Мне хотелось кричать, но я делала свое дело молча. Ни звука не покидало пределов комнаты. Беззвучно, как в кино, ломалась мебель, рвалось белье, беззвучно кромсались на куски платья, бились вазы, статуэтки и куклы, и осколки стекла и фарфора кружились в воздухе, как лепестки цветущей вишни, замедленные гасящим звуки заклинанием.

Сила пела в груди, звенела струной. И с садистким удовольствием, изящным дирижерским жестом, я направляла ее вовне, разрушая все вокруг себя.

В абсолютной тишине дерганье дверной ручки прозвучало почти оглушительно. А когда дверь распахнулась, вспарывая эту тишину, все разом ускорилось и будто взорвалось.

Раздался женский вскрик.

Я медленно обернулась. Руки дрожали, в животе неприятно тянуло. Щеку жгло.

Я провела по ней рукой и на рукаве остался длинный красный след.

— Боже, Лали! — всхлипнула мама. — Что тут стряслось?

Я не смотрела на нее. А только на того, кто стоял за ее спиной. И было очень тяжело удерживать тупо-нейтральное выражение лица и не растягивать губы в злорадной ухмылке.

— Простите… — мой голос звучал тихо-тихо. — Я… я сама не поняла, как это случилось… сила вышла из-под контроля и… я так испугалась!

— Ничего страшного, — ровно произнес мужчина, но в глазах его застыл лед. — Главное, что ты не пострадала, а вещи — это просто вещи. Приведи себя в порядок, мы сейчас едем на собеседование.

— Собеседование?..

— В наше время всем необходимо образование, не так ли, Элалия?

— Ставлю на блондинчика.

— Они оба блондины, вообще-то.

— Блондина — оба, блондинчик — один.

— Ну? Сколько? И затащи уже его в постель, достали твои сюсюканья.

— Дежурство.

— Тю-ю…

— На твоем месте я бы не выеживалась, тебе же придется отрабатывать. Невидимка, закрепишь?

Я угукнула, уткнувшись в книгу, и не глядя стянула силой две сжатые руки, магически запечатывая дурацкий спор. Мирей и Алисон хихикнули и перегнулись через деревянные перила, почти вываливаясь на внутренний двор, где сейчас проходил урок мужской физподготовки.

Я бы напомнила им, что мы здесь вообще-то для того, чтобы сделать лабораторку по рунной магии, но не буду. Во-первых, потому что это бесполезно. Во-вторых, потому что я сама предложила именно это место и время, зная что обе девицы будут слишком заняты происходящим во дворе, и я управлюсь в два раза быстрее, не пытаясь организовать двух болтушек. А их присутствие было нужно, потому что один раз мистер Рок уже поймал меня на том, что я все сделала, не привлекая назначенную мне группу, и мне это не понравилось.

Вот. Привлекаю. Чем могу, мистер Рок, не обессудьте!

Я потерла глаза. Магические символы, даже напечатанные на обычной газетной бумаге и потому лишенные своей силы, все равно через некоторое время работы с ними начинали плыть перед глазами, подмигивать фантомным свечением и творить прочие дурные шутки с головой. Но мне нравилось. Я была, пожалуй, единственной из нашей группы, а то и из всех “Горок”, кто любил рунную магию.

Остальное у меня просто не получалось.

— Вперед, Дани! — неожиданно громко завопила Мирей, и обе подружки тут же прыснув смехом, пригнулись, прячась от негодующего взгляда тренера.

Удивительное дело, но вот девиц с галереи во время физподготовки не гоняли, а парней — еще как!

Руны совсем поплыли, продолжать стало невозможно, и я, отложив учебник, тоже подошла к перилам. На залитом майским солнцем дворе парни играли в баскетбол. Одинаковые короткие стрижки топорщились мокрыми иголками, одинаковые светлые майки с характерным мокрым пятном на спине. И прямо перед моими глазами один из них, стянул майку, вытер ей лицо и швырнул в сторону лавки, демонстрируя поблескивающий на солнце подтянутый рельеф мужского тела.

Девицы рядом испустили дружный томный вздох.

Я почесала нос и отвернулась. Лабораторка на троих сама себя не сделает!

Вместо рун перед глазами теперь как назло отпечаталось совсем другое…

Тьфу на вас, дурынды!

Группы во дворе сменились дважды, прежде чем я отпустила девиц на свободу, и двор совсем опустел прежде, чем я отпустила себя. Оказалось, очень удобное место для занятий — и приятное разнообразие среди приевшихся обычных помещений для учебы, и никто не беспокоит. Кроме вьющегося бдительным коршуном мистера Рока. Он заглянул на галерею, когда Мирей с Алисон ушли, и я с самым невинным видом продемонстрировала ему тетрадь по риторике.

А потом начало темнеть и на галерее света не было, да и вот-вот пробьет семь — время ужина, а еще надо забросить сумку в комнату. …

С этими мыслями я шагала по коридору, когда из спортивных душевых, мимо которых я проходила, раздался пронзительный женский крик.

Я вздрогнула, застыла сусликом.

Что делать? Куда бежать? Кого звать?..

А потом крик прозвучал еще раз, сменив тональность, и вовсе перешел на тихие постанывания. Перемешанные с приглушенными шлепками.

Я закатила глаза — не могли что ли вести себя потише и не доводить до инфаркта мимо проходящих? — но не успела сделать шаг, чтобы убраться отсюда подальше, потому что над ухом прозвучало свистящее:

— Подслушиваем?

Второго потрясения нервная система не выдержала. Сила разошлась веером, врезаясь в зачарованные стены, распахивая привычные к таким взбрыкам окна, гулко ударяя по дверям, отшвыривая на несколько шагов того идиота, который меня напугал.

Я резко обернулась, разом разозлившись и на себя, и на шутника. Парень, впечатанный в дверь душевой, поднял руку и с усмешкой отбил костяшками веселый ритм по деревянной створке.

— Все норм, ребята, не отвлекайтесь.

— Идите на хрен! — рявкнули оттуда. Голос был смутно знаком, но точно я его не определила. — Слышите же, что занято, на фига ломиться? Мест что ли мало?

— Не нервничай, — ухмыльнулся парень. — А то еще уронишь… даму, — из-за двери раздался бессильный рык. — И ты не нервничай, — светло-серые глаза с темной окаемкой смотрели прямо на меня.

— Иди на хрен, — с чувством присоединилась я к пожеланию из-за двери и повернулась к шутнику спиной, возвращаясь на прежний курс.

— Все такие ранимые, — хмыкнуло прямо за моей спиной. Я бросила косой взгляд в сторону и убедилась, что парень со мной поравнялся. — Что? Извини, но мне в ту же сторону. Мы знакомы? Я…

— Даниэль Лагранж. Я знаю.

— А ты?..

— Рунная магия, практическая магия, основы магического самоконтроля.

— Э…

— Это занятия, на которых мы пересекаемся.

— Окей, но зовут-то тебя как.

— За три недели в Горках на твоем счету пять драк обычных, три с применением магии, три провокации, два псевдосрыва и бессчетное количество замечаний. Ничего личного, но не желаю иметь с тобой никаких дел. Кстати, тебе туда, — я притормозила, чтобы любезно махнуть в сторону мужского крыла.

— Все седые девочки такие суровые, или это твое, личное? — он вскинул руку, и неожиданно подцепил пальцем прядь моих волос.

Я на мгновение обалдела от такого бесцеремонного вторжения в личное пространство, но ответить ничего не успела.

— Мистер Лагранж, — суровый оклик заставил нас обоих повернуть головы. В нашу сторону направлялась миссис Керлиони, заместитель ректора по воспитательной работе, и ее не по-женски внушительная фигура бросала на стену длинную устрашающую тень.  — Вы вообще следите за временем? Вас предупредили в назначенный час быть готовым и стоять у дверей. Машина уже ожидает. На выход.

У Даниэля дернулся угол рта, и он выпустил мои волосы. Миссис Керлиони неодобрительно поджала губы, и от острой досады — я не виновата! это не то, что вы подумали! — мне захотелось затопать ногами.

— Прошу прощения, миссис Керлиони. Этого больше не повторится, — голос Лагранжа звучал деревянно.

— Надеюсь. Мисс Хэмптон, вам я бы тоже советовала поторопиться, если не хотите остаться без ужина.

— Да, миссис Керлиони, — я машинально присела, затем выпрямилась и, придерживая рукой сумку, не оборачиваясь поспешила в свою комнату.

Бросить сумку на кровать, повернуться к зеркалу, придирчиво оглядеть внешний вид — темно-синяя форма, ослепительно белый воротничок. Волосы в порядке…

“Седая”!

Я накрутила на палец локон — слишком светлый и бликующий не в золото, как у всех блондинов, а в серебро. Такие же были у моего отца. Правда у него и глаза были красивого серебристого оттенка, а мне достались мамины, почти черные. Наверное, в комплекте выглядело странно, но все равно...

Седая, пф! Придурок.

Как чуяла, что стоит держаться от него подальше.

Еще раз разгладив складки на юбке, я выскочила из комнаты. В столовую!

Не то, чтобы Даниэль Лагранж своим появлением нарушил какой-то наш милый размеренный ритм. “Зеленые горы” — исправительное учреждение и размеренности здесь примерно столько же, сколько послушных деточек — около нуля. Но некий баланс он все же пошатнул. Потому что во-первых, сын первого мага страны, во-вторых, задира, в-третьих…

Впрочем, достаточно было и того, что он просто был новеньким. И того, что Мирей при всех заявила, что симпатичнее мордашки не встречала. А все знают, что Крис сохнет по Мирей. А Крис признанный король всея Горок…

В общем причин у общественности не любить Даниэля Лагранжа было с горкой.

У меня до сегодняшнего дня особых причин его не любить не было.

Я — Невидимка.

Задняя парта, взгляд в пол. Всегда есть правильный ответ, но никогда нет поднятой руки. Чистое досье без замечаний и нарушений. Ни конфликтов, ни привязанностей. Что есть я, что нет меня.

Именно то, что мне нужно. Именно так и должно быть, когда я отсюда выйду.

— Лагранжа опять забрали.

— Лотти видела машину — высший класс!

— На фига папаша сюда его приволок, если и недели без драгоценного отпрыска прожить не может? Каждые выходные к себе выписывает!

— А говорят, его просто уже отовсюду вышвырнули, несмотря на папочкины финансы, а здесь буйным только рады!

— А я слышала, что он с дурью спутался, и между психушкой и тюрягой, папаша выбрал меньшее из зол…

— А я б все равно ему дала…

— Ты бы любому дала, да что-то желающих не находится!

— А я согласен!

— Иди в пень, Адриан!

— Стерва.

— Козел.

Привычный гул голосов.

Мы сидим по десять человек за столом, и обычно кучкуемся не столько по возрасту, сколько по давности пребывания в Горках. Тут “старожилы”. Адриан — самый-самый. Он провел здесь уже больше пяти лет. Через пять месяцев ему исполнится двадцать один и его ждет либо большой-большой мир, либо исправительная колония — в зависимости от того, сможет он доказать или нет, что дар взят под контроль и он больше им никого не убьет.

Крис — четыре года, и его родители считают, что у него проблемы с головой, но не хотят сдавать кровиночку в психушку. Мы тоже считаем, что у Криса проблемы с головой. Но по другой причине — только дурак будет все еще надеяться на что-то с Мирей, когда вокруг полно других вешающихся на него девиц.

Мирей — королева красоты. Официально у нее проблемы с наркотиками, выливающиеся в нестабильный дар. Но ее мать не волновали эти “проблемы с наркотиками” (травка и алкоголь в клубе таких же золотых девиц) до тех пор, пока доченька не попыталась залезть в штаны к ее молодому мужу.

А вот у Алисон все серьезно, и бедняжка чихнуть не может без того, чтобы не снести половину дома. Алисон ходит в специальных браслетах и не колдует без страховки учителей. А учителя крестятся и пишут друг другу прощальные записки перед индивидуальными сессиями с Алисон. И ее бы запечатали, да только такой силы некромантический дар реже алмаза, и пока ей не стукнуло двадцать один, они будут пытаться его сберечь…

Официально “Зеленые горы” для таких, как Адриан и Алисон. Талантливых детей с проблемным даром. Неофициально — для всех тех, кого можно под это определение запихнуть. Даже если проблемы с даром связаны не с самим даром, а с тем, что дети оказались ненужны, неуместны, неудобны и прочее “не”.

Отправить ребенка в элитное закрытое учебное заведение исправлять огрехи в даре — это очень удобно. Позволяет одновременно избавиться от проблемного отпрыска и не потерять лицо. Еще и сочувствия снискать.

“Все это так печально, мне так жаль Эления,” — мамина подруга трогает ее за руку, переводя на меня скорбный взгляд. — “Тебе, должно быть, невыносимо было принять такое решение. Расстаться с дочерью и так надолго…”

“Конечно”, — вздыхает мама и трогает надушенным платком угол глаза, отчего у нее выступают слезы. — “Но мы с мужем нашли для Лали самое лучшее заведение. Я уверена, со временем все наладится, там работают превосходные специалисты!”.

Это было два года назад, когда меня спустя год пребывания в Горках впервые забрали на каникулы. Ночью ураганный ветер прошелся по саду, вырвал с корнем все насаждения, разбил окна, а упавшее дерево едва не покалечило садовника.

Больше меня на каникулы не забирали.

Хотя она звонила, каждую субботу ровно в десять утра — это было отведенное мне время. Вернее, это я звонила, а мама была дома, чтобы принять этот звонок. Поначалу я плакала и просила меня забрать, а мама плакала и просила потерпеть еще немножко. Потом я перестала звонить и отказывалась подходить, когда мне сообщали, что звонит мать. А потом я случайно узнала, что нежелание общаться с родителями расценивается как плохая социальная адаптация, и я снова стала звонить. Мама воспряла духом и, кажется, теперь считала, что мы лучшие подружки.

“Я люблю тебя, детка. И папа очень бы тобой гордился!”.

Нет, большинство из нас все же время от времени забирали домой. Но никого — каждые выходные. И было обидно осознавать, что кто-то из нас, оказывается, все же нужен своей семье.

И это — еще одна и очень веская причина не любить Даниэля Лагранжа.

— Невидимка, — Крис перехватил меня на выходе из столовой, и я была единственной девушкой во всем замке, которую за это не сожрет потом стая разъяренных гарпий. — Нужна помощь…

Я проснулась от щекотки. Рефлекторно дернула плечом, пытаясь прикрыть шею, когда по ней мазнуло что-то теплое, и попыталась глубже зарыться носом в подушку, нащупывая соскользнувшее одеяло.

