Иллюстратор Мартин Льюис

Переводчик Александр Умняшов

Редактор Степан Михайленко

Корректор Наталья Солнцева

1. Анархизм: 1) Учение о том, что общество без государства возможно и желательно – устар. 2) Власть анархистов.

2. Анархизм, правильно понимаемый, не имеет ничего общего с нормами и ценностями общепринятой морали. Мораль для разума является тем же, чем государство для общества: чуждым и отчуждающим ограничением свободы, извращением целей и средств. Анархистами нормы и ценности понимаются – а значит, чаще применяются – как подходы, рациональные методы, механизмы. Они могут обобщить какую-то житейскую мудрость, извлечённую из социального опыта. Но при этом они же могут оказаться своекорыстным диктатом власти или однажды полезным решением, которое в изменившихся условиях больше не служит ни анархистской, ни какой другой благой цели.

3. Говорить об анархистских нормах и ценностях не так уж бессмысленно – но это связано с зачастую ненужными рисками. В обществе, по-прежнему пропитанном христианством и его светскими суррогатами, существует риск, что традиционное абсолютистское использование этих поучающих слов распространится на то, как их используют анархисты. Это вы используете нормы и ценности или они вас? Как правило, лучше (но, конечно, отнюдь не всегда лучше) анархистам избегать предательских морализмов и просто сказать прямо, чего они хотят, почему они этого хотят, и почему они хотят, чтобы всем этого захотелось. Другими словами, выложить карты на стол.

4. Подобно нормам и ценностям, анархистские «измы», старые и новые, лучше всего рассматривать как средства, а не ограничения. Они существуют для нас, а не мы для них. Неважно, если я, например, вероятно, больше извлёк из ситуационизма, чем из синдикализма, в то время как другой анархист взял больше из феминизма, марксизма или ислама. Где мы были и даже откуда мы, менее важно, чем то, где мы находимся и где, если вообще доведётся, окажемся – в случае если мы идём в одну сторону.

5. Давайте «тип 1» отнесём к анархо-лефтизму, а «тип 2» – к анархо-капитализму. «Тип 3» будет метатипическим («не называйте меня никак»). Анархист третьего типа категорически отвергает классификации. Его «существование предшествует его сущности» (Сартр). Для него нет ничего обязательного и всё возможное возможно. Он считает, что принцип немедленных действий занимает слишком много времени. «She flies on strange wings» (Shocking Blue). Жена Уинстона Черчилля как-то пожаловалась на его пристрастие к выпивке. Черчилль ответил, что он взял от алкоголя больше, чем алкоголь забрал у него. Анархист третьего типа берёт из анархизма больше, чем анархизм забирает у него. И он пытается получить от жизни больше, чем жизнь забирает у него. Стремление к любви, чуткости, самоутверждению, хищности получает столько практического применения, сколько изобретательность и воображение, присущие типу 3, способны предложить.

6. В целом отказ от принципов универсального применения имеет универсальное применение. На практике каждый человек имеет свои ограничения и меняется в силу обстоятельств. Формулы успеха не существует, как не существует осознания, что нет никакой формулы успеха. Но разум и опыт выявляют некоторые сферы предполагаемой тщетности анархистской деятельности. Легко и целесообразно, например, анархистам держаться подальше от избирательной политики. Желательно, но не всегда можно, отказаться от работы, хотя, как правило, на некоторых рабочих местах можно без лишнего риска участвовать в некоторых видах сопротивления. Преступность, чёрный рынок, а также уклонение от уплаты налогов являются иногда как реальными альтернативами, так и дополнением к участию в санкционированной государственной системе. Каждый должен ясно оценивать свои обстоятельства. Делайте, что можете, и старайтесь не попасться. Среди анархистов уже достаточно мучеников.

