то театр?

– Не какой-то, а Большой.

Становится все холоднее. Кофе мы допили, и Чарли принимают таблетку кофеина.

– Хорошо, что нам достался Стечкин.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что он ниже ростом, чем Лой. Наша цель сложнее.

– Значит, Оксане достался Лой?

– Очевидно, да.

На этом полу я постепенно перестаю чувствовать локти и колени.

– Умираю, хочу в туалет, – говорю я через некоторое время.

– Ну так сходи, – отвечают Чарли.

– Куда?

– Да куда угодно. Хоть на пол.

– Польется сквозь доски. На Толю.

– Ну тогда в коробку из-под сэндвичей.

– В ней нет места.

– Оно появится, если вынуть сэндвичи.

– Ладно. Только не смотри.

– Блин. Ева. Можно подумать, нам интересно.

Когда я заканчиваю свои дела, то обнаруживаю, что Чарли сожрали все сэндвичи и полплитки шоколада.

– Что за нафиг? – интересуюсь я, застегивая штаны.

– Профилактическая мера. Мы не хотим, чтобы в самый ответственный момент ты стала дергаться и говорить, что тебе надо посрать.

– Иди нафиг, Чарли, это просто твоя жадность. А вдруг приспичит тебе?

– Самоконтроль. У нас в России нет этой привычки немедленно удовлетворять свои желания. Доедай шоколад.

– Премного благодарна.

– Не за что. – Чарли поворачиваются ко мне с гнусной ухмылкой. – Просто тебя бесит, что мы развлеклись с твоей девушкой.

– Это все уже история, Чарли. А сейчас нам надо выполнить работу.

Голос мой спокоен, но внутренности сводит от страха. Я уже перестала даже думать о том, что вмешается Тихомиров, что процесс кто-нибудь остановит. Он уже запущен. И сейчас мне хочется только одного – сделать дело и побыстрее свалить.

Но, глядя наружу, я вижу, что задача будет не из легких. Число людей на площади растет прямо на глазах, они орут, теснятся, поют. Через час Красная площадь будет битком забита. То и дело над толпой, вычерчивая мокрую дугу, пролетает снежок, встречаемый радостным визгом и смехом. Издалека доносятся обрывки приветственных возгласов, хлопки петард и басовая пульсация последнего хита Димы Билана.

– Ты не знаешь, как мы будем отсюда выбираться? – спрашиваю я.

– Толя выведет.

– То есть как доехать до того дома, где мы останавливались, тебе известно?

– Да.

– Чарли, ну расскажи же. Какой план отхода?

– Толя все знает. В данный момент нам нужно, чтобы ты делала свою работу и отслеживала боковой ветер.

Я осторожно пододвигаюсь к правому из двух окошек без стекол, следя за тем, чтобы снизу не было видно ни меня саму, ни пар из моего рта, и осматриваю в трубу нашу линию огня. Патрон «Лапуа» полетит под снижающимся углом над крышей музея на высоте меньше полуметра от снежного покрова на ней, дальше – между двумя монументальными зданиями девятнадцатого века, пересечет две площади и декоративный сквер и найдет свою цель возле украшенного колоннами входа в Большой. В люпольдскую трубу я смотрю, как люди чуть не в полумиле от меня по очереди проходят через двери театра в вестибюль. Оптика настолько качественная, а вечерний воздух настолько морозен и чист, что я различаю выражения их лиц. Я даже могу прочесть афишу сегодняшнего спектакля. «Щелкунчик». Я отрываюсь от трубы, и все вновь становится миниатюрным, а Большой превращается в белый спичечный коробок вдалеке.

В четверть восьмого наш координатор вновь на связи.

– Цели – на маршруте, в десяти минутах от места. Эхо, Чарли, готовность номер один!

– Готовы.

Чарли заряжает винтовку – щелчок затвора почти не слышен – и устраивается, готовясь к стрельбе, а я на пару секунд перевожу трубу на покрытые снегом кусты в полукилометре от меня. Все неподвижно, ни единая веточка не шелохнется. У нас идеальные условия, полный штиль.