Одеяло не нащупывалось. Зато вместо него нащупалась мужская рука, лежащая на моем бедре. Пальцы стиснули тазовые косточки, вдавливая мою попу во что-то твердое, и шею снова щекотнуло — теперь горячим воздухом и, кажется, губами.

— Хм… — задумчиво прозвучало над ухом, и я окончательно пришла в себя, пружиной подскакивая на кровати.

— Ты что?!.. это что?.. — пискнула я, вжимаясь в стену. Еще осоловевшая и с трудом соображающая после сна. Нет, я не забыла, что у меня в кровати вчера оказался придурок Лагранж, но он должен был — просто обязан! — быть бессознательным.

— Это утро, детка, — хрипло отозвался парень, с сонным прищуром глядя на меня снизу вверх. — До подъема еще почти час, так что у меня еще есть время хорошенько отблагодарить тебя за помощь.

— Иди в задницу, Лагранж, натурой не беру, — огрызнулась я и нервно сглотнула.

— Сначала “иди в задницу”, а потом “натурой не беру”. Ты очень противоречивая, седая девочка.

Он сел и с хрустом потянулся, демонстрируя мне позолоченную утренним солнцем светлую копну волос, грудь расписанную моей кровью, которая за ночь местами стерлась, местами высохла и превратилась в бурые потрескавшиеся полосы, и впалый живот с хорошо очерченной мускулатурой.

Очень тяжелой мускулатурой! Со вчерашнего вечера лично я теперь люблю задохликов, надо об этом помнить!

— Раз очнулся, проваливай, — хмуро потребовала я, проигнорировав подначку.

Лагранж провел рукой по груди, растер между пальцев засохшую кровь.

— Изобретательно.

Очень хотелось фыркнуть что-то вроде “до твоего мнения мне дела нет”, но я — невидимка, я не втягиваюсь в противостояния. Вместо этого я как можно равнодушно бросила:

— Знаю. На ногах стоять можешь? Тогда уходи.

— Зачем? — Лагранж откинулся обратно на подушку, с комфортом закинув руки за голову. — Хорошо лежим! И вообще пока ты не проснулась, тебе вполне нравилось.

Я уперлась спиной в стену и ногами спихнула с кровати наглое тело.

Тело такой подлянки от меня все же не ожидало, поэтому не удержало равновесия и свалилось. Лагранж перевернулся в процессе, упал на колени и быстро выпрямился, но серые глаза опасно сверкнули. Мои пальцы машинально сжались в кулак, активируя еле заметные шрамы рун на внутренней стороне ладони. Невидимка-невидимкой, а совсем без конфликтов в Горках нельзя, и тут или ты, или тебя. И если тебя, то в покое уже не оставят, а если ты — то шанс есть.

Даниэль не мог этого увидеть, разве что по напряженной позе уловил, что я готова дать отпор, но попытки вернуться на постель или отомстить за удар, не сделал. Вместо этого, направился к шкафу и беспардонно его распахнул. Протест и жажда за шкирку вытащить нахала из моего личного имущества, зачахли мгновенно, стоило Лагранжу вынырнуть из недр шкафа с тазиком, кувшином и полотенцем. Многие из старожилов предпочитали хранить принадлежности для умывания у себя, чтобы не бегать каждый раз в общую ванную.

— Так и знал, что ты запасливая.

Он сгрузил все на стол и стянул с себя порванный свитер вместе с оставшейся без пуговиц рубашкой. Небрежно швырнул на постель рядом со мной.

— Когда ты уже свалишь?

В горле пересохло и вопрос прозвучал как-то неприлично хрипловато. Я торопливо сглотнула и облизала губы, непроизвольно пялясь на широкую мужскую спину. Игра света и тени: блики солнца на гладкой коже и очерченный тенями рельеф — лопатки, позвоночник, перекатывающиеся под кожей при движении мышцы…

— Прости, бука, но я не собираюсь шарахаться по замку в таком виде. Рваную одежду объяснить можно, кровавые рунные разводы, согласись, уже несколько сложнее.

Он щедро плеснул воды в небольшой тазик и принялся смывать с себя мои художества.

Я продолжала как зачарованная наблюдать за полуголым парнем, плещущемся в моей комнате, как у себя дома. Восхитительная наглость все же!

Он плеснул себе в лицо, провел пятерней по волосам, и те потемнели от влаги. Растер шею — и несколько капель наперегонки покатились по выемке позвоночника.

Мирей, наверное, дорого бы отдала, чтобы оказаться сейчас на моем месте…

Я сделала над собой усилие и отвернулась, уставившись в окно.

В замке не так уж много развлечений, и секс — одно из них. По крайней мере, так утверждали все старшие. Мне, признаться, было любопытно, что же это за штука такая — секс, но не настолько любопытно, чтобы связываться с кем-то из воспитанников. Видела я что женскую грызню за парней, что мужскую за девчонок. Ну на фиг… уж как-нибудь дотерплю с экспериментами до свободы!

— Ты всегда такая бука или только по понедельникам?

Я неохотно оторвалась от пейзажа. Лагранж повернулся ко мне лицом и теперь вытирался моим полотенцем, позволяя оценить, что перед у него ничуть не хуже зада.

— Ты всегда такое трепло или только после прогулки на тот свет?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что, даже не спросишь, что это было?

— А есть смысл?

Не знаю, за какую идиотку он меня держит, но если, выбирая между сдохнуть в коридоре и попросить миссис Керлиони о помощи, он выбрал первый вариант, то какой толк сотрясать воздух и требовать с него объяснений?

Я смотрела ему в глаза. Он смотрел в мои. На губах у него застыла усмешка, но глаза не смеялись. Взгляд был тяжелым и каким-то… усталым.

— Как тебя зовут?

Мое полотенце легло на стол, и я поднялась с кровати. Сейчас он уйдет, и нужно успеть выставить ему счет.

— Все называют меня Невидимка. Меня устраивает.

— Не-е-ет, седая девочка, — насмешливо протянул Лагранж. — Как тебя зовут?

Я пожала плечами, откровенно не понимая, для чего ему эта бестолковая информация, но ответила:

— Элалия.

В конце концов, если он наконец-то перестанет называть меня “седой девочкой”, меня это вполне устроит!

Лагранж кивнул сам себе и двинулся к двери.

— Стой, — я перегородила ему дорогу. — Ты мне должен.

Даниэль вздернул бровь.

— Разве?

— Я спасла тебе жизнь, — угрюмо озвучила я очевидный факт.

— А я тебя об этом просил? Это была исключительно твоя собственная инициатива, седая девочка.

Я поморщилась.

— Значит, теперь по своей собственной инициативе я могу пойти и все рассказать ректору?

Это случилось так стремительно, что я даже не успела ничего понять. Тело онемело, ноги подкосились, и единственное, что меня на них удержало — это сжимающие горло пальцы.

— Только попробуй.

Смешливую маску смыло без следа. Возле носа проявились жесткие складки. На лбу выступил пот.

Зря он так. Не удержит. Ни меня, ни заклинание. Может, я и ошиблась в расчетах, взяв усредненные показатели магической силы (а к усредненностям Лагранж, как выяснилось, совершенно не относился), но все равно не удержит — слишком слаб еще.

— Угрозы? Серьезно? — ковыряться в мужском самолюбии я не стала, и на всякий случай даже потрясла напряженной кистью, готовой снова сжаться в кулак, чтобы не дай бог не сработали рефлексы вперед мозга. — Мне плевать на твои секреты, Лагранж, мне просто нужно несколько книг.

— Книг? — озадаченно переспросил парень. Заклинание развеялось, хотя пальцы так и продолжали лежать на моем горле, а вся эта полуголая дурная туша — возвышаться надо мной, придавливая к двери.

— Да, книг. Таких нет в нашей библиотеке. Ты выезжаешь в город, у тебя есть возможность привезти.

— Запрещенной литературой балуемся? — Даниэль окончательно расслабился, ухмылочка вернулась на лицо, а пальцы, сжимающие мою шею, вдруг скользнули по ней вверх и коснулись мочки уха.

По позвоночнику неожиданно пробежала странная дрожь.

Я подняла руку и скинула нахальную ладонь. На ком-нибудь другом свои отвлекающие маневры практиковать будешь.

— Мне нужны книги по юриспруденции. Гражданское, семейное, можно еще финансовое право. Смитт, Лаверс и Дорбенштайн у меня уже есть. Что-то другое. Хорошо, если найдешь практические разборы процессов в этих сферах.

Лагранж прищурился, пристально меня разглядывая.

— Ты та еще шкатулка с приветом, я посмотрю.

— С секретом? — машинально поправила я.

— Нет, я не оговорился, — хмыкнул Лагранж,наконец, отстраняясь, и я против воли выдохнула. — Я попробую. А теперь дай пройти, противоречивая девочка “проваливай-но-я-тебя-не-выпущу”.

Я сама открыла дверь, высунулась, чтобы убедиться, что коридор все еще пуст, и только тогда выпустила Лагранжа, а потом торопливо закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Таз с порозовевшей водой и мокрое полотенце на столе. Рваный свитер и рубашка с оторванными пуговицами на кровати. Ощущение чужих пальцев на горле.

“Даже спасибо не сказал, придурок!” — мелькнула досадливая мысль, и я, махнув на все рукой, забралась обратно в кровать и свернулась клубочком под одеялом — досыпать.

Стоило двери девчачьей комнаты закрыться за моей спиной, я позволил себе чуть отпустить самоконтроль, и побрел в свое крыло откровенно пошатываясь, придерживая рукой стену.

Тошнило. Если бы я вчера нажрался, то сейчас бы проблевался, и сразу бы полегчало. Но увы. Рвать желчью, выворачивая наизнанку желудок, не было никакого желания.

Кости ломило, мир перед глазами ощутимо покачивался. Сила внутри тоже бушевала и плескалась, с ревом пожирая предложенное седой девочкой угощение. И пока два потока не перемешаются, не сольются в один и не успокоятся, мне будет хреново. Глупо на самом деле было угрожать ей магией, хватило бы и просто припереть к стенке.

Дерьмо.

А нужно как-то привести себя в порядок за оставшиеся два часа до начала занятий.

Лучше бы она оставила меня сдохнуть в коридоре. По крайней мере, все бы уже закончилось.

“Весь пошел в свою бестолковую мамашу”, — прозвучал эхом в голове голос отца в ответ на эти мысли. — “Но ты — мой сын, и вырастешь достойным наследником”.

Ха, знал бы папаша, что я вчера чуть не оставил его без “достойного наследника” впал бы в бешенство.

Сам виноват, надо лучше следить за деточкой.

Яростное бешенство во мне уже отгорело, но и тупое равнодушие, к счастью, еще не прижилось, только и оставалось что бессильно плеваться ядом. И думать.

За три недели в Горках я понял пока только одно — сбежать отсюда будет проблематично. Но за десять месяцев, что остаются до моего полного совершеннолетия, я наверняка что-нибудь придумаю. Воспитатели Горок однозначно не настолько бдительные и параноидальны, как мой папаша с его гиперопекой.

Шаг. Еще шаг.

Ладонь тяжело опирается на грубые камни стен.

Мысли начинают путаться, но я упрямо встряхиваю головой и продолжаю идти. Если уж я вчера смог скрыть свое состояние и от отца, и от его цепных собачек, то сейчас, накачанный под завязку чужой силой, и подавно сумею.

Только дойти до комнаты.

Элалия.

Забавное имя. Игрушечное какое-то.

Хмурая, серьезная, седая девочка.

Невидимка. Я и правда за три недели ни разу не заметил ее до той встречи в коридоре, когда она шла передо мной, и длинные светлые волосы, спускающиеся до самой попы, красиво поблескивали серебром.

По крайней мере, понятно, зачем она меня вытащила. Здесь никто ничего не делает просто так, по доброте душевной. Душевной доброты у нас у всех здесь острый дефицит — на себя не хватает, не то что на других.

Юриспруденция.

Гражданское, семейное, финансовое…

Проблемы с родственниками, а не с силой?

Это хорошо. Значит, она точно не пойдет к учителям и воспитателям. Они ей не помощники, а тюремщики…

Перед глазами потемнело слишком сильно.

Я зажмурился, потом открыл глаза, обвел вокруг мутным взглядом, пытаясь сообразить где я, и сколько еще идти.

А в следующее мгновение, стена, на которую я опирался, внезапно стала мягкой, прогнулась под моим весом, затягивая меня в камень, и я упал, ударился обо что-то головой, и потерял сознание. 

На основах магического самоконтроля, которые шли первыми в понедельник (“залог успешной недели!” как любил говаривать профессор) Лагранж не появился. Я периодически косилась на то место, где он обычно сидел — в противоположном от меня углу — и одергивала сама себя.

А что если ему стало плохо и он не дошел до комнаты? А что если дошел, но там ему стало плохо? А что если он напоролся на дежурного и сейчас проходит разбирательство в кабинете ректора? А что если он меня сдаст?

А что, если я перестану страдать ерундой и сосредоточусь на уроке?..

Он просто прогуливает, Лали. И мозги полоскать за это будут ему, а не тебе. Даже не думай отправляться его разыскивать. Это не твое дело. Даже если ему плохо — это не твое дело.

Абсолютно и совершенно не твое.

— Мисс Хэмптон, — длинный сухой профессорский палец постучал по моей парте, и я вскинула глаза, выныривая из противной каши мыслей. — Соберитесь, если не хотите заработать дополнительные часы.

Я бросила нервный взгляд по сторонам. Все вокруг, кроме Алисон с ее браслетами, сидели, погрузившись в магический транс — в воздухе слабо потрескивало электричеством, волосы шевелились на головах, кое-кого от старания даже приподняло над сиденьем — больно плюхнется, когда придет время выходить.

Я закрыла глаза.

Вдох-выдох. Взгляд внутрь.

Вдох — и воздух потоком устремляется внутрь, расширяя легкие. Здесь, все звучит совсем иначе, чем снаружи, и стук сердца становится оглушительным. Оно пульсирует, гоня кровь по артериям и венам. Выдох — легкие сжимаются, напрягается диафрагма.

Контроль над телом, контроль над разумом, контроль над магией.

В таком порядке.

Только сегодня из-за проклятого отсутствующего Лагранжа у меня не было ни того, ни другого, ни третьего!

Я открыла глаза и виновато посмотрела на мистера Кроуча.