7. Анархизм сейчас находится в переходном периоде, и многие анархисты испытывают беспокойство. Очень легко выступать за изменение мира. Но слова стоят недорого. Не так-то легко изменить свой маленький уголок. Различия между традиционными анархистскими направлениями не имеют значения, потому что традиционные анархистские направления сами по себе не имеют значения. (Для наших целей давайте игнорировать «тип 2», анархистских сторонников свободного рынка, которых, кажется, не так уж много за пределами США, хотя и здесь их мало и влияние их минимально.) По всему миру необратимый и давно назревший упадок левой политики ускорил и нынешний кризис среди анархистов.

8. У анархистов наступил кризис идентичности. Продолжают ли они оставаться левым крылом левого крыла и единственные ли они такие? Являются ли они чем-то большим или чем-то другим? Анархисты всегда делали для остальных левых больше, чем остальные левые делали для них. Любой анархистский долг левым уже давно выплачен в полном объёме и ещё больше в придачу. Теперь наконец анархисты вольны быть самими собой. Но свобода – это пугающая, неопределённая перспектива, в то время как старые левацкие клише и ритуалы остаются удобными, как пара старых ботинок (даже если это пара деревянных башмаков). Более того, с тех пор как левые перестали быть опасны, анархо-лефтистам не угрожают государственные репрессии, когда они вспоминают и восстанавливают свою древнюю, мифическую славу. Это так же революционно, как курить анашу, и государство одинаково терпимо к тому и другому.

9. Насколько же сегодняшний мир – «анархистский»? С одной стороны, очень даже анархистский, а с другой, совсем нет. Мир очень анархистский в том смысле, что, как считал Кропоткин, человеческое общество, вся человеческая жизнь всегда гораздо больше зависят от добровольных совместных действий, чем от любого государственного регулирования. При суровых государственных режимах – в бывшем Советском Союзе или в современном Нью-Йорке – сам режим зависит от повсеместного распространения нарушений его законов ради сохранения и поддержания своей власти. В ином смысле, мир совсем не анархистский, потому что нигде не осталось никакого человеческого сообщества, которое хотя бы в некоторой степени не находилось под определённым государственным контролем.

Война слишком важна, чтобы оставлять её генералам, и анархия слишком важна, чтобы оставлять её анархистам. Каждая тактика стоит того, чтобы её испытал любой человек, который в принципе склонен попробовать, хотя уже проверенных ошибок – таких как голосование, запрет книг (особенно моих), случайное насилие и союз с авторитарными левыми – лучше избегать. Если даже анархисты так и не научились созданию революционных ситуаций, можно надеяться, что им хотя бы известны ложные пути в этом направлении. Этого недостаточно, но хоть что-то.

10. Разговор о приоритетных задачах – это облагороженный разговор о нормах и ценностях, хотя это понятие менее обременено моралистической окраской. Но опять же: это вы имеете приоритеты или же приоритеты имеют вас?

11. Самопожертвование контрреволюционно. Всякий, способный пожертвовать собой ради дела, способен пожертвовать ради дела другим человеком. Таким образом, солидарность среди жертвующих собой невозможна. Вы просто не можете доверять альтруисту. Вы не знаете, когда он учинит какую-нибудь благотворительную катастрофу.

12. «Борьба против угнетения» – какая хорошая фраза! Достаточно просторный цирковой шатёр, чтобы вместить туда все левые инициативы, и чем более они шутовские и чем дальше они от революции в повседневной жизни, тем лучше. Свободу Мумии!1 Независимость Восточному Тимору! Медицину для Кубы! Запретите мины! Запретите порнографию! Вива Чьяпас! Лигалайз анаша! Спасите китов! Свободу Нельсону Манделе! – хотя, подождите, он уже на свободе, он теперь глава государства, и может ли жизнь любого анархиста оставаться прежней? Приглашаем всех желающих под большой купол, но при одном условии: воздерживаться от любой критики в чей бы то ни было адрес. Вы подписываете мое прошение, а я подпишу ваше…

Ну, хорошо. Я возмущён. В этом факте нет ничего нового, но повод на этот раз ещё более раздражающий, чем обычно. Недавние выборы повеяли если не свежим, то определённо горячим воздухом в доселе заштиленные паруса либералов и – само слово вызывает у меня рвотный рефлекс – прогрессистов. Давненько они были в загоне, а теперь их час настал. Даже анархисты и прочие радикалы (если существуют какие-то прочие радикалы), в целом оказались сбиты с толку, попав под град уместных насмешек над всегда беспомощными демократами вообще и над Великой Частично-Белой Надеждой, Обамой, в частности. Я с сожалением подозреваю, что некоторые анархисты даже прокрадывались в кабины для голосования, чтобы помочь избранию (вроде как) чернокожего президента. Как я однажды язвительно заметил, тайное голосование придумано для людей, которым есть что скрывать.