Я пытаюсь успокоить сердце. Вдох, считаю до четырех, выдох, считаю до четырех. Вдох… Не помогает. Сердце колотится о ребра, во рту пересохло, а от глазения в «Люпольд» уже шею ломит. Я сканирую район нанесения удара. Подход к театру уже очищен от публики. Левая и правая двери закрыты. У центральной двери ожидает делегация из трех мужчин и одной женщины.

– Уточнишь дистанцию до средней двери? – просят Чарли.

– Семьсот четырнадцать и девять десятых.

– Цели приближаются. Прибудут через две минуты.

Я чувствую, как Чарли подстраиваются к винтовке, приклад – к плечу, щека – к прикладу, глаз – к прицелу. Несмотря на наушники, мне слышно их медленное, хорошо контролируемое дыхание.

– Машина остановилась. Максимальная готовность.

Стечкин выбирается из машины первым и пару мгновений стоит рядом, пока выходит Лой. Когда они идут к театру и поднимаются по боковым ступеням, их не видно за телохранителями.

– Подожди до дверей, – говорю я Чарли. – Они остановятся для рукопожатий.

За колоннами группа передвигается быстро. Стечкин с его асимметричной ковбойской походкой и немыслимая блондинистая шевелюра Лоя то и дело мелькают в моем поле зрения. Подойдя к делегации у дверей, оба останавливаются. Профиль Стечкина виден отчетливо.

– Огонь! – негромко произношу я на удивление спокойным голосом, но Стечкин вдруг пропадает из виду. И тут мы слышим, как где-то под нами раздается частично заглушаемый нашими наушниками звук, похожий на петарду, и вслед за ним топот ног по лестнице. Я замираю, Чарли оборачиваются, и им в грудь врезается автоматная очередь. Сзади нас с оружием наготове стоят трое мужчин в полевой форме ФСБ. Из-за их спин появляется четвертая фигура, явно женская, в черной лыжной куртке и лыжной маске. Подойдя к Чарли, которые корчатся, задыхаясь, в расползающейся луже крови, она снимает маску и достает «макаров».

– Это тебе за Кристину, сука, – говорит она и выпускает единственную пулю прямо в переносицу Чарли. Потом переводит холодный взгляд от трупа на меня.

– Ева.

– Даша.

Эфэсбэшники помогают мне подняться. Меня так трясет, что я едва удерживаюсь на ногах, и, когда в переполненную людьми восьмигранную комнату входит Вадим Тихомиров, я просто стою, тупо на него уставившись.

– Мертва? – спрашивает Тихомиров Дашу, указывая на Чарли, и та кивает в ответ.

– Тогда мы в расчете, – говорит он ей.

– В расчете, – отвечает Даша, расстегивая куртку, убирая пистолет в кобуру и кидая мне бледную, натянутую улыбку. – Всем спасибо, и пока.

Тихомиров склоняет голову.

– Прощайте, госпожа Квариани.

Когда она уходит, у Тихомирова звонит телефон. Он сначала слушает, потом что-то невнятно бормочет и качает головой.

– А где Воронцова? – обращается он ко мне.

– Не знаю.

– Я считал, что мы вычислили, где будет вторая огневая точка. Там сейчас работает наша группа, но они никого не обнаружили.

Она жива, говорю я про себя. Она жива.

– Хорошая новость состоит в том, что Лой и Стечкин – в театре, целы-невредимы, – продолжает он.

– А как вы узнали, что именно они будут целями «Двенадцати»? – спрашиваю я.

– Это было очевидно. Я сразу понял, как только получил вашу записку. За которую, кстати, я очень вам благодарен. Вы проявили отвагу и ум, на большее я не мог и надеяться.

Он протягивает руку, и я – памятуя о навевающей грусть фигуре Чарли, лежащей в крови перед нами, – пожимаю ее.

– А сейчас, пока мои люди здесь все зачищают, я отвезу вас в безопасное место.

Я спускаюсь следом за ним по лестнице, проходя мимо бездыханного тела Толи. На первом этаже Тихомиров открывает мне дверь, но, нахмурившись, вновь закрывает ее.

– Давайте предположим – чисто теоретически, – что никакой второй точки не существует. Что вся эта идея с двумя снайперами с самого начала была лишь уловкой. Отвлекающим маневром, который скормили вам из-за подозрений, что вы можете оказаться подсадной уткой ФСБ. Что тогда?