— Ничего страшного, мисс Хэмптон. Попробуйте еще раз. Не торопитесь. Настройтесь. Закройте глаза, слушайте мой голос…

Все шло не так. Вместо того, чтобы как обычно успокаивать, голос профессора вызывал только глухое раздражение. Оно поднималось из глубины, как волна. Неукротимая водная мощь, которая, царапаясь о приближающийся берег, становится все больше и больше…

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Нет! Я не позволю!

Дыхание. Сердцебиение. Контроль над телом…

— Элалия. Элалия слушай меня. Возвращайся. Открой глаза.

Мистер Кроуч зовет меня по имени, и это означает, что все плохо. И понимание этого только все усугубляет. Как сквозь толщу воды я слышу приказ всем покинуть аудиторию. Стучат стулья, гремят шаги, но это все где-то там, далеко, а прямо передо мной пенящаяся водная стена, которая вот-вот рухнет мне на голову.

Она прекрасна в своей неукротимой мощи и вместо того, чтобы сделать последнюю попытку ее остановить, я просто запрокидываю голову и распахиваю руки. И мне плевать, что меня снесет и расплющит. Да и разве я в самом деле могу что-то сделать?..

Миг — и меня накрывает с головой. Кружит, несет…

Я передумала. Я захлебываюсь, я задыхаюсь. И в этом нет никакой красоты. Я не хочу!

Железные пальцы хватают меня за шкирку и выдергивают из водоворота.

Я с хрипом вдохнула и зашлась надсадным кашлем.

— Ну-ну, все, девочка. Уже все. Ты вернулась. Все хорошо.

Меня трясет. Я вся мокрая с головы до ног. Профессор тоже. Класс тоже по колено в воде, и по ней плывут стулья, тетради...

— Идем.

Мистер Кроуч придерживает меня за плечи, и его трясет.

А нет, это меня трясет да так сильно, что не помогает даже стальная хватка привычного ко всему профессора.

Он открыл дверь, и вода потоком хлынула в коридор, заставляя отпрыгнуть столпившихся полукругом воспитанников.

— Наведите там порядок. Я вернусь через десять минут. Идемте, мисс Хэмптон.

Я стоял и смотрел на удаляющуюся спину — нарочито расправленные плечи и деревянная походка. И кончик светлой косы, покачивающийся чуть ниже талии. Сначала эта девица свалилась мне на голову из ниоткуда, потом попыталась избить ни за что, а теперь потребовала, чтобы это Я оставил ее в покое. Восхитительно!

Странности множились.

Утром, провалившись в стену и потеряв сознание от удара, я пришел в себя в собственной комнате. А то, обо что я ударился, было просто-напросто моей кроватью. И тогда я всерьез засомневался в собственном рассудке — а была ли стена-губка, а было ли падение? Может быть, я сам не заметил, как дошел до комнаты, а потом промазал, пытаясь улечься. С учетом моего состояния это было бы совершенно не удивительно.

И сомневался я до того самого момента, как на меня свалилась с потолка Элалия Хэмптон.

Девчонку шесть часов искали наставники, а последние три часа к делу подключили и старших воспитанников. Замок перерыли от подвалов до крыш башен, но она как сквозь землю провалилась. Если учесть, что “Зеленые Горы” — заведение, которое по степени надежности может соперничать с лучшими тюрьмами мира, пропажа с его территории воспитанника — это знатный форс-мажор.

Я, признаться, больше прогуливался, чем искал. Хоть мне и было любопытно, как у белобрысой получилось так хорошо обвести всех вокруг пальца…

А теперь в мою голову закралась мысль о том, что кое-кто тоже познакомился с утягивающими в неизвестность стенами, имеющими привычку выплевывать людей из себя в самых неожиданных местах.

Любопытство подзуживало хорошенько девчонку расспросить, но ту откровенно трясло и колбасило, и я отступил. Пусть. Потом. Никуда мы отсюда не денемся.

Зато ее явление удачно напомнило кое о чем.

Я выждал некоторое время, усевшись на подоконник и прикрыв глаза. Достаточное, как мне показалось, для того, чтобы седая девочка дошла до кабинета ректора, получила на свою голову нагоняй и была отправлена к себе. А потом направился по ее стопам, в приемную. Мне нужен был телефон.

На самом деле “мое” время еще не наступило, для разговоров с родителем мне полагалось являться в девять пятнадцать по средам, о чем секретарь не преминула мне напомнить со строгой миной, но из уважения к Эрику Лагранжу…

Всего один долгий гудок и конфетный голос на том конце провода:

— Приемная мистера Лагранжа, я вас слушаю.

— Мне нужно поговорить с отцом.

— Добрый день, мистер Лагранж. Я сейчас вас переключу.

Хриплое щелканье в трубке. Один, два, три…

— У меня для тебя есть тридцать секунд. Что?

— Мне нужны книги по юриспруденции. Гражданское, семейное и финансовое право. Любые, кроме Смитта, Лаверса и какого-то там “штайна”. Еще практические разборы громких дел в этих сферах.

В трубке на мгновение повисла тишина.

— Специфическая литература, — наконец произнес отец. — Позволь узнать, зачем?

— Да вот, хочу в суд на тебя подать...

— Наконец-то мозги заработали, — холодно резюмировал папаша и положил трубку.

Слушая короткие гудки, я задумчиво договорил то, что намеревался:

— Шутка. Девушке подарю…

Ладно, нет так нет. Разберусь.

— А Элалия нашлась? — на всякий случай уточнил я у мисс Лайм, а то вдруг эту бедовую опять куда-то засосало?

— Нашлась, — успокоила меня секретарь. — Все воспитанники давно уже вернулись к занятиям. Идите.

Ближе к вечеру организм уже почти пришел в норму. И не скажешь, что вчера я чуть не сдох. Сила у белобрысой буки оказалась на диво легкоусвояемой, странно, что она собственную хозяйку слушать отказывается.

Так что в столовую на ужин я спустился в приподнятом настроении.

— Дани! — при моем появлении рыженькая веснушчатая Кэри подскочила и замахала рукой. — Садись с нами.

Я мысленно пожал плечами. Мое место в местной иерархии, а значит, и в столовой еще не было до конца утверждено, так что питался я перекати полем то тут, то там. С вами так с вами — с ними так с ними. Но стоило мне отодвинуть стул, как на него бухнулась нога в тяжелом ботинке. И сидящий рядом долговязый Зак Фишер процедил сквозь зубы:

— Занято.

— Ногу убрал, — вполне миролюбиво предложил я.

Фишер, спокойно глядя мне в глаза, убрал. Предварительно хорошенько обмазав о сиденье грязную подошву.

С таким же спокойным взглядом я положил руку на спинку его стула. И дернул.

Фишер шарахнулся на пол тощей задницей, но среагировал мгновенно. Я едва успел выставить отражающий щит, и огненная волна прошла по касательной в потолок, оставив на нем огромное черное пятно. Ударить ответно я не успел. Взвыла сирена, свет притух, раскрылись припрятанные рядом с лампами ампулы, и всех нас накрыло поблескивающее белесое облако магиегасящего порошка. Мой щит лопнул, на ком-то треснула одежда — все что держалось на магии резко пришло в негодность.

Ах да… никакой магии в столовой. Кажется, было какое-то такое дурацкое правило.

Воспитанники с негодующими воплями подскочили с мест, стряхивая с себя белесую гадость, но та ровным слоем покрыла волосы, плечи, столы с тарелками…

— Сидеть! — раскатистый рявк директора сработал не хуже оцепеняющего заклинания, все поплюхались на места.

Я тоже сел — приказ есть приказ! — на фишеровский стул. Зак же подскочил с пола, с негодованием сжимая кулаки.

— Фишер, Лагранж, в мой кабинет. Остальные — на выход. Ужин отменяется. Можете сказать спасибо этим двоим.

Столовую наполнил разочарованный гул.

Я бегло оглядел всколыхнувшуюся толпу, выловив несколько ненавидящих взглядов, несколько восхищенных. Белобрысая макушка нашлась в углу. Седая девочка сидела, уронив ладонь на лоб и всем своим видом излучала: “О боже, меня окружают идиоты”.

Ухмыльнувшись, я воспользовался общей толкучкой на выходе, чтобы как следует пихнуть Фишера под ребра, ибо нехрен… Идиота кусок, завязывать драку в столовой.

— Я не собираюсь разбираться, кто прав, а кто виноват, — сходу объявил ректор, едва мы переступили порог кабинета. — Завтра перед занятиями подойдете оба к миссис Керлиони и сообщите ей, что у вас у каждого по двадцать часов исправительных работ.

Я едва слышно хмыкнул. Такими темпами я свои исправительные работы не то что до двадцати одного, и до тридцати отработать не успею!

Проницательный взгляд ректора уперся в меня.

— Я так понимаю, вам весело, мистер Лагранж, поэтому предупреждаю, за следующий инцидент с вашим участием вы отправитесь в подвал.

Наверное, он ждал от меня возмущений, оправданий или еще чего-то подобного, но я только пожал плечами. Ректорский взгляд, посверлив меня еще немного, перевелся на Фишера:

— И вы мистер Фишер за следующий инцидент с участием мистера Лагранжа тоже отправитесь в подвал, даже если вас и рядом видно не будет.

— Но!.. — бедняжка Зак не утерпел.

— Все, вы свободны. Мистер Лагранж, еще минутку.

Ректор дождался пока за Фишером закроется дверь.

— Даниэль, — должно быть переход на имя должен был расслабить и вызвать у меня расположение. — Я понимаю, что вы уже не мальчик и дома привыкли к полной безнаказанности. И в принципе считаете, что раз вы у нас ненадолго, то закон вам не писан. Но я предупреждаю — подобного поведения в “Зеленых горах” никто терпеть не будет. Дисциплина — это основа успешного восстановления воспитанников. Не заставляйте нас применять крайние меры.

Я молча смотрел на мистера Торнвела. Забавного он обо мне мнения. Правда ошибочного: привык я отнюдь не к безнаказанности.

— Мне хотелось бы услышать от вас, что вы меня поняли.

— Я вас понял, мистер Торнвел.

— Прекрасно, можете идти. И не забудьте, миссис Керлиони, двадцать часов.

А книги от отца внезапно пришли на следующий же день.

Из ректорского кабинета я вышла с чувством легкого недоумения.

Во-первых, меня выслушали и пообещали разобраться. Во-вторых, даже не прописали наказания, вместо этого освободили от оставшегося огрызка занятий и отправили сначала к медсестре, а потом в комнату, отдыхать.

Не то, чтобы жизнь в Горках была совсем уж каторгой, но не баловали тут воспитанников, не баловали! Тем более когда из-за оных воспитанников вся школа несколько часов на ушах стояла.

Вот только на мой вопрос — а что собственно это такое было со мной? — ответа никто не дал.

Через два дня я подошла сама к мистеру Кроучу с этим вопросом. Учитель посмотрел на меня снисходительно и тепло улыбнулся.

— Все очень просто, миссис Хэмптон. Моя ошибка — я не заметил вас, когда осматривал башню, был невнимателен, а выйдя из нее — запечатал вход, чтобы вы не зашли туда, пока мы вас ищем, чтобы не разминуться. Именно мою печать на входе вы и пытались сломать. И неудивительно, что у вас не получилось это сразу.

Я недоуменно хлопнула ресницами.

— Но…

Ерунда какая-то! Я не перепутала бы печать на входе с невидимой стеной, и вообще профессор смотрел прямо на меня и не услышал моего оклика! Как это — не заметил?..

— Мисс Хэмптон, — перебил возможные возражения мистер Кроуч. — Мы отнеслись к вашему рассказу со всем вниманием и тщательно осмотрели башню. И ничего, кроме моей сорванной печати не нашли. Я не утверждаю, что вы нас обманываете. Более того, я даже верю, что вы верите в собственный рассказ. Но поймите, мы не всегда можем доверять собственным ощущениям. Вам в тот день прилично досталось, будьте к себе снисходительны. К тому же, я сегодня заметил, вы снова делаете успехи и достаточно быстро восстанавливаетесь после столь серьезного срыва. Не стоит снова подрывать собственную психику воспаленными фантазиями. Поспешите, а то опоздаете на следующее занятие. И мы увидимся с вами снова сегодня в пять для индивидуальной сессии.

Закрыв за собой дверь кабинета, я несколько секунд постояла, переваривая услышанное.

Воспаленная фантазия?..

Галлюцинации иным словом?..

Я закусила губу и задумчиво ее пожевала.

Галлюцинации могут быть одним из симптомов или последствий срыва. Не самым хорошим, это да. Но довольно часто встречающимся. Я могла бы поверить в галлюцинации, если бы не одно “но”.

Преподавательская версия не объясняла того, как я оказалась на потолке. А свидетель тому, что именно с потолка я свалилась у меня был. Если только и он мне не померещился…

Про Лагранжа я не упоминала в рассказе. Сказала что просто вывалилась в коридор и сразу отправилась к ректору. Надо ли сказать сейчас? Или сначала уточнить у Лагранжа и потом сказать?..

“Привет, скажи, ты мне случайно не приглючился два дня назад? А то у меня тут кукушечка едет, сверяю факты…”

Можно, конечно, но самой подходить к нему не хотелось. Этот тип шагу ступить не может, чтобы не собрать горку неприятностей на свою голову, чего только недавний конфликт в столовой стоит… Пусть он мне книжки привезет и все, и хватит.

В конце концов, я не считаю себя умнее воспитателей, а они сказали, что все проверили, так с чего бы мне сомневаться в словах опытных и квалифицированных магов?

Остановившись на этом, вне всякого сомнения, разумном решении, я выдохнула, и жизнь в Горках потекла своим чередом. Я снова была Невидимкой, даже для Лагранжа, который, кажется, моей просьбе внял. По крайней мере, на общих занятиях он никак не выделял меня из класса. Хотя пару раз мне мерещился пристальный взгляд с той стороны, где он сидел. Но, оборачиваясь, я ни разу с ним не встретилась.

Я расслабилась.

А в пятницу вечером, незадолго до ужина в мою дверь постучали.

— Привет, бука, — Лагранж расплылся в улыбке, когда я открыла дверь. — Вот принес, чтобы ты на выходных могла себя занять и не слишком по мне скучала.

С этими словами, он сгрузил мне на руки стопку книг, перевязанную бечевкой, и удалился, весело насвистывая. Я проводила его ошеломленным взглядом. Потом спохватилась и торопливо спряталась в комнате, пока не дай бог никто не увидел и не сопоставил удаляющегося парня с моей открытой дверью.