Вообще, анархисты не могут в краткосрочной перспективе рассчитывать на успех, когда почти все, с надеждой или страхом, смотрят на президента-«преобразователя», привносящего какие-то охренительные преобразования. Конечно же, сейчас не время валить государство! Теперь оно находится в таких хороших руках.

В течение десятилетий я, изначально вдохновляясь Джоном Зерзаном,2 после каждых выборов регулярно торжествовал по поводу низкой и продолжающейся снижаться явки избирателей, и часто рассылал письма в редакции (иногда их печатали), начинавшиеся со слов: «позади ещё один избирательный фарс…». Ну вот, ещё один избирательный фарс уже позади, но явка на последних президентских выборах в любом случае, на мой взгляд, чуть более 62%. Даже такая цифра значительно ниже обычной явки в конце XIX и начале XX веков.

Это выше явки на государственных и местных выборах, на самом деле имеющих большее влияние на повседневную жизнь. И это значительно ниже явки в странах, более демократичных в своей многопартийности, в праве передачи голосования и системе пропорционального представительства в выборах. Даже не беря во внимание нелепые коллегии выборщиков, США, лидер предполагаемого свободного мира, являются наименее демократичной демократией на планете. Ещё более сомнительной эта демократия выглядит, если понять значение результатов выборов как выражения воли народа.

Естественно, я не имею в виду, что нам нужно больше демократии, как утверждают мнимые анархисты, вроде Ноама Хомского, Дэвида Грэбера,3 букчинистов и cинедриона АК Press.4 Я не буду повторять здесь то, что я пытаюсь доказать уже более десяти лет, начиная с того момента, как я заметил, что бессмысленное (и по определению невозможное) утверждение об анархизме, как о высшем проявлении демократии, вошло в оборот. Это произошло после падения европейского коммунизма, в тот момент, когда у левых была дурная слава, остающаяся до сих пор. Левые пытались отмежеваться от коммунизма, и даже от социализма. («Социалист» стало любимым оскорблением республиканца Ньюта Гингрича5 – даже в отношении беззубых, ушедших в глухую оборону либералов. Как говорил Сол Алинский,6 либерал – это парень, который выходит из комнаты, когда спор доходит до драки. Кабинетные либералы сорок лет увиливали от борьбы. Барак Обама – если б было можно назвать его либералом – будет избегать всех важных схваток).

И вот, менее глупые, чем обычно, левые приспустили красное знамя революции и чёрное знамя анархии, и подняли вверх невообразимое звёздно-полосатое знамя демократии. Их интеллектуалы (значимость которых сильно переоценена) – скорее, академики – в своих текстах, никем не читаемых, кроме студентов, для которых это обязательное чтение, торжественно предлагают архаичные понятия общественной солидарности, гражданской добродетели и даже прямой демократии. Нет никакой общественной солидарности, никакой гражданской добродетели, и мало кому и мало где интересна представительная демократия. Идиоты, вроде Мюррея Букчина и Ноама Хомского, подписываются под этим жалким мошенничеством, левые пытаются выдать себя за патриотов, как это делали сталинисты в 1930—40-е годы. Но настоящих патриотов не обманешь; некоторые из них уже читают всякие обывательские книги и журналы, которые в этом смысле не отстают.

Самый интересный момент во всём этом искусном розыгрыше заключается в том, что, несмотря на последние выборы, сохраняется безразличие к демократии. Почти все взрослые могут голосовать, но до этих (президентских) выборов, большинство из них не делало этого на протяжении десятилетий. Лишь немногие люди самостоятельно интересуются партийной работой на местах или обращают внимание на уличные стенды или плакаты избираемых кандидатов (как в детстве это делал я, когда мой отец был мелким функционером в Республиканской партии). Проголосовало больше людей, чем обычно, но это только пассивное утверждение статус-кво.