Я пытаюсь собрать воедино свои рассыпающиеся от шока мысли.

– Тогда, наверное, два момента. Во-первых, ваше вмешательство доказало им их правоту – то есть я – информатор. А во-вторых…

– Продолжайте, Ева.

– Во-вторых…

Его голос становится жестче:

– Ну говорите же.

– Реальный удар сейчас произойдет где-то в другом месте, – шепотом произношу я.

– Вот именно. И такое место – только одно: там, где сейчас намеченные цели. В Большом театре.

Он берет меня за запястье, почти с силой ведет в темную арку, и через массивную, покрытую шипами дверь мы выходим на Красную площадь. Там не протолкнуться, и на нас тут же наваливаются слепящие огни, рев поп-музыки и едкий запах дыма от петард. Тихомиров тащит меня сквозь толпу, мимо дорожных заграждений к черному «Порше SUV» с эмблемой ФСБ. За рулем – помощник Дима.

– Театральная, – командует Тихомиров. – Быстрее.

Глава 12

Дима ведет машину очень агрессивно, сирена воет, но все равно дорога до Большого занимает минут десять. Входные двери закрыты, в роскошном фойе царит тишина, если не считать приглушенного полушепота работников театра, которые поначалу назойливо нас окружают, но, взглянув на удостоверение Тихомирова, почтительно расступаются. Тихомиров звонит по телефону, и через тридцать секунд по главной лестнице к нам поспешной походкой спускаются двое офицеров ФСБ в парадной форме и, отдав честь, заверяют, что все идет нормально, и что все полагающиеся меры безопасности соблюдены. Тихомирова, судя по его виду, их слова не убеждают, и он велит администраторам провести нас в зал.

Поднявшись по лестнице на один пролет, мы оказываемся в полукруглом коридоре с пронумерованными дверями.

– Здесь ложи бенуара, – объясняет администратор, открывая самую дальнюю дверь. – Эта ложа зарезервирована. Можете распоряжаться ею в течение всего спектакля.

Он вкрадчивой походкой курьера покидает ложу, а я оглядываюсь по сторонам. Ложа – крошечная, обитая алым. Над залом парит музыка Чайковского, на сцене – в самом разгаре рождественский бал с танцорами в викторианских костюмах. Это все настолько чарующе, что я на мгновение забываю, зачем я здесь.

Я вижу облегчение на лице Тихомирова. С противоположной стороны бенуара в ложе покрупнее и куда роскошнее, увешанной бархатистыми золотыми кисточками, сидят Стечкин и Лой. У Стечкина вид непроницаемый, а Лой, похоже, задремал.

– Ждите здесь, – шепчет Тихомиров.

Он возвращается через две минуты.

– Все в порядке. На входе в президентскую ложу дежурят два вооруженных офицера. Туда никому не проникнуть.

Я киваю. Я изнурена. С каким удовольствием я бы сейчас закрыла глаза и отдалась течению музыки, но в душе продолжаю гадать – как наверняка и Тихомиров: где может быть Оксана? Если мы с Чарли – лишь отвлекающий маневр, в чем же тогда состоял основной план?

Первый акт подходит к концу, занавес опускается, и в зале загорается свет. Напротив нас Стечкин встает и куда-то уводит Лоя.

– К президентской ложе примыкает частная гостиная, – говорит Тихомиров. – Там их никто не потревожит.

– Наверняка им есть о чем поболтать.

– Не то слово, – утомленно улыбается он, закатывая глаза.

Мы остаемся на своих местах. У Тихомирова одна из телефонных линий всегда свободна для связи с его офицерами, но им нечего ему доложить. Он притопывает ногой и, наконец, встает.

– Может, пройдемся?

– Конечно.

Мы выходим из ложи и начинаем пробираться по длинному узкому полукруглому коридору. Идем мы долго: здесь людно, причем некоторые из зрителей весьма немолоды. На полпути натыкаемся на администратора, который что-то говорит в телефон раздраженным тоном.

– Что-то случилось? – спрашивает Тихомиров.

– Ничего особенного. Зрительница заперлась в туалетной кабинке и вырубилась – скорее всего, пьяная.

– Где?

– Внизу, в женской уборной.

– Отведите нас туда. Быстрее.