Не скучала... по нему?!

Да что он о себе возомнил?!

Вода дробилась о голову и плечи, стекала по спине горячими ручейками. Душевую кабинку наполнил пар, от густого, пропитанного влажностью воздуха, слегка кружилась голова.

Я стоял под душем, упершись ладонями в холодный кафель, опустив голову, и несколько долгих минут просто вообще ни о чем не думал, сосредоточившись на неровных звуках падающих капель, на ощущении омывающей тело воды.

Это состояние — бездумья — было самым спокойным. Жаль, что ухватить его надолго не получалось. Одна случайная мысль, совершенно глупая и поверхностная, цепляла хвостом другую, третью, десятую и вот они уже сдавливают голову железным обручем.

Сегодня этой мыслью было “Хорошо хоть в соседних кабинках сегодня никто не развлекается… а то завидно же!”.

Хотя, казалось бы, чего завидовать? Чай, не в монастыре. Взять вон Мирей…

Длинноногая брюнетка, пронзительно синеглазая, волосы — шелк и вороново крыло, фигура — грудь, попа, все есть! Недвусмысленно намекала, что она совершенно не против.

Может, и я не против?

Я повел плечами, переступил ногами, слегка меняя позу, чтобы струя душа била прямо в затылок.

Красивая, яркая. Куда ни зайдешь — ее сразу видно.

В отличие от Лали.

Девочка-невидимка.

Я ведь и правда не замечал ее почти месяц, несмотря на то, что у нас было по восемь совместных занятий в неделю, не говоря уже о том, что все воспитанники живут в замкнутом пространстве и так или иначе пересекаются.

Но мне почему-то приятно было знать, что я обратил на нее внимание еще до того, как девчонка вытащила меня с того света — зацепился взглядом за причудливую игру серебристых бликов на неествественно светлых, почти белых волосах.

Вот уж у кого однозначно нет опыта ни в сексе в принципе, ни в отношениях в целом. Достаточно оценить ее реакцию на мои пошлые шуточки. И на конфеты.

Вообще я не планировал ей их дарить — случайно получилось. Столкнулись с секретарем отца на выходе, и тот тащил корзину всякой ерунды — дары простых смертных небожителю, они же — подарки и уголовно не наказуемые взятки папаше от благодарной клиентуры. Коробка конфет лежала сверху, и я, повинуясь внезапному порыву, сунул ее в карман. Все равно большинство подарков в итоге и оседали у секретаря да ближайшего окружения…

Такая мелочь, а седая девочка уставилась на меня — будто я ей ключи от машины вручил.

А ведь она меня ждала. Боялась, что снова придется откачивать?

Беспокоилась, выходит.

Но изо всех сил пушилась и ершилась, чтобы я не дай боже ничего подобного про нее не подумал. При воспоминании о сурово сдвинутых бровях и насупленном взгляде исподлобья улыбка лезла на лицо сама собой.

Вряд ли она сильно меня младше, если вообще младше, но почему-то рядом с этой девицей я ощущал себя старше, взрослее, сильнее, опытнее. Забытое ощущение. Я не испытывал его с тех самых пор, как отец забрал меня из академии.

“Пребывание в “Зеленых Горах” пойдет тебе на пользу. Мы поработаем над тобой и твоими проблемами. Через год вернешься, наверстаешь, будет стимул работать усерднее”.

Папаша всегда был мастер формулировок…

Выключив воду, я ухватил висящее на крючке полотенце. Все равно медитативный настрой был потерян, чего дальше мокнуть? Одно хорошо, я сегодня прилично поистратился на это поисковое заклинание, можно не маяться от переизбытка и не стравливать его на какую-нибудь нудную мелочевку.

Результат правда вышел странный.

Заклинание, которое я использовал, должно было ухватить за хвост любые чары, которые творились в пространстве меньше получаса назад. Громоздкое, но действенное. Его частенько использовали в криминалистике, если удавалось прибыть на совершенное с помощью магии преступление достаточно оперативно.

Мое заклинание ухватило не чары, а женский образ, явившийся нам с Лали в навязанном видении.

Я не сразу понял, что это значит. Некромантия — не мой профиль, но покопавшись в памяти…

Призраки в наше время были редкостью. С развитием магии старых, действительно опасных призраков почти всех позапечатывали или помогли продолжить путь. А новорожденные привидения слабы, они легко вычисляются и уничтожаются даже не самыми одаренными некромантами. Что-то противопоставить современным магам они могут только со временем, но как правило, сдают себя раньше, чем вступают в полную силу.

Призрак — это одновременно и разум, и стихия, и почти безграничное могущество, и строгие ограничители…

Поисковое заклинание могло обнаружить призрака, но оно выдернуло бы его в этот мир, облекло в плоть на какое-то время, дало возможность вступить в контакт и, возможно, избавиться от потусторонней сущности без лишних усилий, просто оборвав нить, которая привязывает его к земле — безнаказанный убийца или незавершенное дело.

Ни о какой “плоти” на крыше речи не шло. Тень, силуэт, отпечаток, похожий на воспоминание…

Возможно, я ошибся. И это не призрак. Но в этом в любом случае будет интересно покопаться…

Надеюсь, седая девочка не успела все растрепать наставнику.

Было странное желание держаться к ней поближе. Словно в ее присутствии выжирающая изнутри сила меньше жгла. То ли я отвлекался, потому что в ее присутствии все время что-то приключалось. То ли вкачав в меня тонну собственных сил и расписав собственной же кровью она потревожила какие-то тонкие материи.

Плевать. Я готов цепляться за любое облегчение.

Маленькое совместное расследование — отличный способ и отвлечься, и держаться поближе!

От меня не спрячешься, Невидимка.

Спала я беспокойно, ворочаясь с боку на бок, проснулась уставшей. Приползла на завтрак, плюхнулась на свое место привычно всеми игнорируемая, подтянула к себе корзинку с хлебом, размышляя, о том, что надо как-то умудриться перехватить Лагранжа до или после урока по практической магии, и вытрясти из него душу вместе с нужной информацией, но при этом не привлечь ничье внимание.

Задачка не складывалась. Я всерьез задумалась о том, чтобы махнуть на все рукой и вообще сделать вид, что ничего не было, когда почти над головой прозвучало:

— Я сяду тут, красотка, не против? А то за столом Зака мне, кажется, больше не рады.

Я вздрогнула, вскинула глаза, и увидела, как Лагранж, одарив Мирей широкой улыбкой, усаживается на стул рядом с ней, напротив меня.

— Скажи, где тебе вообще рады? — буркнул под нос Адриан.

— Заткни-и-ись, — пропела Мирей распрямляя спину и выкатывая вперед идеальную грудь, виднеющуюся в декольте форменной блузки, расстегнутой на три пуговицы больше положенного. — Конечно, Дани, мы тебе рады. А Флинн все равно хотел перебраться в другую компанию, правда Флинн?

Худосочный, никогда и никому не возражающий Кармайкл, безропотно пересел за стол к Заку, игнорирующему Лагранжа со сдержанным достоинством.

Выходит Даниэль сел на место Криса, а Криса Мирей легким движением руки передвинула на место Флинна…

Ой что будет…

Нет. Нет, нет и нет. Мне точно не нужна абсолютно никакая информация от Даниэля Лагранжа! пусть засунет свои изыскания, куда угодно, я не желаю иметь к этому ни малейшего отношения!

— Ла-а-али-и… — выдернул меня из панической атаки голос человека, эту атаку породившего.

Я вздрогнула, вскинула на Лагранжа глаза и с изумление уставилась на протянутую в мою сторону руку.

— Хлеб передай, Невидимка, — закатила глаза Мирей. — Не обращай внимания, Дани.

Хлеб… я спохватилась, протянула Лагранжу корзинку, которую все ещё держала в руках. Парень одарил меня беглым невыразительным взглядом, бросил "спасибо" и снова повернулся к Мирей. В теории надо было порадоваться. На практике — почему то стало обидно.

Мирей выхватила кусочек хлеба прямо из-под пальцев Лагранжа, одарив того неземной улыбкой, и принялась намазывать на него масло. На хлеб, не на Лагранжа, хотя по тому, как нож скользил по коричневому кругляшку, можно было делать какую угодно ставку — Даниэля маслом она бы тоже с удовольствием намазала!

И в этот момент к нам присоединился Крис.

В отличие от Зака Фишера, Кристиан Эриндейл обладал внушительным самообладанием. Рокировки за столом он будто бы не заметил — только глаза вспыхнули гневом на мгновение — а потом он как ни в чем ни бывало опустился на стул Флинна.

— Что притихли и пялитесь? — хмыкнул он. — Я побрился неудачно?

Он потер подбородок, будто и впрямь проверял, нет ли где пореза.

— Твой галстук! — артистично всплеснула руками Алисон.

— Что?

— Он есть и завязан! Ребята, он болен, у него вот-вот сорвет крышу, мы все умрем! — некромантка закатила глаза и, прижав ладонь ко лбу, упала “в обморок” на руки Адриану и тут же наехала на него, что эти самые руки он вздумал распускать.

Все захихикали, казалось бы, обстановка была разряжена.

Ровно до тех пор, пока нам не принесли овсянку. Столовая наполнилась стуком ложек. Кто-то ел, кто-то — я, например, уныло размазывал мерзкую жижу по тарелке. Ненавижу овсянку, с детства. Вот только все равно надо было собраться с духом и запихнуть ее внутрь — кто не ел, тот получал наряды на кухне, а посудомойки отправлялись в отгул.

“Если у вас нет аппетита очистить тарелку так, то вы всегда можете это сделать иначе”.

Я как раз собралась наконец с духом, чтобы отправить в рот первую ложку, как Крис внезапно произнес:

— Это правда, Лагранж, что тебя из королевской академии выперли?

Вопрос был задан таким небрежно-светским тоном, что сразу всем было понятно — это нападение.

Даниэль, спокойно донес до рта овсянку, проглотил, и только тогда ответил, глядя Крису в глаза:

— Правда.

Мирей рядом шумно выдохнула. Метнула в поклонника бешеный взгляд и восторженно промурлыкала:

— О-о-о, Дани… ты учился в королевской академии? А на каком факультете?

Лагранж помедлил, делая вид, что увлечен овсянкой. Крис сощурил глаза. Над столом повисло выжидающее молчание — интересно было всем.

— Высшей структурной магии, — наконец произнес Даниэль.

— Заливаешь! — присвистнул Адриан, первым не сдержав изумления.

— Серьезно? — эхом отозвалась Алисон.

— Ва-а-ау, — протянула Мирей.

А Крис только раздул ноздри.

Я против воли посмотрела на ходячую неприятность, Лагранжа-младшего, несколько по-новому, переваривая услышанное. Королевская академия — это в принципе заведение для избранных, и одного происхождения или денег для того, чтобы туда поступить мало.  Но еще и высшая структурная магия…

Маги-структурники являются неизменно востребованными специалистами во всех отраслях жизни. Только они могут проектировать сложные магические конструкции, требующие учета множества факторов. Маги-структурники — это не только сила, это еще огромный багаж знаний и умений. Магическая элита этого мира.

Конечно, с его наследственностью — это не то, чтобы совсем удивительно. Лагранж-старший, был известнейшим структурником нашей страны. Но…

Хоть убей не вязался у меня образ Даниэля-тронь-меня-убью с образом прилежного студента на сложнейшем факультете.

Впрочем…

Его же выгнали.

Это вязалось уже куда больше.

Кажется, отойдя от первого шока, к этой мысли вернулись все.

— Впечатляет. Жаль, что ты для этого оказался недостаточно хорош, — с ядовитым сочувствием хмыкнул Крис.

— Кто тебе сказал, что его выгнали за неуспеваемость? — вскинулась Мирей.

Мне хотелось пнуть девицу под столом.

Зачем ты его защищаешь, дура? Только хуже ведь делаешь. Тебе-то ничего не будет, Крис слишком тебя любит, а Лагранжа он за эту твою защиту в порошок сотрет.

Ну… попытается.

— Мне-то сказали, что его выгнали за наркоту, — лениво протянул Эриндейл. — Но я решил, что это нужно быть совсем идиотом. Или ты совсем идиот, Лагранж? Тебя за этим папаша сюда отправил? Надеется, что тут из тебя выбьют… дурь?

Даниэль прикончил кашу, звонко бросил ложку в пустую тарелку и на несколько мгновений демонстративно возвел глаза к потолку, откуда не так давно на нас просыпался магиегасящий порошок. А потом неторопливо поднялся — ножки стула скрипнули по полу. Крис не дрогнул, хотя мне показалось на мгновение, что новенькому плевать и он на бис повторит трюк “Лагранж и магия в столовой”.

— Благодарю за приятную компанию, господа, — произнес он с улыбкой, а потом подхватил запястье Мирей, склонился над ним и запечатлел поцелуй на глазах у всей школы. — И дамы.

Подхватил сумку — и удалился, сопровождаемый десятками обалдевших и приличным количеством злых взглядов. На меня он даже не посмотрел, будто меня и не было.

Так и должно быть.

Мирей лучилась, получив очередное подтверждение своей исключительности. Алисон завистливо кусала губы.

Я покосилась на Криса. Лицо его было невозмутимым, но ледяная аура бешенства вокруг него была почти осязаемой.

Зря Лагранж так. Вот с Крисом я бы на его месте все же не связывалась...

Я шагал по коридору, внутренне посмеиваясь, абсолютно довольный собой. Седая девочка пристроилась позади на расстоянии в метр и, кажется, старательно делала вид, что она вообще не со мной, нам просто в одну сторону.

Пусть. Главное — идет.

Я наблюдал за ней сегодня краем глаза, и начал понимать, почему ее называют Невидимкой. Политика полного невмешательства — “меня здесь нет”. Во время конфликта в столовой Мирей его разжигала, Алисон пыталась сгладить, Элалия… Элалия просто наблюдала со стороны.  “Меня это не касается”. На занятиях она старалась ровно столько, сколько нужно, чтобы не выделяться ни для наставников, ни для воспитанников. Единственное, где она позволяла себе чуть больше — рунная магия.

Не хочешь иметь дел с местным контингентом? В этом мы с тобой схожи, седая девочка…

Одно пока не укладывалось — если она здесь из-за семейных проблем, то почему срывы? А если из-за срывов, то зачем ей семейное право? И пусть мой вопрос про срывы она проигнорировала, это не значит, что я постесняюсь задать его еще раз.

Я остановился возле библиотечных дверей. Наглухо закрытых и запечатанных заклинанием библиотечных дверей.

