Действующие лица

Судья Ди сидел на открытой галерее своих покоев и наслаждался утренней прохладой. Он только что позавтракал с семьей, после чего вышел на галерею и сел в плетеное кресло возле мраморной балюстрады, чтобы выпить чашку чаю. Вскоре ему предстояло отправиться в канцелярию судебной управы, где его ждали неотложные дела. Судебная управа в Мяньюани, куда входили и служебные покои судьи, находилась на склоне горы и возвышалась над остальной частью города.

В полдень судья любил сидеть на балконе второго этажа, откуда открывался удивительный вид на несметное множество крыш простирающегося внизу города, а еще дальше — на широкую морскую гладь. Но по утрам он предпочитал галерею, которая тянулась с внутренней стороны его жилища. Только мраморная балюстрада отделяла его от густо заросшего склона, круто поднимавшегося и переходившего в горный хребет, у подножия которого и раскинулся город. Там всегда было тихо, а утром дольше всего сохранялась прохлада. За тот год, который он уже провел в должности судьи Мяньюани, утренний чай на тихой галерее вошел у него в привычку.

Откинувшись на спинку кресла, судья взирал на свежую, зеленую листву, умиротворенно прислушиваясь к бодрому щебетанию птиц и к нежному журчанию ручья, протекавшего вдоль балюстрады среди больших замшелых обломков скал.

Вдруг птицы смолкли. Среди качающихся ветвей показались два черных гиббона. С необычайной легкостью перепрыгивали они с ветки на ветку, цепляясь за них своими длинными, тонкими конечностями, и дождь осыпающихся листьев отмечал их путь. Судья с улыбкой наблюдал за ними. Его всегда очаровывала изящность движений, с которой гиббоны передвигались по деревьям. Эти пугливые животные уже настолько привыкли к неподвижной фигуре, которую каждое утро видели на галерее, что иногда кто-нибудь из них даже свешивался с ветки, чтобы ловко схватить банан, брошенный ему судьей.

В листве снова зашелестело, и появился третий гиббон. Он двигался медленнее других, потому что, помимо ног, цеплялся за ветки только одной рукой; правая же у него была прижата к груди. Он присел на ветку прямо над головой судьи Ди и, помахивая свободной левой рукой, чтобы сохранять равновесие, с любопытством посматривал на него. И тут судья увидел, что он что-то сжимает в руке. Это был золотой перстень с большим зеленым камнем, который поблескивал в лучах солнца. Конечно же, обезьяна его где-то похитила. Нужно было как можно скорее отобрать его, потому что гиббоны очень быстро утрачивают интерес к добытым ими предметам, особенно когда обнаруживают, что добыча несъедобна. Если сейчас позволить гиббону исчезнуть, то этот перстень будет выброшен где-нибудь в лесу, и уже никогда не вернется к хозяину.

К сожалению, у судьи не было под рукой ни фруктов, ни сладостей. Он быстро достал из рукава коробку с кресалом и разложил ее содержимое на столе, затем принялся внимательно осматривать и нюхать каждый предмет. Это произвело нужный эффект — судья заметил, что гиббон не спускает с него глаз. Он выронил перстень в ручей и соскользнул на ветку пониже. Потом повис на длинных руках и стал пристально следить за каждым движением судьи большими карими глазами. Теперь судье было отчетливо видно, что это взрослая обезьяна, покрытая длинной, отливающей черным шерстью. Кое-где в шерсти торчали застрявшие соломинки.

— Если придешь сюда завтра, получишь вкусный банан! — пообещал судья Ди, убирая коробку с кресалом обратно в рукав.

Гиббон понял, что представление окончено, дружелюбно прокричал свое «вук-вук», скользнул куда-то вверх и исчез в листве.

Судья поднялся, перешагнул через балюстраду и всмотрелся в песчаное дно прозрачного ручья. Сверкающий перстень заметить было нетрудно. Он перескочил на торчащий из воды камень, сдвинул шапочку на затылок и вытащил из волос длинную шпильку. Вытянул руку, и концом шпильки ему удалось подцепить кольцо. Тогда судья выпрямился, перепрыгнул обратно на берег и вернулся за балюстраду.

За чайным столиком Ди внимательно осмотрел перстень. Судя по размерам, он должен был принадлежать какому-то мужчине. Несомненно, это было старинное украшение: два переплетающихся дракона из чистого золота служили оправой огромному изумруду самого высшего качества. Владелец наверняка будет счастлив вернуть такой ценный перстень и немедленно объявится, как только на утреннем судебном заседании будет официально объявлено о его обнаружении. Судья уже собирался спрятать перстень в рукав, как его внимание привлекли несколько ржаво-коричневых пятнышек на внутренней стороне оправы. Он даже потрогал их кончиком указательного пальца. И тут же нахмурил брови. Эти пятна не смылись водой и очень напоминали капельки засохшей крови.

Судья налил себе еще чашку чаю. Гиббон должен был найти кольцо где-то поблизости, поскольку даже самый интересный и яркий предмет, если только он не съедобен, не мог привлечь к себе его внимание больше, чем на несколько минут. Значит, обезьяна обнаружила это украшение где-то неподалеку в лесу. Не вставая с кресла, судья полуобернулся и хлопнул в ладоши. Как только, шаркая ногами, на галерее появился старый управляющий, судья спросил его:

— Там в лесу, выше на склоне, кто-нибудь живет?

— Насколько мне известно, там нет ни одного дома, ваша честь. Склон этот слишком крутой да вдобавок густо зарос лесом. А вот на самом горном хребте, как вы знаете, находится несколько прекрасных особняков. Их овевает приятный, прохладный ветерок со стороны гор. Там стоит великолепный летний дом ювелира Су, а ростовщик Лэн и аптекарь Ван живут там круглый год.

— Ван? Не он ли хозяин большой аптеки у рынка, что напротив храма Конфуция?

— Он самый, ваша честь. Он богат, но, похоже, в последнее время дела его идут не слишком хорошо. У Вана много забот. Дело в том, что его единственный сын несколько недоразвит. Ему уже двадцать лет, а он до сих пор не умеет читать и писать. Что из него выйдет… — Управляющий сочувственно покачал седой головой.

Последние слова судья Ди пропустил мимо ушей. Гиббон не мог принести перстень из какого-то особняка на вершине горы. Эти пугливые животные никогда не решатся рыскать среди людских строений. И даже если предположить, что обезьяна нашла этот перстень где-нибудь в углу большого сада, прежде чем спуститься сквозь лесные заросли, она бы его уже давно выбросила. Следовательно, она обнаружила кольцо где-то совсем поблизости.

Судья отпустил управляющего. Он еще раз осмотрел кольцо, после чего спрятал его себе в рукав и по боковому коридору направился в большой, мощеный внутренний двор, в центре судебной управы. Там было еще довольно прохладно, поскольку высокие здания защищали двор от лучей утреннего солнца. Одним из них была двухэтажная постройка с воротами, по одну сторону от которых находились караульное помещение и канцелярия, а по другую — зал для судебных заседаний. На первом этаже размещались оружейный зал и архив с широкой террасой, слева — небольшие казармы для стражников и судебных охранников, за ними — тюрьма. Жилые помещения справа предназначались для судебных чиновников, писцов и прочего административного персонала. Посреди двора начальник судебной охраны как раз выстроил своих подчиненных в две шеренги, чтобы проверить их обмундирование. Увидев во дворе судью, все вытянулись по струнке. Ди кивнул начальнику стражи и спросил:

— Есть в лесу на склоне этой горы какой-нибудь дом или что-то в этом роде?

— Нет, ваша честь, никаких домов там нет. Есть только хижина дровосека, но и она уже более года пустует. — Потом начальник стражи с важным видом добавил: — Поскольку в окрестностях часто шатаются банды каких-то бродяг, я регулярно ее проверяю.

— Что значит регулярно?

— Ну, скажем, раз в пять-шесть недель, ваша честь, если…

— Я бы не назвал это регулярными проверками, — резко оборвал его судья. — А где находится хижина?

— Примерно в четверти часа пути отсюда, ваша честь, возле тропы, по которой можно добраться до самого верха. Хижина стоит на поляне, приблизительно на полдороге.

Судья прикинул, что перстень вполне мог быть найден именно там.

— Прикажи позвать Дао Ганя! — велел он начальнику стражи.

Начальник властно кивнул одному из стражников — тот сразу помчался в канцелярию и вернулся вместе с немолодым худощавым человеком в поношенном коричневом платье с черной каймой, на голове у которого была высокая шапка из черного шелка. Вытянутое, меланхоличное лицо украшали свисающие усы, похожие на паклю. Из бородавки на левой щеке торчали три тонких волоска. Когда Дао Гань поздоровался с судьей, тот отвел его подальше ото всех и показал перстень. Он рассказал Дао Ганю, каким образом попала к нему эта драгоценность, и добавил:

— Видишь на кольце капли засохшей крови? А это значит, что его владелец поранил палец о колючку или что-то в этом роде, когда пробирался через лесные заросли, после чего снял кольцо и отложил в сторону, чтобы вымыть руки в ручье. Должно быть, в этот момент обезьяна и схватила перстень. Но, разумеется, могут быть и другие объяснения. Во всяком случае, я хотел бы пойти и осмотреть это место, и хорошо бы управиться до утреннего заседания суда. Возможно, нам удастся даже встретить владельца и вернуть ему кольцо. С утренней почтой поступили какие-нибудь важные сообщения?

Дао Гань хмуро ответил:

— Только одно короткое известие из Цзян-бэя, ваша честь, от советника Хуна. Он сообщает, что Ма Жуну и Цзяо Таю пока не удалось напасть ни на какой след.

Судья Ди озабоченно покачал головой. Его советник Хун вместе с двумя помощниками судьи — Ма Жуном и Цзяо Таем — уже два дня находились в соседнем округе Цзянбэй. Ди направил их туда по просьбе судьи этого округа, который настойчиво просил помочь ему в решении одного сложного дела, связанного с контрабандой. Ди не нравилось, что расследование пока не принесло результатов, поскольку в канцелярии было много срочной работы и он остро нуждался в помощи этих трех подчиненных.

Судья кивнул начальнику стражи и сказал:

— Сейчас мы отправляемся к хижине дровосека. Захвати с собой двух стражников. Будешь показывать нам дорогу.

Начальник стражи провел судью Ди и Дао Ганя к задней калитке, откуда начиналась грунтовая дорожка. За ними следовали двое стражников, счастливые, что смогут отдохнуть от служебных дел. Вскоре начальник стражи свернул на боковую тропу, которая вилась вверх среди высоких деревьев.

Тропа зигзагообразно виляла, но тем не менее это не слишком облегчало подъем. Через четверть часа начальник стражи остановился и указал рукой вверх.

— Хижина вон там, ваша честь, — сказал он.

И уже через несколько шагов они оказались на открытой поляне, окруженной старыми дубами и густыми зарослями кустарников. На другом краю поляны стояла небольшая постройка из грубо обтесанных бревен и с тростниковой крышей, поросшей зеленым мхом. Дверь была закрыта, а единственное окно прикрывали некрашеные деревянные ставни. Перед дверями стояла примитивная колода для рубки дров, рядом лежала охапка соломы. Вокруг не было ни души, и хижина казалась заброшенной.

Через высокие заросли травы судья направился к ней и распахнул дверь. В полумраке он различил очертания деревянного стола, двух стульев и бамбуковых нар. На полу перед ними лежал распростертый мужчина в поношенной куртке и залатанных синих штанах. Нижняя челюсть у него отвисла, а остекленевшие глаза были широко раскрыты.

Судья быстро обернулся и приказал начальнику стражи:

— Отвори окно!

Затем он подозвал Дао Ганя, и они вместе склонились над трупом. Это был человек средних лет с правильными чертами широкого лица. У него были седые усы и короткая, ухоженная бородка клинышком. В седых волосах на голове обильно запеклась кровь. Правая рука его была прижата к груди, левая же — беспомощно лежала вдоль тела. Судья Ди попробовал приподнять руку, но она уже совершенно окоченела.

— Должно быть, смерть наступила вчера вечером, — негромко сказал судья.

— А что это у него с левой рукой, ваша честь? — спросил Дао Гань, тоже невольно перейдя на шепот.

На руке недоставало четырех пальцев. Только большой палец был невредим, на месте остальных виднелись лишь окровавленные обрубки.

Судья осмотрел искалеченную руку.

— Видишь белую полоску на указательном пальце возле самого основания? Раньше там было кольцо. Посмотри, эта полоска изгибается, как сплетающиеся драконы! Да, нам удалось обнаружить владельца перстня. — Судья выпрямился и приказал начальнику стражи: — Вели своим людям вынести труп наружу.

После того как стражники вынесли тело, судья с Дао Ганем внимательно осмотрели хижину. Пол, стол и оба стула из не струганого дерева были покрыты слоем пыли, но бамбуковые нары тщательно вытерты. Следов крови нигде не было. Указывая на следы ног на полу, Дао Гань сказал:

— Люди были здесь вчера вечером, но их следы настолько размазаны, что по ним трудно что-либо определить.

— Да, трудно, — согласился судья. — Но все же несколько следов можно различить.

Вот этот маленький с острым носком, пожалуй, принадлежит женщине. А вот этот след — явно какому-то необычайно крупному мужчине. Не похоже, чтобы тело тащили по полу, — значит, его внесли на руках. Потом кто-то тщательно вытер нары, но вместо того, чтобы положить тело на них, его почему-то оставили на полу. Странное дело! Ну что же, пойдем еще раз взглянем на труп.

Когда они вышли из хижины, судья указал на солому и сказал:

— У гиббона застряло в шерсти несколько соломинок. Когда убийца в темноте нес тело в хижину, перстень, очевидно, соскользнул с отрубленного пальца и упал в солому. Поутру тут оказался гиббон и своим зорким глазом сразу заметил блеск камня. Да, все более или менее сходится. На то, чтобы подняться сюда по тропе, у нас ушло около четверти часа, но по прямой до подножия горы и галереи моего дома совсем близко. Передвигаясь по ветвям деревьев, гиббон мог спуститься за несколько минут.

Выслушав судью, Дао Гань наклонился над колодой.

— Я не вижу на ней следов крови. И четырех отрубленных пальцев нигде нет.

— Вероятно, убийство произошло не здесь, — сказал судья Ди, — а уже потом труп перенесли в это укромное место.

— В таком случае убийца должен быть очень сильным, ваша честь. Поднять труп в гору — задача не из легких. Впрочем, может быть, кто-то ему помогал.

— Осмотри его одежду.

Пока Дао Гань обыскивал куртку и пояс убитого, судья рассматривал рану на голове. Скорее всего, удар был нанесен в затылок маленьким, но тяжелым предметом, возможно железным молотком.

Затем судья осмотрел правую, необезображенную руку. Кожа на пальцах была грубой, хотя ногти аккуратно подстрижены и ухожены. Такими бывают руки человека, который много времени проводит на открытом воздухе и занимается физическим трудом, но, несмотря на бедное одеяние, он явно не является простым ремесленником или крестьянином.

— У него при себе абсолютно ничего нет! — воскликнул Дао Гань. — Даже носового платка. Очевидно, убийца забрал все, что позволило бы установить личность жертвы.

— Во всяком случае, у нас есть его перстень, — сказал судья Ди. — Убийца, несомненно, хотел забрать и его, но кольцо неожиданно соскочило с отрубленного пальца, и убийца не знал, где именно это произошло. Возможно, он пытался отыскать его при свете фонаря, но не нашел.

Он повернулся к начальнику стражи, который от скуки пожевывал зубочистку, и спросил:

— Ты когда-нибудь видел этого человека?

Начальник стражи тотчас подобрался и четко ответил:

— Никак нет, ваша честь. — Он вопросительно взглянул на двух своих подчиненных. Они тоже отрицательно покачали головами, и тогда он заключил: — Наверное, какой-нибудь бродяга, ваша честь.

— Прикажи своим людям изготовить из ветвей носилки и доставить труп в судебную управу. Пусть все служащие на него посмотрят — может быть, кто-то знает этого человека. Потом прикажи судебному врачу провести освидетельствование, после чего отправляйся в аптеку господина Вана и попроси его зайти ко мне.

Спускаясь по тропе, Дао Гань с явным любопытством спросил у судьи:

— А вы полагаете, ваша честь, что аптекарь Ван как-то причастен к этому делу?

— Нет, я так не думаю. Но не следует забывать, что труп могли принести вниз с вершины горы. Поэтому я и хочу спросить Вана, не появлялись ли вчера вечером поблизости от его дома какие-нибудь нищие или бродяги. Также я собираюсь спросить у него, кто еще живет на горном хребте, помимо него и ростовщика Лэна. Помоги мне, я зацепился за колючку! — После того как Дао Гань осторожно освободил платье судьи от острого шипа, тот продолжил:

— Ты заметил, что лицо убитого не вполне соответствует его простому одеянию? Он не похож на простолюдина. Мне кажется, что он занимался скорее умственной работой, при этом предпочитал много времени проводить на свежем воздухе. А то, что он был человеком состоятельным, видно по дорогому перстню.

Все время, пока они спускались, Дао Гань хранил молчание и, только когда свернули на грунтовую дорожку, заметил:

— Я думаю, дорогой перстень не может служить бесспорным свидетельством того, что он был человеком состоятельным, ваша честь. Бродяги нередко бывают очень суеверны и потому носят при себе какой-то украденный предмет, потому что считают, что он приносит им удачу. Они никогда не расстанутся с таким талисманом, даже если им очень нужны деньги. Кроме того, среди них порой встречаются обнищавшие представители знатных семей, так что убитый вполне мог быть из их числа, а перстень просто сохранился у него с лучших времен.

— Да, твои соображения не лишены оснований, — признал судья Ди. — А сейчас давай-ка проверь, нет ли еще каких-нибудь срочных дел, которыми нам предстоит заняться на утреннем заседании. И сразу же приходи ко мне в рабочий кабинет. Я тем временем пойду переоденусь: совсем промок от пота.

Кабинет судьи Ди находился сразу за большим залом, который служил для проведения судебных заседаний. Всю заднюю стену этой небольшой комнаты занимали деревянные полки, заваленные служебными бумагами и коробками из свиной кожи, покрытые черным лаком.

Судья Ди сидел в кресле за длинным письменным столом и бегло просматривал пачку бумаг, доставленных ему из канцелярии Дао Ганем.

— Несколько рядовых дел, — заметил судья. — Поэтому, я полагаю, утреннее заседание не должно отнять у нас слишком много времени. — Он отхлебнул чай, который подал ему Дао Гань, и сказал: — Садись, у меня есть еще полчаса, после чего мне нужно будет переодеться для официального заседания. Скажи мне, что, по твоему мнению, могут означать эти четыре отрубленных пальца?

Дао Гань опустошил свою чашку и заерзал на деревянном табурете.

— Вначале я решил, что этот человек, возможно, ввязался в драку и схватился рукой за нож или меч противника. Но тогда бы пальцы не были отрезаны так ровно, вместе с костями. Нет, ему намеренно их отрубили.

— Почему ты в этом уверен?

— Как известно вашей чести, банды бродяг нередко организованы по принципу тайных братств, хотя это и запрещено законом. Каждый вновь принятый член подобного братства должен дать главарю присягу на верность, и в доказательство того, что он относится к этому со всей серьезностью и является мужественным человеком, он должен отрубить себе кончик мизинца на левой руке. Это является в преступном мире неким доказательством принадлежности к тайному братству. Если допустить, что это убийство явилось результатом сведения внутренних счетов между членами банды, то тогда убийцы отрубили ему четыре пальца, чтобы таким образом замаскировать отсутствие кончика мизинца, а следовательно — и причин этого преступления.

— Очень убедительная теория! — одобрительно воскликнул судья. — Хотя, естественно, не следует упускать из виду возможность, что, прежде чем убить, его могли пытать, чтобы добиться каких-то сведений. Но…

Тут отворилась дверь, и вошел судебный врач. Почтительно поздоровавшись с судьей, он положил на стол письменное заключение и сказал:

— Это мой отчет, ваша честь. Здесь есть все, разумеется, за исключением имени. Убитому было около пятидесяти, и он пребывал в добром здравии. Я не обнаружил никаких телесных недостатков, никаких шрамов, родинок или прочих отличительных признаков. Он был убит ударом в затылок, очевидно, небольшим, но тяжелым молотком. Рана в черепе имеет достаточно четкие очертания, а глубина ее около одного цуня[1]. Четыре пальца на левой руке отрублены одним ударом незадолго до или сразу после смерти. Судя по одеревенению трупа, смерть наступила вчера вечером.

Врач посмотрел на судью и с некоторой неуверенностью в голосе продолжал:

— Мне не вполне ясно, что произошло с этими четырьмя пальцами, ваша честь. Я тщательно осмотрел культи и пришел к выводу, что кости не раздроблены, а вместе с мясом срезаны очень ровно. Очевидно, руку положили на плаху или стол, а потом все четыре пальца одновременно отсекли каким-то невероятно острым инструментом. Это не мог быть топор или меч, потому что в таком случае срез не был бы столь ровным и гладким. Собственно говоря, я даже не знаю, что предположить.

Судья Ди молча просматривал заключение. Потом он поднял взгляд и спросил:

— А как выглядели его ступни?

— Типичные ноги бродяги, ваша честь. Мозолистые, сбитые ноги человека, который ежедневно много ходил и зачастую босиком.

— Ты когда-нибудь раньше его видел?

— Нет, ваша честь. Я также присутствовал, когда все служащие приходили для опознания трупа, но его так никто и не узнал.

— Хорошо, можешь идти.

В дверях судебный врач едва не столкнулся с начальником стражи. Тот пробурчал что-то о людях, которые вечно спешат, потом почтительно объявил:

— Господин Ван прибыл, ваша честь.

— Пусть войдет! — Обратившись к Дао Ганю, судья сказал: — Удачно получается, что я смогу поговорить с ним еще до начала судебного заседания.

Аптекарь был маленьким, щуплым человеком, облаченным в изящное платье из черного шелка и в высокой черной шапочке на седеющей голове. У него было бледное, несколько напряженное лицо, с торчащими усами и маленькой бородкой. После того как он отвесил первый поклон, судья бодро обратился к нему:

— Присаживайтесь, господин Ван! Очень жаль, что пришлось оторвать вас от дел, но мне нужно задать вам несколько вопросов. Разумеется, в течение дня вы находитесь в своей лавке у большого рынка, но по вечерам вы всегда отправляетесь в свой дом на горе, не так ли?

— Конечно, ваша честь, — неторопливо ответил Ван. — В это время года там несравненно прохладней, чем в городе.

— Совершенно верно. Мне стало известно, что вчера вечером какие-то бродяги устроили в тех местах ссору. Вы что-нибудь такое заметили?

— Нет, вчера вечером все было тихо, ваша честь. Частенько бывает, что поздним вечером в окрестностях слоняются всякие подозрительные типы, преимущественно это бродяги, которые ночь проводят в лесу. По вечерам они опасаются входить в город, чтобы не попасться ночным патрулям. Присутствие подобного сброда — единственный недостаток жизни на горе. Впрочем, все дома, включая и мой, окружены высокими заборами, так что опасаться нападений разбойников нам не приходится. Только иногда мы слышим, как эти бандиты ссорятся на дороге или в лесу. Но вчера вечером я ничего такого не слышал, хотя все время был дома. Конечно, можете еще спросить моего соседа, ростовщика Лэна. Правда, нельзя сказать, что он ведет… э-э… размеренный образ жизни, и иногда приходит только далеко за полночь.

— Ясно, — сказал судья Ди. — Кажется, ювелир Су также живет по соседству с вами?

— Да, ваша честь. Его дом третий в нашем ряду. Сейчас Су живет там, но в холодное время года остается только управляющий. Лэн живет в доме номер один, далее следуют дома мой и Су, а за ними находятся дома, в которых хозяева бывают только в течение нескольких недель в году. Они принадлежат богатым столичным купцам, которые проводят там свой отпуск.

— Премного вам благодарен, господин Ван. Сейчас начальник стражи проводит вас, чтобы вы могли взглянуть на труп убитого бродяги. Мне хотелось бы знать, не встречали ли вы этого человека раньше.

Когда начальник стражи с Ваном покинули комнату, Дао Гань заметил:

— Его с таким же успехом могли убить и в городе. В каком-нибудь кабаке или притоне.

— Это мне кажется маловероятным, потому что убийцы никогда не осмелились бы нести труп наверх мимо судебной управы. Они бы скорей закопали его где-нибудь на заднем дворе. — Он достал из рукава перстень и протянул его Дао Ганю: — Отправляйся с ним в город и обойди все ростовщические конторы. Существует вероятность, что, срочно нуждаясь в деньгах, этот человек когда-то закладывал кольцо. И при случае поинтересуйся, не видели ли они в последнее время какой-нибудь шайки бродяг.

После того как Дао Гань ушел, судья Ди со вздохом придвинул лежавшую в углу стола папку с бумагами. Здесь содержалась вся информация по делу о контрабанде на границе его округа. Три дня тому назад военная пограничная охрана соседнего округа Цзянбэй заметила четырех человек, которые намеревались переправить два ящика с товарами через реку, разделяющую Мяньюань и Цзянбэй. Контрабандистам удалось скрыться в лесу, однако груз им пришлось бросить. Судья округа приказал вскрыть ящики и обнаружил, что они доверху набиты маленькими пакетиками с золотым и серебряным ломом, коробочками с женьшенем — невероятно дорогим лекарственным корнем из Кореи — и прочими ценными товарами, подлежащими обложению пошлиной на границах любого округа.

Поскольку контрабандные товары были захвачены в Цзянбэе, это дело подпадало под компетенцию судьи данного округа. Но у него не хватало людей, и он обратился за помощью к коллеге из соседнего округа — судье Ди. Тот охотно согласился, хотя бы уже потому, что у контрабандистов были, очевидно, сообщники и в его собственном округе. Он сразу же направил к границе своего доверенного советника Хуна и двух лучших помощников — Ма Жуна и Цзяо Тая. Опорным пунктом они избрали военный наблюдательный пост на мосту через пограничную реку.

Судья Ди склонился над приложенной к делу картой именно этого участка. Вместе с пограничной охраной Ма Жун и Цзяо Тай прочесали лес и опросили крестьян, живущих по берегам реки, но им не удалось напасть на след контрабандистов. Дело было неприятным, потому что власти всегда особенно бурно негодовали, если нарушались таможенные правила.

Правитель провинции, которому были непосредственно подчинены судья Ди и его коллега из округа Цзянбэй, направил последнему лично подписанное послание, в котором выразил уверенность, что в самом скором времени ему станет известно об аресте контрабандистов. Судья уже сам намеревался отправиться в Цзянбэй, но из-за этого загадочного убийства пока что не мог себе этого позволить. Он покачал головой и налил себе еще чашку чаю.

Раздался стук в дверь, и вошел начальник стражи.

— Мы показали господину Вану труп, ваша честь, он сказал, что не припоминает, чтобы когда-то встречал этого человека среди бродяг, околачивающихся поблизости от его дома.

Раздались три гулких удара в гонг. Это был сигнал того, что скоро открывается судебное заседание.

— Отправляйся со своими людьми в зал для заседаний! — приказал ему судья. — И пришли сюда старшего чиновника канцелярии, чтобы он помог мне облачиться в официальное платье.

К тому времени как Дао Гань добрался до большого рынка перед храмом Конфуция, он вспотел и устал, поэтому пребывал в дурном настроении. В Старом городе было жарко и душно, за рыбными рядами он обошел не менее девяти ростовщических контор, а также несколько ювелирных лавок и пару трактиров, но безрезультатно. Никто там никогда не видел золотого кольца с изумрудом, и ни до кого не доходило слухов, что в городе появились какие-то новые бродяги.

Дао Гань подошел к уличным торговцам, которые развернули свои лотки прямо у подножия каменной лестницы, ведущей к выкрашенным в огненно-алый цвет воротам храма, и присел на табурет возле торговца пирожками. Он заплатил два медяка и принялся рыться в лохани, выбирая два самых больших пирожка.

— Другим тоже не мешало бы чего-нибудь оставить! — ядовито заметил хозяин.

— Под другими ты, очевидно, имеешь в виду этих мерзких мух! — парировал Дао Гань.