Услужливый администратор ведет нас по лестнице в фойе, где его поджидает встревоженная женщина из персонала.

– Покажите, – говорит Тихомиров.

В уборной Тихомиров, особо не церемонясь, проталкивается сквозь очередь. По местной трансляции передают звонок и объявляют, что второй акт «Щелкунчика» начнется через пять минут. Мы добираемся до запертой кабинки, и Тихомиров, надавив широким плечом на дверь, выламывает задвижку. Внутри на полу в обмякшей позе сидит молодая женщина. С виду она не из бедных, у нее утонченные черты и модная стрижка, на лице – минимум косметики. Мы с администратором стоим позади Тихомирова, который подносит нос к ее рту и приподнимает ей веко. По трансляции объявляют, что осталось три минуты.

– Она не пьяна, и это не передоз. – Он обыскивает карманы. – Причем у нее ни сумки, ни денег, ни документов. Вы ее узнаете?

– Нет, – отвечаю я. – Впервые вижу. – И это чистая правда.

Но кое о чем я все же умолчала: черные джинсы, серый свитер и серо-черная камуфляжного цвета куртка «Монклер» на женщине – все это идентично одежде, в которой с утра ушла Оксана. Только бы дурнота и слабость, которые я сейчас испытываю, не отразились на моем лице!

Звонок оповещает, что осталась одна минута, и Тихомиров хмурится.

– Как вы тогда сказали?

– Когда?

– Десять минут назад. О Стечкине и Лое.

– Что у них… есть о чем поболтать?

– Именно. Именно! – Он вскакивает на ноги, игнорируя женщину на полу и администратора, и бежит к выходу, таща меня за собой. – Скорее, Ева! Бегом!

Мы пробиваемся сквозь толпу в золоченом фойе, взбегаем по лестнице мимо капельдинеров и продавщиц программок и влетаем в коридор с дверями в ложи. Сейчас он практически пуст, все зрители уже расселись по своим местам. В правом конце коридора у входа в президентскую гостиную и ложу стоят два объемистых офицера ФСБ. Завидев Тихомирова, они отдают ему честь.

– Никто не входил, товарищ генерал, – говорит один из них. – Ни единой души.

– Это неважно! – рявкает Тихомиров. – А кто-нибудь выходил?

– Только переводчица.

– Черт! Открывайте двери.

Мы вчетвером врываемся в гостиную. Она – ярко-алая, с шелковым потолком в форме шатра. На столе для напитков стоят открытые бутылки шампанского и виски, рядом со столом – три обитых шелком стула. Два стула пусты, на третьем сидит Валерий Стечкин. Он мертв, его шея неестественно вывернута вбок, а рот широко разинут – словно жуткая маска наигранного наслаждения. Тело американского президента установлено на четвереньки напротив российского коллеги. Шея у Лоя тоже свернута, а лицо трупа уткнулось в пах Стечкина. Несколько долгих секунд мы вчетвером смотрим, не веря глазам, на последнюю и самую великую работу художницы, некогда творившей под именем Вилланель.

– Найдите ее, – шепчет Тихомиров офицерам. – Схватите долбаную переводчицу.

Он закрывает дверь, оставляя за ней мертвых президентов, достает телефон и принимается раздавать приказы. Прибегают еще сотрудники ФСБ, и их отправляют прочесывать здание. Через несколько минут Тихомиров опускает телефон и переводит взгляд на меня.

– Ева, вам нужно уходить. Разыщите Диму. Он в машине где-то на улице. Дима отвезет вас в безопасное место. Идите сейчас же.

Я бреду, как во сне, как в ночном кошмаре. Коридор не кончится никогда, и я беззвучно ступаю по алой ковровой дорожке. Когда я выхожу в бельэтаж, оркестр играет «Вальс снежинок». У родителей была старая заезженная пластинка с «Щелкунчиком».