— По понедельникам библиотека открыта только первую половину дня, — равнодушно прозвучало за моей спиной.

Я обернулся. Лали смотрела на меня с удивительной смесью кротости и вызова.

Что ж, мелкую колкость я, конечно, оценил, но ты пока что все же плохо меня знаешь, бука.

Линии печати высветились перед глазами в стройный выверенный рисунок, созданный еще несколько десятков лет назад, но с тех пор так и не претерпевший изменений. Я мог бы сломать ее, как выломал печать на чердаке. Но на чердаке не стояло сигнализации, а здесь она была — тонкая мерцающая нитка по контуру основного заклинания. И если осторожно подхватить ее хвостик…

Сигналка свернулась в ладонях слегка покалывающим клубком и, лишившись подпитки основного заклинания, быстро растаяла, утекла сквозь пальцы бесполезной силой. И ладно уж, если взялся действовать профессионально, на полпути бросать негоже.

Точные действия. Знакомый алгоритм. Выверенность скупых движений и филигранность магических потоков. Приятная сложность задачи, заставляющая колдовать не “на отвали”.

Печать нежно засияла и раскрылась, как цветок. Дверь с легким скрипом отворилась, приглашая нас войти.

Я обернулся. Девчонка стояла вытаращив глаза и даже слегка приоткрыв рот, но поймав мой взгляд, спохватилась и тут же поджала губы.

Черт побери, приятно!

Никто никогда не смотрел с восхищением на то, как я колдую. Мама магией не интересовалась — несмотря на феноменальный дар, она предпочла его не развивать. Отец, преподаватели — это скепсис, замечания, периодическое одобрение с горькой ложкой “но еще есть к чему стремиться”. Однокурсники смотрели оценивающе, иногда завистливо, иногда с превосходством — отбор на факультете был суров, Королевская Академия выпускала только лучших из лучших…

— Прошу, — я распахнул дверь и сделал приглашающий жест рукой.

Элалия колебалась, но недолго, бросив вороватый взгляд по сторонам, она шмыгнула мимо меня в библиотеку и только там все же не утерпела:

— Как ты это сделал?! Ты же ее не сломал! А… а…

— Открыл.

— Это невозможно!

— Без знаний и практики — да. Научить?

На мгновение ее взгляд вспыхнул, но она тут же опустила ресницы и мотнула головой.

— Не надо. И никого тут не учи, бога ради, а то от Горок только горка руин и останется.

— Разве это плохой сценарий? — хмыкнул я.

Лали посмотрела на меня с сомнением, а потом неопределенно качнула головой и отвернулась, окидывая взглядом полки с книгами.

— Зачем ты меня сюда привел?

Затем, что я знал, что во второй половине дня по понедельникам библиотека закрыта.

А значит тут — нас точно никто не побеспокоит!

Был уже вечер, свет в запертой библиотеке зажигать было бы рисковано, но высокие окна пока что прекрасно ловили розовые закатные лучи, подкрашивая ими все вокруг — стеллажи, столы, светлую кожу...

Серебристые волосы, едва перехваченные лентой и уже успевшие растрепаться.

Контур груди. Трикотаж был очень плотным, но все равно было очевидно, что лифчика под черной майкой не было…

— Идем, — я отвел взгляд и зашагал в угол с нужной литературой.

Местному книгохранилищу было далеко даже до личной библиотеки моего отца, не говоря уже о библиотеке Королевской академии, но общераспространенная магическая литература была в наличии, я с утра проверил.

Уверенно вытянув нужный том из раздела “некромантия”, я шлепнул его на стол.

— Вот смотри, — я сел и скользнул пальцем по оглавлению. Лали тоже опустилась на соседний стул. Кажется, убедившись, что в библиотеку мы пришли все же за книгой, она расслабилась. — Привидения. Причины возникновения, основные признаки…

Я открыл учебник на нужной странице и развернул к ней.

— Ты и в некромантии разбираешься? — уточнила седая девочка со скепсисом.

— В некромантии я как раз не разбираюсь, так что читай, можно вслух.

Лали пододвинула книгу ближе, пробежалась глазами по строчкам.

— “В целом, появление привидения сопровождается следующими основными признаками. Первое. Серьезные и очень специфические колебания магического фона. С момента открытия этих колебаний профессором Зауманом в … году, в большинстве случаев появление призраков удается пресечь…”

Элалия опустила книгу и подняла на меня глаза.

— Вот именно, Лагранж. Всех старых призраков давно уничтожили или заперли, всех новых вычисляют практически в момент появления. Привидения уже давно из реальной угрозы превратились в страшилки для малышей. Ты всерьез считаешь, что в заведении, напичканном магическими специалистами по самое не могу, ты один такой умный смог заметить призрака?

— Я не сказал, что это призрак.

— Но…

— Я сказал, что это похоже, — я выделил голосом это слово, — на призрака. Читай дальше.

Девчонка тряхнула головой и снова опустила глаза в текст.

— “Второе. Если по каким-то причинам зарождения привидения оказалось незамеченным, то через некоторое время начинают проявляться пространственно-предметные аномалии, к которым относится исчезновение или перемещение предметов, искажения пространства, необъяснимые перемещения из одного места в другое…”

Она снова вскинула голову..

— Ничего не напоминает? — поинтересовался я. — Но ты читай, читай...

— “Эти аномалии привязаны к конкретному месту, с четко очерченным радиусом — месту гибели или захоронения. Радиус зависит от силы призрака и может расти со временем, но не безгранично. Новорожденный призрак слаб, поэтому поначалу аномалии редки и относительно безобидны”.

Лали отбросила за спину мешающий растрепанный хвост и пробормотала:

— Вас бы запереть на несколько часов и на крышу забросить. “Относительно безобидны”! — потом она сама себя одернула и бросила уже мне: — Это ничего не доказывает!

— Конечно, не доказывает, — согласился я, а потом решил, что зачитывать учебник с комментариями это долго, пусть она этим сама на досуге займется, если хочет проверить мои слова. И перешел к пересказу: — Потому что во-первых, частота происшествий не совпадает со статистической — это раз. Два, если почитаешь дальше, узнаешь, что призраки бывают двух видов: доброжелательные и озлобленные. Доброжелательные пытаются привлечь к себе внимание или совершенно безвредными, или даже полезными действиями. Озлобленные — соответственно, наоборот всячески норовят запугать или навредить. Статистически чаще первых удерживает на земле неоконченное дело, вторых — насильственная смерть, но не всегда, от характера призрака при жизни тоже многое зависит. Странность видишь?

Элалия пожевала губу.

— Когда я тащила тебя в свою комнату, он мне помог.

— Да, а когда я без сил сползал в коридоре, меня перекинуло в мою комнату. На что это больше похоже?

— Но потом меня заперло в башне…

— И нас обоих выкинуло на крышу. Уже не очень доброжелательно, да? Дальше. Слухов о странностях по Горкам не гуляет, а преподаватели диагностировали у тебя галлюцинации. При всем моем неуважении к ним, будь схожие жалобы от других учеников, они бы не отмахнулись. Получается, досталось только нам с тобой. Почему?

— Надо было оставить тебя подыхать в коридоре! — в сердцах бросила девчонка, откидываясь на спинку стула.

Я криво ухмыльнулся.

— Не уверен, что тебе бы это помогло. Вы похожи.

— Кто?

— Ты и та девушка из видения, которое показал нам наш не-призрак.

— Похожи? — удивилась Лали. — Да в каком месте?!

— Ладно, ты красивее, — покладисто согласился я с предсказуемым женским возмущением. — Но все равно похожи.

Неблагодарная девица сделала такое лицо, будто боролась с желанием кинуть в меня этим самым некромантским учебником. Но с этим низменным порывом она совладала и спросила холодно и ровно:

— Даже если так, при чем тут это?

Я пожал плечами:

— Просто наблюдение. Я не разбираюсь в некромантии, помнишь? Факт только в том, что новорожденные призраки не особенно сильны. Возможно, сходство помогает ей за тебя зацепиться, а я попал под раздачу, потому что был рядом.

— Бедненький, — голос седой девочки сочился ядом.

— Конечно, — кивнул я. — Если призрак меня прикончит, то получится, что ты просто продлила мою агонию, жестокая девочка.

Лали дернула плечом и поморщилась.

— Я не понимаю. Значит, все-таки призрак? Новорожденный? Появление которого каким-то мистическим образом не заметили преподаватели и который страдает перепадами настроения?

Звучит довольно по-дурацки, седая девочка, совершенно согласен!

— Ага. Но я тебе сейчас еще добавлю. Чего еще не хватает во всей этой схеме?

Она задумчиво нахмурилась.

— Чего?

— Трупа.

— Трупа?..

— На то, чтобы зародиться, сформироваться и начать использовать свои силы, призраку требуется от полугода до полутора лет. Насколько мне известно, то есть — насколько известно Мирей — за этот срок в замке не было ни одной смерти. Или у тебя имеется другая информация?

Лали покачала головой.

— Нет. Никто не умирал.

— Внезапный отъезд воспитанника, с которым никто не успел попрощаться?

— Не было ничего такого! — возмутилась она. — Никто не стал бы скрывать гибель воспитанника.

— Как никто не стал бы держать здесь тех, у кого нет проблем с магией? — равнодушно уточнил я.

— Это другое!

— Почему? 

Почему?!

Потому что ты, Даниэль Лагранж, не имеешь права нас тут судить с высоты своего происхождения и Королевских Академий!

Во мне кипела иррациональная злость.

Когда я только приехала сюда, я видела все, как сейчас Даниэль, в черно-белых цветах, вернее, в исключительно черных. Я ненавидела отчима, ненавидела мать, ненавидела “Зеленые горы” и всех их наставников вместе взятых за то, что они не отказали им. Тогда от меня была далека мысль, что если не это место, так другое — закрытая школа-пансионат при монастыре, а то и псих-лечебница, мало ли на свете заведений, куда можно сдать неугодного ребенка? Тогда “Зеленые горы” были для меня худшим из зол, воплощением вселенской несправедливости.

Теперь, спустя три года…

Это был мой дом. Так себе, конечно, Горки подходили под это определение, но другого у меня сейчас не было. Это было место, которое я могла называть домом. Здесь были люди, которых я могла называть друзьями. Здесь были взрослые, которым не наплевать на то, что со мной будет.

И…

И он просто не имеет права! И все!

Я захлопнула книгу и поднялась.

— Твои полчаса вышли. Как я и сказала — мне это неинтересно. Если снова случится что-то подобное, я пойду к ректору.

— Стой, — Лагранж вскинул руку и поймал меня за ладонь и сжал ее, не сильно, но горячо. — Я не хотел тебя обидеть.

Злость, которой я не дала толкового выхода, до поры до времени снова свернулась клубком где-то в глубине души, а вместо нее привычно пришла усталость и апатия.

— Ты не обидел, — спокойной произнесла я. — Просто не надо думать, что ты знаешь все об этом месте и о нас.

— Я так не…

— Ты спрашивал, когда у меня начались срывы, — перебила я его. — Они начались три года назад. А три с половиной года назад моя мать вышла замуж во второй раз, и с отчимом у нас… не сложились отношения. Так что да, мои срывы начались уже здесь, и, несмотря на то, что они настоящие, когда меня сюда привезли, магически я была совершенно здорова. Что все равно не означает, что наставники Горок стали бы скрывать смерть воспитанника. Никто не уезжал, не попрощавшись, Лагранж. Не было никаких таинственных смертей. Срывы, драки и дурацкие шутки — вот и все наши происшествия. Так что если снова случится что-то странное, призрак то или нет, я пойду к наставникам.

— Они тебе уже один раз поверили… — пробормотал Даниэль.

— Вот если не поверят, тогда и поговорим, — я попыталась высвободить руку, но парень сжал ладонь чуть сильнее, удерживая.

— А твой отец?

— А твой? — огрызнулась я. — Почему он отправил тебя сюда?

Что, Лагранж, нравится, когда тебе задают личные вопросы и ковыряются в ТВОИХ семейных проблемах? Приятно?

— Потому что я пытался сбежать из дома, — неожиданно спокойно произнес Даниэль. — После самоубийства моей матери.

И апатия, и усталость, и раздражение, и злость разом испарились из головы. В ней вообще стало пусто-пусто. А еще немного стыдно.

— Мне очень жаль… — тихо произнесла я.

Возможно, нужно было еще что-то сказать, я, правда, хоть убей не могла сообразить что, но от необходимости это делать меня избавил гулко разнесшийся по библиотеке щелчок двери.

— Кто здесь? Профессор Лунгрен, это вы?..

Какого беса библиотекаря принесло в библиотеку в его законный выходной?

Сердце ухнуло в пятки. Ну все, теперь безупречной ведомости точно конец…

Лагранж бесшумно подскочил, не выпуская моей руки, и куда-то потащил.

“Учебник!” — вспышкой мелькнуло в голове, и я едва успела прихватить со стола выдающую нас книжку.

— Э-эй! Здесь кто-нибудь есть?

В голосе мистера Кливерса теперь звучала грозовая строгость. А Лагранж тащил меня прямо ему навстречу!

— Так, шутники, я вас слышу! Не знаю, как вы это сделали, но предупреждаю, если не выйдете по хорошему и не сознаетесь…

Даниэль замер так резко, что я в него влетела, с трудом задавив писк, а парень шагнул в тупик между стеллажами, сгреб меня в охапку, прижимая к себе так, что кости затрещали, и что-то прошептал.

На мгновение мне заложило уши. Даниэль обхватил мои плечи одной рукой, другой зарылся в волосы, прижимая к себе мою голову, обволакивая собой и заклинанием.

— Молчи и не вырывайся, — едва слышно прошелестело над ухом.

Я застыла изваянием, несмотря на то, что стоять уткнувшись лбом в лагранжевское плечо, было ужасно неудобно. Зажатый между нами учебник больно впился углом в живот, но я боялась пошевелиться даже ради того, чтобы его поправить. Краем глаза мне было видно, что нас облепила прозрачная радужная пленка, похожая на мыльный пузырь, но больше ничего разглядеть не удавалось.

Оставалось только дышать. Вдох, выдох…

Приятный запах. Травянистый такой. Я дернула носом, пытаясь различить отдельные ноты аромата и отвлечься от происходящего.

Бесполезно. Шаги библиотекаря раздавались все ближе, а угрозы становились все страшнее.

Я зажмурилась, окончательно пряча лицо на чужой груди, будто это могло каким-то образом меня спасти.