Жуя пирожки, он с любопытством рассматривал покрытый золотым лаком фасад аптеки Вана напротив. Большое каменное здание по соседству выглядело значительно скромнее. Только над окнами с толстыми решетками виднелась красная надпись: «Ростовщическая контора Лэна».

— В такое роскошное место бродяги не ходят, — пробурчал Дао Гань себе под нос. — Но раз уж я все равно оказался здесь, можно и сюда тоже заглянуть. В конце концов, ведь у Лэна тоже есть дом на горе.

С десяток одетых с иголочки клиентов стояло у высокого прилавка, который тянулся через все помещение. Над прилавком была железная решетка, а в ней — несколько окошек, через которые служащие конторы обслуживали клиентов. В дальнем конце комнаты стоял массивный письменный стол, заваленный кипами бумаг, также на нем находились разнообразные весы для взвешивания золота и серебра. За столом сидел тучный мужчина с унылой, толстой физиономией и усердно что-то подсчитывал на огромных счетах. Одет он был в серое платье с черной окантовкой и в шапочку из тонкого черного шелка. Это явно и был сам хозяин — господин Лэн.

Дао Гань достал из рукава неизменно вызывающую почтение визитную карточку. На ней крупными иероглифами было написано: «Дао Гань. Скупка и продажа серебра и золота», а в углу стояло название известной дорогими ювелирными лавками улицы в столице. Это была одна из многочисленных поддельных визитных карточек, оставшихся у Дао Ганя еще с тех времен, когда он был профессиональным мошенником. Даже поступив на службу к судье Ди, он не решился расстаться со своей великолепной коллекцией. Приказчик отнес визитную карточку хозяину, тот сразу поднялся и подошел к окошку.

— Чем могу вам служить, господин Гань? — с приветливой улыбкой спросил он.

— Видите ли, я зашел сюда только для того, чтобы получить ваш совет. Дело в том, что мне предложили перстень, довольно ценный, но мне сдается, что он краденый. Поэтому я хотел бы вначале показать его вам. Возможно, вы его видели когда-то раньше.

С этими словами он достал из рукава перстень и выложил его на прилавок. Лицо Лэна потемнело.

— Нет, я никогда его не видел, — коротко ответил он, а на худого косоглазого приказчика, который пытался заглянуть ему через плечо, рявкнул: — Тебе что, нечем заняться? — Потом, обращаясь к Дао Ганю, добавил: — Мне очень жаль, но ничем не могу вам помочь, господин Гань.

На этом он развернулся и вперевалочку направился к письменному столу. Косоглазый приказчик, которого он только что обругал, остался стоять у окошка и показал подбородком в сторону выхода. Дао Гань машинально кивнул и вышел из помещения.

У входа в аптеку Вана имелась скамья из красного мрамора, украшенная изящной резьбой. Дао Гань сел на нее и вытянул ноги, с интересом наблюдая за тем, что делается в аптеке. Один из работников крутил пилюли меж двух деревянных дощечек, другой на металлической пластине, к которой был подвешен нож, нарезал сушеные коренья, а третий толок в медной ступке сушеных сколопендр: считалось, что полученный из них порошок улучшает кровообращение. Из аптеки доносился приятно щекочущий аромат лечебных трав и мазей. Наконец появился косоглазый приказчик из ростовщической конторы. Он подошел к Дао Ганю, сел рядом и с самодовольной улыбкой сказал:

— Этот жирный хам, мой хозяин, не понял, кто вы, но я-то другое дело, господин. У меня хорошая зрительная память, и я точно видел вас в зале суда. Мой хозяин вам все наврал. Он сразу же узнал перстень. Он даже держал его в руках, в этой самой нашей конторе.

— Что ты, — сказал Дао Гань, — наверно, он просто забыл.

— Он ничего не забывает! Два дня назад этот перстень принесла нам чертовски смазливая девчонка. Я уже собирался ею заняться, но тут, как голодный гусь, приковылял мой хозяин и отстранил меня. Надо вам сказать, что этот распутник не пропустит ни одну бабенку. Я не спускал с них глаз, но мне так и не удалось уловить, о чем они там болтали. А закончилось тем, что девушка забрала перстень.

— А что это была за девушка?

— Обычная девчонка. В синих штанах и залатанной куртке. Куртку она как следует запахнуть не потрудилась, поэтому все было видно, а там, заверяю вас, было на что посмотреть! Пожалуй, она похожа на служанку. Когда я разбогатею, я тоже заведу себе такую служанку! Впрочем, я вам собирался рассказать совсем о другом, о том, что мой хозяин — подлый мошенник. И обманывает он не только своих клиентов, но и власти, скрывая свои доходы, как только может. И при этом мы должны на него работать за нищенские подачки! Нам ничего не перепадает, потому что он и его сын — надутый двадцатипятилетний болван — целый день не спускают глаз с наших пальцев. — Он вздохнул, искоса взглянул на Дао Ганя и деловым тоном продолжал: — Если бы вы согласились платить мне по тридцать медяков в день, то через пару недель я бы представил вам подробный отчет о том, как мой хозяин жулит с уплатой налогов. А за ту информацию, которую я вам сейчас сообщил, меня устроит двадцать пять медных монет.

Дао Гань расхохотался.

— Ну ты и чудак! Вначале ты забываешь уведомить нас, что твой хозяин укрывается от налогов, а потом еще просишь за это вознаграждения. Пройдет еще немного времени, малыш, и ты сам станешь таким же жирным хамом с большими счетами в руках. — И уже строго добавил: — Если ты мне понадобишься, я за тобой пришлю. До встречи!

Разочарованный приказчик удалился. Дао Гань еще некоторое время посидел на скамье, потом снова вошел в ростовщическую контору. Он громко постучал костяшками по прилавку и кивком подозвал Лэна. Потом показал ему служебное удостоверение с красной судебной печатью и коротко сказал:

— А сейчас вы отправитесь со мной, господин Лэн. Его превосходительство судья желает с вами побеседовать. Нет, переодеваться не нужно, это серое платье очень вам к лицу. Идемте, нам надо торопиться.

Когда они с ошеломленным ростовщиком вышли из конторы, Дао Гань сказал:

— У вас наверняка есть собственный паланкин. Не могу же я, исполняя служебные обязанности, идти через город пешком.

Они сели в устланный шелковыми подушками паланкин, и, когда носильщики водрузили его на плечи, Лэн тревожно сказал:

— Может быть, вы мне объясните, в чем дело? Я имею в виду, в самых общих чертах.

Он достал из рукава две связки медяков и положил на колени Дао Ганю.

— Очевидно, это касается того, что случилось вчера вечером?

Дао Гань с нескрываемым омерзением стряхнул связки медяков на колени Лэну.

— Я неподкупен, — отрезал он.

— Конечно, конечно! — торопливо сказал ростовщик. — Но до какой суммы вы неподкупны? Может быть, серебряный слиток?..

Дао Гань с грустью посмотрел на сверкающее серебро, однако взял себя в руки и мрачно сказал:

— Если вы немедленно не прекратите, я буду вынужден сообщить судье, что вы пытались подкупить служебное лицо.

Всю дорогу они хранили мрачное молчание, пока носильщики не опустили паланкин во внутреннем дворе судебной управы. Дао Гань провел ростовщика в канцелярию и велел там подождать.

Лэн рухнул в кресло у дверей. Он тотчас достал из рукава шелковый платок и принялся энергично им обмахиваться. С почтительным трепетом взирал он на чиновников, с усердием работающих за четырьмя большими письменными столами.

Как только Дао Гань вернулся, толстяк вскочил на ноги и спросил:

— Ну, что там с моим делом?

Дао Гань окинул его сочувственным взглядом.

— Я не имею права раскрывать служебные тайны, господин Лэн. Но должен сказать вам: не хотел бы я оказаться на вашем месте!

Когда, обливаясь потом, Лэн вошел в кабинет судьи Ди и увидел, как тот сидит за столом в официальном платье из зеленой парчи и в крылатой шапке, он окончательно потерял голову, сразу упал на колени и принялся биться лбом об пол.

— Оставьте вы эти формальности, господин Лэн, — холодно сказал судья. — Мы же не в зале суда.

Когда Лэн робко присел на краешек деревянного табурета, который пододвинул ему Дао Гань, судья продолжал:

— Должен предупредить вас, что, если я замечу, что при ответе на мои вопросы вы скрываете правду, мне придется учинить вам официальный допрос. Скажите, где вы были вчера вечером?

— О Небеса! Как я об этом не подумал! — запричитал толстяк. — А все потому, ваша честь, что я выпил лишнего, клянусь вам! Как раз перед закрытием конторы ко мне зашел мой старый приятель Чу, золотых дел мастер, и мы отправились с ним немного выпить в большой трактир возле рынка. Мы выпили два кувшина, ваша честь, не больше! Я еще довольно твердо держался на ногах, о чем, наверное, вам сообщил тот бродяга.

Судья утвердительно кивнул. Он не имел ни малейшего представления, о чем говорит перепуганный Лэн. Ему просто хотелось проверить, был ли он дома весь вечер, после чего показать ему перстень и спросить, кто была та девушка, которая предлагала ему эту драгоценность. Но было похоже, что всплывает что-то, о чем он даже не подозревал. Судья сухо сказал:

— Я хотел бы услышать все еще раз, теперь уже из ваших собственных уст.

— Ну, я распрощался с приятелем у трактира, взобрался в свой паланкин и велел нести меня домой. Я отодвинул шторку на окошке паланкина, чтобы, знаете ли, впустить немного прохладного воздуха. Ну, и когда мы оказались как раз здесь, на углу, рядом с судебной управой, какие-то молодые шалопаи принялись меня оскорблять. «Жирный лентяй!» — кричали они, если вам угодно знать. Обычно я пропускаю такие вещи мимо ушей, но тогда я… я был… ну, если честно, то изрядно пьян, а потому, вероятно, излишне легко возбудим. Я велел своим носильщикам опустить паланкин и задать этим шалопаям взбучку. Тогда-то ко мне и подошел старый бродяга. Он пнул паланкин ногой и сказал, что я не имею права приказывать бить этих мальчишек. Такого уже я вынести не мог. Я вышел и ударил его в грудь. Он свалился на землю, где и остался лежать. — Лэн достал из рукава большой шелковый платок, вытер им пот с лица и продолжал: — Конечно же, мне следовало убедиться, что с бродягой ничего серьезного не случилось. Но это пришло мне в голову, только когда мы уже были на полпути наверх, на склоне горы, и вечерняя прохлада несколько привела меня в чувство. Я сразу же велел остановиться и отправил носильщиков домой одних. Вы же знаете, на этих грубиянов и пройдох положиться нельзя! Сам же я спустился, но этого старика уже нигде не было видно. Тогда я нанял новый паланкин и велел доставить меня домой. Как только я вышел у ворот своего дома, мне стало так дурно, что, извините за подробности, стошнило. Хорошо, что господин Ван с сыном как раз возвращались с прогулки, они и помогли мне. Его сын — настоящий великан, но и ему стоило немалых усилий внести меня внутрь. Там я сразу заснул. Да, я согласен, ваша честь, мне не следовало оставлять старика, не убедившись, что с ним все в порядке. А теперь он, конечно же, подал вам жалобу. Но я готов оплатить ему причиненный ущерб, понятно, в разумных пределах, и…

Судья Ди поднялся с кресла.

— А сейчас идемте со мной, господин Лэн, я хочу вам кое-что показать, — сказал он.

Судья вышел из кабинета, Дао Гань и недоумевающий ростовщик последовали за ним. Когда они оказались во внутреннем дворе, судья подал знак начальнику стражи присоединиться к ним.

Они прошли по коридору в тюрьму, где судья приказал тюремщику провести их в одно из боковых помещений. Там стоял только грубый деревянный стол из сосновых досок, покрытый циновкой из рисовой соломы. Судья приподнял край циновки и спросил:

— Вы знаете этого человека, господин Лэн?

Бросив на убитого беглый взгляд, Лэн вскричал:

— Он мертв! О святые Небеса, я убил его! — Он рухнул перед судьей на колени и взмолился: — Смилуйтесь, ваша честь, смилуйтесь! Это получилось случайно, клянусь вам! Я…

— У вас будет прекрасная возможность доказать это на суде, когда вы предстанете пред ним на вечернем заседании, — оборвал его судья. — А сейчас вернемся в мой кабинет, я еще не обо всем вас расспросил.

Он развернулся и вышел из комнаты, сердито размахивая широкими рукавами. Дао Гань с начальником стражи последовали за ним, прихватив с собой ростовщика. Когда они вернулись в кабинет, судья сел за письменный стол и подал Дао Ганю знак сесть напротив. Оставшись без места, Лэн стоял под недремлющим оком начальника стражи.

Судья некоторое время молча смотрел на несчастного ростовщика, потом внезапно спросил:

— Вы продолжаете настаивать, что никогда раньше не встречали этого бродягу? Что вы увидели его впервые только вчера, когда он вмешался в вашу ссору с мальчишками?

— Да, ваша честь, — упавшим голосом ответил Лэн.

Судья достал из рукава перстень и выложил его на стол, потом откинулся на спинку кресла и с кажущимся безразличием спросил:

— А зачем вы пытались обмануть моего помощника, когда говорили ему, что никогда не видели этого кольца?

Лэн очумело посмотрел на перстень; казалось, что вопрос судьи его скорее озадачил, чем напугал, и он сразу принялся оправдываться:

— Я же не знал, что этот господин работает в судебной управе, ваша честь. Иначе я бы все ему рассказал, поскольку с этим перстнем не связано ничего особенного. Он напомнил мне об одном не слишком приятном эпизоде, и у меня не было желания обсуждать его со случайным клиентом, появившимся в моем заведении. Если бы я знал, что это вы его послали, то я бы, конечно, сразу…

— Не сомневаюсь. Но все же скажите мне, кто была та молодая женщина?

Лэн пожал округлыми плечами:

— Мне это неизвестно, ваша честь. Думаю, что подружка какого-то бродяги.

— А как она выглядела?

— Ну, довольно обычно. На ней была старая синяя куртка, а также медные серьги и браслеты, и… кажется, припоминаю, в волосы был воткнут красный цветок. Такая, знаете ли, миловидная простушка. Выглядела она очень привлекательно, я бы даже сказал — слишком привлекательно, поэтому я решил сам ее обслужить. Дело в том, что мои прохвосты-приказчики сразу же начинают увиваться за смазливой девушкой, а это неблагоприятно сказывается на репутации заведения. Ну, она выложила кольцо, которое теперь у вас в руках, и спросила, во сколько я его оценю. Я видел, что это добротная, старинная вещица, из чистого золота, да еще с красивым изумрудом. Как вы знаете, такой перстень стоит до пяти слитков серебра. А коллекционеры могут за него дать и шесть. Ну, тогда я ей и сказал: «Если вы закладываете, я могу дать сто медных монет, а если продаете, то совершенно новенький серебряный слиток». Поскольку дело превыше всего, даже если клиентка такая милашка. Но девчонка вырвала кольцо у меня из рук! «Оно не продается!» — гордо заявила она и вышла вон. Вот и все, клянусь, ваша честь!

— А мне это передавали несколько иначе, — язвительно заметил судья. — Прежде всего, расскажите-ка поподробней, о чем вы с ней шептались.

— Значит… значит, она уже все вам рассказала, — растерянно пробормотал он. — Вы прекрасно понимаете, какое это было для меня неприятное переживание. Но я сказал ей это только потому, что подумал: такая хорошенькая девушка, совсем одна, легко может попасть в какую-нибудь неприятную историю… Ну, поэтому я и спросил ее, не желает ли она вечером выпить чашку чаю со мной в «Ивовом квартале». У меня есть там… одно место, где меня хорошо знают, но она…

— Вы так именно и сказали, что приглашаете ее на чашку чаю? — прервал его судья.

— Ну… нет, не совсем так… Вы же знаете, как бывает в таких случаях… Тут девушка разъярилась, а когда я попытался объяснить ей, что не имел в виду ничего плохого, и взял ее за рукав, то она заверещала, что если я ее немедленно не отпущу, она позовет брата, который поджидает снаружи. Такой характер! Но если она намеревается меня здесь обвинять, то…

Судья Ди выпрямился в кресле, уперся локтями в стол и, глядя ростовщику прямо в глаза, резко сказал:

— Вся ваша история про старого бродягу и про перстень — невероятная смесь из правды и лжи, господин Лэн. Может быть, теперь я вам расскажу, что произошло на самом деле? У вас была договоренность с этой девушкой, и, когда она пришла, вы начали ее домогаться. Заткните рот и слушайте меня! На этот раз вы допустили явную промашку, потому что эта женщина, равно как ее брат и тот старый бродяга, принадлежали к одной и той же хорошо организованной банде. Потом старик пошел за вами, чтобы потребовать от вас откупные. Он пристал к вам на этом самом углу, но речь шла не о каких-то уличных шалопаях. Он потребовал от вас приличную сумму. Вы сбили его с ног и приказали носильщикам доставить вас домой. Но вы прекрасно знали, что он жив. Поэтому на полдороге вы вышли из паланкина, вернулись к бродяге и ударили его камнем в затылок. Затем вы отрубили ему четыре пальца на левой руке, чтобы таким образом скрыть отсутствие у него кончика мизинца, а тем самым и его принадлежность к тайному братству. После этого вы отнесли труп в заброшенную хижину дровосека в лесу.

— Это неправда! Неправда! — завопил Лэн. — Клянусь, что я…

— Будете клясться сегодня в суде, во время вечернего заседания, — резко прервал его судья Ди. — Заключить этого человека в тюрьму. Он обвиняется в преднамеренном убийстве.

Начальник стражи схватил ростовщика за шиворот и, невзирая на его громкие протесты, вывел из комнаты. Судья Ди подал Дао Ганю знак, чтобы тот налил ему чашку свежего чаю. Потом он сдвинул на затылок тяжелую крылатую судейскую шапку и усталым голосом спросил:

— Что ты по этому поводу думаешь, Дао Гань?

Его помощник задумчиво накручивал на палец три длинных волоска, торчащих из бородавки на левой щеке.

— Что ж, все вполне могло быть и так, как вы это представили Лэну, ваша честь. Бродяги — люди странные. Женщины, которые с ними якшаются, это преимущественно обычные уличные проститутки, и их дружки или покровители, которые берут их под свою опеку, не имеют ничего против того, чтобы они продолжали заниматься своим ремеслом. Даже наоборот! Но что касается дочери или жены их главаря, тут все обстоит совершенно иначе. От них лучше держаться подальше. Если Лэн в самом деле напал на такую женщину, то он, несомненно, восстановил против себя всю банду. Возможно, что они даже грозились его убить. Я вполне могу допустить, что Лэн настолько перепугался, что потерял голову и ударил того бродягу. До этого момента все вполне укладывается. Но чтобы Лэн вернулся только для того, чтобы отыскать старого бродягу и…

— Ты прав! — воскликнул судья. — В том-то все и дело! Лэн мне не кажется человеком, который мог бы хладнокровно убить старика, отрубить ему четыре пальца, а в довершение всего отнести его в хижину. Конечно, Лэн — развратник, и очень вероятно, что его приказчик говорил правду про его финансовые махинации. Но убийство старого бродяги совершил какой-то профессиональный преступник.

— А не мог ли этот бродяга, упав, удариться головой об острый камень или что-то в этом роде, ваша честь? А уже потом, возможно, его сообщники решили скрыть труп. Разумеется, им и в голову бы не пришло оповещать нас о случившемся. У них существуют собственные неписаные законы, основанные на кровной мести, в соответствии с которыми они обязаны собственноручно расправиться с Лэном.

Судья покачал головой.

— Нет, это не мог быть несчастный случай. По черепу ударили молотком или каким-то тяжелым предметом. Об этом бесспорно свидетельствует характер ранения. — Он задумчиво подергивал усы. Потом вдруг поднял голову и спросил: — Ты говоришь, что его приказчик утверждал, что Лэн якобы уклоняется от уплаты налогов?

Дао Гань кивнул. Судья стукнул по столу кулаком и вскричал:

— Но в таком случае не исключено, что Лэн замешан в деле о контрабанде! В конфискованных ящиках, помимо прочего, имелся серебряный и золотой лом, а от подобного товара ростовщик может избавляться, не возбуждая особых подозрений. И тогда это значит, что банда, в которую входили женщина, ее брат и старый бродяга, занималась тем, что переправляла ящики с контрабандой по поручению Лэна. Они провалили сделку и теперь начали шантажировать Лэна, угрожая, что донесут на него, если он им не заплатит. Поэтому-то Ма Жун с Цзяо Таем и не смогли напасть на их след в Цзянбэе: они уже давно вернулись в этот город. О великие Небеса, в таком случае это убийство предстает в совершенно ином свете! Тут нечто большее, чем рядовая ссора из-за женщины.

— Это вполне возможно, — задумчиво сказал Дао Гань, после чего добавил: — Можно предположить, что у Лэна были сообщники и по его приказу они убили бродягу, в котором он больше не нуждался. Они же обезобразили труп и спрятали его в хижине дровосека.

Судья Ди утвердительно кивнул.

— Если бы сам Лэн начал бродить по горному склону и по лесу, это сразу же привлекло бы к себе внимание. С бандитами же все обстоит иначе, поскольку, как вы уже слышали от господина Вана, в окрестностях полно всяческих бродяг. В таком случае Лэн — потрясающий актер и удивительный пройдоха. Он прекрасно знает, что за непредумышленное убийство ему грозит только тюрьма, и потому рассказал нам вполне логичную историю про то, как он ударил старика. Хорошо, что мы его арестовали.

— Может быть, мне следует подробней допросить приказчика, ваша честь? — спросил Дао Гань. — Все равно кому-то придется пойти в ростовщическую контору, чтобы сообщить сыну Лэна, что его отец на некоторое время задержится у нас.

Судья Ди погладил свою длинную черную бороду, задумался и наконец сказал:

— Нет, у меня имеется для тебя более ответственное дело, Дао Гань. Мы непременно должны отыскать эту девушку. Она — единственная, кто сможет нам в точности рассказать, как все обстояло. Когда ты пришел и сообщил, что доставил сюда Лэна, то упомянул, что твои расспросы о том, нет ли в городе какой-то новой банды, оказались безрезультатными. Но теперь у нас есть по крайней мере одна надежная примета: в этой банде есть человек, у которого очень симпатичная сестра. Она наверняка привлекла к себе внимание, потому что обычно женщины из подобных банд не вызывают ничего, кроме омерзения. Знаешь, что тебе нужно сделать? Сходи-ка к главарю гильдии нищих и попробуй у него что-нибудь разузнать, ведь его люди оповещают его обо всем, что творится в городе.

Дао Гань ударил себя ладонью в лоб.

— Как же я сам до этого не додумался! — огорченно воскликнул он. — В таком случае я немедленно отбываю, ваша честь.

— Отлично. А я тем временем прикажу начальнику стражи доставить сюда приказчика Лэна, — надеюсь, там только один он косоглазый? В таком случае найти его не составит труда. Я также позабочусь о том, чтобы сюда вызвали носильщиков паланкина Лэна. А еще придется вызвать и того золотых дел мастера, с которым вчера Лэн якобы выпивал, а также надо будет послать пару стражников на поиски мальчишек, которые вчера вечером дразнили Лэна. Даже если сегодня тебе не удастся отыскать эту девушку, все равно у нас будет достаточно улик, чтобы во время вечернего заседания прижать Лэна к стенке.

Дао Гань брел по Старому городу. Солнце пекло что есть силы, и между домами воздух был неподвижен, но это нимало не тревожило худощавого помощника судьи. Он смешался с плотной толпой, заполнившей рыбный рынок, и отыскал одну маленькую харчевню, где месяц тому назад ему посчастливилось съесть большую миску лапши с солеными овощами всего за пять медяков.

Харчевня оказалась переполненной, но Дао Ганю это было безразлично. Он отыскал свободное место у столика, прямо возле кухонного окна, и с удовольствием принялся уплетать суп с лапшой. Покончив с едой, он медленно прихлебывал из чашки горький чай и пытался еще раз спокойно обдумать то, о чем они говорили с судьей Ди. Судья впервые дал ему персональное задание, без надзора и участия своих остальных помощников, и Дао Гань решил, что сейчас, по прошествии полугода работы с судьей, было уже самое время доказать ему, что он не зря занимает место в судебной управе.

«Конечно, у меня нет многолетнего опыта проведения расследований, как у моих товарищей, — размышлял Дао Гань, — и я не такой мастер рукопашного боя, как Ма Жун или Цзяо Тай, но зато я не меньше их знаю о преступном мире и, уж вне всяких сомнений, больше них — о слабостях человеческой натуры! Не зря же я более тридцати лет был профессиональным мошенником!»

К этому он мог бы добавить, что, несмотря на щуплость и отсутствие знаний приемов рукопашного боя, из-за своей неустрашимости он был опасным противником. Эта мысль не пришла ему в голову только потому, что само понятие страха было ему неведомо.

Он заплатил свои пять медяков и побрел в сторону квартала, находящегося возле рыбного рынка. В столь раннюю пору в небольшом, мрачного вида заведении «Красный карп» не было ни одного посетителя. Только за обшарпанной деревянной стойкой сидел старичок в залатанном синем платье и засаленной черной шапочке на седой голове. Ковыряя шпилькой для волос в гнилых зубах, он метнул недовольный взгляд в сторону Дао Ганя.

Не спрашивая разрешения, тот налил себе чаю из чайника с отбитым носиком, сделал глоток и спросил:

— Ну и как идут твои дела, любезный?

— Как они могут идти? — пробурчал главарь гильдии нищих. — Мало выпивки и много неприятностей. — Пристально посмотрев на Дао Ганя, он заметил: — Зато вы, кажется, в прекрасном настроении, господин Дао. Наверно, снова удалось обдурить какого-нибудь простака на сотню монет!

— Ничего подобного, просто у меня сегодня выходной, — с некоторым оживлением сказал Дао Гань. — Хотелось бы чего-нибудь молодого и свеженького. Хорошо бы какую-нибудь птичку, но не профессионалку!

— Тогда вам долго придется искать! Молодых и свежих покупают себе богачи в наложницы.

— До меня доходили слухи, что в городе ошивается какая-то банда, и с ними довольно смазливая девчонка. Думаю, что она мне подошла бы, и, наверное, это будет не слишком дорого, как ты считаешь?

Старик бросил на него острый взгляд из-под густых седых бровей. Потом уточнил:

— Ты спрашиваешь меня как официальное лицо или как приятель, которому я доверяю, как себе самому?

— Конечно же как старый приятель! — поторопился успокоить его Дао Гань.

Старик широко ухмыльнулся:

— Тогда вам придется за это заплатить, господин Дао. Частная информация стоит денег! Посмотрим, насколько вам приспичило!

Дао Гань глубоко вздохнул и запустил руку в рукав. Молча выложил он на прилавок пять медных монет. Старик внимательно наблюдал, как он выстраивает их в ряд.

— Да, получилось весьма красиво, — отметил старик. — Теперь посмотрим, удастся ли вам так же ровно уложить еще пять. А тогда будет о чем говорить, верно?

Дао Гань покорно принялся снова рыться в рукаве, но когда на стойке оказалось уже десять медяков, он с большим удивлением обнаружил, что хозяин не торопится их сгребать.

— Смотри, — заявил он, — сейчас я к твоим деньгам не прикоснусь, понятно? Пусть себе лежат. Вначале я должен убедиться, что я их и в самом деле заработал. Я имею в виду, что девчонка согласится, понимаешь?

— Нет, ничего не понимаю! — ответил Дао Гань. — Что значит «согласится»? Почему она вообще может не согласиться?

— Дело, конечно, не в ней, тут я с вами согласен, господин Дао. Но, между прочим, разное бывает. О цене вам придется договариваться с ее братом. Его зовут Сэн Цю. Он славный парень, полагаю, вы с ним найдете общий язык, а тогда уже он спросит сестренку, что она думает на этот счет. Вот и все!

— Тоже мне проблемы! — воскликнул Дао Гань. — Кстати, а сколько их там всего?

— В настоящий момент всего трое: Сэн Цю, его сестра и еще один их приятель. Я слышал, что был еще четвертый, но он куда-то исчез.