На мой взгляд, чем меньше анархисты будут участвовать (мне надо бы принимать это как должное, но, увы, я не могу) в электоральной политике, и, что более важно, чем меньше людей вообще будут участвовать в выборах, тем лучше. Мы, вероятно, не придём к анархизму посредством романтично-революционных баррикад в стиле XIX века – если только этот вариант не послужит контрольным выстрелом в голову разбитого режима. Но мы придём к нему, если это всё же получится, посредством массового народного отказа от государственных органов и частных организаций, которые и сохраняют наше общество в его нынешнем виде. Антикоммунистические революции Восточной Европы являются пока лучшим примером для подражания, какой история могла нам предоставить. Представительная демократия, при нынешнем режиме, это неверный путь.

Обама ещё даже не был приведён к присяге, как уже показал, что его первоочередная задача – как и задача Буша или Маккейна – укрепить капитализм в целом и финансовый капитализм в частности, хотя такой капитализм начал вскоре в открытую действовать вопреки интересам большинства людей, голосовавших за Обаму (как и вопреки интересам большинства голосовавших за Маккейна, но его электорат – это консервативные религиозные дураки, которых дурачить можно легко и надёжно).

Святой Обама активно выступал за изначальные 700 миллиардов долларов7 для субсидии Уолл-стрит, чтобы предотвратить обвал экономики. Во время депрессии (но никто не осмеливается произносить это слово) – если вы неплатежеспособны, а ваши ипотечные кредиты безнадёжны, если фондовый рынок продолжает падать, и прежде чем улучшиться, всё может ухудшиться – что вы будете делать, если деньги свалятся на голову? Потратите? На то, что вероятно (опять же) упадёт в стоимости? Одолжите тем, кто (опять же) прогорит? Нет! Вы положите их в банк и будете крепко сидеть на своём месте. Если вы являетесь банком, вам даже не придётся покидать здание. Если показатели идут вверх, тогда вы возобновите инвестирование и кредитование – но не раньше. Было бы больше экономического смысла отдать 700 миллиардов, скажем, мне. Я бы их все потратил, кроме одного-двух миллиардов себе на безработную жизнь. (Я ещё точно не решил, но думаю, что купил бы небольшую страну Третьего мира, как, например, Белиз.8 Глобальное потепление надвигается слишком медленно, чтобы удовлетворить меня.)

И вот страна достаёт из кармана 700 миллиардов долларов, а президенту Обаме с конгрессменами приходится начинать всё сначала и клянчить гораздо большую сумму на спасение экономики – они не скажут «депрессия», но скажут «триллион» – потому что государственные доходы снижаются, ведь снижаются все налоговые сборы правительства (валовая выручка, импорт и т. д.). Очевидный ответ, если он есть – это на помощь богатым. Но наш боевой прогрессивный президент предлагает только снять некоторые налоговые льготы для бушевских супербогатых, которые никак заметно не повлияют на экономику. Никто уже не говорит о столь очевидной политике восстановления несовершенной до-рейгановской налоговой системы, или о налогах на недвижимость и дарение, которые к 2011 году упразднятся даже для супербогатых. Сторонники Обамы сравнивают его с Рузвельтом, но обамовская система налогообложения будет, в лучшем случае, напоминать Рейгана, а не Рузвельта. Обама является подлинным наследником Рузвельта лишь в своих приоритетах немедленного и первоочередного спасения финансового капитала. Теория «просачивания благ сверху вниз» имеет родословную: «Новый курс» Уолл-стрит.9

Вместо либерального курса «собрать налоги и потратить» Обама будет «брать взаймы и тратить» – либерально это? консервативно? – так раньше поступали Рейган, первый и второй Буши. Можно предположить, что правительство вернёт долг с учётом пени – те деньги, которые оно отдало банкам (если банки с ними расстанутся). Большая часть новых денег (будем считать, что они будут) придёт из-за рубежа, из Китая, Саудовской Аравии и других стран, едва скрывающих свое отвращение к США. В XVI и XVII веках золото и серебро от Мексики до Перу проходили через Испанию и доходили до Китая. В XXI веке, если даже золото из Форт-Нокса10 не перетечёт в Китай, то большая часть американской недвижимости и ресурсов будет находиться в иностранной собственности. Глобализация уже разорила американский рабочий класс. Следом она может разорить американскую буржуазию. Может быть тогда у нас случится революция.