Шаги совсем рядом. И мы в тупике. Если он нас увидит, то даже бежать, надеясь на то, что не успеет опознать — некуда.

Проклятый Лагранж!

Стук ботинок по полу прямо за моей спиной. Сердце ухнуло в пятки. Я, кажется, даже перестала дышать совсем.

На несколько мгновений в библиотеке воцарилась мертвая тишина, в которой звучал только барабанный бой сердец — мое, бешеное, и Лагранжа, медленное и ровное…

...а затем шаги двинулись дальше, удаляясь в глубь зала, откуда мы пришли.

От схлынувшего заклинания меня пробрал озноб, но толком клацнуть зубами я не успела. Прошептав мне на ухо: “А теперь — бежим!” — Лагранж схватил меня за руку и рванул с места в карьер.

— А ну стоять, ироды! — прогремел позади грозный вопль.

Парализующее заклинание пронеслось мимо, обдав кожу — холодом, а ауру — жаром.

Быстрее!

Поворот. Библиотечная дверь. Коридор. И дальше, дальше, дальше…

Мы остановились, только выбежав в сад. Вернее, остановился Лагранж, а меня инерцией пронесло еще немного, и только сделав пару шагов по хрустящему гравию дорожки, я замерла, прижав ладонь к ребрам, и запрокинула голову, жадно хватая ртом вечерний горный воздух. В боку кололо, сердце колотилось с сумасшедшей скоростью.

Я обернулась.

Даниэль даже толком не запыхался, ну так, может чуть чаще вздымалась грудь, да волосы растрепались. Волосы… я ощупала голову и убедилась, что лента пала в неравном бою с ветром. Щеки горели, горло тоже. Лагранж, поймав мой взгляд, ухмыльнулся:

— Да, Невидимка, физическую подготовку тебе не мешало бы подтянуть… хорошо хоть ты заранее спортивной формой озаботилась!

В голове мелькнула мысль “Убивать!”, и рука как-то сама собой приняла ее за приказ. Учебник по некромантии взмыл в воздух и влетел прямо в лоб Лагранжу, явно не ожидавшему от меня такой подлости. Парень отшатнулся.

— Ай! Ты чего знаниями расшвыриваешься, ненормальная?

— Я ненормальная?!

Руки сжались в кулаки, руны на ладони под кожей жгли огнем.

Лагранж поднял брови, делая абсолютно невинную и даже какую-то беззащитную рожу.

— Да ладно тебе, Лали. Отлично повеселились, надо будет повторить. Хотя все равно спорт тебе не повредит, как насчет совместной утренней пробежки?..

Очевидно, я скорчила какую-то особенно зверскую физиономию, потому что парень вскинул руки в примирительном жесте:

 —  Ладно-ладно, потом это обсудим, прямо сейчас, и правда, лучше будет, если нас не увидят вместе, мало ли, — он повернулся ко мне спиной и нырнул внутрь замка, и уже откуда-то из его глубин до меня донеслось удаляющееся:

— Старайся дышать ровнее, не пались! Увидимся… Невидимка.

Сволочь!

Я зло пнула гравий, шумно выдохнула. Гад! Как же бесит! И каким образом он умудряется сделать так, что при новой встрече уже через несколько минут я об этом забываю?! Может их там, в Королевской Академии отдельным курсом мозги учат пудрить?

Наклонившись, я подобрала с земли учебник — мятый, грязный и с надорванной обложкой. Надо починить, прежде, чем возвращать, подумала я и поспешила в свою комнату.

 — Невидимка!

У самого входа в женское крыло на окне расположились Мирей и Алисон. Приблизилась к ним я с неохотой.

— Ты откуда такая? — Мирей дернула меня за руку и усадила на подоконник между ними.

— Какая? — удивилась я.

— Щеки красные, глаза горят, волосы растрепаны, — перечислила первая красавица. — У кого-то, кажется, был бурный с…

— Спорт, — опередила я.

Мирей надломила бровь.

— Бегала, — невозмутимо пояснила я.

— С книжкой? — хмыкнула Алисон.

— Совмещаю полезное с полезным.

— Бегать с книжкой неудобно! — авторитетно фыркнула Мирей.

— Сексом заниматься, я полагаю, тоже, — пробормотала я, вспомнив как больно и неудобно учебник упирался в ребра.

Девицы прыснули смехом, а Алисон вдруг выхватила у меня учебник.

— Некромантия? Ты чего, Невидимка?

— Расширяю кругозор.

— Нет предела совершенству, да? — Мирей, кажется, убедилась, что подозрения не подтвердились и никакого материала для сплетни она в моем лице не найдет, а потому загрустила.

А меня вдруг посетила одна мысль.

— Алисон, а… тебя же учат, правильно?

— Ну, — кивнула некромантка и потрясла браслетами. — Теоретически.

— Скажи, а про привидений ты знаешь?

— Привидений? — переспросила Алисон. — С чего вдруг ты заинтересовалась привидениями?

— В замке привидение? — снова оживилась Мирей. — О, подробности!

— Да нет никаких привидений в замке, — одернула подругу некромантка. — Последнее было шестьдесят лет назад. И с тех пор тут после каждой смерти все мониторят и проверяют — она скривилась и очень похоже передразнила миссис Керлиони: — “у нас же тут дети!”.

— А если бы, допустим, было… есть какой-то способ точно определить? Какой-нибудь такой… — я вспомнила колдовство Даниэля на крыше и его сомнения после, — стопроцентный.

— Есть, — кивнула Алисон. — Ритуал. Стопроцентная гарантия плюс даже процентная возможность уничтожить призрака на месте, если он молодой и слабенький. Но его только некромант может провести.

— А ты не могла бы?.. — я покосилась на браслеты.

— Да чего ты прицепилась к ней с этими привидениями? — не утерпела Мирей. — Выкладывай.

— Да ерунда, — я попыталась сделать безразличное лицо и пожала плечами. — Может просто чей-то розыгрыш.

— У-у-у, если это опять Доннован, я скажу Крису и он его!.. Хм… а что если Лагранжу сказать? Интересно, что бы он сделал?

— Послал бы тебя далеко и надолго! — хмыкнула Алисон и протянула мне обратно книгу. — Когда будет период затишья — проведем. Мне все равно максимальная практика показана.

Я благодарно кивнула и соскочила с подоконника.

Идя по коридору женского крыла я все еще слышала, как девицы ожесточенно выясняют, пошел бы Лагранж мстить ради прекрасных глаз Мирей или нет.

Я сидела, обложившись принесенными Лагранжем книгами, и нервно грызла карандаш. Плотно исписанный блокнот на коленях пестрел заметками, знаками вопроса, стрелочками с пояснениями и ответами. Паутина юридических хитросплетений…

Чтобы выстроить ее понадобилось время, но мне кажется, у меня получилось. Правда ожидаемой радости это не принесло. По всему выходило, что доказать, что отчим меня обокрал, я не смогу.

Единственный выход — это если мать даст показания, что она подписывала бумаги под давлением, шантажом или каким-то другим влиянием, а не добровольно. Но надежду на то, что она однажды очнется и встанет на мою сторону, я отринула уже давно.

...Она вышла замуж спустя полгода после смерти отца. Тихая скромная церемония без громкого праздника, не очень соответствующая характеру матушки, но отдающая дань ее еще свежему вдовству. Все знакомые отнеслись с пониманием — Эления Хэмптон была хрупким и нежным цветком — цветущим и благоухающим на радость всем окружающим — и без должного ухода существовать она не может. А Людвиг Стивенс к тому же давний друг семьи и, несомненно, достойный мужчина, который сможет позаботиться о двух беззащитных женщинах.

Иногда мне думалось, что было бы проще, если бы Стивенс был жадным до отцовского наследства дельцом, а мать изменницей и предательницей. Тогда они были бы негодяями по умолчанию, а моя правота — несомненна.  Но нет, отчим не особенно нуждался в наших деньгах, и все вокруг знали, что он влюблен в Элению чуть ли не с юности. А для матери он не существовал практически, пока рядом был отец. Она действительно любила своего мужа. И действительно могла зачахнуть после его смерти, если бы не Стивенс.

Но от всего этого было только больнее — почему я не вписываюсь в эту счастливую картину?

Людвиг Стивенс не то, чтобы ненавидел моего отца. Он просто ему завидовал, наверное. И не хотел держать рядом ни одного напоминания о том, кто украл у него столько лет рядом с любимой женщиной.

А потому он методично, вещь за вещью избавлялся от того, что ему принадлежало. Вернее, теперь принадлежало мне.

Сначала он продал наш дом в городе — ну зачем нам два дома в самом деле? Это глупо.

Потом загородный дом — мы все равно там не бываем, вы сами сказали, что для вас это больно, слишком много воспоминаний. А если захочется на природу, неужели я не найду куда вас вывести?

Потом отцовскую яхту — на ней никто не ходит, Эления не жалует море, а Элалия слишком мала. Содержать яхту в ожидании ее полного совершеннолетия — это выбрасывать деньги на ветер. Захочет, вырастет — купит себе новую. Я именно об этом и забочусь! Чтобы она могла позволить себе все, что пожелает!

Следом автомобиль — ну тут вообще обсуждать нечего, я вообще был удивлен, что эта рухлядь до сих пор стоит в нашем гараже!

Но и этого ему было мало. Мелочи, памятные вещи… зачем тебе травить этим душу, моя дорогая? Я же знаю, как ты его любила, такое горе…

И в итоге осталась только я.

И, если смотреть правде в глаза, инструмент избавления от последнего раздражающего фактора, я сама вручила ему в руки.

Если бы я задавила в себе горе, обиду и жгучую несправедливость, вполне возможно, со временем мы бы и ужились. Вернее, отчим потерпел бы меня до полного совершеннолетия, а потом мы бы разъехались к взаимному удовольствию и пересекались бы только на обязательных семейных торжествах.

Но я не задавила. Более того, идея устроить псевдосрывы казалась мне тогда воистину гениальной. Они поймут! Они увидят, что мне плохо! Они увидят, услышат меня!..

“Это невозможно! Невозможно! Я изо всех сил забочусь о ней, а что получаю в ответ? Черную неблагодарность!”

И это даже не было абсолютной ложью. Он заботился. Он не обокрал меня в прямом смысле этого слова. Все деньги моего отца, которыми до моего совершеннолетия распоряжалась мать, все деньги, полученные от продажи того, что ему принадлежало, Стивенс инвестировал. И, насколько мне известно, более чем выгодно. Он не только сохранил, он приумножил мое и без того не самое скромное наследство.

Но…

Мне не это было нужно. Мне нужны были те самые глупые, бесполезные, убыточные вещи…

Это мать предпочитала избавляться от горя методом “с глаз долой из сердца вон”. Метод ничем не хуже прочих, но он не для меня. Мне нужен был мой отец, но раз это невозможно — мне нужна была память о нем.

Я запрокинула голову назад, смаргивая слезы. Потом зло захлопнула все книги, запихнула их под кровать. Прошлась по комнате. За окном едва светало, подъем только через час. Я часто просыпалась раньше по утрам.

Крохотная комната вдруг вызвала приступ удушья. Накинув кофту на пижаму и подхватив многострадальный блокнот, я вышла и побрела куда глаза глядят. У меня оставалось еще одно невыполненное домашнее задание, но с какой стороны к нему подступиться, я не знала.

Бестолковая. Опасная. Неуловимая. Красивая…

Животное. Живое существо.

Задали вы, мистер Кроуч, задачку! И каким вообще образом мне это поможет?

Усевшись на лавку на деревянных трибунах и поплотнее закуклившись в кокон из кофты, я пристроила блокнот на коленях и принялась бездумно вырисовывать линии-силуэты. Пантера — не то, какая к чертям пантера? Воробей? Ну да, очень опасно. Еж? Мило, но не красиво…

Я вздрогнула, когда внизу, во внутреннем дворе хлопнула дверь, и, вытянув шею, увидела, как на площадку вышел Лагранж…

Да что ж такое!

Парень потянулся, размялся и принялся нарезать круги по двору.

Кажется, насчет утренней пробежки он не шутил. А тебе чего не спится, золотой мальчик?

Хмыкнув сама про себя достойному ответу на “седая девочка”, я снова уткнулась в блокнот. Работы теперь правда никакой не выходило. Под ровный шорох кед по присыпанной песком площадке, не получалось сосредоточиться, а карандаш вместо фигурок животных норовил вывести бегущего человечка. Когда я поймала себя на том, что нарисовала очень узнаваемый прищур глаз, то в очередной раз закрыла блокнот.

Утро только началось, а уже не задалось!

И оставшееся до подъема время, я сидела и просто бездумно пялилась на нежно-розовое небо.

До моей свободы оставалось четыреста восемьдесят девять дней.

Подъем я ожидаемо проспала. Тело подкинуло над кроватью исключительно выработанными за годы рефлексами, я едва успела переодеться и сполоснуть лицо, когда часы пробили половину восьмого — время завтрака. Выйдя из комнаты, я нырнула в девичий поток, направляющийся в столовую, и, кажется, еще немного досыпала на ходу, потому что не заметила, в какой момент уже сидела за столом, а Кэри, подсев к Мирей, давясь смехом рассказывала, что ей удалось уже узнать.

Утро в мужском крыле началось с густой, устойчивой, нецензурной брани. Наставник, заглянувший сделать замечание, от неожиданности охнул и присоединился. Перемазанные дегтем парни не только выглядели краше чертей из Преисподней, но и определенно были злее. А эта дрянь еще и отвратительно поддавалась очищающим чарам…

Так что столы за завтраком зияли проплешинами на отдельных местах.

Преподаватели пытались вычислить виновных по довольным рожам. Фиаско, слух уже прогремел, так что довольные рожи были у всех. Одни радовались чужой злой шутке, другие — тому, что не попали в таинственный список избранных.

Хотя, зная критерий списка, могли бы сильно и не радоваться!

Я силилась отыскать внутри себя хотя бы зачатки угрызений совести или страха, что все обнаружится — и не могла. И когда взъерошенные, красные, оттертые до блеска парни появились на занятии, с трудом удерживалась от того, чтобы не хихикать вместе со всеми.

— Доброе утро, мальчики, — протянула Мирей, накручивая на палец локон гладких, блестящих волос.

“Мальчики” посмотрели на нее так, будто дружно и не сговариваясь в едином порыве были готовы свернуть первой красавице ее изящную длинную шею.