— И ты называешь это бандой?

— А разве я вообще говорил, что это банда? Они, знаете ли, отделились. Собственно говоря, они входили в банду Пекаря из Цзянбэя, но теперь с ним расстались. Не спрашивайте почему, я этого не знаю, да меня это и не касается. Это уже проблемы моего коллеги в Цзянбэе, понятно?

— А где найти этих троих?

— На постоялом дворе «Голубое облако». По крайней мере, такие до меня доходили слухи. Второй переулок направо, шестой дом. Отправляйся туда и проверь. И приятных развлечений, господин Дао! Думаю, что вам они придутся по вкусу!

Дао Гань метнул на ухмыляющегося старикана доверчивый взгляд, пробормотал какие-то слова благодарности и вышел из «Красного карпа». Он торопливо шел по причудливо изгибающимся улочкам, потому что вполне допускал, что старик может послать кого-то, чтоб предостеречь Сэн Цю, что к нему в гости направляется судебный чиновник.

Постоялый двор «Голубое облако» был жалкой халупой, затесавшейся между рыбной лавкой и лавкой зеленщика. В полутемном помещении у лестницы в старом тростниковом кресле дремал толстый мужчина. Дао Гань ткнул его под ребра своим костлявым пальцем.

— Мне нужен Сэн Цю.

Мужчина приоткрыл глаза.

— Можешь забрать его себе насовсем, — пробурчал он. — Наверху, вторая дверь налево. Кстати, спроси, когда он собирается заплатить за жилье.

— Тебе нужно — сам и спрашивай!

Дао Гань уже собирался подняться по узкой лестнице, как мужчина, который успел получше к нему приглядеться, протянул руку и ухватил его за рукав.

— Посмотри-ка на меня! — сурово приказал он.

Тут Дао Гань увидел у него на левой скуле здоровенный синяк. Один глаз был также подбит.

— Вот что мне сделал этот твой Сэн Цю. Гнусный тип, но силен, как бык. Я бы не советовал тебе идти к нему, а то иначе мне придется спускать тебя по лестнице на своих плечах. А у меня и без того хлопот достаточно.

— Мне надо поговорить с ним по одному делу, — коротко сказал Дао Гань.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, Дао Гань грустно подумал, что хозяин «Красного карпа» охарактеризовал Сэн Цю как «славного парня». Так вот почему он был таким сверх любезным! Дао решил при первом же случае отплатить старому пройдохе.

Оказавшись в темном коридоре без окон, Дао Гань громко постучался во вторую дверь слева. Оттуда донесся грубый крик:

— Тебе, что ли, мало досталось, сукин сын? Получишь ты свою плату! Я же тебе сказал — завтра!

Гань распахнул дверь и вошел в жалкую, обшарпанную комнатенку. Справа и слева у стены стояли бамбуковые нары. На нарах ближе к двери лежал здоровенный парень с широким грубым лицом, окаймленным бородкой. На нем были коричневые штаны и залатанная коричневая куртка. На других нарах, заложив руки под лысую голову, громко храпел полуголый тип. У стола, под затянутым промасленной бумагой окном, сидела молодая женщина и зашивала синюю куртку. На ней были широкие синие штаны, верхняя половина хорошо сложенного тела была обнажена.

— Я готов помочь вам расплатиться за комнату, Сэн Цю, — сказал Дао Гань и показал в сторону девушки подбородком.

Великан медленно сел. Он осмотрел Дао Ганя с головы до ног, почесывая при этом здоровенной рукой волосатую грудь. Дао Гань заметил, что на месте левого мизинца у него только обрубок.

— Сколько у тебя при себе? — поинтересовался Сэн Цю.

— Если это тебя так интересует, то пятьдесят медяков.

Пинком ноги о нары великан разбудил своего приятеля.

— Этот добрый господин хочет нам дать пятьдесят монет, — с широкой ухмылкой пояснил он лысому. — Я думаю, за то, что мы ему очень нравимся.

— Прогоните его! — вскричала девушка. — Я не желаю иметь дело с таким пугалом!

— А тебя разве спрашивали? — рявкнул на нее брат. — Попридержала бы ты язык, милая! Ты провалила нам дело с дядюшкой Дуанем, даже золотого перстня не сумела от него заполучить!

С поразительной стремительностью девушка вскочила и ударила великана ногой в голень. Он выругался и ударил ее в живот. Она согнулась пополам, но это было чистое притворство, потому что когда брат собрался схватить ее за волосы, она изо всей силы ударила его головой под дых. Потом сразу же отскочила и вынула из волос длинную шпильку.

— Хочешь, всажу ее тебе в брюхо? — ядовито спросила она.

— Позже разберемся! — пробурчал ее брат. — Чан, подержи-ка этого придурка.

Лысый железной хваткой схватил Дао Ганя сзади за локти, а тем временем Сэн Цю тщательно его обыскал. Девушка же воткнула шпильку обратно в волосы и теперь, склонившись над столом, рассматривала свою куртку, но в то же время краешком глаза следила за братом.

— Ничего, кроме пятидесяти медяков, — разочарованно сообщил Сэн Цю. — Подержи-ка его еще немного, я проучу его, чтобы не тревожил людей, когда они решили немного вздремнуть.

— Начисти ему харю! — посоветовал Чан. — Гнусней, чем сейчас, она все равно не будет.

Сэн Цю взял в углу бамбуковую палку и замахнулся, словно бы намереваясь нанести Дао Ганю сильный удар по голове, но неожиданно изменил ее направление и концом палки ударил сестру по мягкому месту. Девушка взвилась, вскрикнув от боли.

Ее брат разразился громовым хохотом. Правда, ему сразу же пришлось пригнуться, потому что сестра швырнула прямо ему в голову большие ножницы. Сэн Цю ногой отпихнул ножницы в угол и обернулся к Дао Ганю. Но тут худощавый посетитель сердито сказал:

— Я пришел, чтобы поговорить насчет пяти слитков серебра, а вы мне и слова сказать не даете!

Великан опустил палку.

— Что ты там мелешь? Какие еще пять слитков серебра?

— Пять слитков. Лучшего качества.

— Отпусти его, Чан! А теперь говори, что тебе нужно?

— Давай отойдем в сторону. Или ты хочешь с ними делиться?

Тут к ним снова подлетела девушка.

— Не дай себя одурачить, болван! — бросила она брату.

Сэн Цю замахнулся на нее, но когда она отскочила за стол, передал палку приятелю.

— Держи! И как только она выйдет из-за стола, огрей ее как следует! — Затем он взял Дао Ганя за рукав и отвел его в угол к дверям.

— Надеюсь, ты не думал, что мне нужна твоя бешеная сестра? — надменно спросил Дао Гань. — Меня послал сюда мой хозяин.

— Пекарь? — встревоженно спросил великан. — Для того чтобы…

— Не знаю никакого пекаря. Мой хозяин — состоятельный человек. Один из самых богатых в городе. — Он склонился к Сэн Цю и уже шепотом продолжал: — Мне постоянно приходится подыскивать ему девиц, этим я и зарабатываю на жизнь, понятно? Мой хозяин сыт по горло дорогими, капризными девками из Ивового квартала. Теперь ему захотелось какую-нибудь свежую козочку. Понятно? Он прослышал про твою сестрицу и готов заплатить пять слитков серебра, чтобы забрать ее к себе на два-три дня.

— Пять слитков серебра! — воскликнул Сэн Цю. — Ты что, рехнулся? Нет такой бабы на свете, которая стоила бы пять слитков серебра! — Подозрительно глядя на Дао Ганя своими маленькими глазами, он строго сказал: — Ты, братец, явно мне врешь! Но тебе меня не одурачить. Я не хочу, чтобы с моей сестрой вытворяли разные штучки. Она должна быть в добром здравии, потому что я вскорости собираюсь послать ее подрабатывать на улицу. Вот тогда у меня будет постоянный доход.

Дао Гань пожал худыми плечами.

— Значит, не хочешь. Ну что же, есть и другие. Отдавай пятьдесят медяков, и я пойду.

— Стой, где стоишь! — рявкнул великан. Он задумался, и по лбу его пробежали глубокие морщины. — Пять слитков серебра, — проговорил он. — В чем же тут дело? Ладно, рискнем. Может быть, он не в своем уме и потому не вполне понимает, что делает. Но я должен сам ее туда отвести, ясно? Мне нужно знать, где она находится.

— Ничего не выйдет, — сказал Дао Гань. — Ты думаешь, мой хозяин такой идиот, чтобы дать тебе потом возможность его шантажировать?

Верзила сжал волосатые кулаки:

— Значит, хочешь меня надуть? Признавайся, ты работаешь на какой-то притон?

— Да успокойся ты! Ладно, можешь пойти со мной, и сам все увидишь. Но вначале выдай мне двадцать медяков за посредничество. Мне тоже надо как-то жить.

Они еще какое-то время поторговались и сошлись на десяти монетах. Сэн Цю вернул Дао Ганю его пятьдесят монет и еще десять добавил сверху. Довольный Дао Гань спрятал их в рукав. Поскольку от природы он был весьма бережлив, если не сказать скуп, ему было приятно вернуть те десять монет, которые он оставил в «Красном карпе».

Сэн Цю крикнул своей сестре, чтобы она оделась.

— Хозяин этого господина хочет с нами выпить, — бросил он. — Пойдем к нему и послушаем, что он нам может предложить.

Они спустились и вышли на улицу. Человек в кресле у лестницы дремал или делал вид, что дремлет. Дао Гань с Чаном шли впереди, следом за ними Сэн Цю и его сестра. Дао Гань был уверен, что эти трое плохо ориентируются в городе, но на всякий случай старался выбирать боковые улочки, пока наконец не вывел их к верхнему городу. Он остановился у каменной стены, неподалеку от тропинки, ведущей к вершине горы. Достав из рукава ключ, Дао Гань отворил небольшую, обитую железом дверь. На ней крупными иероглифами было написано: «Только для служебного персонала».

— Вот мы и пришли! — объявил он.

Сэн Цю окинул взором высокую каменную стену и многозначительно произнес:

— Я вижу, у твоего хозяина водятся денежки! Внушительное зрелище!

— Весьма внушительное! — согласился Дао Гань. — Но это только вход для слуг. Вы еще увидите главный вход!

Он ввел всех троих внутрь, тщательно запер за собой дверь и сказал:

— Подождите здесь, я пойду доложу хозяину.

Он отсутствовал довольно долго.

— Что-то мне все это не нравится! — вдруг воскликнула сестра Сэна. Но в тот самый момент, когда она уже собиралась пойти и проверить, куда исчез их провожатый, появился начальник стражи и шестеро солдат с обнаженными мечами в руках.

Чан сразу же выхватил из-за пояса нож.

— Нападайте на нас, мы не против, — спокойно произнес начальник стражи. — Тогда, если мы вас зарежем, получим вознаграждение.

— Спрячь нож, Чан! — буркнул Сэн Цю. — Это же профессиональные убийцы. Им платят за убийство таких бедолаг, как мы.

Тем временем его сестра проскользнула мимо солдат и метнулась к выходу, попав прямо в объятия начальнику стражи.

Пока Сэн Цю заковывали в цепи, он пробормотал:

— Надо же было попасться на удочку такому недоделку!

— Тебе все равно бы никуда не деться, парень! — успокоил его десятник. — Тот, кого ты величаешь недоделком, наш самый ловкий судебный работник. По сравнению с ним даже наш начальник стражи сущий младенец, а это уже о чем-то говорит.

Он шлепнул Сэн Цю плашмя мечом и приказал:

— А теперь пошли.

После того как Дао Гань уведомил начальника стражи, что у заднего входа два проходимца и девушка ждут, пока их арестуют, он сразу же прошел в канцелярию и спросил старшего писца, где судья Ди.

— В своем кабинете, господин Дао. Сразу после обеда он опросил там несколько человек, в том числе и золотых дел мастера Чу. Сразу после него пришел молодой господин Лэн, сын ростовщика, и попросил разрешения поговорить с судьей. Как раз сейчас он у судьи в кабинете.

— В таком случае я тоже туда иду, — сказал Дао Гань. — Он уже повернулся к двери, как вдруг остановился и спросил: — А откуда взялся сын Аэна? Его же не было в списке людей, которых судья намеревался допросить.

— Я полагаю, он хочет узнать, за что арестовали его отца, господин Дао. — Старый писец погладил седую бороду и добавил: — Прежде чем войти внутрь, этот юноша расспрашивал стоящих у дверей судейских работников о трупе, который сегодня утром обнаружили в хижине дровосека. Я решил, что эта деталь может вас заинтересовать.

— Разумеется. Благодарю вас. Так эти работники сразу все и выложили?

Писец пожал плечами.

— Молодой господин Лэн хорошо им знаком. В конце месяца им часто приходится что-нибудь у него закладывать. А кроме того, нет никакой тайны в том, что был обнаружен труп, потому что, как вам известно, его показывали всем для опознания.

Дао Гань молча кивнул и направился в кабинет судьи Ди.

Судья сидел за письменным столом, на этот раз уже в тонком платье из серого хлопка; на голове у него была черная шелковая шапочка.

Перед столом стоял хорошо сложенный молодой человек лет двадцати пяти в скромном коричневом платье и в черной бархатной шапочке. Лицо у него было приятное, но чересчур угрюмое.

— Садись! — бросил судья Дао Ганю. — Это старший сын господина Лэна. Он очень тревожится за своего отца и хотел бы знать, за что я приказал того арестовать. Хотя суд не обязан ни перед кем отчитываться в своих действиях, но в этом особом случае, поскольку сын пришел узнать о судьбе отца, я решил сделать исключение. Я сообщил этому молодому человеку, что его отец подозревается в убийстве прошлым вечером старого бродяги и что на сегодняшнем вечернем заседании он предстанет перед судом. У вас есть еще какие-то вопросы, господин Лэн? Мне еще нужно успеть обсудить со своим помощником немало срочных дел.

— Вчера вечером мой отец не мог совершить никакого преступления, ваша честь, — невозмутимо сказал юноша.

Судья Ди удивленно поднял на него глаза. Юноша произвел на него лучшее впечатление, чем его отец. Он говорил очень вежливо и казался совершенно уверенным в себе.

— Почему? — коротко спросил он.

— По той простой причине, что вчера вечером мой отец был мертвецки пьян, ваша честь. Я лично открывал дверь, когда перед ужином наш сосед, господин Ван, с сыном помогли его принести после того, как он вышел из паланкина. Отец на ногах не стоял, так что сыну господина Вана пришлось нести его на плечах.

— Хорошо, — сказал судья Ди. — Мы учтем это обстоятельство.

Молодой человек по-прежнему не изъявлял желания уходить. Он откашлялся и произнес:

— Мне кажется, я видел подлинных убийц, ваша честь.

Судья выпрямился в кресле.

— Расскажите об этом подробней, — приказал он.

— Ходят слухи, ваша честь, что в хижине дровосека, на полпути к вершине, обнаружили труп старого бродяги. Я хотел бы знать, действительно ли это так?

Когда судья Ди утвердительно кивнул, он продолжал:

— Так получилось, что вчера поздним вечером я вышел подышать свежим воздухом. Светила полная луна, дул прохладный ветерок, поэтому я решил прогуляться по лесу, подальше от нашего дома. Я еще раз проверил, спокойно ли почивает мой отец, и вышел в лес через калитку в саду. Когда я спустился немного по склону, как раз до тех трех дубов, что растут у крутого поворота, то несколько ниже заметил две фигуры. Лунный свет едва проникал через густую листву, так что я не мог как следует их рассмотреть. Единственное, в чем я твердо убежден, что один человек был маленький и хрупкий, а другой был великан, который что-то нес на плечах. Поскольку по вечерам в лесу шляются всякие подозрительные личности, я сразу же вернулся домой.

Сэн Цю и его сестра вполне подпадали под это описание, поэтому Дао Гань пытался подать судье знак, но тот не обращал на него внимания. Он впился взглядом в молодого Лэна и спросил:

— Как долго вы намеревались гулять?

Юноша растерялся. Показалось, что он вдруг утратил всякую уверенность.

— Ну, я собирался дойти до хижины дровосека, которая стоит на полпути вниз.

— Ясно, — сказал судья. — А из этого следует, что я могу освободить вашего отца и вместо него арестовать вас. Поскольку вы только что подтвердили мне, что ваш отец не мог быть причастен к убийству, в то время как именно у вас была блестящая возможность это сделать.

Молодой Лэн ошеломленно уставился на судью.

— Я могу доказать, что непричастен к убийству! — вскричал он. — У меня есть свидетель.

— В этом я был уверен! Молодой человек вроде вас не пойдет гулять по лесу ради чистого удовольствия. Это бывает только с людьми более преклонного возраста. Но мне хотелось бы знать, кто была ваша спутница.

— Служанка моей матери, — страшно покраснев, ответил юноша. — Разумеется, дома мы с ней встречаться не можем, но по вечерам нам иногда удавалось выскользнуть из дома и… и тогда мы шли в заброшенную хижину.

Судья Ди молча всматривался во вконец смутившегося юношу. Дао Гань воспользовался паузой.

— Не будете ли вы столь любезны спросить, ваша честь, не мог ли тот маленький человек, которого он видел в лесу, быть женщиной?

— Ответьте на вопрос моего помощника, — приказал судья.

— Ну, если вам угодно… Я видел их только мельком. Но эти мелкие, осторожные шажки… да, пожалуй, это могла быть женщина, хотя я неуверен.

Судья Ди вопросительно посмотрел на Дао Ганя. Его помощник покачал головой, показывая, что больше вопросов у него нет.

— Хорошо, — сказал судья. — Можете идти. Мне известно, где вас найти, если вы мне еще потребуетесь.

Молодой человек хотел еще что-то спросить, но судья Ди решительно указал рукой в сторону двери.

Когда понурившийся юноша вышел вон, судья попросил:

— Открой окно, Дао Гань. Здесь невыносимо душно. Я не удивлюсь, если пополудни разразится гроза.

Вернувшись на свое место, Дао Гань торопливо сказал:

— Все теперь ясно, ваша честь! То, что говорил этот парень, в точности указывает на…

Судья Ди поднял руку:

— Не спеши, Дао Гань. Нужно по порядку разобраться с этим запутанным делом. Но сначала я должен познакомить тебя с результатами остальных допросов. Во-первых, этот приказчик Лэна оказался весьма гнусным типом. Он с пеной у рта чернил своего хозяина, но не смог подтвердить своих обвинений ни малейшим доказательством. Я послал старшего писца, чтобы он в городе расспросил людей о Лэне. Особыми симпатиями он не пользуется. Это отъявленный бабник и скользкий, жадный тип, который только и ждет, как бы обобрать бедолаг, которые приносят ему в заклад свое жалкое имущество. Однако никто не подозревает его в контрабандных сделках или каких-то других нелегальных махинациях. Более того, вчера вечером Лэн на самом деле выпивал со своим приятелем — золотых дел мастером Чу, и к нему на самом деле здесь на углу пристала ватага мальчишек. Начальник стражи привел ко мне двоих из них, и они заявили, что, скорей всего, старый бродяга не знал, кто такой Лэн, и что во время их перепалки и речи не шло ни о какой женщине. После того как Лэн ударил этого бедолагу и снова сел в паланкин, старик поднялся. Некоторое время он стоял, ругаясь по поводу гнусных богатеев, после чего направился по тропе в гору.

Судья отпил большой глоток чаю и попросил:

— А теперь расскажи, что тебе удалось обнаружить.

— Прежде всего я хотел бы отметить, ваша честь, что перед тем как войти сюда, сын Лэна расспрашивал стражников о трупе. Ему было известно, что труп нашли в хижине дровосека, не исключено, что именно поэтому он упомянул ее в своем рассказе.

— У меня создалось впечатление, что молодой человек говорит правду, — сказал судья Ди. — Во всяком случае, когда говорил о своих встречах со служанкой матери в хижине дровосека. Он же знал, что мы всегда можем его проверить, допросив эту девицу. По крайней мере, теперь ясно, почему нары в хижине были так тщательно вытерты. Но продолжай!

— Главе гильдии нищих оказалось в самом деле известно, где находится этот бродяга и его сестра. Бродягу зовут Сэн Цю, и он укорял сестру за то, что она «провалила дело с дядей Дуанем» и не смогла получить от него даже золотого перстня. Очевидно, убитый и был этот самый «дядя Дуань». Сэн Цю — настоящий великан, ему ничего бы не стоило донести тело убитого до хижины дровосека. Я думаю, что сын Лэна видел в лесу именно Сэн Цю, который нес на плечах труп, и его сестру. С Сэном есть еще один мерзавец по имени Чан. Вся эта троица сейчас сидит у нас за решеткой.

— Прекрасная работа! — удовлетворенно воскликнул судья. — Как тебе удалось так ловко их сюда доставить?

— Я намекнул им, что здесь они могут неплохо заработать, и они сами сюда пришли. — Дао Гань поспешно добавил: — Мне кажется, ваша честь, что пути этих бродяг и Лэна дважды пересеклись только по чистой случайности. В первый раз это произошло два дня назад, когда сестра Сэн Цю принесла Лэну перстень, а второй — когда вчера вечером этот убитый бродяга затеял ссору с Лэном. По моему убеждению, речь идет о сведении счетов внутри банды.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Сэн Цю отделился от остальных, ваша честь.

— Отделился? Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил судья.

— Дело обстоит следующим образом, ваша честь. Когда кто-то официально принимается в банду, он дает клятву и отрубает себе кончик мизинца. Это означает, что он обязуется абсолютно повиноваться главарю банды до конца своих дней. Единственный способ вернуть себе свободу — это официально отделиться, заплатив откупные. Он должен вернуть причитавшуюся ему долю в доходах банды. Это довольно сложные расчеты, и они нередко заканчиваются серьезными неприятностями для пожелавших вернуть себе свободу. Я выяснил, что Сэн Цю как раз принадлежал к банде, возглавляемой неким Пекарем, которая орудует в Цзянбэе. Я полагаю, что Сэн Цю с приятелями покинул Цзянбэй, после чего обе стороны пришли к соглашению об условиях отделения, а старый бродяга каким-то образом оказался втянутым в ссору между Сэн Цю и Пекарем. Вчера вечером на горе они встретились с кем-то, посланным Пекарем, поскольку, как сообщил нам аптекарь Ван, по окраине леса часто бродят люди, которые не решаются появляться в городе. Произошла какая-то стычка, и Дуань был убит. Они отрубили ему четыре пальца, чтобы в случае, если труп обнаружат, скрыть его принадлежность к банде. Это подтверждается и тем, что, когда я пришел к нему, Сэн Цю решил, что меня прислал Пекарь.

Судья Ди кивнул.

— Да, похоже, что ты прав, Дао Гань. Но скоро мы все это выясним. Я допрошу этих троих порознь. Прикажи начальнику стражи доставить Сэн Цю из тюрьмы в комнату, где находится труп, только пусть не показывает его. Я тоже туда приду, как только разберусь с этими бумагами. А потом пусть приведут сестру Сэна и третьего бродягу ко мне на допрос.

Войдя в помещение, где находился труп, судья почувствовал неприятный запах. Он подумал, что нельзя держать труп не захороненным столь долго в такую жаркую погоду.

Закованный в цепи, Сэн Цю стоял меж двух стражников прямо перед столом, на котором лежал труп, прикрытый циновкой. У изголовья стоял начальник стражи, а рядом с ним — Дао Гань.

Судья подошел к ним. Засунув руки в длинные рукава, он внимательно оглядел Сэн Цю.

Потом подал начальнику стражи знак откинуть циновку.

— Святые Небеса! Это же он! — воскликнул Сэн Цю.

— Да, это труп того самого старика, которого ты так жестоко убил, — сурово сказал судья.

Сэн Цю разразился потоком проклятий. Один из стражников прикрикнул на него и ударил по голове рукоятью меча.

— Веди себя прилично!

Словно бы вовсе не ощутив удара, гигант только затряс головой.

— Я ничего ему не сделал! — вскричал он. — Этот старый болван ушел от нас вчера вечером в добром здравии.

— Кто это такой?

— Один богатый идиот. Его звали Дуань. Дуань Моуцай. Владелец крупной аптеки в столице.

— Что ты плетешь? Как он оказался с вами?

— Этот старый козел помешался на моей сестре, понятно? Ему втемяшилось в голову к нам присоединиться.

— Кончай со своими глупыми выдумками! — возмутился судья.

Стражник попытался еще раз огреть его по голове рукоятью меча, но тот ловко увернулся и продолжал:

— Клянусь, что это чистая правда, ваша честь! Этот болван даже платил нам за то, чтобы мы позволяли ему быть с нами. Так ему приглянулась моя сестра. Но она не желала брать от него денег. Ну и теперь сами видите, чем это кончилось, какую кашу она заварила. Повесила на мою шею подозрение в убийстве.

Замахнувшись плеткой, начальник стражи подскочил к Сэн Цю, но судья отрицательно покачал головой, не сводя с него глаз. Да, это был неотесанный бродяга, но у судьи сложилось впечатление, что он говорит правду. Сэн Цю воспринял молчание судьи Ди как недоверие к своим словам. Он рухнул на колени.

— Ни я, ни мой приятель в жизни никого не убивали, клянусь вам! Одно дело — прихватить заблудившегося поросеночка или курочку, или даже одолжить немного денег у случайного прохожего. Конечно, такое бывало, но чтобы убивать — ни в коем случае, господин! Об этом мы никогда даже не помышляли. А уж тем более Дуаня. Зачем? Я же вам сказал, что он каждый месяц давал нам деньги.

— Твоя сестра спала с Дуанем?

— Конечно, но ведь в этом нет никакого преступления.

— Она что, проститутка?

— Кто? — не понял Сэн Цю.

— Уличная девка.

— A-а! Нет! Я имею в виду, что не постоянно. Только время от времени, когда мы остро нуждаемся в деньгах. Но обычно она спит только с юношами, которые ей нравятся, и ничего за это не берет. Моя сестричка — просто мертвый капитал, ваша честь! Пока был жив Дуань, от нее был хоть какой-то прок. Я всегда говорил своему приятелю: Чан, говорил я, пока моя сестрица держит Дуаня на коротком поводке, я готов на это смотреть сквозь пальцы. Но теперь, когда Дуань мертв, ей придется начать работать. Не могли бы вы, господин, помочь мне получить какую-нибудь официальную бумагу, где бы говорилось, что ей дозволено заниматься этим делом, разумеется, при условии регулярных выплат в казну…

— Отвечай только на мои вопросы! — резко оборвал его судья. — Признавайся, когда тебя нанял на службу ростовщик Лэн?

Сэн Цю медленно выпрямился и изумленно уставился на судью.

— Нанял на службу ростовщик? Ну нет! Стану я связываться с этими кровопийцами! Моим хозяином был Пекарь Ляо из Южного порта в Цзянбэе. Лихой, скажу вам, парень, может метнуть нож на расстояние в пятьдесят шагов и никогда не промахнется! Но в последнее время Пекарь слишком сильно стал задирать нос, поэтому мы с приятелем решили от него отделиться. Дуань заплатил ему за нас откупные, и теперь я сам себе хозяин. Но Пекарь слишком много хотел. На прошлой неделе он сказал, что мы с Чаном должны переправить через реку два ящика контрабанды. А я сказал: нет, этого я делать не буду, выкуп заплачен — и делу конец. С контрабандой всегда можно попасться в лапы пограничникам. Нет уж, спасибо! Они сначала забьют тебя насмерть, а потом скажут: своим молчанием он признал вину. Нет, это не по мне!

Судья Ди бросил на Дао Ганя многозначительный взгляд, потом спросил Сэн Цю:

— Где вы должны были получить эти ящики?

— Откуда я знаю? Пекарь говорил о каком-то богатее, у которого имеется лавка возле большого рынка. Потом Дуань начал объяснять Пекарю, что мы не желаем ввязываться в это грязное дело, что деньги ему заплачены и теперь он не имеет никакого права нами помыкать. Тогда Пекарь надулся и посмотрел на Дуаня зверем.

Судья Ди задумчиво покручивал усы, потом внезапно спросил:

— А что вы натворили вчера вечером?