Анархо-либералы околдованы и очарованы, они видят только то, что хотят видеть (чернокожий стал президентом) и слышат только то, что хотят слышать (туманные обещания мира и социальной справедливости). Они получили то, что хотели видеть, но они не получат того, что хотели услышать. Идея Обамы о мире состоит в перемещении войск из Ирака в Афганистан, а не в окончании наших войн на Ближнем Востоке. В Афганистане, ставшем кладбищем для предыдущих империалистов, британских и русских, всё может закончиться ещё хуже. Естественно, не будет никаких средств, освободившихся за счёт сокращения военных расходов, тщетно ожидавшихся после нашего ухода из Вьетнама. Можно ожидать, что военные расходы увеличатся.

И не будет денег на большие социальные программы, вроде всеобщего здравоохранения (вы могли обратить внимание, что Святой Обама всё равно это не одобрит). До последних недель это – плюс вывод войск из Ирака – было центральной темой кампании Обамы, с её мощным призывом к десяткам миллионов незастрахованных американцев. Теперь всё, что мы слышим, это инвестиции в «инфраструктуру», которыми сейчас модно называть то, что раньше называлось «законодательной кормушкой». Каждый демократ в конгрессе после восьми лет дефицита белка11 жаждет свинины для своего округа или штата. Нечего и ждать даже отчасти половинчатого экономического планирования, каким большинство европейских демократий занимались прежде, чем они были рейганизованы и тэтчеризованы. Бабки пойдут на тысячи эфемерных проектов, типа «Национальной безопасности», выделенные на которую деньги пошли не в синие штаты, вроде Нью-Йорка и Калифорнии, где действительно существует угроза терроризма, а в красные («быдло-штаты»), где нет такой проблемы.12 При «Новом курсе» было так же, но в гораздо большем масштабе. По всей стране построены почтовые отделения и федеральные здания, являющиеся памятниками того времени. Тогда в «инфраструктуру» инвестировали больше, чем мы, вероятно, можем позволить себе сейчас. Общественные работы, однако, дают лишь временную занятость. Программы расходов «Нового курса» для общественных работ, социального обеспечения, сельскохозяйственных субсидий, грантов на искусство и т. д., никогда бы не вытащили страну из Великой депрессии. Это сделала только Вторая мировая. Но современные войны, от Вьетнама до Ирака, не активизируют экономику, а ослабляют её. Сегодня войнам не нужно такое количество рабочей силы, чтобы это позволило снизить уровень безработицы и поднять зарплату.

Вместо этого они оттягивают на себя финансирование социальных программ для бедных слоёв населения, которые вынуждены тратить все деньги, которые они могут заработать, что и необходимо в период кризиса. «Склонность к сбережению», которую первые экономисты капитализма приветствовали как силу буржуазии, в такой государственно-капиталистической экономике, как наша, является слабостью.

Какое отношение эти прогнозы имеют к анархистам? Они предостерегают от соучастия. Если анархистские аргументы что-то значат, если анархистские идеалы имеют хоть какое-то значение, то ничто в современной политике и экономике не умалит их. Анархисты должны придерживаться своего курса. При том, что им следует регулярно пересматривать свои теории и практики, они не должны впадать ни в битломанию, ни в обаманию или в другие временные увлечения. Ничего такого не случилось в прошлом году, что стало бы новым вызовом анархизму. И я готов поставить на кон мою дорогую задницу, что ничто, могущее стать таким вызовом, не случится ни в этом, ни в следующем году. Напротив, после того, как уляжется горячка, популярность Обамы пойдёт вниз, даже если он опровергнет все основания так полагать. Его болельщики слева замолчат первыми. И в их случае, молчание – золото.