Я отвернулась к окну. Улыбка упорно лезла на лицо и сохранять нейтральное выражение удавалось только не глядя на этот цирк. К счастью, появление профессора Лоуренса пресекло на корню любые выяснения отношений.

Теоретические занятия по практической магии были необычайно нудны. Записывать пятью предложениями то, что на деле выполнялось одним коротким действием, было скучно и путано. И я в упор не понимала, зачем мне, человеку, которые не стремится стать великим теоретиком, ученым или структурником, знать не только “как”, но и “почему так”.

Но Горки славились тем, что давали не только базовое, школьное, но и начальное университетское образование. Пусть не глубокое профильное, но достаточное по крайней мере для того, чтобы те, кто вышел отсюда, обуздав свой дар, могли быстрее нагнать сверстников и поступить сразу на второй, а в отдельных специальностях даже на третий курс.

А те, кто в любом случае не планировал связывать свою жизнь с магией, страдали за компанию.

К тому же профессор Лоуренс читал лекцию хоть и наизусть, но по учебнику, и по сути не было никакой нужды его конспектировать, достаточно записывать то, что он выделял фразой “важно запомнить”.

Подперев голову кулаком, я бездумно царапала в тетради ручкой под монотонную речь наставника. Почему-то перенести на бумагу образ девушки у меня не получалось, выходило все не то, хотя мне казалось, что я хорошо ее разглядела и запомнила. А вот призрачная бабочка вышла хорошо.

Мелкими штрихами доводя набросок до совершенства, я крутила в голове ночную встречу и гадала, что она может значить.

Призрачная бабочка. Язычки огня…

Рассказать Лагранжу?

Я осторожно покосилась в противоположный от меня угол. Даниэль даже не пытался делать вид, что записывает, и вместо этого развлекал себя мелким колдовством над бумажным комком. Профессор Лоуренс его с достоинством игнорировал.

А смысл ему рассказывать? Он что — гадалка, призраков расшифровывать? Да и я сама грозилась, что при очередном “призрачном” случае пойду к преподавателям.

Только… если запертую башню записали в галлюцинации, вряд ли лучшая участь ждет то, что померещилось одной сонной девушке — только-только после процедур, между прочим — в пустом ночном коридоре…

Комок бумаги возник перед моим носом, будто нарисовался из воздуха, бесшумно шлепнулся на парту и мгновенно распрямился в обычный лист, на котором размашистым почерком значилось: “Это была Мирей. Кто еще?”

Едва слышно фыркнув, я выдернула из-под листа собственную тетрадь и положила сверху. Записка задергалась и попыталась выбраться. Я придавила ее рукой и метнула злой взгляд в угол. Лагранж вопросительно надломил бровь — что такое, Невидимка? Проблемы?

“Прекрати”, — прошептала я одними губами.

Парень сделал замысловатое движение пальцами и лист перестал дергаться.

Вместо этого написанная фраза проступила ярко-красным в моей тетради, прямо поверх рисунков.

От возмущения у меня перехватило дыхание. Но тут вмешался профессор Лоуренс, к счастью не в мой адрес.

— Мистер Лагранж, — раздраженно окликнул он. — Я вам не мешаю? Может вы за меня выйдете к доске и расскажете об особенностях построения стабилизирующих контуров для магических конструкций третьего порядка и более?

— Конечно, профессор, если вам так угодно, — легко отозвался Даниэль.

Поднялся — ножки стула скрипнули по полу — прошел к доске, взял мел и хорошо поставленным голосом принялся диктовать лекцию, подхватив учительскую речь практически с того момента, на котором та остановилась.

Формулы и пояснения сноровисто украшали черный грифель.

В потрясенной тишине его голос и скрип мела по доске звучали просто оглушительно.

Надо отдать должное мистеру Лоуренсу, все эти годы работы в Горках не прошли для него даром.

Отойдя от первого шока, он окинул аудиторию хмурым взглядом:

— Почему никто не конспектирует? — и бросил на мгновение прервавшемуся Лагранжу: — Вы продолжайте, продолжайте.

И все оставшееся время занятия стоял, прислонившись к столешнице, бдительно контролируя ситуацию.

Лагранж закончил минут за десять до колокола. Положил мел и выжидающе посмотрел на преподавателя.

— Благодарю вас, мистер Лагранж, очень познавательно и вы как раз успеете прогуляться до ректора и доложить ему о вашем поведении. Остальные — записываем задание для самостоятельной работы, после вы зададите имеющиеся у вас вопросы… 

Ректор Торнвел был очень зол. Крайне зол. Закончив разговор с моим отцом, он некоторое время молчал, сцепив руки в замок и опустив взгляд в стол. Очевидно, пытался подавить низменное желание наплевать на все и просто вышвырнуть меня из “Зеленых Гор”. Это решение хоть и принесло бы мгновенное облегчение, почти наверняка стоило бы ему места и карьеры, так что…

Ректорская злость была понятна, но до чужой злости мне не было никакого дела — ведь до моей тоже никому никакого дела нет.

Эрик Лагранж просьбу Торнвела войти в положение и повлиять на бунтующего отпрыска выслушал с холодным равнодушием. А потом ровным голосом сообщил, что “Зеленые горы” являются, если ему не изменяет память, элитным исправительным заведением, которое должно отвечать всем требованиям и нуждам воспитанников, и если воспитаннику скучно на занятиях, на которых ему не дают ничего нового, то это не проблема его родителей, а проблема заведения. Как и то, что учителя не умеют поддержать свой авторитет. Если оный авторитет так легко можно подорвать, то возможно, ректору стоит пересмотреть преподавательский состав. Если он желает, то мистер Лагранж великодушно выдаст ему несколько рекомендаций, в конце концов, учитывая его связи в магической элите…

Ректор поблагодарил, но отказался от столь великодушного предложения.

А теперь и молчал.

Я тоже молчал. Мне торопиться некуда. По следующему занятию я тоже могу лекцию прочитать.

— Мистер Лагранж, — мистер Торнвел, наконец, поднял голову, голос его звучал сухо и сдержано. — Возможно, с педагогической точки зрения я сейчас совершаю большую ошибку, но тем не менее… может быть, мы можем договориться?

— Договориться? — я вскинул брови.

— Вы прекращаете подрывать учебный процесс, в конце концов, это всего на несколько месяцев, а я в свою очередь…

— А вы?..

— Чего вы хотите? — прямо произнес ректор.

Отличный вопрос, мистер Торнвел! Чего же я хочу?..

По-хорошему, я его искренне понимал, и даже в какой-то степени сочувствовал. Хотя, возможно, и не стоило. Да, если он перестанет принимать в Горки детей, проблемных не по части магии, его просто тихонечко сместят и посадят на его место другого, менее совестливого и принципиального, желающие всегда найдутся. Но, тем не менее, он занял этот пост, он выбрал этот пост. Его подпись стоит на приказах о зачислении.

Его подпись стояла на моем приказе. И на приказе Лали.

Хочу я продолжать трепать нервы дорогому ректору или у меня все же есть дела поинтереснее?

— Свободное посещение занятий, — произнес я. — И доступ к расписаниям других воспитанников.

— Зачем вам?.. — ректор сам себя оборвал. — Хватит с вас и свободного посещения. Расписания — личная информация, давайте обойдемся без нарушения законов.

Я недовольно сощурился. Это вы мне о нарушении законов говорите?

— Освобождение от процедур.

— Недопустимо. Видимость лечения необходимо поддерживать и вы сами это понимаете. В том числе чтобы и у вас самого не было проблем с вашим отцом.

— Для человека заинтересованного в сделке вы как-то плохо умеете замотивировать, — хмыкнул я, и Торнвел неожиданно улыбнулся.

— Мы можем оставить опции в подвешенном состоянии, если вы будете соблюдать мои требования, а вам в свою очередь что-то от меня потребуется, вы придете и попросите.

Хитрый жук. Но впрочем ладно.

— Идет.

— Я рад, что мы нашли компромисс. В таком случае полагаю теперь вы можете вернуться к за… — он запнулся на стандартной фразе и поправил сам себя: — к тому, чем вам хочется заняться и что не нарушает правил “Зеленых Гор”.

— Всего доброго, господин ректор, — прилежно кивнул я.

После того, как Лагранжа послали к ректору, я больше его не видела. Записка отправилась в урну, а красная надпись в тетради в какой-то момент истаяла, будто ее и не было.

Уже выработавшееся внутреннее чутье подсказывало, что радоваться этому не стоит и расслабляться тоже. Лагранж как репей — если прицепился, сам не отвалится, только отдирать. И с отдиранием у меня пока не очень из-за этого связавшего нас дурацкого призрака.

Наверное, я все же расскажу ему про девушку и бабочку.

Заодно это, может быть, отвлечет его от поисков виноватых…

Я шла к себе в комнату, чтобы забросить туда сумку перед ужином и, спускаясь по лестнице, вдруг чуть не упала — ступеньки затряслись, светильники на стенах, уже зажженные в преддверии сумерек, отчаянно замигали. В первое мгновение, я до одури испугалась, что сейчас опять что-то случится, а я одна, что я не хочу, я не выдержу! Но мир не торопился менять цвет на зеленоватый и утягивать меня не пойми куда.

А потом я заметила Криса.

Он стоял на лестничном пролете, опершись руками на подоконник и уставившись куда-то вниз, в окно. И напряженная, источающая осязаемую магическую ярость, поза явно указывала, что причины этих конкретных аномалий были куда более объяснимыми.

Я вытянула шею, пытаясь со ступенек разглядеть, что там так выбесило нашего красавчика.

Здание лаборатории, дорожка ведущая от него, замковая стена, несколько деревьев…

Лагранж и Мирей жарко тискающиеся у этой самой стены.

Ступеньки лестницы снова затряслись.

Я осторожно сделала шаг назад, наверх, решив, что пожалуй, спущусь другим путем. Каблук туфли неудачно стукнул о камень ступеньки, и Эриндейл резко обернулся — глаза сужены, крылья носа гневно раздуваются. Он смерил меня бешеным взглядом с ног до головы, и… пол перестал трястись, а светильники, еще разок погаснув, зажглись ровным светом.

Крис снова отвернулся к окну, но там сладкая парочка уже расцепилась и было видно только, как Мирей с довольной улыбкой уходит по дорожке в замок.

У меня осталось четкое ощущение, что будь на моем месте кто-то другой, Эриндейл его бы в лепешку раскатал за то, что он или она стали свидетелем его ревнивой ярости. А я… меня здесь не было, и Крис это знает.

И я тихонечко проскользнула мимо него вниз, не оборачиваясь.

За ужином, где Лагранж снова сидел рядом с Мирей, Эриндейл был показательно спокоен и равнодушен. Я в своем углу — тоже предпочитала на них не смотреть. Было неловко и как-то неприятно.

А после ужина, когда я сидела над домашней работой, сзади вдруг раздался странный звук — будто кто-то тихонько стучит по стеклу. Я обернулась и увидела бумажный самолетик, бестолково тычущий в окно.

Первым моим порывом было сделать вид, что я ничего не вижу и не слышу, и нет меня! Но потом я напомнила сама себе, что с Лагранжем эта тактика работает так себе, и, вздохнув, дернула на себя оконную раму.

Самолетик ворвался в комнату, сделал по ней круг и опустился ко мне в подставленную ладонь.

“Северная башня, прямо сейчас. Покажешь, где тебя держал призрак”.

Прямо сейчас!

Прямо сейчас ему подавай.

Я села, прилежно доделала задание, собрала сумку на завтра и только тогда вышла из комнаты.

На удивление выговаривать мне насчет опоздания в этот раз Лагранж не стал. Когда я поднялась наверх, он стоял, привалившись к окну, и смотрел куда-то за темнеющий горизонт.

— Отличный вид.

— Тут отовсюду отличный вид. Горы.

Я подошла и встала рядом, окидывая взглядом знакомый до малейшего дерева пейзаж.

— Я уже думал, ты не придешь. Собирался тебя разыскивать.

— Вот поэтому и пришла. Еще не хватало, чтобы ты меня разыскивал! — пробубнила я.

— Ну-с, приступим!

Даниэль отвалился от окна и окинул взглядом бывшую голубятню.

— Где тебя заперло?

Я ткнула пальцем в нишу. Признаться, мне было не по себе снова здесь находиться, воспоминания не из приятных, но, с другой стороны, я же здесь не одна, верно?

Лагранж уселся в нишу, откинулся на камень затылком, вытянул длинные ноги и прикрыл глаза. Потом открыл один и насмешливо посмотрел на меня.

— Ну? Чего стоим? — он похлопал по сиденью рядом с собой.

— Это обязательно? — подозрительно уточнила я.

— Естественно! — снисходительно подтвердил парень.

Ну...в конце концов, в высшей магии я не разбираюсь…

Я села, в отличие от Лагранжа с прямой спиной. Сложила ладони на коленях и осторожно обвела взглядом давно знакомую башню — почерневшие от времени балки, серый камень, несколько гнезд под самым потолком — дань предыдущему назначению. Пол покрыт трухой и пылью, окна без стекол…

Минута, другая…

— А теперь что? — не утерпела я.

— Ничего, — спокойно отозвался Даниэль. — Хорошо сидим просто.

Я обернулась, уставившись на него с непониманием. Лагранж выпрямился, повел плечами, разминаясь.

—Просто я пока тебя ждал тут каждый кирпич уже осмотрел. Пусто. Если что-то и было — то развеялось. А может и не было. Я имею в виду следы… булочку?

Булочку?..

Булочку?!

В руках у Лагранжа был не пойми откуда взявшийся бумажный пакет.

— Я сейчас сюда тащилась ради булочки?!

— Она с изюмом!

— Это, конечно же, меняет дело, — мой голос сочился ядом.

— А разве нет? — Лагранж ухватил меня за запястье, развернул ладонь кверху и тряхнул пакетом.

Булочка шлепнулась мне в руку и мгновенно распространила вокруг себя просто убийственный аромат свежей сдобы.

— Нет, конечно, если тебе прямо очень хочется посмотреть, как я колдую, — продолжил Лагранж, — то сейчас организую что-нибудь на бис…

Он демонстративно закатал рукава, а я не удержалась и все же от души ткнула локтем в находящийся в заманчивой близости бок.

— Мог бы дождаться!

— Могла бы не опаздывать. Но ладно, уговорила, в следующий раз дождусь.

— В следующий раз?..

Я покрутила булочку в пальцах и подколупнула соблазнительно выпирающую изюмину. Боже, где он вообще достал ее? На ужин этого не давали!

А потом, приняв решение, все же сказала:

 — Я вчера, когда возвращалась с процедуры, снова ее видела. Девушку.