— Вчера вечером? Ничего, господин! Дуань сказал, что пойдет в город где-нибудь перекусить, ну а мы с сестрой и Чаном направились поиграть в кости в харчевню «Красный карп». Мы засиделись там допоздна, а когда вернулись домой, Дуаня не было. И сегодня он тоже не появился. — Сэн Цю задумался, нахмурив лоб. Он еще раз взглянул на труп. — Но такого от Пекаря я не ожидал. Никогда бы не подумал!

— Ты о чем? Чего ты не ожидал от Пекаря?

— Ну, что он пришлет своих людей, чтобы они прикончили Дуаня. Конечно, Пекарю не понравилось, что тот нас выкупил, ну и что? Правда, Пекарь прекрасно знал, что для меня Дуань — гарантированная чашка риса, а после его смерти я снова окажусь у него в руках. Ну и мерзавец!

— Куда вчера Дуань отправился ужинать?

— Он мне этого не сказал. Спросите лучше у моей сестры: прежде чем он вышел, они о чем-то разговаривали.

Судья достал из рукава золотой перстень.

— Ты когда-нибудь видел это кольцо? — спросил он.

— А как же! Это же перстень Дуаня, он получил его еще от отца. Моей сестре он очень нравился, и она страшно хотела, чтобы Дуань ей его подарил. Сколько раз я говорил сестре: попроси его, и он отдаст тебе этот перстень, только счастлив будет. Но, понятно, она этого делать не хотела. Чистое несчастье, господин, иметь такую своевольную сестру.

— Уведите его в тюрьму, — бросил судья Ди начальнику стражи, после чего обратился к Дао Ганю: — Прикажи стражнице привести ко мне в кабинет девицу Сэн.

Потом он развернулся и вышел из комнаты.

Судья удобно устроился за письменным столом и с удовлетворением улыбнулся. Дело о контрабанде, которое доставило ему столько хлопот, казалось, близится к успешному разрешению, поскольку он не сомневался, что на этот вопрос Сэн Цю ответил чистую правду.

Сразу же после допроса сестры Сэна судья намеревался отправить гонца к своему коллеге в Цзянбэй с сообщением, что Ляо, главарь банды из Южного порта в его округе, замешан в неудачной переправке контрабанды. Тогда тамошний судья может отдать приказ об аресте этого молодчика и заставить его признаться, для кого предназначались контрабандные товары. В конечном счете получалось, что им вполне мог быть ростовщик Лэн. Лэн — еще тот негодяй, и именно он подходил на роль богатого человека, у которого есть большая лавка возле рынка.

Но вдруг улыбка сползла с его лица: хотя дело о контрабанде близилось к разрешению, но тайна смерти Дуань Моуцая оставалась покрыта все тем же мраком, что и раньше. Он не верил, что Лэн замешан также и в этом. Очевидно, Дао Гань был прав, когда говорил, что тот по чистой случайности дважды столкнулся со всей этой компанией. Но какую роль сыграли в этом убийстве Сэн Цю и его сестра?

Разумеется, их алиби не стоило и ломаного медяка, потому что отребье, приходящее в «Красный карп» играть в кости, будет утверждать, что Сэн с сестрой весь вечер провели там, даже если их там никто вообще не видел. Судя по рассказу сына Лэна, более вероятным представлялось, что именно Сэн с сестрой отнесли труп в хижину дровосека. Впрочем, это еще не являлось доказательством того, что они же и совершили убийство.

За дверью послышались голоса. Дверь распахнулась, и Дао Гань пропустил в комнату пожилую тюремщицу и молодую девушку. Тюремщица собиралась уйти, но судья знаком указал ей на табурет в углу. Допрашивать девушку в отсутствие свидетельницы женского пола было бы неразумно.

Судья строго посмотрел на девушку, и та метнула ему в ответ дерзкий взгляд черных очей. На ней были застиранные синие хлопчатобумажные штаны и куртка, а длинные, черные с отблеском волосы двумя хвостами, перехваченными красными тесемками, ниспадали на плечи. На загорелых щеках играл здоровый природный румянец, маленькие губки были алыми, словно вишни, а длинные брови изящно изгибались. На лице у нее не было следов ни пудры, ни румян; родинка у левого уголка рта придавала ей большую пикантность, чем самые утонченные косметические ухищрения опытной куртизанки перед грандиозной вечеринкой.

Немного помолчав, судья спокойно сказал:

— Нам нужна информация о господине Дуань Моуцае. Тебе известно, где мы можем его найти?

— Нет, — коротко ответила девушка. Она засунула хрупкие загорелые руки за соломенную веревку, заменявшую ей пояс, и сердито посмотрела на Дао Ганя, который стоял рядом с ней.

— Где ты повстречала господина Дуаня? — спросил судья.

— Если вы полагаете, что вам удастся что-то от меня выведать, — задиристо выпалила она, — то вы заблуждаетесь.

Тюремщица уже направилась к ней, чтобы влепить оплеуху, но судья остановил ее поднятием ладони.

— Я бы посоветовал тебе отвечать на мои вопросы. Тебе известно, что ты находишься перед уездным правителем?

— Можете назначить мне сколько угодно ударов плетью, все равно я ничего не скажу!

— Пока и речи нет ни о каких наказаниях, — успокоил ее Дао Гань. — Ты обвиняешься в бродяжничестве и нелегальной проституции. А за это полагается клеймо. Вернее, два клейма. На обе щеки.

Она мгновенно побледнела.

— Но не стоит по этому поводу расстраиваться! — бодро продолжал Дао Гань. — Если погуще напудришься, будет совсем незаметно. По крайней мере, не будет очень бросаться в глаза.

Девушка притихла, как мышь, и смотрела на судью широко раскрытыми глазами. Потом она пожала плечами.

— Но я же ни в чем не виновата! И я ни за что не поверю, что дядя Дуань мог сказать про меня что-то плохое. Хоть он меня и бросил, но он добрейший человек!

— Расскажи-ка сначала, где ты с ним познакомилась, — сказал судья Ди.

— Совершенно случайно. Примерно года полтора тому назад, когда мы были в главном городе провинции. Я зашла в аптеку Дуаня, чтобы купить пластырь. Он стоял за прилавком. Когда он завел со мной беседу, я сразу поняла, что ему приглянулась. Согласитесь, не каждый день настоящий изысканный господин разговаривает со мной любезно, не предлагая прямиком, сами знаете, что я имею в виду. Он спросил, где мы остановились, и вечером появился с подарком для меня. Ну, с этого как-то все и началось. Разумеется, он уже далеко не юнец, и с моей стороны это было чистое проявление дружеских чувств, потому что он со мной так ласково обращался и вел такие милые беседы. Как вы можете догадаться, я не слишком этим избалована. Ну, так прошли неделя, две или три, и тут я сказала ему, что нам нужно двигаться дальше. Он хотел дать мне на прощанье целый слиток серебра, но я сказала: «Нет!» — потому что я не уличная девка, как бы того ни хотелось моему братцу, ленивому ублюдку. Вот и все.

— И господин Дуань появился снова, когда вы уже были в Цзянбэе?

— Да нет, намного раньше! Примерно через месяц сидим мы в Гуанье в одном кабаке, и вдруг туда заходит Дуань. Знаете, что он сказал? Он заявил, что без меня места себе найти не может и что он хочет, чтобы я стала его Второй госпожой. За это он обещал моему брату кучу денег.

Она одернула куртку, вытерла рукавом лицо и продолжала:

— Я сказала, что мне не нужно от него никаких денег, я предпочитаю свободу. Подумайте сами, целый день сидеть в четырех стенах, наблюдать за поварами и слугами и беспрестанно говорить Первой госпоже: «Да, госпожа!», «Нет, госпожа». Нет уж, благодарю! Мы можем оставаться только добрыми друзьями, сказала я ему. Тогда братец разъярился и двинул меня кулаком в лоб, но я стояла на своем. Дуань ушел довольно сердитым. Ну и я тоже рассердилась, потому что сразу после ухода Дуаня брат сказал: «Славно, все же старик оставил под столом пару медяков!» — и когда я по наивности полезла под стол, этот паршивец отлупил меня по заду бамбуковой палкой! Я потом целую неделю сесть не могла. Но за это мой братец всю неделю получал на обед рис с песком.

Она злорадно хихикнула, потом спросила:

— Так на чем я остановилась? А, насчет Дуаня! Через месяц-другой, когда мы были уже в Цзянбэе, он снова появился и заявил, что продал лавку компаньону и теперь хочет присоединиться к нам. Мой брат согласился, но сказал, что быть нянькой за бесплатно он не собирается, а потому Дуань должен ему за это ежемесячно платить. Я сказала Дуаню, что ничего этого делать не надо и лучше бы ему где-то припрятать свои денежки, но он заявил, что должен как-то оправдывать свою миску риса, но это было уже его личное дело. Вот так мы и странствовали около года: дядя Дуань, мой брат, Чан и я.

Судья посмотрел на нее с недоверием.

— Я вполне допускаю, что богатый человек мог отказаться от всего, чтобы только быть к тебе поближе. Но чтобы преуспевающий купец, привыкший к столичной роскоши, а вдобавок еще отец семейства, целый год провел с вами как обычный бродяга, я тебе не поверю!

— Можете думать что угодно, но наша жизнь ему в самом деле пришлась по вкусу. Дуань не уставал повторять, что никогда в жизни не был так счастлив. Он был по уши сыт столичной жизнью! Дома жена постоянно ворчала. Пока они были молоды, все было хорошо, но после двадцати лет супружеской жизни они друг от друга устали. Сыновья его уже женились и покинули дом, а если когда-то и появлялись, то только чтобы указать: «Это тебе нужно сделать так-то, а то — иначе», — да и лавка доставляла ему одни только хлопоты. По его словам, чуть ли не каждый вечер ему приходилось участвовать в пирушках, отчего он заработал себе язву. Ну а с нами он быстро избавился от своей болезни. Никогда даже не жаловался на желудок. А Чан научил его ловить рыбу, и дяде Дуаню это страшно понравилось. Стоило Чану сказать: «Дядюшка, судя по всему, сегодня будет хороший клев», — как его уже никакими силами было не удержать на месте.

— У господина Дуаня всегда было при себе много денег? — спросил ее судья.

— А вот и нет. В том, что касалось меня, он был чистым простофилей, но во всем остальном проявлял практичность. Он тщательно следил за тем, чтобы иметь при себе не больше горсти медяков. Но всякий раз, когда мы оказывались в каком-то городе, Дуань отправлялся в серебряную лавку и заполнял какие-то бумаги. За это он получал уйму денег, которые отдавал на сохранение кому-нибудь из своих коллег по аптечному делу. В случае если ему срочно требовались деньги, как это было, когда он решил нас выкупить, он мог сразу их получить. И я не преувеличиваю. Это была уйма денег! Только позавчера я видела, как он отдал на хранение в одну аптеку возле большого рынка целых пять слитков золота! Можете себе представить? Я даже не предполагала, что у кого-то может быть сразу столько денег. Впрочем, я всегда говорила…

— А что именно произошло вчера вечером? — перебил ее судья.

— Вчера вечером? Дядя Дуань ушел и больше не вернулся. Я вполне допускаю, что ему наша жизнь могла надоесть и он решил отправиться к себе домой в столицу. Одно мне только не ясно: зачем ему потребовалось меня дурачить? Еще вчера днем он уверял меня, что собирается окончательно к нам присоединиться. Мне-то зачем надо было лгать? Разве не мог он просто сказать, что между нами все кончено? Я бы ответила ему: что прошло — то прошло, а теперь прощай! Молодая девушка вроде меня может обойтись и без дяди.

— Не сомневаюсь, — проворчал судья. Он достал из рукава перстень и выложил его на стол. Указывая на него пальцем, он спросил: — Если ты на самом деле ничего не принимала от господина Дуаня, почему же ты пыталась заложить это кольцо?

— Я и не собиралась его закладывать. Этот перстень мне понравился, и дядя Дуань позволил мне его поносить. Когда мы случайно оказались возле ростовщической лавки, я сказала Дуаню: «Узнаю-ка я, сколько он стоит». И тут этот толстый ростовщик ухватил меня за рукав и принялся шептать мне на ухо всякие мерзости, я разозлилась и выскочила из лавки. Наверное, это был для меня несчастливый день, потому что не успела я очутиться за дверью, как какой-то здоровяк уставился на меня своими выпученными глазами — меня прямо мороз по коже продрал! — схватил за руку и заявил, что я должна стать его девушкой. К счастью, дядя Дуань сразу же остановил его, сказав: «Эта девушка со мной!» А потом мой брат скинул его руку с моего плеча и оттолкнул его. Все мужики одинаковы: они думают, что такую, как я, достаточно только пальцем поманить. Хотите верьте, хотите нет, но такие, как дядя Дуань, встречаются раз в сто лет.

— Но не ушел же господин Дуань вчера вечером просто так? Он, очевидно, сказал, куда идет?

— Я тоже его об этом спросила, но он, видимо, не хотел говорить. Он только загадочно усмехнулся и сказал, что для меня это будет приятная неожиданность. Дядя Дуань сказал, что вначале отправится ужинать к какому-то своему знакомому. И я, дура, ему поверила! Нет, это свинство со стороны дяди Дуаня, никогда от него такого не ожидала!

Судья некоторое время молча смотрел на нее, потом произнес:

— Вчера вечером господин Дуань был убит.

Она вскочила:

— Что вы говорите? Дядя Дуань убит? Кто это сделал?

— Я полагаю, что тебе известен ответ на этот вопрос, — сурово заметил судья Ди.

— Мне?

— Да, тебе. Поскольку именно ты вчера была с братом, когда он нес тело Дуаня в хижину дровосека в лесу.

Она ошеломленно уставилась на судью.

— В хижину? В лесу? Что вы имеете в виду? Вчера вечером я не выходила из города. Мы весь вечер провели в «Красном карпе». Дядя Дуань убит! Где, вы сказали, его обнаружили?

— Ты прекрасно знаешь где. В хижине дровосека в лесу, на горном склоне.

Она стукнула кулачком по столу и со сверкающим взором воскликнула:

— Это дело рук Пекаря! Наверняка Пекарь послал своих бандитов, чтобы заманить дядю Дуаня в лес… Подлец, мерзкий, трусливый подлец! — Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Судья Ди подождал, пока девушка немного пришла в себя, и спросил:

— А когда господин Дуань к вам присоединился, он тоже отрубил себе кончик мизинца?

Она усмехнулась сквозь слезы.

— Нет, он очень хотел это сделать, но никак не мог решиться. Раз десять он за это принимался, стоял с ножом в правой руке, а я считала: раз, два, три… но ни разу не смог себя пересилить.

Судья Ди понимающе кивнул. Он задумался, медленно поглаживая бакенбарды. Потом покачал головой и взялся за кисть. Написав что-то на листе бумаги, он сложил его пополам, вместе с большой красной визитной карточкой. Потом откинулся на спинку стула и хлопнул в ладоши. Когда появился судейский чиновник, судья передал ему лист бумаги со словами:

— Немедленно передай это начальнику стражи.

Потом он задумчиво посмотрел на девушку и спросил:

— А у тебя есть какой-то постоянный дружок?

— Есть. Молодой моряк в Цзянбэе. Очень славный парень. Он хочет на мне жениться, но я дала ему год сроку. Я думала, что к тому времени дяде Дуаню все это надоест, а мой друг надеется, что тогда у него уже будет собственное судно. И тогда мы собирались заняться перевозкой грузов по реке — а это довольно прибыльное дело. — Вдруг она посмотрела на судью и испуганно спросила: — Но что теперь со мной будет? Вы что, действительно поставите мне клеймо?

— Нет, но какое-то время ты проведешь в заключении. Тебе известно, что свободы иногда бывает слишком много?

Судья подал знак тюремщице.

— Отведите девицу Сэн в камеру.

Когда обе женщины скрылись за дверью, Дао Гань сердито сказал:

— И вашей чести пришлось выслушивать всю ту галиматью, которую плела эта девчонка!

Судья удивленно поднял брови:

— Почему галиматью? Нет, я убежден, что она говорила чистую правду. Может, она и неглупая девушка, но неужели ты считаешь, что она способна выдумать подобную историю? Дуань предстает в ее рассказе как живой! Пожилой мужчина, который вдруг разочаровался во всех ценностях и задается вопросом: а зачем я вообще живу? Большинство мужчин в подобной ситуации пару лет не знают, на что решиться, иногда даже уходят из дому, но потом в большинстве случаев возвращаются к своей семье.

Господин же Дуань прекрасно отдавал себе отчет в своих сомнениях и действительно решил начать все с нуля. Другой вопрос, не вернулся ли бы он через несколько лет к тому, что оставил? Во всяком случае, сестра Сэн Цю наконец прояснила нам дело с перстнем. Ты заметил, что я не прерывал ее, потому что перекрестный допрос имеет смысл только тогда, когда ты замечаешь, что допрашиваемый пытается лгать. Запомни это на будущее, Дао Гань! Не нальешь ли ты мне еще чашку чаю?

Судья поднял веер из перьев цапли и медленно им обмахнулся. В маленькой комнате было невыносимо душно. Отпив глоток чаю из чашки, которую поставил перед ним Дао Гань, он раздраженно сказал:

— Ну и дела, я теперь просто не знаю, как поступить с этой девушкой. Закон необычайно строг к тайным братствам, в основном из-за того, что они могут служить прикрытием для тайных заговоров. То же касается и нелегальной проституции, поскольку она влечет за собой утаивание налогов с доходов. В соответствии с буквой закона девицу Сэн следовало бы высечь, после чего на год заключить в тюрьму. Но подобное наказание уничтожило бы то доброе начало, которое, вне всяких сомнений, в ней есть, после чего она стала бы закоренелой преступницей и закончила бы свои дни в сточной канаве или на виселице. Нужно найти какое-то другое решение.

Судья покачал головой и отпил глоток чаю. Дао Гань уже начал проявлять признаки нетерпения, но судья Ди этого не замечал. Он был погружен в глубокие раздумья. Наконец терпение Дао Ганя лопнуло.

— Вы же хотели еще и Чана допросить, ваша честь?

— Чана? Этого друга Сэн Цю? Ты и сам можешь это сделать. Достаточно будет, если он подтвердит то, что сказал Сэн Цю, прежде всего о том, что они отделились от Ляо-Пекаря и всего, что касается контрабанды. В завершение составишь акт по обвинению Сэна и Чана в бродяжничестве и принадлежности к тайному братству.

Судья Ди разгладил бороду.

— Дело Сэна и Чана достаточно банально. Я приговорю их к году принудительных работ на северной границе. Если они хорошо себя проявят, им будет позволено наняться на военную службу. Что же касается сестры Сэна Цю… Да! Вот это, мне кажется, будет лучшим выходом из положения. Я отправлю ее на год к господину Хань Еси. Господин Хань — серьезный, чтущий традиции человек, который отлично управляется со всем своим большим семейством. После того как девушка проработает у него год служанкой, она научится ценить размеренную жизнь и может стать хорошей женой для своего капитана.

Дао Гань несколько скептически заявил:

— Хорошо бы, если бы так все и получилось.

Когда же судья удивленно на него взглянул, он откашлялся и нерешительно добавил:

— Но разве мы не отклонились несколько в сторону от главного дела, ваша честь? Я имею в виду убийство Дуаня. Я просто не понимаю, как… — Он не закончил фразу.

Судья Ди слабо улыбнулся и опустил веер.

— Ты работаешь на меня уже почти полгода, Дао Гань. Мог бы уже заметить, что нужно нечто большее, чем судьба молодой девушки, чтобы я забыл о главном. Тебе, как и мне, все известно об убийстве Дуаня. Разве ты еще не понял, что это дело раскрыто? Вместе с тобой я уже перешел к побочным делам, поскольку теперь мне остается только ждать, пока появится главный участник этой мрачной трагедии.

Дао Гань ошарашенно уставился на судью. В этот момент в дверь постучали. Вошел начальник стражи с аптекарем Ваном. На Ване было все то же скромное черное платье и черная шелковая шапочка. Он низко поклонился и тревожно спросил:

— Чем могу служить, ваша честь?

Судья Ди указал на перстень, который все еще лежал на его столе, и спросил словно между прочим:

— Вы можете мне объяснить, почему вы не взяли этот перстень вместе с остальными вещами убитого Дуань Моуцая, господин Ван?

Побледневший Ван широко раскрытыми глазами смотрел на кольцо. Он был явно потрясен. Однако ему удалось быстро взять себя в руки.

— Я не понимаю, о чем идет речь, ваша честь! — сердито воскликнул он. — Вы прислали мне свою визитную карточку и просили прийти сюда, чтобы уточнить некоторые детали.

— Совершенно верно. Меня интересуют некоторые подробности по делу об убийстве вашего коллеги, аптекаря Дуань Моуцая из столицы. Нет, вначале выслушайте, что я вам скажу! Поскольку ваш план доставки двух ящиков с контрабандой в Мяньюань провалился, вам очень захотелось заполучить пять слитков золота Дуаня. Банда Ляо-Пекаря в Цзянбэе, с которым вы договорились о переправке ящиков через границу, провалила все дело, и ящики попали в руки пограничников. Тогда же Дуань решил оставить у вас на хранение пять слитков золота и сообщил при этом, что собирается отрубить себе кончик левого мизинца в знак того, что он навсегда принадлежит к банде Сэн Цю. Это и послужило причиной смерти несчастного старика. Дуань не мог решиться собственноручно отрубить себе кончик пальца. Поэтому он договорился с вами, что вечером вы это сделаете при помощи медицинского инструмента, хорошо известного вам обоим. Я имею в виду острый, как бритва, нож, подвешенный к планке на шарнире и используемый для измельчения лекарственных кореньев. При помощи такого ножа можно отсечь именно нужную часть кончика пальца, и при этом сделать это так быстро и надежно, что боль будет сведена к минимуму. Тем самым Дуань хотел доказать девушке, в которую был влюблен, что он всегда готов оставаться рядом с ней.

Судья Ди на мгновение замолчал. Затем, будто отвечая на устремленный на него смятенный взор Вана, он продолжал:

— Когда Дуань положил руку на плаху, вы одним ударом отсекли ему четыре пальца. Затем вы ударили обезумевшего от боли старика заранее припасенным молотком. В завершение вы отнесли труп в заброшенную хижину лесника. Вы рассчитывали, что труп будет найден в совершенно разложившемся состоянии только через несколько недель. Кроме того, вы позаботились забрать с собой все, что у убитого было при себе. Если бы труп был обнаружен в таком виде, я бы приказал сжечь его, как принадлежащий неопознанному бродяге. Но гиббон вывел меня на правильный след.

— Ги… гиббон? — выдавил из себя Ван.

— Именно гиббон. Он нашел этот самый перстень и доставил его в здание судебной управы. Но это вас уже не касается. Вам должно быть более интересно, что я сейчас же отправлю гонца моему коллеге в Цзянбэй с требованием арестовать главаря банды Ляо и доставить его сюда. Тогда я устрою вам очную ставку, и с вашим делом все будет покончено, господин Ван.

Судья Ди замолчал. В комнате воцарилась мертвая тишина.

Лицо Вана стало пепельно-серым, с дрожащими губами смотрел он на золотой перстень со сверкающим изумрудом. Несколько раз сглотнув слюну, он заговорил еле слышным голосом:

— Значит, вы все знаете. — Он бессильно повесил голову, но через некоторое время поднял глаза и громко произнес: — Да, я признаюсь в том, что убил Дуань Моуцая, ваша честь. И все произошло именно так, как вы сказали. Искушение оказалось для меня слишком сильным. Я попал в тяжелую финансовую ситуацию, мои кредиторы хотели принудить меня объявить о банкротстве. Если бы мне удалось это дело с контрабандой, на какое-то время можно было бы все оттянуть. Но когда и оно провалилось, мне пришлось использовать золото, которое оставил мне на хранение Дуань. Я был твердо уверен, что Дуань никому не скажет, что вечером он должен ко мне прийти, чтобы я ампутировал ему кончик мизинца. Он настаивал, чтобы даже мои домашние не знали о его визите, и я должен был впустить его через заднюю дверь. — Ван провел ладонью по лицу и бесстрастным тоном закончил: — Я готов сделать полное признание, ваша честь.

— Я вас еще об этом не просил, господин Ван, — спокойно произнес судья. — Собственно говоря, есть лишь несколько моментов, которые мне хотелось бы прояснить. Во-первых, почему господину Дуаню всегда и всюду нужно было иметь в своем распоряжении крупную сумму?

— Сейчас объясню, ваша честь. Потому что Дуань не оставлял надежды, что эта женщина согласится выйти за него замуж. Он мне сам говорил, что после того как расплатится с ее братом, сразу купит небольшое имение, чтобы там начать новую жизнь.

— Понятно. Во-вторых, почему вы честно не признались Дуаню, что растратили его золото, поскольку оказались в нужде? И что впоследствии вы ему все вернете, с выплатой соответствующих процентов? Ведь существует же неписаный закон, что люди одной профессии всегда должны друг другу помогать. А кроме того, Дуань был очень богатым человеком и не стал бы сокрушаться по поводу этих слитков золота.

Ван пришел в явное смятение. Губы его зашевелились, но он не мог выдавить ни слова.

Не дожидаясь от него ответа, судья продолжал:

— В-третьих, вы человек относительно слабого сложения и к тому же не первой молодости. Как вам удалось донести труп до хижины? Конечно, дорога идет вниз, но это, несомненно, было выше ваших сил.

Ван взял себя в руки и, покачивая головой, сказал:

— По правде сказать, я и сам не вполне понимаю, как мне это удалось, ваша честь. После того как я убил Дуаня, до меня внезапно дошел весь ужас происшедшего. Я понял, что убил друга и коллегу, который мне во всем полностью доверял. Терзаемый страхом и сомнениями, я думал только о том, как бы получше спрятать труп. Это придало мне сил, и я смог вынести тело через заднюю дверь и спуститься с ним до хижины. Когда я наконец добрался до дома, я был едва живой. Я… — Он достал из рукава платок и вытер лицо. Потом он посмотрел на судью и твердо произнес: — Я отдаю себе отчет в том, что из-за денег убил добропорядочного человека, ваша честь, и что за это должен заплатить жизнью.

Судья Ди выпрямился в кресле. Он опустил локти на стол и пристально посмотрел на Вана. Когда же он снова заговорил, голос его прозвучал мягко:

— Очевидно, вы не приняли в расчет, господин Ван, что если вы официально признаетесь в этом убийстве, все ваше имущество будет конфисковано. И что в любом случае ваш сын ничего не сможет наследовать, поскольку будет признан невменяемым.

— Что вы говорите? — вскричал Ван. Он в гневе ударил кулаком по столу. — Это неправда! Ложь! Мой сын не сумасшедший! Он только немного отстает в развитии. Но ему же еще и двадцати не исполнилось! Когда он станет старше, все наладится! Да он и сейчас вполне нормален, если только его не волновать и иметь хоть немного терпения.

Он умоляюще посмотрел на судью и дрожащим голосом продолжал:

— Это же мой единственный сын, ваша честь, и он такой славный мальчик! Я заверяю вас, что он… — Голос его сорвался, и по лицу потекли слезы.

Судья Ди сочувственно посмотрел на него.

— Я лично позабочусь, господин Ван, чтобы во время вашего пребывания в тюрьме за ним приглядели. Даю вам свое честное слово. Но если мы не примем соответствующих мер, ваш сын натворит еще больших бед. Он должен находиться под надзором и не может разгуливать на свободе. Позавчера, выходя из вашей лавки у большого рынка, он заметил симпатичную подружку Дуаня, которая только что вышла от ростовщика Лэна. В его расстроенном уме мелькнула мысль, что она должна стать его любовницей. Он даже схватил ее за руку, но Дуань посоветовал ему держаться от нее подальше, потому что это его девушка. А ее брат отогнал вашего сына. Когда вчера вечером Дуань пришел к вам в дом, ваш сын его увидел. Убежденный в том, что именно этот человек отобрал от него любимую женщину, он убил его. Тогда вы приказали ему отнести труп в лес. Ему это ничего не стоило, поскольку, как большинство умственно недоразвитых, он необычайно рослый и крепкий парень.

Ван машинально кивнул. Глубокие морщины избороздили его серое лицо; плечи поникли, словно бы на них водрузили тяжелый груз. В одно мгновение он вдруг превратился в старика.