Но тут раздаются крики, и откуда-то со стороны партера в фойе врываются шестеро сотрудников ФСБ. Между ними, извиваясь и пинаясь, – женская фигура в черном костюме. Это Оксана, и она пытается оказывать яростное сопротивление. Она получает по голове прикладом винтовки, но не сдается – все лицо в крови, зубы оскалены, как у зверя. Ей удается, бешено извернувшись, выскользнуть из пиджака, за который держали ее двое офицеров, и рвануть к главному выходу. Выбежав на улицу, она несется вниз по ступеням к площади. Один из офицеров очень неторопливо выходит за дверь, поднимает винтовку, прицеливается и стреляет. Пули попадают Оксане в верхнюю часть спины, на белой рубашке проступают пятна крови, и она, на миг приподнявшись в воздух, обрушивается лицом вниз в мокрый снег. Из меня вылетает вопль, я хочу броситься к ней, но ноги отказываются меня нести, а чьи-то руки тянут меня назад, и все, что я вижу, – лишь темный, распускающийся цветок ее крови.

Глава 13

Через час после рассвета Дима доставляет мне на подносе еду и кофе. Он молчит, его движения быстры и бесшумны. Я узнаю двор за окном, это – комплекс на Лубянке, штаб-квартира ФСБ. Дверь в мою комнату не заперта, за ней – коридор, там – уборная и ведущая вниз лестница, но дальше уборной я не иду. Весь день я лежу на кровати, свернувшись калачиком и глядя на крыши и падающий снег. Позднее приходит человек в гражданском, делает мне укол, и я забываюсь глубоким сном. На второй день появляется женщина-врач, просит меня раздеться и проводит медосмотр. Остаток дня я вновь в оцепенении лежу на кровати, и у меня нет сил ни о чем думать. Вечером – снова укол, и я мягко проваливаюсь в забытье.

На следующее утро Дима приносит завтрак и, скрестив на груди руки, стоит в дверях, пока я ем.

– Вас ждет долгая поездка, – говорит он. – В Пермь, это полторы тысячи километров отсюда. Вы будете ехать двое суток.

– Зачем? – спрашиваю я. – И почему Пермь?

– Вам необходимо уехать из Москвы. Здесь слишком опасно, да и там вы будете в надежных руках. И потом… – Он смотрит на меня с сочувствием. – Мы подумали, вы захотите посмотреть город, где выросла Воронцова.

Ничего подобного мне в голову не приходило, но я безучастно киваю. Если я должна куда-то уехать, то почему бы и не в Пермь? Дима уносит поднос и вскоре возвращается с чемоданом и зимним пальто. В чемодане – новые, но ничем не примечательные вещи, туалетные принадлежности и пластиковая папка с документами.

Через час я сижу на пассажирском месте гражданского полноприводного автомобиля – какая-то «Лада» – рядом с офицером в штатском. Алексей – так он представился – немногословен, но от него исходит жесткий, неторопливый профессионализм. Ведя «Ладу» по узеньким, покрытым слякотью улочкам к востоку от Лубянской площади, он говорит по громкой связи с женщиной по имени Вика – сообщает ей, что уезжает на четыре дня в командировку, и просит отвести Арчи к ветеринару, если хромота не пройдет.

Через двадцать минут мы выезжаем на трассу в восточном направлении. Щелкают дворники на лобовом стекле, мимо проплывают затушеванные снегопадом пейзажи в тоскливо-серых и морозно-белых тонах.

– Музыку? – предлагает Алексей, и я включаю радио, настроенное на канал с классикой. Играет скрипичный концерт – приторный романтизм, абсолютно не моя музыка, но я чувствую, как по щекам бегут слезы. Алексей предпочитает их не замечать. – Глазунов, – бормочет он, перекладывая пачку сигарет из кармана куртки в бардачок. – В исполнении Хейфеца.

Когда отзвучала эта часть концерта, я вытираю глаза и громко сморкаюсь в платок.

– Прошу прощения.

– Не стоит. – Он бросает на меня взгляд. – Я не знаю всех деталей, но генерал Тихомиров рассказал нам, что вы совершили подвиг. Подвиг для России.

Неужели? Что еще за херню он рассказал?

– Работать под прикрытием очень трудно, – продолжает он, ускоряясь, чтобы обогнать череду медленных машин. – Это большой стресс. Мы у вас в долгу.

– Спасибо, – отвечаю я, решив, что правильнее всего этим и ограничиться.