Анархисты могут, если у них есть такая склонность, вести хронику измен, которые Обама, безусловно, совершал, хотя им, возможно, лучше всего отмечать их мимоходом, оставив ведение документации левым, для которых эти измены как нож по горлу – а впрочем, левые никогда не учатся ни на своём, ни на чужом опыте. Но лучше, если бы анархисты терпеливо продолжали развивать то, что испанские анархисты называли «идеей», на каждом уровне – теоретизирования, популяризации и, по возможности, прямого действия. Анархисты могут дотянуться до разочарованных демократов-обамистов, число которых будет постоянно расти, и объяснять им, почему государство – даже в маске демократии – это проблема или большая её часть, а не решение или любая его часть.

Крах европейского коммунизма и его сопутствующей идеологии, марксизма, открыл новые широкие возможности для анархистской деятельности во всём мире. И анархисты стали частью антиглобалистского движения потому, что изначально были его частью, и они направили его по пути дальнейшей радикализации. Хотя я бы не ожидал, что предстоящая дискредитация Обамы и его демократов способна зажечь сопротивление такого масштаба, в котором анархисты найдут своё место. Именно потому, что Обама (масштабы не следует преувеличивать) политизировал многих людей, которые раньше были аполитичны, эти люди, разочарованные один раз, могут стать восприимчивы к гегелевской (на самом деле, фихтевской) диалектике:

Тезис: аполитичный.

Антитезис: обамист политизированный (предполагающий, что это «не как обычная политика»).

Синтез: анти-политизированный (пассивный; активная версия – это анархист).

Несомненно, большинство из этих людей вернутся к своей изначальной политической апатии, что в результате, если не оптимально, то, по крайней мере, лучше их участия в выборах. Но некоторые из них окажутся, так сказать, на отскоке. Они были пойманы. Их поимели. Их может заинтересовать ясное объяснение того, как это произошло и почему. Анархисты предлагают лучшее объяснение. Они должны начать работу в этом направлении прямо сейчас.

Имеется в виду Мумия Абу-Джамал (р. 1954) – бывший активист Чёрных пантер, приговорённый к смертной казни за убийство полицейского в 1981 г. Это дело привлекло большой общественный интерес, а приговор вызвал многочисленные протесты. В 2011 г. Абу-Джамал добился отмены смертного приговора и, по решению прокуратуры, остаток жизни он проведёт в тюрьме без права на досрочное освобождение. – Здесь и далее примечания переводчика.

На рус. яз. опубл. избранные сочинения этого автора: Зерзан Дж. Первобытный человек будущего / Сост., пер. с англ. и примеч. А. Шеховцова. М.: Гилея, 2007.

Американский антрополог, участник движения «Occupy Wall Street». Наиболее известной работой является вышедшая в 2011 г. книга «Долг: Первые 5000 лет».

Культовое книгоиздательство, специализирующееся на литературе левого и анархистского толка.

Ньютон Лерой «Ньют» Гингрич (р. 1943) – американский политик-республиканец, писатель, публицист и бизнесмен. Бывший спикер Палаты представителей конгресса США (1995—1999).

Сол Алинский (1909—1972) – американский левый общественный деятель. Противники Барака Обамы из стана республиканцев негативно отзывались о нём как о последователе Алинского.

Эту сумму ранее просил у конгресса предыдущий президент Джордж Буш-младший.

Государство в Центральной Америке, граничащее с Мексикой и Гватемалой.

«Новый курс» – название экономической политики, начатой президентом США Франклином Рузвельтом в 1933 г. с целью выхода из масштабного экономического кризиса (Великой депрессии), охватившего Америку в 1929—1933 гг.

Военная база, на территории которой располагается хранилище золотых запасов США.

После восьми лет президентства республиканца Джорджа Буша-младшего.

В «синих» штатах сильны позиции демократов, в «красных» – республиканцев.