— Это ужасное… ужасное несчастье, — произнес он охрипшим голосом. — Перед ужином мы вышли с сыном на прогулку, как мы всегда это делаем. Потом он поужинал с домоправителем и отправился спать. Телом он крепок, но с рассудком у него не все в порядке… Я велел домоправителю подать мне ужин в библиотеку, после чего и он тоже отправился спать. В назначенное время я впустил Дуаня через заднюю дверь и провел к себе в библиотеку. За ужином я признался ему, что потратил его золото. Дуань заверил меня, что не стоит по этому поводу волноваться, поскольку он всегда может получить больше золота, чем даже ему нужно. Он сказал, что я могу вернуть ему долг, когда мне это будет удобно. «Дружескую услугу, которую вы мне сейчас окажете, можете зачесть в счет будущих процентов!» — с улыбкой добавил он. Он быстро выпил большой кубок вина, и мы отправились в мое маленькое подсобное помещение. По вечерам я часто составляю там новые лекарственные смеси. Дуань положил левую руку на доску и закрыл глаза. И в тот момент, когда я взялся за нож, кто-то остановил мою руку. «Он украл у меня девушку!» — раздался у меня за спиной возглас сына. Нож опустился и обрубил Дуаню пальцы. Вскричав от боли, он рухнул на стол. Я сразу схватил его за руку, чтобы остановить кровотечение, но тут мой сын выхватил пест из ступки, что стояла рядом, и со страшной силой ударил Дуаня в затылок… — Ван воздел руки. — Этот юноша не понимал, что он делает, ваша честь! Он всегда такой добрый и обходительный! А как он любит животных! Он еще никогда…

— Разумеется, ваш сын не предстанет перед судом, господин Ван, — торопливо сказал судья. — На душевнобольных сила закона не распространяется. Что же касается вас, то мне придется во время вечернего заседания приговорить вас к длительному тюремному заключению за занятие контрабандой. Но я еще раз вас заверяю, что вам не следует беспокоиться за сына. И впоследствии, после того как выйдете на свободу, вы сможете регулярно с ним видеться.

Он подал знак начальнику стражи увести Вана. Некоторое время судья молча смотрел на лежащий перед ним на столе золотой перстень. Наконец он взял его и передал Дао Ганю.

— Позаботься, Дао Гань, чтобы эту драгоценность передали родственникам Дуаня. Снабдите его кратким описанием его кончины и спросите, нужно ли переслать тело родным или же можно предать его земле прямо здесь. А сейчас отправляйся в канцелярию и прикажи, чтобы конный гонец был готов отправиться в путь. А я пока подготовлю письмо коллеге в уезд Цзянбэй, которое он должен будет туда доставить. А еще напишу письмо старому Хуну, чтобы он сразу после ареста и допроса главаря банды Ляо вместе с Ма Жуном и Цзяо Таем возвращался домой.

На мгновение судья задумался и добавил:

— Прикажи выпустить ростовщика Лэна. Может быть, часы, проведенные в тюрьме, заставили его задуматься над своей судьбой. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.

Судья Ди достал из ящика стола платок и вытер пот с лица. Потом он поднял голову, посмотрел на своего помощника и усталым голосом сказал:

— Нелегкая у нас служба, Дао Гань!

Действующие лица

Поплотнее завернувшись в тяжелую шубу, судья в одиночестве ехал верхом по широкому тракту, пересекающему безжизненную равнину. Солнце клонилось к закату, серые тени зимнего вечера уже окутывали унылую, залитую водой землю, которую дорога разрезала, будто трещина тусклое зеркало. Вода отражала свинцовое небо, что, казалось, висело совсем низко над рябью волн. Северный ветер гнал темные дождевые тучи к отдаленным горам, теряющимся в тумане.

Погруженный в размышления судья скакал, оставив далеко позади вооруженный эскорт. Поглубже натянув меховую шапку, судья склонился к шее лошади, неотрывно глядя на убегающую под копыта дорогу. Он сознавал, что ему следовало бы сосредоточиться на будущем — через два дня он будет принимать новую должность в столице, высокое назначение, совершенно для него неожиданное, но мысли постоянно возвращались к событиям последней недели. Ужасное происшествие, омрачившее его последние дни на посту судьи Бэйчжоу, изводило, не отпускало из этого покинутого ими три дня назад маленького, унылого округа, затерявшегося на холодном севере[2].

Три дня они двигались на юг через заснеженные северные земли. И вот неожиданно потеплело. Результатом стало катастрофическое наводнение в провинции, которую они теперь проезжали. Утром им повстречались длинные вереницы крестьян, покинувших свои затопленные поля. Согнувшись под тяжестью узлов со скудными пожитками, они устало волочили ноги, обмотанные лохмотьями, покрытыми слоем грязи. Когда всадники остановились поесть риса на дорожной станции, командир судейского эскорта доложил, что теперь им предстоит наитяжелейший участок пути, так как севернее Желтая река вышла из берегов; он предложил подождать дополнительных сведений об уровне воды на их дальнейшем пути. Но судья решил отправляться немедля, ибо он получил приказ следовать в столицу без задержек. Кроме того, карта указывала, что за рекой начинается подъем и там расположена крепость, где они собирались переночевать.

Дорога была безлюдна. То тут, то там из мутных вод торчали крыши затопленных домов, и лишь они напоминали о том, что совсем недавно здесь была плодородная и густо заселенная долина. Впрочем, подъехав ближе к горной цепи, судья увидел две лачуги, стоящие слева от дороги. Рядом толпилось около десятка мужчин. Приблизившись, судья разглядел, что это уездные стражники, облаченные в грубой кожи шапки, куртки и сапоги до колен. Дорога здесь прерывалась стремительным потоком мутной воды шириной более ста чи[3]. Стражники с тревогой поглядывали на невысокую стенку из связанных прутьев, в какой-то степени уберегающей береговую опору временного моста от подмыва.

Наспех сооруженный узкий мост вел через поток на противоположную сторону, где тракт поднимался по густо заросшему лесом горному склону. Мост состоял из массивных бревен, скрепленных толстыми пеньковыми канатами. Он качался на волнах, наполовину погруженный в пенящиеся воды.

— Переправа небезопасна, господин! — предупредил начальник стражников. — Вода поднимается, лучше переждать, пока она хоть немного не спадет. Да и канаты того и гляди порвутся.

Судья обернулся. Прищурив от хлещущего северного ветра глаза, он вглядывался в отдаленную группу всадников. Они ехали быстрым шагом, так что вскоре его догонят. Бросив взгляд в сторону холмов, что возвышались на другой стороне потока, судья решил испытать судьбу. Если верить карте, через горную цепь всего полдня пути верхом до Желтой реки. А там паром переправит его в крепость на южном берегу.

Он осторожно пустил коня на скользкие бревна. Мост ходил ходуном, и толстые канаты скрипели, когда конь переступал одеревеневшими ногами. Судья преодолел около половины пути, когда мутные волны захлестнули бревна. Он успокаивающе похлопал коня по холке. Вдруг ствол дерева, несущийся по течению, с треском обрушился на мост. Поднявшиеся волны достигли конского брюха и насквозь промочили сапоги всадника. Судья погнал вздыбившегося коня вперед. Там бревна были сухие, и вскоре всадник вновь оказался на твердой земле. Он тут же направил коня на высокий берег, а затем остановил под деревьями. Как раз в тот момент, когда он обернулся к переправе, оттуда донесся оглушительный треск. На этот раз целая груда вырванных с корнем деревьев обрушилась на мост. Центральная часть его встала дыбом, будто изогнувшаяся спина дракона, а затем канаты лопнули, и бревна рассыпались. Между судьей и постом стражников не осталось ничего, кроме пенящейся массы воды.

Он махнул плетью стражникам, показывая, что поскачет дальше. Его эскорт продолжит свой путь, как только восстановят мост. Он подождет их в крепости.

За первым же поворотом судья оказался под сенью темных, высоких дубов, растущих по обе стороны дороги. Только сейчас он почувствовал, как мерзнут его ноги в промокших сапогах. Но зато каким облегчением было находиться на твердой земле после долгой скачки по затопленным местам.

Вдруг до него донесся хруст ломающихся веток. Из чащи появился диковатого вида всадник. Его длинные волосы были стянуты красной тряпкой, могучие плечи скрывала тигровая шкура, а за спиной болтался широкий меч. Он остановил своего коня посреди дороги и, сверля судью маленькими, холодными глазками, преградил ему путь, угрожающе вращая короткое копье обеими руками.

Судья осадил коня и крикнул:

— Прочь с дороги!

Незнакомец отпустил наконечник копья. Острие описало широкую окружность, задев челку коня судьи Ди. И когда судья натянул поводья, все сдерживаемое напряжение последних дней нашло выход во внезапной вспышке неукротимой ярости.

Он вскинул руку к правому плечу и молниеносно выхватил из-за спины меч. Судья обрушил на разбойника мощный удар, однако головорез умело отразил его и тут же постарался достать голову противника древком копья.

Судья успел отклониться, но моментально развернулось и копье, устремляясь к нему острием. Он остановил копье ударом острого, как бритва, лезвия своего меча и разрубил его пополам.

Пока разбойник с изумлением разглядывал оставшийся у него в руке обломок, судья подогнал коня вплотную к противнику и взмахнул мечом, дабы нанести ему смертельный удар в шею. Но практически одновременно с этим разбойник резко повернул своего коня, и меч просвистел над головой негодяя. Тот изрыгнул мерзкое проклятие, однако не потрудился вытащить собственный меч, отъехал к обочине и крикнул через плечо:

— Еще одна крыса в ловушке! — ухмыльнулся и скрылся между деревьями.

Судья убрал меч в ножны. Трогая с места, он подумал, что ему следует постараться держать себя в руках. Вовсе не встреча с наглым разбойником нарушила его душевное равновесие. Трагедия в Бэйчжоу потрясла его столь глубоко, что он почти не надеялся когда-нибудь снова обрести покой.

Поднимаясь в гору, судья больше никого не встретил, а когда оказался на вершине хребта, вновь ощутил мощные порывы северного ветра. Пробиваясь сквозь толстый мех шубы, ветер пронизывал всадника до костей. Он быстро спустился к берегу и остановил коня перед вздувшейся рекой.

Дальше к западу пенящиеся волны бились о скалистый берег. Противоположная сторона была окутана висящим прямо над землей туманом. Никаких признаков переправы, а от причала остались лишь две сломанные опоры, вокруг которых пузырилась белая пена. С запада на восток с гулким рокотом набегали волны и несли с собой тяжелые стволы и купы зеленых кустарников.

Хмуро взирал судья на эту сумрачную и унылую предзакатную картину всеобщего разорения. Единственным жильем в поле его зрения была большая деревенская усадьба, что стояла на низком холме примерно в трех ли[4] на запад. Она была окружена высокой стеной; на ее восточном углу возвышалась сторожевая башня. Струйки дыма, поднимающиеся от крыши главного строения, тут же сносило сильным ветром.

Подавив вздох, судья направил коня к извилистой дороге на холм. Он приехал, дальше тупик. Ничего не поделаешь, ему и его свите придется прервать здесь свое путешествие до восстановления переправы.

Земля вокруг строений заросла высокой травой, тут и там лежали массивные валуны. Деревьев не было, зато склон горы за усадьбой порос густым лесом. Там, перед чем-то похожим на вход в пещеру, двигались люди. Три всадника показались из-за деревьев и поскакали вниз по склону.

Когда судья был примерно на полпути к дому, взгляд его упал на высокий столб, вкопанный в землю на обочине. Некий предмет висел на его вершине.

Изогнувшись в седле, судья увидел, что это отрубленная человеческая голова. Длинные волосы трепетали на перекошенном лице. Пара отрубленных рук была прибита к столбу прямо под головой. Недоуменно покачав головой, судья пришпорил коня.

Оказавшись наконец перед башней с прочными, обитыми железом двустворчатыми воротами, он подумал, что место это выглядит скорее маленькой крепостью, нежели деревенской усадьбой. Высокие стены с амбразурами, воздвигнутые на широченном фундаменте, казались необычно массивными, и не было видно ни единого окна.

Судья уже собирался постучать в ворота рукоятью плети, как створка медленно распахнулась. Старый крестьянин знаком пригласил его в обширный, полутемный двор, мощенный булыжником, и судья, когда спешился, услышал скрип закрываемых ворот.

К нему бросился сухопарый мужчина в длинном синем халате и маленькой шапочке. Приблизившись к судье, он пропыхтел:

— Увидел вас со сторожевой башни! Тут же крикнул привратнику открывать. Рад, что они вас не догнали!

У него было умное лицо, на котором выделялись густые усы и небольшая бородка. Судья дал бы ему лет сорок с небольшим. Мужчина бросил понимающий взгляд на испачканную одежду судьи и заключил:

— За вашими плечами, несомненно, долгий путь. Кстати, меня зовут Ляо. Я, знаете ли, здешний эконом.

Голос его, когда он отдышался, оказался приятным. И выглядел он образованным человеком.

— Меня зовут Ди. Я судья с севера и направляюсь в столицу.

— Святые Небеса, судья! Я должен сообщить господину Миню. Тотчас же!

Взволнованно размахивая руками, Ляо заторопился к главному зданию в противоположном конце двора. Своими болтающимися широкими рукавами он напомнил судье перепуганную курицу. Теперь Ди уловил какие-то тихие голоса. Они доносились от низких надворных строений слева и справа. Несколько десятков мужчин и женщин сидели на корточках под карнизами крыш и среди колонн. За ними лежали груды больших узлов, замотанных синей тканью и обвязанных толстыми соломенными веревками. У ближайшей колонны сидела крестьянка и кормила грудью ребенка, слегка прикрытого ее драной накидкой. Из-за низкой стены доносилось конское ржание. Судья подумал, что хорошо бы определить туда своего промокшего и усталого коня. Когда он повел животное к узкому проходу в углу двора, приглушенный шум голосов резко прекратился.

За стеной действительно оказался конюшенный двор. Полдюжины подростков возились там с несколькими большими, ярко раскрашенными воздушными змеями. Один из мальчишек не отрывал восхищенного взгляда от красного змея, летящего высоко в сером небе; на сильном ветру длинная бечева натянулась струной. Судья Ди попросил самого старшего мальчишку почистить и накормить животное, а сам, похлопав коня по холке, вернулся во двор.

Низенький, дородный господин, облаченный в плотный балахон некрашеной шерсти и плоскую шапку той же материи, бросился вниз по широким ступеням трехэтажного главного строения.

— Как вы попали сюда, судья? — взволнованно спросил он.

— Верхом, — последовал короткий ответ.

— А как же «летучие тигры»?

— Тигров я не встретил, ни летучих, ни каких-либо еще. Будьте добры объяснить, что вы…

Судью прервал на полуслове высокий широкоплечий мужчина в длинной шубе, возникший вдруг рядом с толстяком. Он поправил свою квадратную шапку и вежливо обратился к судье:

— Вы путешествуете в одиночестве, господин?

— Нет, со мной шестьдесят солдат. Они…

— Хвала Небесам! — воскликнул толстяк. — Мы спасены!

— Где они? — нетерпеливо спросил высокий.

— У моста за перевалом. Мост обрушился, едва я успел перебраться через поток. Как только починят переправу, мои люди будут здесь.

Толстяк в отчаянии воздел руки к небу.

— Видели вы когда-нибудь подобного глупца?

— Эй, послушайте! — рявкнул судья. — Хотелось бы услышать ваши имена! Вы хозяин этого дома? Я хочу получить здесь ночлег.

— Ночлег? Здесь? — насмешливо повторил толстяк.

— Успокойтесь, господин Минь! — резко одернул его высокий и повернулся к судье: — Я надеюсь, господин простит наши дурные манеры. Дело в том, что мы оказались в ужасающем положении. Этого господина зовут Минь Годай, он младший брат здешнего помещика, который в настоящее время тяжело болен. Господин Минь прибыл сюда вчера, чтобы быть рядом с братом, если тому станет совсем плохо. А я — Янь Юань, управляющий имением Миня. Может быть, мы позволим нашему гостю войти, господин Минь?

Не ожидая согласия толстяка, он пригласил судью Ди подняться по каменным ступеням, и они вошли в сумрачный зал без окон, который освещало жаркое пламя, бушующее в квадратном очаге посреди мощенного каменными плитами пола. Зал был скудно обставлен массивной мебелью: два широких буфета черного дерева, у боковой стены скамья с высокой спинкой, а у задней — резной эбеновый стол на толстых ножках. Крепкая старинная, хотя и потертая мебель гармонировала с тяжеловесными, дочерна закопченными стропилами низкого потолка. Картину завершали голые оштукатуренные стены. Было очевидно, что уже много-много лет в зале ничего не менялось. Здесь ощущался типичный для старых сельских построек уют деревенской простоты.

Направляясь к столу, судья отметил, что дом построен на двух уровнях: с обеих сторон ступени поднимались к маленьким боковым комнатам, отделенным от зала решетчатыми перегородками. Сквозь решетку, что была слева, судья углядел высокий стол, заваленный книгами. Очевидно, там находилась контора.

Управляющий зажег свечи и предложил судье глубокое кресло во главе стола. Себе он определил стул по левую руку от кресла. Господин Минь, все это время что-то бормотавший себе под нос, плюхнулся в небольшое кресло напротив. Пока управляющий возился с чайным подносом, судья Ди отстегнул меч и пристроил его на маленьком пристенном столике. Затем он развязал кушак и откинулся на спинку кресла. Медленно поглаживая бакенбарды, судья незаметно наблюдал за обоими мужчинами.

С Янь Юанем, управляющим, все было ясно. Его красивое правильное лицо с иссиня-черными усами и аккуратной ухоженной бородкой, а также слегка нарочитый акцент выдавали в нем светского молодого человека. Хотя ему можно было дать не более двадцати пяти лет, под глазами с тяжелыми веками виднелись темные мешки, а вокруг чувственного рта пролегли глубокие складки. Судья гадал, каким образом типичный городской хлыщ попал в управляющие этим оторванным от цивилизации поместьем. Когда Янь поставил перед ним большую, грубую чайную чашку из зеленой глины, судья спросил, будто бы невзначай:

— Вы состоите в родстве с владельцем имения, господин Янь?

— С его женой, до некоторой степени, господин. Мои родители живут в столице провинции. Отец послал меня сюда в прошлом году, чтобы сменить климат. Я был нездоров.

— Скоро мы избавимся от всех наших болезней. Навсегда! — раздраженно бросил толстяк.

Говорок у него был явно деревенский, однако надменная физиономия с тяжелым подбородком, украшенная сивыми усами и длинной клочковатой бородой, выдавала городского торговца.

— Что за болезнь одолевает вашего брата, господин Минь? — вежливо осведомился судья.

— Удушье, отягченное состоянием сердца, — ответил господин Минь. — Может дожить до ста, если будет о себе заботиться. Доктора советовали ему не волноваться и не работать слишком много годик-другой, так нет, он шатается по полям, в дождь ли, на солнцепеке, ему безразлично. Вот я и примчался сюда. Оставил свою чайную торговлю на помощника, ни на что не пригодного лентяя! Что будет с моим делом, с моей семьей, я вас спрашиваю? Эти проклятые «летучие тигры» перережут нас всех по очереди. Вот уж не повезло так не повезло!

Он с грохотом поставил на стол свою чашку и принялся яростно теребить бороду коротенькими, пухлыми пальцами.

— Я полагаю, — начал судья Ди, — вы говорите о какой-то шайке, разбойничающей в округе. На дороге меня подстерегал вооруженный грабитель в тигровой шкуре. Однако в драке он не слишком усердствовал. Увы, сильные наводнения часто прельщают бродяг и прочий сброд возможностями грабежа и разбоя, что сулят прерванное движение и общее замешательство. Но вам, господин Минь, не стоит беспокоиться. Мой эскорт вооружен до зубов, так что эти разбойники никогда не посмеют напасть на эту усадьбу. Как только восстановят переправу, мои люди будут здесь.

— Небеса всемогущие! — завопил господин Минь управляющему. — Он говорит, как только восстановят переправу! Вот они, ваши чиновники!

С трудом сдержав эмоции, он уже поспокойнее спросил у судьи:

— Откуда возьмутся бревна для моста, достопочтенный? Да здесь на многие ли вокруг палки не сыщешь.

— Как вы можете такое говорить! — с недоумением отозвался судья. — А как же дубовый лес, через который я ехал?

Толстяк пристально посмотрел на судью, а затем откинулся в кресле и, будто смирившись с судьбой, обратился к управляющему:

— Не будете ли вы так любезны объяснить ситуацию, господин Янь?

Управляющий взял с чайного подноса палочку для еды и положил перед судьей. По обе стороны от нее он поставил перевернутые чайные чашки.

— Эта палочка — Желтая река, — начал он. — Здесь она течет с востока на запад. Чашка на южном берегу — это крепость, чашка на противоположном изображает нашу усадьбу. — Он окунул в чай указательный палец и очертил вокруг последней чашки неровную окружность.

— Эта горная гряда — единственная не затопленная возвышенность по эту сторону реки. Все остальное — рисовые поля; они принадлежат моему хозяину и тянутся к северу приблизительно на двадцать ли. Из-за потепления река поднималась, пока не затопила южный берег, превратив тем самым этот кряж в остров. Насыпная дорога к северу от гряды оказалась отрезанной, как вы сами видели, перебираясь через поток по временному мосту, который соорудили стражники. Переправа с этой стороны вчера вечером была снесена течением; тем утром господин Минь с группой странствующих купцов оказались последними, кто смог ею воспользоваться. Эта усадьба — единственное обитаемое место в округе. И так, вы видите, господин, что мы совершенно изолированы. Лишь Небесам известно, когда будет восстановлена переправа, и не один день пройдет, прежде чем они доставят сюда с севера лес, чтобы починить мост через поток. К северу от потока нет ни единого дерева, как вы, следуя на юг, сами должны были увидеть.

Судья Ди кивнул.

— Впрочем, я увидел также, что у вас здесь скопилось немало беженцев, — заметил он. — Почему бы не отобрать среди этих крестьян дюжину крепких парней и не послать их на лошадях к потоку? Они бы повалили деревья и…

— Разве по дороге сюда вы не заметили на обочине кол с отрубленной головой? — перебил его господин Минь.

— Заметил. Что это означает?

— Это означает, — угрюмо отозвался дородный торговец, — что разбойники внимательно наблюдают за нами из своих пещер на горных склонах, что позади усадьбы. Голову, которую вы видели, сняли с плеч нашего конюха. Мы послали его к потоку сообщить стражникам о наших трудностях. И вот, когда он уже выезжал на дорогу, на него налетели шестеро всадников. Они отволокли его обратно к усадьбе, отрубили сначала руки и ноги, а затем обезглавили прямо перед надвратной башней.

— Дерзкие псы! — гневно воскликнул судья Ди. — Сколько их?

— Около сотни, господин, — ответил управляющий. — И все вооружены до зубов, закаленные бойцы и отъявленные бандиты. Это остатки мощной шайки, где было более трехсот разбойников, наводнявших полгода назад отдаленный горный район в южной части провинции. Армия вытеснила их оттуда, но они разбрелись по округе, жгут усадьбы и убивают жителей. Воинские дозоры гоняют их туда-сюда и уже уничтожили порядка двух третей от первоначального числа. Негодяи побежали на север и, когда поднялась вода, нашли убежище на этом безлюдном кряже. Они обосновались в пещерах, а дозоры выставили на вершинах и внизу, у потока. Они собирались переждать тут, пока не спадет вода, но когда снесло переправу и солдаты из крепости уже не могли напасть на них, у этих негодяев созрел замысел получше. Вчера шестеро бандитов подошли к воротам, потребовали двести золотых монет — денежки на дорожку, как они сказали. Завтра утром, по их словам, они собираются отчалить на плотах, которые строят на западной оконечности острова. Если мы откажемся платить, они возьмут приступом этот дом и никого в живых не оставят. У них, должно быть, есть шпион среди наших слуг, потому что в качестве выкупа они запросили как раз ту сумму, которая обычно хранится в сундуке у хозяина.

Управляющий покачал головой, прочистил горло и продолжил:

— Мой хозяин решил платить. Злодеи сказали, что их атаман сам явится за золотом. Мы с господином Минем пошли в комнату моего хозяина, он дал нам ключ, и мы открыли сундук. Он оказался пуст. Золото оказалось украдено. Поскольку той же ночью сбежала одна из служанок, ее мы и заподозрили в краже. Когда мы сообщили атаману «летучих тигров», что золото исчезло, он впал в ярость. Обвинил нас в дешевом надувательстве, которым мы лишь стараемся выиграть время, и сказал, что если сегодня до наступления сумерек золото не будет доставлено к нему в пещеру, он со своими людьми придет за ним сам и всех нас убьет. В отчаянии мы послали конюха к стражникам у потока. И вот что они сделали с ним.

— Подумать только, что прямо за рекой крепость! — проговорил судья. — У них там более тысячи солдат!

— Не говоря о нескольких сотнях тяжеловооруженных речных стражников, которые собрались с затопленных путевых застав на реке, — заметил Янь. — Но каким образом нам связаться с крепостью?

— Как насчет сигнального огня? — спросил судья. — Если люди из крепости увидят его, они…

— Они сюда не поспешат, даже если весь дом вспыхнет, — проворчал господин Минь.

— Это правда, господин, — подтвердил управляющий. — Большая военная джонка теоретически может преодолеть нашу вздувшуюся реку, однако это серьезная и рискованная операция. Сначала они должны будут оттащить пустую джонку на довольно большое расстояние вверх по реке. Затем солдаты поднимутся на борт и погребут наискосок, чтобы найти место для высадки на этом берегу, — операция, требующая большого мастерства. Комендант крепости рискнул бы, конечно, знай он, что здесь околачиваются печально известные «летучие тигры» — это был бы Небом дарованный шанс раз и навсегда покончить с бандой негодяев. Разбойники прекрасно это понимают; именно поэтому они и затаились в пещерах. Когда еще действовала переправа, они беспрепятственно пропустили купеческий караван, следующий на юг.

— Я должен признать, — степенно кивнул судья, — что ситуация сложилась, мягко говоря, далеко не веселая.

— Я счастлив, что наконец вы это заметили, судья, — язвительно проговорил господин Минь.

— Однако, — продолжил судья Ди, не обращая внимания на его слова, — эта усадьба выстроена как маленькая крепость. Если вы раздадите беженцам оружие, мы сможем…

— Уж конечно, мы тоже подумали об этом, — перебил его господин Минь. — Желаете, перечислю оружие, что имеется в нашем распоряжении? Две ржавые пики, четыре охотничьих лука с дюжиной стрел и три меча. Прошу прощения, четыре меча, считая ваш, что лежит там на столике.

— Лет сто назад, — сказал управляющий, — наша семья держала здесь целый арсенал вместе с двумя десятками молодцев в качестве постоянной стражи. Но все эти дорогостоящие меры предосторожности были, конечно, отменены, когда построили крепость. И так, судья, вы видите, что…

Он оглянулся. К столу большими шагами подошел долговязый слуга.

— Я попросил привратника заменить меня на сторожевой башне, — почтительно обратился он к господину Миню. — Повар сообщил мне, что рисовая каша для беженцев готова.

— Сорок шесть лишних ртов, — угрюмо поведал судье господин Минь. — Я сам сосчитал их всех — мужчин, женщин и детей. — Он тяжело вздохнул и обреченно добавил: — Ладно, пойдем.

— Не лучше ли, господин, сначала показать судье его комнату? — спросил управляющий. — Ему необходимо переодеться.

Господин Минь мгновение колебался, прежде чем ответить.

— Это решать моему брату. Он здесь хозяин. — Повернувшись к судье, он продолжил: — Если вы, господин, позволите оставить вас на некоторое время, я с Янем и Ляо позабочусь о том, чтобы накормить беженцев. Видите ли, все слуги сбежали отсюда, как только услышали о появлении разбойников. Остались только привратник да пожилая супружеская пара, которую я привез с собой из города.

Так что вы понимаете, что никак невозможно оказать вам подобающее вашему положению гостеприимство, однако я…

— Да-да, конечно! — поспешно оборвал его судья. — Обо мне не беспокойтесь! Я могу поспать и на этой скамье, и мне…

— Это решать моему брату, — твердо повторил господин Минь.