В тепле машины меня всегда клонит в сон. Через некоторое время я закрываю глаза, и мне снится Оксана, она возникает во влажном, жарком воздухе шанхайской улицы и, не мигая, глядит на меня змеиным взглядом. Я пытаюсь дотянуться до нее, но колючие капли муссонного дождя превращаются в пули, впечатывающиеся в нашу плоть. Мы падаем в Северное море, и там, в ледяном полумраке, видим подвешенных в толще воды Чарли, Антона, Крис в бархатном пальто и голого, с посеревшими губами Асмата Дзабрати – все они наблюдают, как подводные потоки разносят нас с Оксаной в разные стороны, – вот мы уже касаемся друг друга лишь кончиками пальцев, и Оксана исчезает за пределами видимости. Я пытаюсь позвать ее, но в мой рот тут же врывается морская вода, и я просыпаюсь.

Алексей говорит, что я проспала три с лишним часа. Остановившись на заправке, мы покупаем сэндвичи, кофе и шоколад «Милка». Потом Алексей заливает в бак бензин, достает из бардачка сигареты и вручает мне заряженный «глок».

– Только пять минут, не больше, ладно?

– Конечно. А мне что-то угрожает?

– Нет-нет. Но мне приказали не оставлять вас без защиты и оружия, пока не доедем до Перми.

– Хорошо.

Я прячу «глок» в карман и иду облегчиться в грязный промерзший туалет, размышляя – как тогда, в Дашиной квартире, – не пустить ли себе пулю в лоб. Вот какое будущее меня ждет. Переезжать с места на место, не имея дома, не зная покоя, не в состоянии забыть.

Потом мы еще шесть часов едем в колонне грузовиков и легковушек. По обе стороны трассы до горизонта – бесконечные равнины, занесенные снегом, и угрюмые леса под плотно затянутым тучами небом. Время от времени мы проезжаем мимо небольших населенных пунктов.

Алексей, похоже, склонен говорить о себе не больше моего. Поэтому мы просто слушаем музыку, которой он, как выяснилось, большой знаток. Начало каждой пьесы он сопровождает кратким комментарием. Его любимый композитор – говорит Алексей – это Рахманинов, который спас ему психику в первые дни и ночи после событий в театре на Дубровке, его первой полевой операции, где погибли сто тридцать заложников.

Алексей указывает на бардачок, и там, среди мятых сигаретных пачек и запасных обойм для «глока», я нахожу треснутую коробочку, а в ней – диск с рахманиновским Первым концертом. Пока мы слушаем эту музыку, Алексей поглядывает на меня, словно желая убедиться, что она оказывает должное воздействие. А ведь, пожалуй что, и оказывает – концерт, конечно, сложноват для моего восприятия, и мне трудно следить за его темами, но сам акт его прослушивания занимает меня, вытесняя все остальное. Нет, он не гасит мое горе, но он удостоверяет его, управляет им. Отводит ему свое место.

Вечер начинается рано и приносит с собой резкий ветер, который продувает снежные просторы и гонит игольчатые шлейфы, сверкающие в лучах наших фар. На ночь мы останавливаемся в Свечинском районе, в безликом городке. Наш хостел – одноэтажный пенобетонный дом, примыкающий к автозаправке на трассе. Комнатки в нем неказистые, но Алексей говорит, что зато в здешнем круглосуточном кафе можно весьма прилично поужинать. Я пытаюсь есть, но кусок в горло не лезет. Слезы стекают по носу и капают в тарелку.

Алексей откладывает вилку, передает мне бумажную салфетку и начинает рассказывать о своей личной жизни. Он разведен, а с Викой они познакомились год назад на дне рождения у товарища по службе. Вика работает в библиотеке МГУ. Она тоже в разводе, и у нее есть помешанный на футболе сын-подросток, который, по выражению Алексея, «слишком загулялся без присмотра». Они живут неподалеку от Лубянской площади, в доме, населенном только офицерами ФСБ и их семьями. Днем, когда никого нет дома, Арчи выгуливает соседка.

Я слушаю его вполуха, признательная за то, что мне не приходится говорить самой, а после ужина отправляюсь в свою комнату, ощущая в кармане пальто тяжесть «глока». В несессере с туалетными принадлежностями я обнаруживаю упаковку снотворного и принимаю одну таблетку. Потом залезаю в постель и лежу, слушая шум грузовиков на трассе. Засыпаю я, к счастью, очень быстро.

Мы выезжаем рано утром и едем еще девять часов. Небо сегодня чище, и сквозь пелену туч порой пробивается солнце, освещая морозные поля и посеребренные льдом озера. На подъездах к Пермскому краю ландшафт начинает меняться. Мы – в самой глубине России, и когда блеск снега тускнеет, реки и леса ненадолго заливает нежно-розовое свечение.

«Азов» – крошечная однозвездочная гостиница в центре Перми, в переулке рядом с улицей Пушкина. Мы подъезжаем к ней в начале одиннадцатого, Алексей провожает меня внутрь, топает у входа, стряхивая снег с ботинок, и о чем-то перешептывается с пожилым человеком за стойкой.

Он говорит мне, что мой номер оплачен и что со мной свяжутся в ближайшие дни. Из внутреннего кармана пальто он достает бумажник с пачкой банкнот и дебетовой картой Газпромбанка. Вся моя потерянность написана, должно быть, у меня на лице, поскольку Алексей быстро, по-солдатски меня обнимает, крепко пожимает мне руку и желает держаться. Потом возвращается в «Ладу», дает задний ход и, выехав на дорогу, уезжает.

Глава 14

С тех пор минул уже год. Мир сегодня сильно изменился. Тихомиров теперь президент России, а в Европе заправляет свежая когорта лидеров националистического толка, авангард нового миропорядка, и все они отмечены печатью «Двенадцати». Мы с Оксаной живем под другими именами в спальном районе на самой окраине Петербурга. У нас тихо, окна выходят в парк, он очень мил летом и прекрасен – с налетом меланхолии – зимой. Оксана учится в университете на лингвиста. Она на несколько лет старше прочих студентов, и я подозреваю, что ее находят странноватой (в тот единственный раз, когда я встречала ее после лекций, я заметила, что двое сокурсников откровенно ее боятся, но она клянется, что у нее есть друзья). Мои дни проходят в чтении, прогулках и работе на онлайновое агентство переводов. Я надеюсь, что на следующий год начну удаленно изучать психологию. Есть много вещей, в которых мне хочется разобраться.

Оглядываясь назад, я дивлюсь искусности и дальновидности Тихомирова, когда он разыгрывал свои карты. Я часто вспоминаю, как тогда, на шоссе в Шереметьево, он сказал мне о симулякре. Чего я долго не могла понять, – зачем Тихомирову – если он заранее знал все детали готовящегося убийства в Большом (а он наверняка знал) – понадобилось создавать некую видимость, используя меня для получения той же самой информации? Почему он – если ему было известно о роли Оксаны (а ему явно было известно – ведь требовалось спланировать ее постановочную смерть) – притворился, будто клюнул на отвлекающий маневр?

И лишь когда его выбрали в президенты, все встало на свои места. Он отнюдь не собирался предотвращать убийство своего предшественника, напротив – он обеспечил его успешную реализацию. Для того и выстроил всю эту сложную игру. Узнав о планах «Двенадцати», он (весьма вероятно, через того же Ричарда Эдвардса, чья способность к измене, похоже, пределов не имеет) заключил с ними сделку. Они получат свое образцово-показательное убийство, а Тихомиров – после хоть и безуспешной, но героической попытки сорвать их планы – заменит Стечкина на посту президента. Чтобы Тихомирову после неизбежного служебного расследования простили неудачу, ему требовалось продемонстрировать, что в его распоряжении имелся лишь минимум информации. То есть мне отводилась роль не просто агента под прикрытием, но и ключевого свидетеля. Потому он и оставил Оксану в живых. Чтобы я молчала. А если спросят, придерживалась бы генеральной линии.

Могла ли я догадаться об этом раньше? Могла ли насторожиться и понять, что ни в одну профессиональную снайперскую группу никто и ни за что в жизни не включит меня – человека столь неопытного и неподходящего по складу характера? Вероятно, могла. Но я была совершенно зациклена на том, чтобы быть рядом с Оксаной, и очевидные вещи попросту прошли мимо. Впрочем, в итоге все оказалось к лучшему.