Он встал и удалился в сопровождении Яня и слуги.

Судья Ди налил себе еще чашку чаю. По прибытии он представился окружным судьей, чтобы не ставить в затруднительное положение своего невидимого хозяина; даже самый крупный землевладелец придет в замешательство, не зная, как должным образом принять столичного чиновника его нынешнего ранга. Теперь, будучи посвящен в тяжелую здешнюю ситуацию, он был еще более доволен, что не открыл свой истинный статус.

Он осушил чашку, поднялся и подошел к двери. Встав на крыльце, судья оглядел двор, который сейчас был освещен множеством дымящих факелов. Управляющий и слуга стояли у огромного железного котла, деловито наполняя кашей миски выстроившихся в очередь беженцев.

Господин Минь руководил, время от времени грубыми окриками призывая крестьян не толкаться. Половину присутствующих составляли женщины и дети, в том числе сущие младенцы. Никак невозможно допустить, чтобы эти несчастные попали в лапы разбойникам. «Летучие тигры» на месте перережут мужчин, старух и младенцев, а юношей и девушек заберут с собой, чтобы продать в рабство. Надо что-то делать. Яростно пощипывая бороду, он с горечью думал, как относительно мирское могущество. Он, верховный судья империи и председатель столичного суда, насмешкою судьбы вдруг превратился в беспомощного странника!

Судья развернулся на пятках и, войдя в зал, направился в маленькую контору, что находилась по левую руку от входа. Усевшись в глубокое кресло, он скрестил на груди руки в широких рукавах и поднял глаза на выцветший пейзаж, что украшал стену напротив. Расписанную панель ограничивали два свитка с начертанными самобытным, отчетливым почерком классическими цитатами. Та, что была справа, гласила:

Вверху властитель правит царством, согласно повелению Небес.

Ей вторила другая:

Внизу крестьяне — основание государства, согласно месяцу выращивают рис.

Судья Ди одобрительно кивнул. Он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой. Вдруг он выпрямился в кресле, выпростал руки из рукавов и придвинул свечу поближе. Наклонив фарфоровый сосуд с водой, он капнул на графитную плитку, явно предназначенную для разведения туши. Затем он выбрал в лакированной шкатулке палочку угольно-черной туши и натер изрядную порцию, все это время обдумывая то, что решил написать. Он взял несколько листов плотной тряпичной бумаги домашней выделки, что лежала рядом со счетными книгами, выбрал кисточку и написал своим четким почерком официальное сообщение. Закончив, он несколько раз скопировал текст.

— Будто в школе рисую строчки, — пробормотал он с легкой улыбкой на губах.

Приложив к каждому листу государственную печать, которая всегда находилась при нем, на шелковом шнуре подвешенная к поясу, он свернул бумаги трубочкой и убрал в рукав.

Откинувшись в кресле, он прикидывал шансы на успех. От длительной скачки все тело его онемело и болела спина, но разум оставался ясен. Внезапно в голову судье пришла мысль, что впервые с тех пор, как он покинул Бэйчжоу, его покинула душевная вялость. Каким дураком он был, позволив мрачным думам овладеть собой. Он должен действовать. Именно этого ждут от него оставленные в Бэйчжоу мертвецы — старый преданный советник Хун и женщина с Лекарственного холма. Он должен придумать, как спасти обитателей усадьбы. Если его основной план сорвется, он всегда может отправиться к разбойникам, раскрыть перед ними свое подлинное лицо и пообещать выкуп, в несколько раз превосходящий те двести золотых монет, которые они требуют у помещика. Это предполагает весьма неуютное времяпрепровождение в качестве заложника с возможностью лишиться ушей или пальцев, которые отрежут негодяи, чтобы ускорить переговоры. Впрочем, он знал, как обращаться с этими мерзавцами. Во всяком случае, на данный момент это самый надежный путь к успеху. Он встал и снова вышел в холодный двор.

Беженцы жадно поедали свою кашу. Он походил среди них, пока не обнаружил паренька, которому доверил своего скакуна. Видя, что мальчишка уже опустошил миску, судья попросил его показать конюшню.

В открытом загоне порывистый северный ветер ударил им прямо в лицо. Здесь никого не было. Судья отвел парнишку в угол, где стена защищала от ветра, и долго говорил с ним. В конце концов он задал вопрос и, когда мальчик нетерпеливо кивнул, вручил ему свитки, похлопал по спине и сказал:

— Я на тебя полагаюсь!

После чего судья Ди вернулся во двор усадьбы. Господин Минь стоял у подножия лестницы, ведущей ко входу в главное здание.

— Я повсюду ищу вас! — сварливо закричал он судье. — Мой брат просит вас прийти сейчас, до ужина.

Минь проводил его внутрь и наверх по широкой лестнице, которая начиналась у входа в зал. Они поднялись на большую полутемную площадку второго этажа. Несколько дверей вели, вероятно, в семейные покои. Господин Минь деликатно постучал в ту, что была слева. Дверь приоткрылась, и показалось старушечье лицо, покрытое густой сетью морщин. Минь что-то шепнул женщине. Дверь отворилась пошире. Минь знаком пригласил судью следовать за ним.

В душной, слишком натопленной комнате висел тяжелый дух лекарственных трав. Он шел из дымящегося кувшина, стоящего в дальнем углу на большой бронзовой жаровне. Жаровня была доверху наполнена горящими углями. Скромно обставленная комната ярко освещалась двумя высокими медными канделябрами. Заднюю ее часть полностью занимала гигантская эбеновая кровать с замысловатой резьбой. Тяжелые парчовые занавеси балдахина были распахнуты. Господин Минь предложил судье кресло у изголовья кровати; сам он присел рядом на низкую скамеечку. Старуха осталась на ногах; ее сцепленные руки скрывались в широких рукавах темно-серого платья.

Судья Ди смотрел на старика, взиравшего на него с подушки тусклыми, воспаленными глазами. На худом, глубоко изрезанном морщинами лице глаза казались неестественно большими. Беспорядочные седые пряди падали на высокий, влажный лоб, жидкие усы свисали над тонким, плотно сжатым ртом. Спутанная белая борода лежала на толстом шелковом одеяле.

— Старший брат, этого господина зовут судья Ди, — тихо проговорил Минь. — Он направлялся на юг, в столицу, но был застигнут наводнением. Он…

— Я видел, видел это в календаре! — заговорил вдруг старый помещик высоким дребезжащим голосом. — Когда Девятое созвездие пересекает знак Тигра, это означает страшное бедствие. Календарь говорит об этом совершенно ясно. Это означает бедствие и насилие. Насильственную смерть. — Тяжело дыша, он закрыл глаза, а через какое-то время продолжил, не размыкая век: — Что же случилось, когда последний раз был пересечен знак Тигра? Да, мне тогда было двенадцать. Только начал ездить верхом. Вода поднималась и поднималась, она дошла до ступеней надвратной башни. Я видел собственными глазами, как…

Его речь прервал мучительный кашель, сотрясший узкие плечи. Старуха торопливо подошла к кровати и дала мужу попить из большой фарфоровой чаши.

Когда кашель утих, опять заговорил господин Минь:

— Окружной судья Ди остановится здесь, старший брат. Я подумал, что боковая комната внизу…

Внезапно старик открыл глаза. Не сводя с судьи задумчивого взгляда, он забормотал:

— Все сходится. Точно. Знак Тигра. Пришли «летучие тигры», пришло наводнение, я свалился больной, а Цзигюй умерла. Мы даже не можем похоронить ее…

Он безуспешно попытался сесть; клешнеподобные руки показались из-под одеяла. Вновь упав на подушку, он прохрипел:

— Они, эти демоны, разрубят на куски ее тело; вы должны попытаться… — Он поперхнулся.

Жена торопливо подхватила его за плечи. Глаза старика вновь закрылись.

— Цзигюй была дочерью моего брата, — торопливо зашептал судье господин Минь. — Ей было всего восемнадцать, очень одаренная девочка. Но такое слабое здоровье. Слабое сердце, знаете ли. Не для подобных волнений. Вчера вечером, сразу после обеда, она умерла. Внезапный сердечный приступ. Мой брат очень любил ее. Скорбные вести вызвали серьезное обострение, и вот… — Он не закончил фразы.

Судья рассеянно кивнул. Он смотрел на высокий шкаф, стоящий у боковой стены. Рядом со шкафом находилась обычная пирамида из четырех кожаных коробов для одежды, каждый для своего времени года, и большой железный сундук, запертый тяжелым медным замком. Судья повернул голову и обнаружил, что больной не отрывает от него взгляд. Теперь его большие глаза хитро поблескивали. Его жена отошла в угол, к жаровне.

— Да, именно там было золото! — прошамкал старик с широкой ухмылкой. — Сорок блестящих золотых слитков, господин окружной судья!

— Астра, мерзкая потаскушка, похитила их! — раздался за спиной у судьи надтреснутый голос.

Это была старуха, бросающая на больного злобные взгляды.

— Астра — это юная особа, служившая здесь горничной, — с некоторым смущением разъяснил Минь. — Прошлой ночью она пропала. Сбежала к разбойникам.

— Хочет переспать с этими животными. С каждым до единого, — проскрежетала старуха. — Затем смоется. С золотом.

Судья подошел к сундуку и внимательно осмотрел его.

— Замок не взломан, — заметил он.

— Конечно, ведь у нее был ключ! — с раздражением бросила старуха.

Старик исхудавшей рукой вцепился в ее рукав. Он бросил на жену умоляющий взгляд и хотел что-то сказать, но лишь бессвязные звуки слетали с подергивающихся губ. Вдруг по его впалым щекам потекли слезы.

— Нет, она не брала! Ты должна мне поверить, — проговорил он, всхлипывая. — Разве я мог, такой хворый… никто не жалеет меня, никто!

Жена нагнулась и платком вытерла ему нос и рот. Судья отвел взгляд и вновь склонился над сундуком. Тот был обит толстыми железными пластинами, а на замке не было ни единой царапины. Когда судья повернулся к кровати, старик уже взял себя в руки. Он монотонно произнес:

— Только я, мои жена и дочь знали, где находится ключ. Больше никто.

Постепенно хитрая улыбка скривила его тонкие, бескровные губы. Он выпростал правую руку и провел длинными, похожими на лапы паука, пальцами по краю кровати. Дерево было изрезано затейливым цветочным узором.

— Астра все время здесь ошивалась, особенно когда тебя лихорадило, — сердито прошипела старуха. — Ты показал ей ключ, сам того не сознавая.

Старик вдруг тихо засмеялся. Его тонкий палец обвел вырезанный из дерева бутон. Послышался щелчок, и отворилась маленькая дверца на спинке кровати. В небольшом углублении лежал массивный медный ключ. Со странными смешками старик раз за разом открывал и закрывал дверцу.

— Рослая, хорошенькая девчушка! — бормотал он, пуская слюни. — Лучшая крестьянская порода.

— Тебе следовало думать о замужестве дочери, а не об этой бесстыднице! — запричитала его жена.

— О да, моя дорогая доченька, — сказал старик, вдруг посерьезнев. — Моя дорогая, такая умненькая дочурка!

— Именно я обо всем договаривалась с семейством Лян, именно я отбирала приданое! — ворчала старуха. — Пока ты за моей спиной…

— Не смею больше занимать ваше время, — прервал ее судья и знаком предложил господину Миню встать.

— Подождите! — совершенно неожиданно вскрикнул больной. Он сверлил судью суровым и настороженным взглядом. Затем твердо произнес: — Вы остановитесь в комнате Цзигюй, окружной судья!

Затем больной испустил глубокий вздох и снова закрыл глаза.

Господин Минь сопроводил судью к двери, а старуха, недовольно ворча, села на корточки у жаровни и принялась медными щипцами помешивать угли.

— Ваш брат очень болен, — сказал судья господину Миню, когда они спускались по лестнице.

— Что верно, то верно. Но и мы все умрем. И очень скоро. Цзигюй повезло, она упокоилась в мире.

— По-видимому, прямо перед собственной свадьбой.

— Да, она уже несколько лет была обручена с юным Ляном, старшим сыном владельца большого поместья за крепостью. Через месяц они должны были пожениться. Отличный парень. С виду не слишком привлекательный, но с твердым характером. Я встречал его однажды в городе, вместе с его отцом. А сейчас мы даже не можем известить их, что она умерла.

— Куда вы положили тело?

— Во временный гроб в домовой буддийской часовне. Туда можно пройти из зала. — Достигнув последней ступеньки, Минь воскликнул: — Ха, я вижу, Инь и Ляо уже нас дожидаются. Полагаю, вам нет нужды подниматься к себе в комнату. Умывальня есть во дворе, прямо здесь, за дверью.

Вернувшись в зал, судья Ди увидел, что Минь, Инь и Ляо сидят за большим столом. Теперь там стояли четыре большие чашки с рисом, четыре тарелки маринованных овощей и блюдо с соленой рыбой.

— Пожалуйста, простите за скудную пищу, — сказал господин Минь, сделав вялую попытку соблюсти законы гостеприимства.

Взяв палочки для еды, он дал понять, что можно приступать к трапезе.

— Запасы стремительно убывают. Моему брату следовало позаботиться… — Покачав головой, Минь склонился над чашкой с рисом.

Некоторое время они ели в тишине. Судья проголодался, и простая, здоровая еда пришлась ему весьма по вкусу. Управляющий встал и принес со столика у стены каменный кувшин и четыре фарфоровые чашечки. Когда он разливал подогретое вино, эконом кинул на него изумленный взгляд.

— Так это вы, Янь, взяли кувшин! Как вы только можете думать о вине на следующий день после смерти госпожи Цзигюй да и в нынешнем нашем положении!

— А что же, по-вашему, пусть нашими винами упьются эти грязные разбойники? — безразлично осведомился управляющий. — И самыми выдержанными тоже? Вы не возражаете, господин Минь?

— Давайте, давайте, — с набитым ртом ответствовал толстяк.

Эконом понурил голову. Судья заметил, что руки его дрожат. Он сделал глоток и подивился превосходному качеству напитка.

Вдруг эконом положил свои палочки. Тревожным взглядом окинув судью, он робко сказал:

— Как окружной судья вы, господин, должно быть, часто имеете дело с грабителями, разбойниками и тому подобным. Не можем ли мы уговорить их взять денежный вексель? Помещик состоит в превосходных отношениях с двумя банками в городе, и…

— Я никогда не слышал, чтобы разбойники довольствовались чем-то, кроме наличных, — отозвался судья.

Вино согрело его, а сапоги высохли. Он встал и снял шубу. Под ней была длинная дорожная рубаха подбитого не отбеленного хлопка с широким шелковым кушаком, несколько раз обмотанным вокруг талии. Судья положил шубу на скамью и сказал:

— Давайте не слишком унывать по этому поводу. Мне известен не один способ выпутаться из этого положения.

Он снова уселся и сдвинул на затылок меховую шапку, затем облокотился на стол и спокойно посмотрел на собеседников.

— Разбойники, следует признать, здорово разозлились, так как они убеждены, что ваша история с украденными деньгами — обыкновенная уловка. Время их поджимает, потому что они должны убраться на своих плотах до того, как спадет вода. Они боятся солдат из крепости, а с испуганными людьми трудно столковаться. Вам не стоит ожидать от них какого бы то ни было милосердия. Нет также никакого смысла вести с ними переговоры, пока преимущество на их стороне. Я полагаю, что ваши арендаторы летом часто рыбачат на реке?

Когда управляющий с экономом кивнули, судья продолжил:

— Хорошо. Я ожидаю нападения разбойников ранним утром. Сегодня вечером отберите пару крепких работников из тех, кто знает толк в рыбной ловле, снабдите их большим бреднем, и пусть они заберутся на выходящий сюда скат крыши надвратной постройки. Никто не должен об этом знать, потому что у разбойников вполне может быть шпион среди беженцев. Когда разбойники подойдут, я выйду поговорить с ними. Я умею обращаться с подобными типами. Я скажу их вожаку, что мы хорошо вооружены, но не собираемся оказывать сопротивление, если они сохранят нам жизнь. Они могут войти в дом и забрать все, что им захочется, в том числе множество золотых и серебряных украшений. Разумеется, они примут это предложение. Ведь в таком случае они получат возможность свободно разграбить дом, а потом и нас убить. Но как только главарь и его телохранители въедут в ворота, ваши люди на крыше бросят сеть на них и их лошадей, а мы тут же захлопнем ворота перед носом у остальных разбойников. Вожак и его телохранители вооружены до зубов, но они запутаются в сетях, и мы легко выведем их из строя молотильными цепами. Тогда мы получим заложников и сможем приступить к серьезным переговорам.

— Не такая уж плохая идея, — сказал господин Минь, медленно кивая.

Лицо эконома расцвело, но управляющий поджал губы и озабоченно произнес:

— Слишком рискованно! Любая помеха, и негодяи не дадут нам быстро умереть. Они замучают нас!

Не обращая внимания на испуганные восклицания Миня и Ляо, судья твердо сказал:

— Если что-то пойдет не по плану, вы просто закроете за мной ворота. Я способен о себе позаботиться. — И он добавил с кривой усмешкой: — Я родился под знаком Тигра, представьте себе!

Господин Минь одарил его глубокомысленным взглядом. Помолчав, он сказал:

— Прекрасно. Я прослежу, чтобы ловушка была расставлена. Вы поможете мне, Ляо. — Он проворно вскочил. — Янь, пожалуйста, проводите окружного судью в его комнату. Я сейчас же отправляюсь в сторожевую башню принимать караул. — Он повернулся к судье: — Знаете, мы караулим по три часа, наблюдая за каждым движением этих мерзавцев. Всю ночь напролет.

— Конечно, я тоже приму в этом участие, — сказал судья. — Можно я покараулю после вас, господин Минь?

Господин Минь запротестовал, говоря, что они никогда не согласятся на это, но судья Ди настаивал, и наконец было решено, что судья будет караулить от полуночи до трех. А потом его сменит Янь и останется до рассвета.

Господин Минь с экономом отправились в кладовую, где хранились рыболовные сети. Судья накинул на плечи шубу, пристегнул меч и последовал за Янем. Они поднялись на широкую лестничную площадку, а затем по узкой скрипучей лестнице вскарабкались на третий этаж. Там судья увидел коридор, заканчивающийся массивной деревянной дверью.

Янь остановился и заговорил, будто извиняясь:

— Я сожалею, господин, что хозяин определил вам именно эту комнату. Надеюсь, вам не слишком неприятно спать там, где только прошлой ночью… Я легко бы нашел вам комнату внизу, другим необязательно знать, что…

— Эта комната мне подходит, — перебил его судья.

Управляющий открыл дверь и впустил его в темную, очень холодную комнату. Зажигая свечу на боковом столике, он сказал:

— Впрочем, это, конечно, лучшая комната в доме. Госпожа Цзигюй обладала изысканным вкусом, как вы сами можете убедиться.

Широким жестом он обвел просторную комнату. Указав на раздвижные двери, занимающие большую часть противоположной стены, он добавил:

— Снаружи балкон, идущий вдоль всего верхнего этажа. Госпожа Цзигюй летними вечерами любовалась оттуда луной над горами.

— В одиночестве?

— Да, на этом этаже больше никто не живет. Я слышал, что раньше здесь была кладовая. Но госпоже Цзигюй понравился вид с балкона и то, что здесь так тихо, поэтому хозяин отдал комнату дочери. Хотя ей, разумеется, следовало жить на женской половине, в восточном крыле здания. Ну что ж, я должен послать к господину Миню старого слугу с чайными принадлежностями. Приятного отдыха, господин! Я вернусь за вами в полночь.

Когда управляющий закрыл за собой дверь, судья Ди вновь закутался в шубу, ибо в комнате стоял жуткий холод и препротивно сквозило из щелей в балконных дверях.

Судья положил свой меч на стол розового дерева, стоящий на голубом ковре с толстым ворсом, затем неторопливо осмотрелся. В углу, справа от входа, находилось узкое ложе, с четырех столбиков розового дерева свисал газовый полог. Рядом стояла обычная пирамида из четырех платяных коробов красной лакированной кожи, а у раздвижных дверей — туалетный столик с шеренгой маленьких коробочек с пудрой, расставленных под круглым зеркалом полированного серебра. Слева от входа судья увидел высокий и длинный музыкальный стол с лежащей наготове семиструнной лютней, далее — изящный книжный стеллаж из полированного пятнистого бамбука. В углу был резной эбеновый письменный стол.

Судья подошел, чтобы поближе рассмотреть висящую картину. Известный старый мастер изобразил цветущую сливовую ветвь. Судья отметил, что лежащие на столе плитка для растирания туши, подставка для кисточек, пресс-папье и все остальные письменные принадлежности являли собой ценные раритеты старинной работы и явно были подобраны тщательно и с любовью. Комната, отмеченная печатью яркой индивидуальности, несомненно принадлежала образованной, утонченной девушке с прекрасным вкусом.

Он сел посреди комнаты в бамбуковое кресло, но сразу вскочил, почувствовав, что оно готово обрушиться под ним. Покойница должна была обладать очень хрупким телосложением. Судья выдвинул из-под музыкального стола тяжелый эбеновый табурет и опустился на него. Вытянув усталые ноги, он какое-то время прислушивался к завывающему за окном ветру.

Медленно поглаживая длинную бороду, судья постарался привести мысли в порядок. Он вовсе не был уверен, что хитрость с поимкой разбойничьего вожака рыболовной сетью увенчается успехом. Он предложил это в основном для того, чтобы приободрить покорившегося судьбе господина Миня.

Не был он уверен и в успехе другого своего плана, уже приведенного в действие. Надежнее всего было бы самому договориться с бандитами. Правительство отвергает возможность прощения разбойников в качестве платы за освобождение плененного чиновника. И совершенно правильно, ибо это подрывает престиж государства и воодушевляет других негодяев на подобные подвиги.

Хотя для данного случая они могут сделать исключение, связанное с нынешним чрезвычайно высоким положением судьи. И если ему удастся пережить этот опыт, он проследит за тем, чтобы в конце концов разбойники получили по заслугам. Воодушевленные своим успехом, они, конечно же, совершат новые акты насилия, и тогда судья настигнет злодеев. Ведь помилование касается только прошлых преступлений.

Он лениво гадал, кто мог украсть золото помещика. Конфузная сцена, свидетелем которой он стал в спальне больного, показала, что служанка явно могла выведать место тайника с ключом. Но во всем этом он чувствовал какую-то скрытую подоплеку, истинный смысл которой уходил от него. Старик говорил, что очень любил свою дочь. Тем не менее один раз он отозвался о ней с явной иронией. И почему он захотел, чтобы судья остановился именно в комнате покойной девушки?

Стук в дверь прервал его размышления. В комнату вошел скрюченный старик в длинном синем халате из дешевого хлопка. Он молча поставил принадлежности для чаепития рядом с судьей Ди, а деревянную бадью с водой — у туалетного столика. Когда он направился к двери, судья остановил его и спросил:

— Госпожа Цзигюй пребывала в одиночестве, когда с ней случился сердечный приступ?

— Да, господин. — И седобородый затянул долгую историю на столь чудовищном диалекте, что судья ничего не мог понять.

— Говори помедленней, любезный!

— Я говорю, что она лежала вот здесь, на кровати, — угрюмо сказал старый слуга. — Полностью одетая для обеда, вот оно как, в белом платье, самый лучший шелк. Стоило, поди, немало, я-то подумал. Но к обеду она не спустилась. Господин Янь поднялся и постучал. Она не ответила. Тогда господин Янь снова спустился и позвал хозяина, а хозяин позвал меня. Мы с хозяином поднялись, а она лежит в кровати, там вот, я уже говорил. Мы подумали, она спит. Но нет, когда господин Минь окликнул ее, она ничего не ответила. Хозяин склонился над ней, пощупал пульс, поднял ей веки. «Это сердце ее не выдержало, — сказал он, очень бледный. — Позови свою жену!» Я привел свою старуху, принес бамбуковые носилки, и мы отнесли ее вниз, в часовню. Тяжелая оказалась, я вам доложу! Хозяин позвал господина Ляо, эконома, чтоб помог нам положить ее в гроб. Но этот глупец совсем расклеился, и толку от него не было вовсе никакого. Ну, я сказал, отстань, сами справимся. И мы все сделали.

— Понятно, — проговорил судья. — Прискорбный случай.

— Совсем не такой прискорбный, господин, как этот приезд сюда из города, и только затем, чтобы нас на кусочки порубила эта банда грабителей. Эх, я прожил долгую жизнь и ни единого дня в нужде, вырастил сыновей и дочерей, справил им свадьбы, что еще может пожелать старик? Я всегда говорил…

Его голос утонул в грохоте проливного дождя, вдруг обрушившегося на крышу.

— Будто нам и так воды не хватает, — проворчал седобородый и удалился.

Судья подумал, что если этот ливень не прекратится, вода поднимется еще выше. Зато дождь помешает «летучим тиграм» предпринять ночную атаку. Вздохнув, судья направился к туалетному столику, вымыл лицо и руки. Затем он выдвинул верхний ящик и начал рыться среди разнообразных туалетных принадлежностей в поисках гребешка. Он был удивлен, обнаружив там маленький парчовый свиток. Странное место для манускрипта или картины. Он развязал перевязывающую свиток ленту и развернул его. Оказалось, что это превосходная миниатюра, изображающая юную девушку. Судья уже собирался свернуть картину, когда взгляд его упал на сделанную сбоку надпись. Она гласила: «Моей дочери Цзигюй по случаю достижения ею дважды по восемь лет». Так это умершая девушка, чью комнату он сейчас занимает! По крайней мере, так она выглядела три года назад. Он положил картину на стол и внимательно рассмотрел ее.

Поясной портрет. Лицо на три четверти повернуто к зрителю. Девушка одета в сиреневое платье с узором из цветов сливы; в тонкой руке она держит букет таких же цветов. Блестящие черные волосы зачесаны назад и перевязаны у шеи. Ее узкие, покатые плечи под стать изящной фигурке, а в чуть выгнутой спине чувствуется легкая настороженность.

Да, у дочери Миня было замечательное лицо, не красивое по общепринятым меркам, но обладающее непостижимым очарованием. Лоб чуточку высок, орлиный нос хорошо очерчен, а бледные впалые щеки и бескровные губы указывали на слабое здоровье. Напряженный, серьезный взгляд больших умных глаз придавал ей эту загадочную прелесть. Загадочную, потому что было в этом взгляде жадное, почти алчущее мерцание, вызывающее смутное беспокойство.

Картину писал незаурядный мастер. Он вдохнул в портрет так много жизни, что судья ощутил неловкость, как будто находился в комнате живой девушки, которая в любой момент может войти в комнату.

Недовольный собой, судья опустил портрет. Некоторое время он прислушивался к рокоту дождя, пытаясь разобраться, почему же глаза девушки так взволновали его. Взгляд его упал на книжный стеллаж. Он быстро встал и подошел к полкам. Судья сразу отложил в сторону обычные для девичьей комнаты произведения, такие, как «Превосходная хозяйка, или Манеры благовоспитанной дамы». Избранные труды четырех романтических поэтов заинтересовали его больше, ибо потрепанные страницы свидетельствовали о том, что Цзигюй увлеченно читала эти стихи. Уже собираясь вернуть на место книги, он вдруг остановился и еще раз прочитал имена поэтов. Да, все четверо покончили с собой. Задумчиво подергивая ус, он старался проникнуть в возможный смысл этого открытия, затем проглядел остальные книги. На лице его появилось недоуменное выражение. Все это были даосские труды, посвященные правильному питанию и другим способам исцеления болезней и продления жизни, а также алхимическим опытам приготовления эликсира долголетия. Судья вернулся к столу и, приблизив портрет к свече, вновь принялся его рассматривать.

Теперь он все понял. Страдая хроническим сердечным недугом, бедняжка была одержима страхом умереть молодой. Умереть до того, как начнется настоящая жизнь. Болезненная фобия заставляла ее искать утешение в стихах этой четверки разочаровавшихся, пресыщенных жизнью поэтов. Глаза ее алкали, алкали жизни. Голод этот был столь силен, что притягивал взгляд наблюдателя к девушке на портрете, отчаянно желающей вкусить его жизненных сил. Судья понял, почему она держала портрет в ящике туалетного столика: чтобы ежедневно сравнивать его со своим отражением в зеркале, выискивая новые знаки прогрессирующей болезни. Трогательное создание.

Естественной была только ее склонность к мотиву цветущей сливы. Маленькие белые цветы, распускающиеся на старой, узловатой и, казалось бы, умершей ветви, были символом весны, когда жизнь силится преодолеть зимнюю спячку. Судья подошел к пирамиде платяных коробок и открыл верхнюю. Почти на всех аккуратно сложенных рубахах и платьях присутствовал вытканный или вышитый узор из цветков сливы.

Он налил себе чашку чаю и жадно выпил ее. Затем снял шапку и положил на стол, рядом с мечом. Разулся и прямо в шубе лег на кровать. Прислушиваясь к монотонному шуму дождя, он старался уснуть, но портрет мертвой девушки все стоял перед его внутренним оком.

— Эти цветочки такие простенькие, и почему, скажите на милость, я не могу их любить?

Вздрогнув, судья открыл глаза и сел. В мерцающем свете свечи было видно, что в комнате он совершенно один. Застенчивый голос прозвучал в его грезах. Это был именно тот вопрос, который будто бы задавала девушка человеку, рассматривающему ее портрет. Судья решительно закрыл глаза и отдался успокаивающим звукам дождя. Вскоре усталость взяла свое, и он погрузился в глубокий сон.

Судья Ди проснулся оттого, что Янь тряс его за плечо. Когда он сел на кровати, то заметил, что звуки дождя стихли.

— Когда прекратился ливень? — надевая шапку, спросил он управляющего.

— Около получаса назад, господин. Сейчас только моросит. Как раз перед тем, как покинуть сторожевую башню, я заметил свет в пещерах разбойников. Не знаю, что они там замышляют.

Он проводил судью в зал на первом этаже, освещая дорогу небольшим фонарем, защищенным от непогоды промасленной бумагой. Пламя в очаге погасло, лишь слабо поблескивали тлеющие красные угольки, но в зале по-прежнему было довольно тепло.

Очень темный, промозглый двор по контрасту казался еще более холодным и унылым.

Проходя мимо надвратного строения, управляющий поднял фонарь и осветил трех человек у стены.

— Они уже подняли сеть наверх, — прошептал он. — Эти три парня — опытные рыбаки, и, когда надо, они вмиг окажутся на крыше.

Судья кивнул. Он отметил, что и ветер стих.

Держась сразу за Янем, он поднялся по узким скользким ступеням на верх наружной стены. Затем по зубчатой стене он последовал за управляющим к сторожевой башне, возведенной на юго-восточном углу. Еще одна скрипучая лесенка, а наверху маленькая площадка, окруженная массивной балюстрадой из тяжелых бревен. Низко висящий карниз остроконечной крыши давал дополнительную защиту от дождя и ветра, а также от стрел возможного противника.

— Если вы сядете на эту скамейку, то укроетесь от непогоды, и в то же время вся округа будет у вас на виду.

Янь поставил фонарь на дощатый пол, но уходить, похоже, не собирался.

— Вам бы лучше отдохнуть несколько часов, прежде чем вы смените меня, — сказал судья.

— Я совершенно не чувствую усталости, господин. Мне кажется, это от перевозбуждения. Не возражаете, если я побуду немного с вами?

— Вовсе нет. — Судья кивнул на скамейку, и Янь уселся рядом.

— Теперь, господин, вы можете видеть их вполне отчетливо. Смотрите, они разожгли огромный костер перед самой большой пещерой. Что они замышляют?

Судья Ди пристально вглядывался в горный склон.

— Только Небесам известно, — пожал он плечами. — Может, хотят погреться.

Он обернулся на юг. Там царила абсолютная темнота, а единственным звуком был гулкий рокот реки.

Судья поплотнее запахнул шубу. Хотя ветер утих, наверху по-прежнему было очень холодно. Содрогнувшись, он произнес:

— Когда я навещал старого Миня, то заметил, что его сознание блуждает. Но в остальном он показался мне человеком практичным.

— Вы правы! Он суров, но честен и внимателен к людям, всегда заботится о нуждах своих арендаторов. Неудивительно, что все здесь его любят. Знаете, до его болезни у меня здесь и работы-то почти не было. В основном я время от времени разъезжал по фермам за рентой и разбирал жалобы. Прямо скажу, скучная жизнь — пока не началось наводнение. О Небеса, то ли дело было в городе! Вам знакома столица нашей провинции, господин?

— Проезжал пару раз. Оживленный город.

— Оживленный! Но и дорогой! Нужны деньги, чтобы посещать тамошние заведения, куча денег. А мои родители, знаете ли, принадлежат к захудалой ветви семьи. Мой отец держит маленькую чайную лавку, которая приносит достаточно для пропитания, но и только. Деньги здесь, вот уже много поколений. У старика в городе припрятана куча золота. Не говоря уже о вложениях в землю.

— Кто унаследует все это в случае смерти старика?

— Теперь, когда госпожа Цзигюй умерла, все достанется его младшему брату, господину Миню. А у него и так больше, чем он сможет потратить. Но он не из тех, кто откажется получить еще. Кто угодно, только не он!

После короткой паузы судья мимоходом спросил:

— Вы присутствовали, когда было обнаружено тело?

— А? Присутствовал? Нет. Но именно я догадался, что что-то не так. После полудня госпожа Цзигюй казалась довольно подавленной, как, впрочем, и все остальные, и старая хозяйка сказала, что она отправилась к себе наверх раньше обычного. Когда Цзигюй не пришла в апартаменты матери на вечерний рис, я отправился за ней, но она не ответила на мой стук. Я спустился и поставил об этом в известность господина Миня. Он поднялся наверх со своим слугой, и они нашли ее в постели совершенно одетой. Она была мертва.

— Не могла она совершить самоубийство?

— Самоубийство? О нет! Господин Минь прекрасно разбирается в медицине, и он сразу увидел, что она умерла от сердечного приступа. Во сне, когда вздремнула перед обедом. Я сообщил старому хозяину и его жене. Задача была не из приятных, уверяю вас! Со стариком случился очередной тяжелый приступ, и жене потребовалась куча времени, чтобы успокоить его. Ну а господин Минь поместил тело во временном гробу в домашнюю часовню. Вот такие дела.

— Понятно, — сказал судья Ди. — Когда я был у вашего хозяина, его жена говорила что-то о служанке по имени Астра. Она предположила, что Астра знала, где находится тайник, и сбежала с золотом. Я не вполне во всем этом разобрался.

— Ну, это кажется самым правдоподобным объяснением пропажи золота, господин. Оно хранилось в железном сундуке, в спальне хозяина, сорок новеньких слитков, что соответствует двум сотням золотых монет. Ключ был спрятан в тайнике у изголовья кровати хозяина. Только он и его жена знали где. В общем, Астра — необразованная девчонка, но лакомый кусочек и по-крестьянски практичная. Она подольстилась к старику, время от времени позволяла ему чуточку себя погладить, в надежде, как мне кажется, рано или поздно воцариться в качестве младшей жены.

Янь скорчил гримасу и продолжил:

— Как бы то ни было, он показал ей, где спрятан ключ, а может, рассказал в бреду. Когда появились разбойники, Астра подумала, что лучше синица в руке, чем журавль в небе, забрала золото и была такова. Она закопала слитки под деревом или камнем, а потом отправилась к разбойникам. Эти псы, конечно, с радостью приняли красивую рослую девку. Потом она может сбежать, прибрать золото и выйти замуж за богатого лавочника в соседней провинции. Неплохо придумано! Что ж, пойду я, пожалуй. Видите бронзовый гонг на стропилах? Если разбойники направятся к дому, бейте по нему дубинкой, что висит рядом. Это наш сигнал тревоги. Я вернусь вовремя! Нет, благодарю вас, фонарь мне не нужен, я хорошо знаю дорогу.

Судья Ди повернул скамью и уселся, облокотившись на балюстраду, лицом к темному горному склону. Он знал наверняка, что «летучие тигры» готовятся к атаке, потому что видел на фоне пламени, как крошечные черные силуэты возятся с бревнами. Он не стал говорить об этом Янь Юаню, чтобы не пугать управляющего, хотя тот и казался наиболее выдержанным из всех обитателей усадьбы. На самом деле разбойники строили стенобитное орудие. Но он сомневался, что они нападут до рассвета, если только, конечно, небо не прояснится и не покажется луна. Ему остается только ждать.

То, что поведал о смерти Цзигюй управляющий, соответствовало рассказанному старым слугой господина Миня. И все же судью не покидало тревожное чувство, что есть здесь еще нечто, на первый взгляд незаметное. Старый Минь должен был подозревать что-то в этом роде; иначе никак не объяснить желание старика разместить его, окружного судью, в комнате умершей накануне дочери. Старик, несомненно, надеялся, что опытный сыщик найдет там улики, способные по-новому осветить ее кончину.

Любопытно, что он цитировал астрологический календарь. Календарь каждый год составляла Коллегия церемоний, и все толкования сокровенных смыслов знаков, появляющихся на небе в данном году, вносились после тщательного изучения Книги перемен. Поэтому вряд ли можно с легкостью отбросить эти указания; ведь они содержат в себе мудрость древних. Он сам родился под знаком Тигра. И не таинственное ли влияние зодиакального животного занесло его сегодня в этот дом на отшибе?

Встряхнув головой, судья решил, что лучше оставить в покое оккультные соображения и сконцентрироваться на вещах, подвластных человеку. Слова старика о предзнаменованиях, указывающих на насильственную смерть, равно могли относиться к близящемуся нападению «летучих тигров» и к неожиданной кончине дочери. Как жаль, что в доме не оказалось опытного врача! Господин Минь, несомненно, обладал неплохими познаниями в медицине, почти такими же, как и его старший брат — ведь врачевание являлось частью их образования. Но у него, разумеется, нет знаний профессионального целителя, а тем более судейского врача, имеющего дело с насильственной смертью. Сам судья был досконально знаком с судебной медициной и не отказался бы произвести вскрытие тела умершей девушки. Но об этом, конечно, не могло быть и речи.

Затем он подумал о своем эскорте, оставшемся за потоком. Он надеялся, что укрепление перед мостом не окажется под водой и солдаты смогут переночевать в стоящих на берегу лачугах. Он немного беспокоился о двух старших следователях из столицы, которые доставили в Пейчжоу императорский указ о его продвижении по службе. Родившиеся и выросшие в столице, они привыкли путешествовать с комфортом. Эта мысль заставила его подумать о своих женах и детях. Какая удача, что они были у него на родине, когда весть о повышении достигла Бэйчжоу. В день отъезда он приказал своему доверенному помощнику Дао Ганю оставаться на месте до прибытия преемника и послать двух других его помощников Ма Жуна и Цзяо Тая в Тайюань, чтобы известить Первую госпожу и сопроводить ее, а также двух других жен и детей прямо в столицу. Там дорога была безопасной, и судья за них не беспокоился.

Время бежало удивительно быстро. Голова управляющего появилась на сторожевой площадке куда раньше, чем ожидал судья.

— Какие новости? — сразу спросил Янь, поднявшись на площадку.

— Никаких, — ответил судья. — Но, похоже, небо проясняется. Если это случится, вам глаз нельзя отрывать от этих негодяев.

Он взял фонарь и направился вниз. У входа в главное здание он повстречал эконома Ляо. Тот возвращался с конюшенного двора.

— Мне показалось, будто я слышу конское ржание, вот и отправился проверить, сухо ли в стойлах. Как вы думаете, господин, когда нападут разбойники? Это проклятое ожидание…

— Едва ли до рассвета. Скажите, очень холодно в этих дворовых постройках? Как насчет беженцев — женщин и детей?

— Все в порядке, господин. Стены прочные, а полы мы устлали толстым слоем соломы.

Судья кивнул и вошел в дом. Огонь погас, воздух в зале совсем остыл. Повсюду стояла могильная тишина. С помощью фонаря судья без труда нашел дорогу на площадку второго этажа. Затем, осторожно ступая по скрипучим ступенькам, он взобрался на третий этаж.

Он удивился, обнаружив, что комната умершей девушки освещена рассеянным серебристым светом. Свет шел от затянутых бумагой раздвижных дверей. Судья пересек комнату и открыл дверь. Луна омывала горный пейзаж белым призрачным сиянием.

Судья вышел на балкон. Доски пола и простая деревянная балюстрада все еще были мокрыми. В левом углу находилась бамбуковая подставка для цветов. Одна над другой, будто книжные стеллажи, стояли три полки с несколькими пустыми цветочными горшками.

Теперь можно было ясно разглядеть, что разбойники строили именно стенобитное орудие. Впрочем, он сомневался, что они успеют закончить до рассвета, ведь они мастерили еще повозку на колесах, чтобы спустить таран с горы и поднять его к дому Облокотившись на балюстраду, судья увидел внизу, примерно в двадцати чи, крыши строений на заднем дворе поместья. Он посмотрел наверх. Широкий скат крыши нависал над балконом. Над притолокой раздвижных дверей был укреплен ряд деревянных панелей, украшенных затейливо вырезанными драконами, парящими среди облаков. Столь тщательная отделка, решил судья, свидетельствует о том, что дому этому по меньшей мере две сотни лет. Позже строители уже не уделяли столько любви и внимания каждой детали.

В воздухе стояла приятная прохлада. Судья решил оставить двери наполовину открытыми. Так он и гонг лучше услышит в случае тревоги. Он собирался лечь спать, но изменил свое намерение, когда взгляд его упал на музыкальный стол. Действительно, сна не было ни в одном глазу, а игра на лютне поможет ему убить время. Да и все старые учебники игры на лютне советуют лунные ночи как наиболее подходящее время для упражнений на этом инструменте. В юности он играл на семиструнной лютне, ведь это был излюбленный инструмент бессмертного мудреца Конфуция, и занятия на нем входили в учебный курс. Но судья много лет не касался инструмента. Интересно, помнят ли пальцы сложную технику?

Он развернул музыкальный стол и сел на эбеновый табурет спиной к стене. Растирая, сгибая и разгибая застывшие пальцы, он с интересом разглядывал лютню. Красный лак плоского, продолговатого корпуса был покрыт мелкими трещинами, указывающими на солидный — не менее ста лет — возраст инструмента и его ценность. Указательным пальцем он перебрал все семь шелковых струн. Лютня давала необычайно глубокий тон; дрожащие звуки эхом отдавались в комнате. Настройка казалась почти безупречной, а значит, девушка играла незадолго до смерти. Он подстраивал лютню, вращая агатовые колки по правую руку, и силился вспомнить начало одной из своих любимых мелодий. Но когда он начал играть, то вскоре понял, что хотя мелодию помнит достаточно хорошо, но утратил живость пальцев. Он выдвинул ящик, в каких лютнисты обычно держат свои партитуры.

Перелистывая тонкие тетради, судья обнаружил только весьма сложные классические композиции; все они требовали от исполнителя большого мастерства. Здесь было несколько экземпляров хорошо известной мелодии «Три вариации на мотив Сливового цветка» — не удивительно, если вспомнить, как любила покойница эти цветы.

На дне ящика судья нашел партитуру короткой и относительно простой мелодии, которая называлась «Осень в сердце». Он никогда не видел ее раньше, да и слова, написанные на полях мелким, аккуратным почерком, были ему совершенно незнакомы. Несколько слов было перечеркнуто, а в партитуре тут и там встречались исправления. Очевидно, это была одна из собственных композиций умершей девушки. Песня состояла из двух частей:

Желтеет листва, Опадает кружа, Саван плетет Последней из роз. Безмолвная осень Сердце гнетет. Сердце голодное Отклика ждет. Желтые листья Ветер несет. Последние гуси Собрались в полет. Белые птицы, Возьмите меня Прочь из темницы, Несите туда, Где сердце покой обретет.

Первый раз он играл очень медленно, не отрывая глаз от партитуры. Ритмичность мелодии облегчала запоминание. Повторив несколько раз наиболее трудные места, судья уже знал мотив наизусть. Он откинул с запястий рукава шубы и, устремив взгляд к залитым лунным светом горным склонам, приготовился к серьезному исполнению.

Вдруг судья прекратил игру. Боковым зрением он увидел худенькую девушку, стоящую в левом углу комнаты, у письменного стола. Серый силуэт окутывали тени, но опущенные плечи, профиль с орлиным носом и зачесанные назад волосы были четко очерчены на фоне освещенной луной балконной двери.

Лишь мгновение парил там серый силуэт. Затем он растворился, слившись с тенями.

Судья Ди сидел не шелохнувшись, руки его замерли на шелковых струнах. Он бы вскрикнул, но крик застрял в горле. Потом он встал, обошел стол с лютней и сделал несколько несмелых шагов в сторону левого угла, где исчез силуэт. С некоторым страхом он взглянул в угол. Там никого не было.

Он потер ладонью лицо. Должно быть, ему явился призрак умершей девушки.

Судья не без усилия взял себя в руки. Он широко раздвинул двери и вышел на узкий балкон. Здесь он полной грудью вдохнул холодного, свежего воздуха. За долгое время службы ему приходилось встречаться с потусторонними явлениями, но всем им в конце концов находилось вполне рациональное объяснение. Однако какое рациональное объяснение можно придумать явлению умершей девушки, свидетелем которого он только что стал? Может, это лишь плод его воображения, так же как возглас покойницы, который он будто бы услышал лежа на кровати? Но тогда он дремал, в то время как теперь пребывал в полном сознании.

Покачивая головой, судья вернулся в комнату и задвинул за собой двери. Потом достал из рукава трутницу и засветил маленький фонарь. Он был уверен, что не ошибается. Призрачное явление могло означать только одно: девушка умерла насильственной смертью, здесь, в этой комнате. Ее бесплотный дух все еще бродит вокруг и отчаянно пытается обнаружить себя, преодолев барьер, что отделяет живых и мертвых. Когда судья погружался в сон, ей удалось донести до него свой голос. Так и теперь, когда он полностью сосредоточился на мелодии, написанной самой девушкой, установилась связь, позволив покойнице на миг явить свой силуэт в мире живых. Его задача ясна. Он взял фонарь и отправился вниз.

На площадке второго этажа он остановился. Из-под двери больного пробивалась полоска света. Судья подкрался на цыпочках и приложил ухо к двери. До него донеслись приглушенные голоса, но слов было не разобрать. Через какое-то время голоса затихли. Затем кто-то заговорил нараспев, будто читая магическое заклинание или молитву.

Судья спустился в зал. Стоя у подножия лестницы, он поднял фонарь, чтобы сориентироваться. Помимо главного входа он припомнил здесь только еще одну дверь; она находилась за его спиной, когда судья сидел за обеденным столом. Похоже, там и находится домовая часовня.

Судья пересек зал и тронул дверь. Она была не заперта. Когда он открыл створку, его предположение подтвердил тяжелый аромат индийского ладана. Он бесшумно затворил за собой дверь и поднял фонарь. У противоположной стены маленькой комнаты стоял высокий деревянный алтарь, покрытый красным лаком; на нем небольшая позолоченная статуя Гуаньинь, богини милосердия и сострадания. Перед ней судья увидел серебряную курильницу, до половины заполненную пеплом, в котором стояли четыре мерцающие благовонные палочки.

Судья посмотрел на них, затем вытащил новую палочку из пучка, лежащего у курильницы, и сравнил ее с одной из тех, что дымили в сосуде. Последняя оказалась лишь на четверть пальца короче. Это означало, что тот, кто зажег палочки, посетил часовню совсем недавно.

Судья задумчиво разглядывал продолговатый ящик некрашеного дерева, стоящий на козлах; это был временный гроб, где лежала покойница. Стена напротив от пола до потолка была задрапирована великолепной старинной парчой с вышитой сценой погружения Будды в нирвану. Умирающий Будда полулежал на ложе; представители всех существ трех миров окружали его и оплакивали его уход.

Судья подошел к алтарю и поставил на него фонарь. Он подумал, что поскольку дверь в часовню не заперта, кто угодно мог войти сюда. Вдруг у него возникло неуютное ощущение, что он не один, хотя в такой маленькой комнатке спрятаться было негде. Если только за драпировкой нет еще какого-то помещения. Он подошел и ткнул парчу указательным пальцем. Она висела прямо на стене. Судья пожал плечами. Не было толку гадать, кто мог зайти в часовню прямо перед ним. Лучше поторопиться, ведь этот неведомый человек может вернуться.

Он обошел молитвенную подушку, лежащую на полу в центре комнаты, и осмотрел гроб. Тот был около шести чи в длину и всего чуть более двух в высоту, так что у судьи появилась возможность осмотреть труп, не вынимая его из гроба. Он с удовлетворением отметил, что крышка не прибита, а лишь зафиксирована широкой полосой промасленной бумаги, целиком опоясывающей гроб. Однако крышка выглядела тяжелой, непросто будет сдвинуть ее без посторонней помощи.

В маленькой комнате было душно и довольно тепло, так что судья снял шубу, свернул ее и положил на пол. Затем он склонился над гробом. В тот момент, когда он подцепил край бумажной ленты длинным ногтем большого пальца, послышался вздох.

Застыв на месте, судья весь обратился в слух, но уловил лишь биение собственного сердца. Должно быть, это просто шелест драпировки, подумал он, уловив легкий сквозняк. Он принялся отдирать бумажную ленту. И тут на крышку упала черная тень.

— Оставьте ее в покое! — раздался хриплый голос.

Судья резко повернулся. Это был эконом, пожирающий его вытаращенными глазами.

— Мне нужно осмотреть труп госпожи Цзигюй, — резко возразил судья. — Я подозреваю тут грязную игру. Вам ничего не известно об этом, не так ли? Зачем вы явились сюда?

— Я… Я не мог заснуть. Я пошел во двор, потому что подумал…

— Что лошади ржут. Вы мне это уже говорили, когда мы встретились во дворе. Отвечайте на вопрос!

— Я пришел зажечь благовония, господин. Чтобы душа госпожи Цзигюй покоилась в мире.

— Похвальная преданность хозяйской дочери. Но если так, то почему вы спрятались, когда я вошел? И где?

Эконом отвел в сторону драпировку. Трясущейся рукой он указал на дальний угол, где в стене обнаружилась ниша.

— Там… Там раньше была дверь… — заикаясь, проговорил он. — Потом ее заделали. — Повернувшись к гробу, он медленно продолжил: — Да, вы правы. Мне не следовало прятаться. Больше мне вообще нечего прятать. Я так любил ее, господин.

— А она?

— Разумеется, господин, я никогда не раскрывал перед ней своих чувств! — воскликнул эконом. — Это правда, что моя семья полвека назад была хорошо известна. Но она пришла в упадок, и я вынужден сам зарабатывать себе на хлеб. Я бы никогда не посмел сказать хозяину, что я… Кроме того, она была просватана за сына…

— Да-да. Теперь скажите мне, не было, по вашему мнению, чего-то необычного в ее неожиданной смерти?

— Нет, господин. Что могло быть необычного? Мы все знали, что у нее слабое сердце, и волнение от…

— Несомненно. Вы видели ее труп?

— Я бы не смог вынести этого зрелища, господин! Нет-нет! Я хотел запомнить ее такой, какой она была, всегда такая… такая… Минь попросил меня помочь ему и его старому слуге положить ее в этот… этот гроб, но я не смог, я был так удручен. Сначала разбойники, а затем эта… эта неожиданная…

— Ладно, как бы то ни было, теперь вы поможете мне снять крышку!

Судья надорвал полоску и несколькими резкими движениями сдернул ее.

— Вы поднимаете другой конец! — приказал он. — Затем мы положим крышку на пол.

Вместе они приподняли крышку.

Вдруг эконом отпустил свой край. Судья едва успел удержать ее от падения, и она криво легла на гроб.

— Это не Цзигюй! — завопил эконом. — Это Астра!

— Заткнись! — рявкнул судья.

Он взглянул на застывшее лицо девушки в гробу. Простонародная, грубая даже в смерти красота. Тяжелые брови, изогнутые над посиневшими веками, круглые щеки с ямочками, пухлые, четко очерченные губы. Ни малейшего сходства с портретом Цзигюй.

— Давайте тихо положим крышку на пол, — спокойно сказал он дрожащему эконому.

Когда наконец тяжелая крышка оказалась на полу, судья взял фонарь и поставил на угол гроба. Он задумчиво разглядывал длинное белое платье из дорогого шелка с вышитыми цветками сливы. Пояс по обычаю затянут тройным бантом прямо под пышной грудью. Одеревеневшие руки застыли по бокам.

— Платье, разумеется, принадлежит госпоже Цзигюй, — заметил судья.

— Несомненно, господин. Но это Астра, уверяю вас! Что случилось с госпожой Цзигюй?

— Дойдем и до этого. Но сначала я должен обследовать это тело. Подождите меня в зале. Свечей не зажигайте, я пока не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом.

Перепуганный эконом начал, стуча зубами, возражать, но судья без церемоний вытолкал его из комнаты и закрыл дверь.

Он начал с банта на поясе. Потребовалось время, чтобы развязать хитрые узлы. Затем он левой рукой чуть приподнял тело за талию, чтобы вытащить пояс, который несколько раз обвивал тело. Труп оказался довольно тяжелым. Это объясняло жалобы старого слуги на тяжесть тела, которое он с господином Минем спускал по лестнице.

Судья повесил пояс на край гроба и задрал платье. Под ним никакой одежды не было, так что глазам судьи предстало стройное обнаженное тело. Он взял фонарь и тщательно осмотрел его в поисках следов насилия. Но на гладкой белой коже не было никаких повреждений, если не считать нескольких поверхностных царапин на больших грудях, а также кое-где на округлом животе. После того как судья установил, что женщина была примерно на четвертом месяце беременности, он высвободил ее закоченевшие руки из широких рукавов. Бросил мимолетный взгляд на коротко подстриженные ногти и мозолистые ладони, затем повернул тело на бок. Судья еле сдержал готовый вырваться возглас. Прямо под левой лопаткой был прилеплен небольшой черный пластырь размером с медную монету. Судья осторожно отлепил его и обнаружил маленькую рану. Он долго изучал ее, ощупывая окружающую плоть, и, наконец, измерил зубочисткой глубину. Женщина была убита. Длинным, тонким ножом, острие которого пронзило сердце.

Судья вернул телу прежнее положение и привел в порядок платье женщины. Он постарался завязать тройной бант, но с этой задачей не справился. Тогда он просто связал концы обыкновенным узлом. Некоторое время судья, скрестив руки на груди и нахмурив густые брови, разглядывал мертвую Астру. Была во всем этом какая-то непостижимая загадка.

Он отворил дверь и позвал эконома. Ляо весь трясся, лицо его было бледно, как смерть. Вдвоем они водрузили на место крышку гроба.

— Где ваша комната? — спросил судья, надевая шубу.

— На заднем дворе, господин. Рядом с комнатой Янь Юаня.

— Хорошо. Отправляйтесь прямо в постель. А я поищу госпожу Цзигюй.

Опережая возможные расспросы, судья повернулся и вышел из часовни. У входа в зал он мягко попрощался с экономом и начал подниматься по широкой лестнице.

Площадка наверху была освещена. У двери в комнату больного стоял господин Минь с высоким подсвечником в руке. Он был облачен все в то же длинное серое платье, а широкое лицо с тяжелым подбородком оставалось таким же надменным. Одарив судью угрюмым взглядом, он спросил:

— Вас уже сменили на сторожевой башне?

— Да. Ничего нового. Как ваш брат, господин Минь?

— Хм-м. Я как раз шел его проведать. Но поскольку света в комнате нет, лучше вернусь к себе. Не стоит будить его жену — она дремлет в кресле у кровати. Бедняжка устала как собака. Вам лучше бы тоже пойти поспать. Что толку здесь слоняться. Спокойной ночи.

Судья смотрел на толстяка, пока тот волочил ноги к двери своей комнаты. Затем он поднялся на третий этаж.

Вернувшись в комнату Цзигюй, он поставил фонарь на стол и некоторое время стоял, глядя на освещенные луной раздвижные двери. Если девушка жива, он вполне мог увидеть ее промелькнувшую тень за полупрозрачной бумагой и по ошибке принять за призрачный силуэт внутри комнаты. Если это так, то она наблюдала за ним с балкона.