Многого я так и не знаю, и, вероятнее всего, не узнаю никогда. Как удалось «Двенадцати» найти нас с Оксаной в Петербурге? Может, выдала Даша? А если даже не она, то что за договоренности у нее были с Тихомировым? И в более широком смысле – кто вообще тут главный – Тихомиров или «Двенадцать»? Он – орудие в их руках, или же они – в его? Разумеется, фотографии гротескной «живой картины» из президентской гостиной Большого театра просочились в Интернет. Трудно придумать более эффектный способ заявить о могуществе и длине рук «Двенадцати» и предостеречь остальных мировых лидеров.

В качестве оплаты за тот вклад, который мы – сознательно или нет – внесли в приход президента к власти, а также за наше молчание и лояльность на наш с Оксаной общий счет ежемесячно поступает некоторая сумма. Она невелика, но ее вполне хватает на повседневные нужды. Деньги от агентства переводов я откладываю на путешествия. В сентябре мы летали в Париж. Остановились там в небольшой гостинице в Пятом округе, завтракали в крошечном дворике и ходили по магазинам в районе церкви Сен-Сюльпис, где Оксана заставляла меня примерять шмотки, которые нам не по карману. К тем местам, где она раньше жила, мы не приближались на пушечный выстрел.

Даша Квариани процветает. Мы как-то раз столкнулись с ней в районе университета, на Садовой, где у Даши свой ночной клуб. Потом мы однажды ходили в этот клуб. Даша угостила нас ужином в ВИП-зале, но разговор не клеился, и Оксана была раздражена. Возможно, на нас просто слишком сильно давил груз взаимных тайн.

Сейчас снова зима, и в парке за нашими окнами – голые деревья и замерзшие фонтаны. Я читаю, а Оксана рядом доделывает на лэптопе домашнее задание. Она – весьма амбициозный студент, и уверена, что сдаст эту работу на отлично. Мы уже примерно час не произносили ни слова, да нам это и не надо. Когда Оксана закончит писать, она потянется и возьмет меня за руку.

Мы много обсуждали тот вечер в Большом. Не столько события в алой гостиной, сколько произошедшее после. Пусть даже без представления у театра было не обойтись – считает Оксана, – но получилось ужасно. Холостые патроны, пакет с кровью под рубахой… Но главное – ее потряс мой вопль. В тот миг – вспоминает она – что-то внутри у нее перевернулось. «Я вдруг почувствовала то, что чувствуешь ты».

Прошлой ночью я проснулась под утро вся в слезах. В уверенности, что Оксана мертва, и что весь прошедший год был лишь сном. Она целую минуту прижимала меня к себе, нашептывала мое имя, убеждая меня, что она жива. Сама она избавлена от всех этих кошмаров, но видит, как они действуют на меня, и знает, что в такие минуты главное – довести до моего сознания, что она реальна, что она – рядом.

Сегодня утром мы ездили на метро до Невского. Там полно туристов, увлеченных шопингом. Мы пообедали в кафе «Зингер» на втором этаже Дома книги, а потом зашли в «Зару» через дорогу, где я примерила какие-то юбки и свитера, а Оксана купила себе худи. Когда мы вновь оказались на улице, небо уже тускнело, а в воздухе носились первые снежинки. Рука об руку мы дошли до набережной. Мы долго стояли там, но никто не обратил на нас никакого внимания. Просто две женщины у замерзшей Невы глядят вдаль в увядающем свете зимнего дня.

Примечания

1

Штаб-квартиры МИ-5 и МИ-6 находятся соответственно на северном и южном берегах Темзы.

Вернуться

2

Таинственная дама (фр.).

Вернуться

3

СИЗО, где сидела Вилланель и где Константин организовал инсценировку ее смерти в камере (прим. пер.).

Вернуться

4

Парижская пиццерия с веганским уклоном (прим. пер.).

Вернуться

5

В английском языке местоимение «они» используется, когда половая принадлежность человека неизвестна или когда сам человек не хочет, чтобы его относили к определенному полу (прим. пер.).

Вернуться

6

Небольшой город в графстве Оксфордшир (прим. пер.).

Вернуться

7

Автор, очевидно, намекает на Джеймса Бонда, которому Йен Флеминг дал имя «в честь» орнитолога, автора книги «Птицы Вест-Индии» (прим. пер.).

Вернуться