Он раздвинул двери и вышел наружу. Самый поверхностный осмотр показал, что на балкон невозможно ни залезть снизу, ни спуститься с крыши. И поскольку тогда он вышел на балкон почти сразу после того, как увидел призрак, говорить о лестницах также не приходилось. Он повернулся к ряду деревянных резных панелей, тянувшихся над притолокой раздвижных дверей. Судья тут же вернулся в комнату и увидел, что потолок комнаты начинался почти над самой притолокой. Это означало, что между потолком и крышей имеется чердак, высотой всего в три чи в районе свеса, но увеличивающийся по мере того, как крыша поднимается к коньку. Снова шагнув на балкон, он направил задумчивый взгляд на подставку для цветов в левом углу. Возможно, именно там находится вход на чердак? Кто-то может использовать подставку как лестницу, чтобы добраться до панелей.

Он попробовал ногой нижнюю полку. Она оказалась слишком хрупкой, чтобы выдержать его вес, но, вполне возможно, достаточной опорой для худенькой девушки. Тогда он сходил в комнату за эбеновым табуретом и поставил его рядом с подставкой для цветов. Теперь он вполне мог дотянуться до резных панелей. Судья ощупал край той, что была прямо над подставкой, и обнаружил, что ее можно сдвинуть в сторону. Когда он нажал посильнее, панель отошла целиком. Свет его фонаря упал на бледное, испуганное лицо девушки, скрючившейся в темном проеме.

— Лучше бы вам спуститься, госпожа Минь, — сухо произнес судья. — Бояться меня нечего, я гость вашего отца и остановился здесь на ночь. Дайте мне руку.

Но ей не требовалась помощь. Она поставила ногу на верхнюю полку цветочной подставки и легко соскользнула на балкон. Запахнув поплотнее свое запачканное пылью синее одеяние, она бросила мимолетный взгляд на горный склон, где горели костры разбойников. Затем молча проследовала внутрь.

Судья жестом предложил ей кресло за столом и уселся напротив нее на табурет, который принес с собой с балкона. Поглаживая длинную, седеющую бороду, он изучал ее бледное, вытянутое лицо. За три года она не сильно изменилась. Судья вновь подивился мастерству художника, добившегося столь безупречного сходства. И поза ее была тщательно продумана. Она приукрашивала искривленную, почти горбатую спину и скрывала то, что голова ее чуточку велика для миниатюрного, хрупкого тела. Наконец он заговорил:

— Мне сообщили, что вы скончались от сердечного приступа, госпожа Минь. Ваши престарелые родители оплакивают вас. На самом деле в этой комнате умерла служанка Астра. Она была убита. — Судья помедлил, но, поскольку девушка молчала, продолжил: — Я окружной судья с севера. Конечно, это не моя территория, но поскольку сейчас мы совершенно изолированы, закон здесь представляю я. А потому мой долг — расследовать совершенное преступление. Прошу вас объяснить, что произошло.

Она подняла голову. Мрачные огоньки светились в ее широко раскрытых глазах.

— Какое это имеет значение? — тихо спросила она. — Скоро нас всех убьют. Посмотрите, заря уже алеет.

— Правда всегда имеет значение, госпожа Минь. Я жду ваших объяснений.

Она пожала узкими плечами.

— Вчера вечером, перед обедом, я поднялась сюда. Умылась и накрасилась, ожидая Астру, которая должна была прийти помочь мне переодеться. Так как она не появилась, я вышла на балкон. Облокотившись на балюстраду, я наблюдала за горным склоном, высматривала этих ужасных разбойников и думала о том, что будет с нами. Наконец, простояв довольно долго, я сообразила, что уже слишком поздно, и решила сменить платье без помощи Астры. Когда я вошла в комнату, то увидела, что Астра лежит на моей кровати, на правом боку, спиной ко мне. Я рассердилась, окликнула ее и подошла к кровати. К своему ужасу, я увидела, что платье ее сзади испачкано кровью. Я склонилась над ней. Она была мертва.

Я вскрикнула, но тут же прижала ладонь к губам. Мгновенно я сообразила, что могло произойти. Когда Астра не нашла меня в комнате, она подумала, что я еще не поднялась. Она прилегла на мою кровать, рассчитывая вскочить, как только услышит мое приближение. Она, знаете ли, была наглой и ленивой девицей. Затем кто-то вошел и убил ее, приняв за меня. 14 в тот момент, когда в голову мне пришла эта мысль, я услышала шаркающие шаги на лестничной площадке. Должно быть, это возвращался убийца! В панике я ринулась на балкон, а оттуда на чердак.

Она помолчала, машинально поглаживая волосы тонкой белой рукой, затем продолжила:

— Следует пояснить, что я исследовала этот чердак, как только узнала о появлении разбойников. Я хотела удостовериться, можно ли использовать его как укрытие для меня и моих старых родителей на случай, если разбойники вторгнутся и начнут обшаривать дом. Оно показалось мне идеально подходящим для этой цели, а потому я отнесла туда одеяла, кувшин с водой и несколько коробок сушеных фруктов. И так, я покинула комнату как раз вовремя. Тут я услышала, как открывается дверь, и снова это ужасное шарканье. Я ждала целую вечность, вся обратившись в слух, но не уловила ни звука. Наконец раздался громкий стук в дверь, и кто-то позвал меня. Я подумала, что это уловка понявшего свою ошибку убийцы, а потому промолчала. В дверь опять громко постучали. Затем я услышала, как мой дядя в панике кричит, что я умерла. Он принял Астру за меня. Мы не встречались по его приезде, так что последний раз дядя видел меня семь лет назад. Не видел он и Астру, которая весь вечер была на женской половине. Хотя все-таки странно, что мой дядя ошибся, ведь на Астре было синее платье служанки. Вероятно, убийца, вернувшись, натянул на нее одно из моих платьев. Я хотела выйти и все рассказать моему дяде, но затем подумала, что куда лучше, если убийца посчитает меня пропавшей, а я попытаюсь выяснить, кто он такой.

Измученная тревогой и страхом, я проспала всю ночь напролет. Этим утром я выходила за водой и лепешками. Я пробралась на площадку второго этажа и подслушала, как эконом с управляющим обсуждают мою внезапную смерть от сердечного приступа. Поняв, что убийца каким-то образом скрыл следы своего ужасного деяния, я испугалась еще больше. Мне стало ясно, что тут действует человек необычайно изобретательный и жестокий. После полудня я спала. Вечером услышала голоса, один из которых принадлежал эконому. Затем снова наступила тишина, пока я не услышала, как кто-то играет на лютне мою любимую мелодию. Поскольку в доме, кроме меня, на лютне никто не играет, я сделала вывод, что это кто-то чужой: либо убийца, либо его сообщник. Как раз кончился дождь, и у меня появилась возможность постараться узнать, кто же мой неведомый враг. Я бесшумно вылезла на балкон и заглянула в комнату. В сумраке я разглядела высокого бородатого мужчину, совершенно мне не известного. Смертельно напуганная, я тут же вернулась в свое убежище. Вот и все, господин.

Судья Ди медленно кивнул. Перед ним сидела умная девушка, способная мыслить логически. Он подвинул к себе чайник и наполнил Цзигюй чашку, дал ей время напиться, а затем спросил:

— Кто, по вашему мнению, хотел убить вас, госпожа Минь?

Она безнадежно покачала головой.

— Ни на кого я не думаю, господин. Вот что страшит меня больше всего, эта ужасная неизвестность! Я вообще почти никого не знаю — понимаете, у нас редко бывают гости. До прошлого года регулярно приезжал из деревни, что рядом с крепостью, учитель музыки, да еще мой наставник в живописи и каллиграфии жил здесь какое-то время. А потом, когда обучение закончилось и было объявлено о моей помолвке с молодым господином Ляном, я жила очень уединенно и не видела никого, кроме домочадцев.

— В подобных случаях, — заметил судья, — мы всегда начинаем с поисков мотива. Я правильно понял, что вы единственная наследница поместья?

— Да. У меня был старший брат, но три года назад он умер.

— А кто следующий за вами наследник?

— Мой дядя, господин.

— Это может быть очень серьезным мотивом. Мне говорили, что хотя ваш дядя человек богатый, но очень любит деньги.

— О нет, только не дядя! — воскликнула девушка. — Они всегда были так близки с отцом, он бы никогда… Нет, господин, можете сразу оставить эту мысль. — Она задумалась и, несколько поколебавшись, сказала: — Здесь живет господин Ляо, наш эконом. Я знаю, что он влюблен в меня. Конечно, он никогда этого не говорил, но я знаю наверняка. Действительно, человеку его положения, без какого-либо имущества, обычно нечего и мечтать о женитьбе на единственной дочери хозяина. Но поскольку Ляо происходит из уважаемой семьи, давшей двух выдающихся поэтов, была надежда, что отец, в случае моего согласия, не отвергнет предложение сразу. Как бы то ни было, Ляо хранил молчание, а когда объявили о моей помолвке с господином Ляном, то стало, конечно, уже поздно. Это известие расстроило его чрезвычайно, я не могла этого не заметить. Но кажется немыслимым, что такой скромный, благовоспитанный человек, как господин Ляо, способен…

Она вопрошающе посмотрела на судью, но тот, не отвечая на ее предположение, сделал глоток чаю, затем сказал:

— Не думаю, что Астру убили по ошибке, госпожа Минь. Я убежден, что именно ее назначил своей жертвой убийца. Я только что осматривал ее труп и обнаружил, что она была беременна.

Есть у вас какие-либо соображения относительно отца ее неродившегося ребенка?

— Любой, кто ей на глаза попадался! — ядовито произнесла Цзигюй. — Она была ленивой, распутной девчонкой и вечно забавлялась с батраками на заднем дворе. Она думала, что никто не замечает ее безнравственного поведения, но я все видела своими глазами, отсюда, с этого балкона. Это было отвратительно! Будто обыкновенная потаскуха! И это она украла золото. Мы думали, что она сбежала с ним. Но когда я узнала о ее убийстве, то поняла, что золото по-прежнему здесь, спрятано где-то в доме. Да, конечно же, вы правы, господин! Это было не случайное убийство! Ее убил любовник, чтобы захватить золото! Мы должны найти украденное. Наши жизни зависят от этого!

Судья наполнил чашки.

— Я слышал, что Астра была простой, преданной девушкой, которая прекрасно ухаживала за вашим больным отцом, — небрежно заметил он.

Лицо Цзигюй полыхнуло гневом.

— Она?! Ухаживала за ним?! Я скажу вам, что она делала, наглая тварь! Старалась продать ему свое тело, вот что она делала! Моя мать то и дело выгоняла ее из комнаты отца. Я сама однажды застала ее у него, одеяла она, видите ли, поправляла. Лучше бы она рубаху на себе поправила! Висит на ней распахнутая, жирные груди наружу! Вот как она узнала о ключе от сундука, хитрая бестия! И все время, пока эта дрянь обхаживала моего отца, она не прекращала грязные игры в полях с каким-то бродягой! И он ее обрюхатил. Вам следует допросить этих несчастных беженцев, господин; этот парень, должно быть, пробрался сюда внутрь вместе с ними. Он убил ее, чтобы завладеть украденным золотом.

— Что ж, — медленно начал судья, — я полагаю, что ее убил отец нерожденного ребенка. Но не думаю, что это был просто бродяга. Бродяга никогда бы не получил возможности убить ее здесь, в вашей комнате. Это мог сделать лишь кто-то из домочадцев, тот, кто мог спокойно ходить по дому. Этот человек полагал, что они с Астрой здесь одни, когда зарезал ее. Но, спустившись, заметил, что внизу вас нет, и сообразил, что вы могли все это время находиться на балконе и, скорее всего, оказались свидетелем преступления. Он решил заставить вас молчать. Вот почему он поднялся снова и переодел труп Астры в вашу одежду. Тем самым он предупреждал, что убьет и вас, если вы откроете рот. Должно быть, сейчас он в панике. Кто знает о вашем укрытии на чердаке, госпожа Минь?

— Ни единая душа, господин. Я собиралась рассказать отцу вечером, после обеда.

— Понятно.

Судья встал и вышел на балкон. В сероватом сумеречном свете он увидел, что повозка для стенобитного орудия уже готова. «Летучие тигры» выводили лошадей из пещер. Судья вернулся на свое место и сказал:

— Вообще-то, лиц, среди которых следует выбирать нашего убийцу, совсем немного. Я думаю, что Янь Юань, управляющий, наиболее подходит в качестве подозреваемого. — Резким взмахом руки оборвав возражения Цзигюй, он продолжил: — Подозрителен столь незначительный с его стороны интерес к покойнице. Это заставляет думать, что он нарочно избегает смотреть на нее, причем вовсе не из сентиментальных соображений, которые движут экономом Ляо. Янь не желает рисковать, чтобы не отвечать на возможный в случае провала его замысла вопрос, почему он не сообщил господину Миню, что это не вы убиты. Ведь, в отличие от господина Миня и его старого слуги, управляющий, разумеется, прекрасно знал и вас, и Астру.

Девушка бросила на него изумленный взгляд.

— Господин Янь — образованный, серьезный молодой человек! — воскликнула она. — Он не мог опуститься до интрижки с простой деревенской девкой!

— Я лучше вас разбираюсь в подобных запутанных историях, госпожа Минь, — мягко произнес судья. — Янь произвел на меня впечатление человека свободных нравов, который с неохотой покинул городские огни. Я подозреваю, что отец послал его сюда из-за какой-то грязной любовной истории, потребовавшей его долгого отсутствия в городе. Его отец таким образом закрыл глаза на один его грех. Другой же, а именно совращение служанки в доме родственника, вполне мог стать результатом изгнания из дому.

— Чепуха! — гневно вскрикнула Цзигюй. — Янь заболел, и его послали сюда, чтобы он сменил климат.

— Перестаньте, госпожа Минь! Невозможно, чтобы такая умная девушка, как вы, поверила столь беспомощным россказням.

— Это вовсе не беспомощные россказни! — упрямо возразила девушка. Вскочив с места, она сказала: — Не отведете ли вы меня теперь к моему отцу, господин? Мне необходимо рассказать ему обо всем. А еще я хочу обсудить с ним вопрос о поисках золота. Ведь в нем наша последняя надежда. Если мы не найдем его, и немедленно, разбойники всех нас убьют.

Судья Ди тоже встал.

— Я с удовольствием отведу вас к родителям, госпожа Минь. Впрочем, прежде попрошу вас отправиться со мною на сторожевую башню. Я задам вопросы господину Яню и хочу, чтобы вы присутствовали при этом. Тогда я смогу сразу проверить его утверждения. Если он докажет свою невиновность, мы должны постараться сами отыскать золото. — Заметив, что она готова опять возразить, судья указал в сторону окна и воскликнул: — Небеса, они приближаются!

Стоя бок о бок с девушкой, он смотрел, как около дюжины всадников галопом скачут по склону горы. За ними катилась деревянная повозка. Следом бежали пешие.

— Они спускают свой таран! — взволнованно произнес судья. Он схватил ее за рукав и прикрикнул: — Живей, время поджимает!

— А что насчет золота?

— Янь нам расскажет. Вперед!

Он потащил за собой неохотно следовавшую за ним девушку. Когда они спускались по лестнице, со сторожевой башни послышались удары набата. Судья с Цзигюй быстро пересекли двор, где беженцы с возбужденными криками выбегали из бараков. Взбираясь по крутой лесенке на сторожевую башню, судья краем глаза заметил двух крепких парней, лезущих на крышу надвратного дома, где лежал наготове бредень.

— Они спускаются с тараном! — крикнул управляющий, когда судья Ди появился на смотровой площадке. — Они собираются…

Он застыл, с разинутым ртом глядя на Цзиюй, вслед за судьей появившуюся на площадке.

— Ты… ты… — бормотал он.

— Да, я, как можно видеть, жива, — быстро проговорила она. — Я нашла укрытие на чердаке, а окружной судья вытащил меня оттуда. Вы не видели тело, так что не знали, что это не я. Это была Астра.

Снизу, из-за стены, донеслись неясные возгласы. Четыре всадника гарцевали в сером утреннем свете. Они хвастливо размахивали копьями, на ветру развевались тигровые шкуры. Судья оглядел берег мутной реки. Казалось, после дождя вода поднялась еще выше. Но туман рассеялся, и ему показалось, что вдалеке он увидел черное пятно.

Судья повернулся к управляющему и сурово произнес:

— Теперь все вышло наружу, господин Янь. Вы вдвоем с Цзигюй убили Астру, которая носила вашего ребенка и заставляла вас жениться на ней. Но ваша интрижка с бедной деревенской девочкой была лишь мелкой забавой на стороне. Вы рассчитывали на свадьбу с госпожой Цзигюй, наследницей. Она любила вас страстно, но знала, что ее отец никогда не даст согласия на этот брак. Цзигюй была торжественно обручена с господином Ляном, и отец не отдал бы ее за нищего прохиндея, да еще родственника. Появление «летучих тигров» подсказало великолепное решение ваших проблем. Цзигюй украла золото и спрятала его в укромном месте. Затем вы оба убили Астру. Вы переодели ее в одно из платьев Цзигюй; не было времени надевать нижнее белье. Цзигюй укрылась на чердаке. Вы, господин Янь, должны были принять необходимые меры, чтобы никто, кроме господина Миня и его старого слуги, не увидел труп, а также чтобы он как можно быстрее оказался в гробу. Таким образом, никто не должен был усомниться в том, что умерла Цзигюй. Маленькую колотую рану на спине Астры вы аккуратно заклеили пластырем. Взгляни господин Минь на ее спину, он бы подумал, что пластырь наклеили, когда она еще была жива, чтобы закрыть царапину или что-то в этом роде. В действительности он ее не раздевал; с чего бы мысль об убийстве пришла ему в голову? А поскольку он ее не раздевал, то не увидел, что на ней нет никакого нижнего белья — обстоятельство, которое могло бы заставить его задуматься.

— Что за небылицы! — презрительно бросила Цзигюй. — Ладно, и что же, по-вашему, мы собирались делать потом?

— Тут все просто. Когда «летучие тигры» нападут на дом, Янь скроется во всеобщем замешательстве и присоединится к вам на чердаке. После того как разбойники всех перережут, обшарят дом и уйдут, вы выберетесь из своего укрытия и подождете, пока не спадет вода. Вы знаете, что разбойники не станут, как у них принято, предавать дом огню, потому что испугаются, что пламя привлечет внимание часовых в крепости. Затем вы сбежите в город, с золотом, разумеется. Переждав там какое-то время, Цзигюй отправится в суд с долгой скорбной повестью: дескать, ее похитили «летучие тигры», которые подвергли ее ужасным испытаниям, пока, наконец, она не сумела вырваться из их когтей. После чего она как законная наследница получила бы поместье. Затем вы оба удалились бы куда подальше, поженились и жили долго и счастливо. Вы были готовы принести в жертву своих старых родителей и еще пятьдесят человек, но, похоже, это не слишком вас беспокоило.

Цзигюй и управляющий безмолвствовали, и судья Ди продолжил:

— Вам не повезло, что вчера вечером я попросил здесь ночлег. Я раскрыл убийство и обнаружил в укрытии вас, госпожа Минь. Но вы умная девушка, я вам это уже говорил и сейчас повторяю. Вы сплели мне удивительно правдоподобную историю. Поверь я ей, вы тут же «обнаружили» бы золото, выкуп был бы заплачен, и все было бы прекрасно. Вы освободились от Астры и вместе с Янем в надлежащее время осуществили бы другой план.

Снизу донесся глухой рокот. Стенобитное орудие катилось по неровной земле к воротам усадьбы.

Цзигюй пожирала судью широко раскрытыми, горящими глазами.

— Голодное сердце, — пробормотал он, глядя на ее бледное, перекошенное лицо.

Вдруг она в бешенстве закричала:

— Ты все испортил, сторожевой пес! Но я не скажу тебе, где спрятала золото! И мы все сейчас умрем, и ты вместе с нами!

— Не будь дурой! — прикрикнул на нее управляющий.

Он бросил испуганный взгляд через балюстраду, где новый отряд разбойников, угрожающе размахивая мечами, скакал по склону.

— Святые Небеса, ты должна рассказать нам, где золото! Ты не допустишь, чтобы эти бестии зарубили меня! Ты меня любишь!

— И поэтому ты хочешь всю вину свалить на меня, а? Не выйдет, дружок! Мы умрем вместе, так же, как эта маленькая шлюшка, твоя дорогая Астра!

— Астра… она… — заикаясь, проговорил Янь. — Каким же глупцом я был, что не остался с ней! Она любила меня и ничего взамен не просила. Я не хотел ее убивать, но ты, ты сказала, что она должна умереть для нашей безопасности. А я, безмозглый осел, выбрал тебя с твоими деньгами, тебя, уродину, мерзавку с огромной головой.

Цзигюй отпрянула, ошеломленная, а управляющий все кричал прерывающимся голосом:

— Какой прекрасной женщиной она была! Подумать только, ведь я каждую ночь мог сжимать в своих объятиях это великолепное, трепещущее тело! А взамен получил тебя, жалкий мешок с костями, и ввязался в твои грязные делишки! Я ненавижу тебя, слышишь, я…

Неистовый вопль раздался позади судьи. Он резко повернулся, но было уже поздно. Цзигюй бросилась вниз с балюстрады.

— Все пропало! — вскричал Янь Юань. — Теперь нам не найти золото! Она никогда не говорила мне, где…

Слова застыли у него на губах. Онемев от ужаса, он смотрел вниз. Один из разбойников спрыгнул с коня. Он подошел к мертвой женщине с неестественно вывернутой головой, лежащей среди камней. Разбойник наклонился и вырвал серьги из ее ушей. Затем он пошарил в ее рукавах и с пустыми руками выпрямился. Злобно рыча, он выхватил меч и яростным, резким ударом разрубил ей живот.

Отвернувшись, управляющий согнулся пополам; его рвало. Судья Ди взял его за локоть и без церемоний выпрямил.

— Рассказывай! — рявкнул он. — Признавайся, как ты убил женщину, которую любил!

— Я не убивал ее! — с трудом выдохнул управляющий. — Она сказала, что Астра видела, как она брала золото, а потому должна умереть. Эта дьяволица дала мне кинжал и сказала, что я должен ее убить. Но когда Цзигюй оказалась перед Астрой и бедная девочка стала отрицать, что шпионила за ней, эта подлая тварь вдруг вырвала клинок из моих рук. «Ты лгунья! — прошипела она, приставив лезвие к груди Астры. — Раздевайся и покажи мне прелести, которыми ты приворожила моего мужчину!» После того как перепуганная девушка разделась, Цзигюй заставила ее встать у столбика кровати и поднять руки над головой. Астра дрожала от холода, но оцепенела в невыразимом ужасе, когда Цзигюй стала поглаживать ее груди и все тело острием кинжала, отпуская гнусные, непристойные замечания. Астра стонала, пыталась отвернуться, но ведьма не позволяла ей, покалывая острием и нашептывая при этом непередаваемо мерзкие угрозы. А я, я стоял там беспомощный, в смертельном страхе, что она в своем безумии ранит или изувечит бедную, беззащитную девочку. Наконец, когда Цзигюй на мгновение опустила кинжал, я схватил ее за плечи и крикнул, чтобы она прекратила.

Цзигюй бросила на меня презрительный взгляд. Она велела девушке повернуться и, хладнокровно ухватив ее левой рукой за плечо, глубоко вонзила кинжал ей в спину. Я отпрянул к стене. Ошеломленный, я смотрел, как она опустила Астру на пол, аккуратно остановила кровь и вытерла рану, не переставая мурлыкать какой-то ужасный мотивчик. Наклеив на рану пластырь, она связала одежду Астры в аккуратный узел и облачила ее в одно из своих белых платьев. Затем она велела мне помочь ей уложить мертвое тело на кровать. Пояс на девушке она затянула так же невозмутимо, как завязывала перед зеркалом свой собственный. Это… это не передать словами, я вас уверяю!

Он уткнулся лицом в ладони, а когда поднял глаза, спросил, отчаянно пытаясь совладать с дрожью в голосе:

— Как вы обо всем догадались?

— Я напал на след после непрямого предупреждения старого помещика, а именно его настойчивого желания поселить меня в комнате дочери. Он любил ее, но знал, насколько болезненная мечтательность, отягощенная слабым здоровьем, изуродовала ее сознание, и подозревал какую-то дьявольскую хитрость в этой неожиданной смерти. Когда я говорил с ней в ее комнате, она держала себя в руках. Но страсть — опасная штука. Одного моего слова в похвалу Астре и нескольких критических замечаний по вашему адресу хватило, чтобы она выдала себя с головой. Что касается вас, господин Янь, вы далеко не так искусны в притворстве. Страхом смерти был охвачен весь дом и все его обитатели, кроме вас. Вы, между тем, отнюдь не произвели на меня впечатление храбреца. Наоборот, вы показались мне трусом — совершенно правильно, как сейчас подтвердилось. И тем не менее о нашей печальной участи вы говорили почти легкомысленно. А все потому, что думали вы совсем не о смерти. Вы думали о жизни, о легкой и роскошной жизни на унаследованные вашей пассией деньги. А искусно завязанный бант на поясе Астры, который вы только что упомянули, решил исход дела. Только женщина могла затянуть его по всем правилам. Для Цзигюй это было настолько естественно, что ей и в голову не пришло посчитать это уликой, указывающей прямо на нее.

Управляющий ошеломленно глядел на судью, который подвел итог:

— Что ж, я верю каждому произнесенному вами сейчас слову. Несомненно, именно Цзигюй была главной преступницей, а вы лишь ее безвольным орудием. Но вы остаетесь соучастником жестокого убийства, а потому будете обезглавлены на плахе.

— На плахе? — пронзительно взвизгнул Янь. Его рыдающий смех мешался с доносящимся снизу глухим стуком. — Слышите, вы, глупец! «Летучие тигры» ломают ворота!

Судья молчал. Неожиданно удары прекратились. На мгновение воцарилась мертвая тишина. Затем послышались громкие вопли и проклятия. Судья нагнулся над балюстрадой.

— Смотрите! — приказал он Яню. — Видите, они убегают!

Разбойники бросили свой таран. Всадники неистово хлестали лошадей, а пешие что было сил бежали следом к горному склону.

— Почему… Почему они убегают? — бормотал окончательно сбитый с толку управляющий.

Судья указал в сторону реки. Большая боевая джонка стремительно приближалась к берегу, длинные весла ритмично били по воде, удерживая корабль под нужным для причаливания углом. Разноцветные бунчуки реяли на длинных алебардах и остроконечных шлемах солдат, столпившихся на палубе. Множество оседланных и связанных вместе лошадей заполняли всю корму. Вторая джонка, чуть поменьше, следовала за первой. Ее палуба была завалена бревнами и бухтами канатов. Маленькие человечки в коричневых кожаных куртках и шапках деловито приделывали колеса к низким повозкам.

— Вчера вечером я отправил письмо коменданту крепости, — ровным голосом сообщил судья. — Я объяснил, что здесь околачиваются небезызвестные «летучие тигры», и попросил прислать конницу, а также отряд саперов. Пока солдаты будут окружать разбойников, саперы восстановят мост через поток, чтобы дать возможность переправиться моему эскорту. А я тем временем закончу здесь расследование дела об убийстве. Я рассчитываю уехать отсюда в полдень, ибо получил приказ незамедлительно следовать в столицу империи.

Управляющий неверящим взглядом уставился на приближающиеся джонки.

— Как же вы переправили свое послание в крепость? — спросил он внезапно охрипшим голосом.

— Использовал своих собственных летучих тигров, — отрывисто произнес судья. — Я написал около десятка одинаковых писем, запечатал их и вручил одному из мальчишек, что запускали воздушных змеев. Я велел ему привязать послания к большим змеям. Он запускал их одного за другим. Когда они взмывали высоко в небо, он перерезал веревки. Учитывая постоянный северный ветер, я надеялся, что хотя бы один или два ярко раскрашенных змея будут замечены, когда долетят до деревни на противоположном берегу, и их отнесут коменданту крепости. Так и случилось. И это конец «летучих тигров», господин Янь. А также и ваш конец.