Даниэль мгновенно напрягся.

— Как? Где? Что случилось?

— Ничего такого, — я пожала плечами и отправила в рот еще одну изюмину. — Она стояла посреди коридора. Я увидела ее, остановилась. Она улыбнулась и выпустила бабочку. А потом исчезла.

— Бабочку? — недоуменно переспросил Лагранж. — Какую бабочку? Можешь показать?

Я вздрогнула.

Иллюзия — это просто. Иллюзиями вообще в основном развлекаются дети, потому что обмануть они никого не обманут, но это же весело, если по комнате, например, скачет розовый единорог с радужной гривой.

Капелька силы, несложный узор и мыслеобраз.

Я стиснула пальцы, впиваясь ими в хлеб, и отрицательно мотнула головой. Вот еще, позориться, если не получится…

— А описать? — Даниэля мой отказ на удивление не озадачил и не сбил с толку.

— Большая. И рисунок на крыльях как будто огненный. А еще когда она летала, то за ней падали язычки огня.

— Огненная бабочка? — пробормотал парень себе под нос. — И при чем тут огненная бабочка?

— А такие бывают? — удивилась я.

— Бывали. Вымерший вид. Я детали не помню, кажется их искусственно вывели для чего-то, а потом дело вышло из-под контроля, пожары, все такое… ну и…

Он потер лоб. А потом протянул руку, отщипнул кусок от булки — моей булки, между прочим! — и отправил себе в рот.

— И больше ничего? Никаких проваливающихся полов и стен и прочей белиберды?

— Не-а…

Лагранж задумался и примолк. Я молчала тоже. У меня на ура шел изюм, у него — все остальное. Изредка, я все же пыталась шлепнуть по нахальной руке и даже возмутиться: “Это мое! Ты мне принес!”, но безрезультатно. Но не признаваться же, что благодаря этим его отщипываниям до изюма внутри добираться было проще!

Мне хотелось спросить его про мать — оборванный в библиотеке разговор вдруг всплыл в голове. Это было не пустое любопытство, а хотелось… даже не знаю чего. Утешить? Не то чтобы... какие тут утешения? Пожалеть? По-моему парням не очень нужны жаления. Сказать, что если он хочет, то может со мной поговорить? Кто я такая, чтобы со мной на подобные темы разговаривать, да и зачем это мне самой?..

Я вздохнула. Воздух щекотнул ноздри, донеся новый запах, неожиданный, я принюхалась к нему, пытаясь понять, откуда он идет, а когда поняла, против воли хрюкнула смешком, чуть не подавившись изюмом.

— Что? — мгновенно среагировал Даниэль.

— Ничего! — открестилась я.

— Лали!

Ха! Я знала! Ловкие пальцы, вместо того, чтобы отщипнуть кусок булочки, попытались у меня ее выдернуть, но я была готова — и проворно спрятала добычу за спину. А нечего! И вообще подарочки не отдарочки.

Глаза Лагранжа сверкнули азартом. И через несколько мгновений я визжала и хохотала, вжавшись спиной в стену, потому что коварные лагранжевские руки в попытке отобрать у меня мое, безбожно и безжалостно щекотали!

— Хватит! Хвати-ит, — сквозь слезы от смеха простонала я и снова взвизгнула. — Ладно, я скажу! Перестань!

— Ну? — застывшая надо мной мужская тень была почти угрожающей.

— От тебя сосной пахнет… — выдохнула я… и против воли снова рассмеялась, чуточку жалея сейчас, что результата намазывания сосновым дегтем мне увидеть все же не довелось. Эх, надо было оставаться!

Серые глаза напротив сощурились.

— Кстати, об этом, — грозно протянул Лагранж. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Какой? — я самым невинным видом приподняла брови.

— Это была Мирей, кто еще? — слово в слово повторил Даниэль свою записку.

Искристое веселье вдруг померкло и как-то сдулось.

Мирей…

И резко пришло понимание, что он сейчас вжимает меня в нишу, почти как несколько часов назад Мирей — в стену. Ну только меня, чтобы пытать, а ее…

Я поднырнула под мужскую руку и выпрямилась. Огорченно изучила разжатые пальцы, в которых остались одни крошки — отчаянно спасаемая булочка пала жертвой перекрестного огня.

— Ну вот посмотри, что ты наделал! — буркнула я и отряхнула ладони, кофту и юбку. — И вообще уже поздно. Я пойду.

И повернулась к Лагранжу спиной.

На лестнице он меня догнал, но спустились мы молча. Только на выходе, он ухватил меня за ладонь и сразу выпустил, лишая необходимости вырываться.

— Постой.

Я обернулась с недовольным выражением лица — ну что еще?

А Лагранж сорвал с дикого куста крупный бутон белой розы. Сосредоточенно провел рукой над цветком, и тот окутало серебристое сияние, совсем короткий стебель удлиннился, посерел, как-то хитро завернулся, а бутон как будто бы сплющился, застыл хрупкой слюдой, и капельки вечерней росы сверкнули гранями драгоценных камней.

Через несколько секунд на ладони Лагранжа лежала… заколка в виде розы.

— Она не совсем настоящая, — произнес парень и в голосе его звучало легкое сожаление, — продержится чуть больше года.

Он взял заколку и закрепил ее на кончике моей косы, перекинутой через плечо.

— Зачем? — спросила я с досадой.

Настроение испортилось еще больше. Потому что действительно — зачем? Ладно, я готова была признать, что сегодня все вышло даже весело. Булочка — это было вкусно, щекотка и драка — забавно. А главное, оно вполне умещалось в дружеские рамки, которые разумно поддерживать в свете свалившегося на наши головы призрака. Но вот это — зачем? Ему мало армии девиц с первой красавицей во главе? Ведь даже мне понятно, что заколки из роз это уже не про дружбу...

— Может, я рыцарь в душе, — улыбнулся парень, совершенно не улавливая причину моего недовольства. — У каждого рыцаря должна быть дама сердца.

— А Мирей? — все же строго напомнила я, надеясь, что это не звучит ревниво. Потому что это — не ревность! Я просто в армии служить не планирую! Это не мое!

— А Мирей — это точно не про сердце, — усмехнулся Ларанж.

Я покачала головой, стащила заколку с волос и протянула ему обратно.

Даниэль отступил, спрятал руки за спину и мотнул светлой шевелюрой.

— Не нравится — просто выброси. Спокойной ночи.

Он повернулся и первым зашагал прочь. Я посмотрела на мерцающую в лунном свете розу, досадливо выдохнула, стиснула ее в кулаке и зашагала в свою комнату.

В библиотеке сегодня было пустынно. Помимо меня там наблюдался только Кармайкл, уткнувшийся в какие-то объемные фолианты, и две девочки лет тринадцати-четырнадцати, шушукающиеся о чем-то в углу.

Я сначала прошла в самый конец и, подавив желание воровато оглядеться, поставила на место приведенный в порядок учебник по некромантии. А потом прошла к зоологической секции.

Магические животные, магические насекомые...

Огненную бабочку было отыскать не так уж сложно. Все, как и сказал Лагранж — выведена искусственно, использовалась в основном в декоративных целях, была бешено популярна — огненные мотыльки под прозрачными колпаками, завораживающее освещение. А потом несколько бабочек улизнули и нет, не устроили пожар, они просто исчезли, как на деле оказалось, отложили яйца, и уже вот из этих яиц… в общем трагедия случилась масштабная, уничтожены бабочки были с трудом, а создание их теперь под запретом.

Но какое это отношение имеет к призраку? Может она погибла от бабочки?..

Но вряд ли бы она тогда улыбалась, показывая мне ее. И вообще, к чему тогда была прогулка на крышу?..

Вопросы, вопросы, вопросы…

И голова забита не тем, лучше бы занялась учебой! Мистер Кроуч ждет, кого я выберу для упражнений. А я совершенно несерьезно подошла к этому заданию.

Животное, животное, животное…

Я обреченно побила себя учебником зоологии по голове.

Медленно его опустила обратно.

Огненная бабочка… ну конечно!

Огненная бабочка!

Бестолковая. Красивая. Опасная. Неуловимая! Она не имеет никакого отношения к призраку, она имеет отношение ко мне!

Я уверена!

В минусе — очевидно, призрак за мной плотно следит.

В плюсе — он все же добрый.

В конце концов, она не причинила никакого вреда, заперев меня в башне или забросив нас на крышу… наверняка, это тоже зачем-то было нужно, просто она еще не до конца владеет своими способностями. Да и вообще наверняка не так-то просто вести коммуникацию будучи мертвым…

Я подскочила — надо рассказать Лагранжу!

Но почти сразу же одернула сама себя — выпадет случай, расскажу. Не буду я его разыскивать. Кого лучше разыскать, так это мистера Кроуча. И заняться уже своими проблемами, а не чужими.

Заколку я запихнула в самый темный и дальний угол шкафа. А во время еды просто тихо отсутствовала на своем месте, ни на кого не глядя и ни к чему не прислушиваясь.

Так было привычнее. Спокойнее. Понятнее.

— Отлично, Элалия, — от души похвалил меня мистер Кроуч. — Хотя должен признать, вы сделали очень сложный выбор, но, тем не менее, думаю, правильный. Значит, огненная бабочка… что ж, теперь мы будем ее приручать.

И тогда я прониклась глубокой мыслью, что призрак все же очень, очень, ОЧЕНЬ злой.

Кто-нибудь когда-нибудь пробовал приручить насекомое?..

Иллюзия, безвредная (пока безвредная, как многозначительно уточнил мистер Кроуч), но дивно реалистичная порхала по комнате и у меня не получалось к ней даже прикоснуться — трепещущий взмах крыльев и бабочка взвивается в воздух.

— Это просто невозможно, — в какой-то момент рассердилась я. — Можно я выберу другое животное?

— Нет, Элалия, — мистер Кроуч наоборот, разочарованным совершенно не выглядел. — Я думаю, вы все выбрали правильно. А теперь наберитесь терпения, спокойствия. Будем работать.

В комнату я вернулась недовольная собой, наставником и — в особенности — призраком. Нашла кому доверять!

Рухнула на кровать и вдруг ощутила ужасную усталость. Просто неподъемную, она придавила меня к постели, лишив возможности даже раздеться, глаза закрылись сами собой и я даже не заснула — отключилась.

А проснулась от того, что кто-то меня потряс. Сонно заморгала, пытаясь сообразить, где я и что я, выхватила взглядом огромную тень, нависшую надо мной, и мой испуганный визг утонул в жесткой ладони.

— Тс-с, это я, — успокоила меня тень, голосом Лагранжа.

Вернее — ни разу не успокоила!

— Какого черта ты здесь делаешь?! — оскорбленно взвилась я.

— Какого черта ты спишь в одежде? — расстроился Лагранж, окидывая меня взглядом с ног до головы.

Я нащупала подушку и с размаху ударила парня в грудь, а потом еще и толкнула, вынуждая отодвинуться. Что за хамство?!

Лагранж подушку с удовольствием принял, закинул ее себе за спину и с удобством развалился поперек моей кровати!

— Выметайся! — окончательно разозлилась я. — Тебе сюда нельзя!

— Вам, значит, можно, а нам нельзя?

— Кому — вам?

— Вам — девицам.

До меня дошло не сразу, а потом я торопливо возмутилась:

— Я не имею к этому ни малейшего отношения!

— Вы посмотрите, врет и не краснеет!

— Я не вру!!!

— О, покраснела!

Я снова бессильно ткнула его кулаком, прекрасно отдавая себе отчет, что ему мои тычки, что комариные укусы, но желание хоть что-то сделать этой наглой роже было сильнее меня.

— Как с такой эмоциональностью ты умудрилась стать невидимкой?

Да меня никто и никогда не донимал, как ты, с упорством, достойным лучшего применения!

Стоп, машина.

Он сказал “нам”?..

Это сейчас по женским комнатам орава злых парней разгуливает?..

Я дернулась было — выскочить и предупредить!

Но Лагранж с ухмылкой покачал головой: не стоит, седая девочка, — но не удерживал. И именно поэтому я послушно расслабилась, хоть и сердито поджала губы. Предупреждать уже поздно, а противопоставить мужской компании в одиночку я все равно ничего не могу…

Как они вообще смогли вломиться в личные комнаты?!

Я думала, я одна такая уникальная…

Я покосилась на парня, поглядывающего на меня с ленивой хитрецой.

Ну понятно, Лагранж, с его структурным образованием! Ему-то это, конечно, ничего не стоило! Дунул-плюнул…

Внутри заваривались в крепкий чай досада, зависть к его возможностям и профессиональная ревность.

— Как? — недовольно выдохнула я, не утерпев.

— Что “как”? — продолжал ухмыляться Лагранж. — Как мы вычислили участниц проекта "Дегтярная пощечина мужскому крылу"? Или как прорвались в обитель бессердечия и коварства ради справедливого возмездия?

Я закатила глаза.

— Как ты догадался, что это я взломала защиту?

— Никак, — беспечно отозвался Лагранж. — Но приятно знать, что атака вслепую накроет таки и истинных виновниц! Остальных запишем в случайные жертвы среди мирного населения…

— Это подло!

— У тебя была возможность их спасти, но ты, жестокая девочка, от нее отказалась.

— Когда это?

— Когда не захотела отвечать на вопрос, кто виноват. Если тебя это утешит, Мирей тоже грудью встала на защиту своих сообщниц, так что и из нее не удалось ничего вытрясти. Пришлось действовать с размахом, — Лагранж поерзал, устраиваясь удобнее и на мгновение даже прикрыл глаза.

Мирей? Грудью встала?..

Может тогда… тогда у стены… он ее просто допрашивал? И не давал улизнуть? А со стороны казалось…

Может…

Я потрясла головой — да какая разница? Мне должно быть все равно!

— И как же вы планируете мстить?

— Вот! — Даниэль выудил из кармана темный пузырек, кисточку и демонстративно выложил на подоконник.

— Что это?

— Раствор бриллиантового зеленого, — проговорил Лагранж, мечтательно возведя глаза к потолку. — Здоровый цвет лица и мгновенная дезинфекция!

Я должна была возмутиться. Оскорбиться. Надуться там… но вместо этого почему-то прыснула смешком.

В конце концов, ну глупо было отрицать, что возмездие справедливо!

— А зачем ты меня разбудил-то? — спохватилась я, не без труда стягивая губы обратно в осуждающую мину.

— Ну… — Лагранж возвел глаза к потолку. Кажется, ответа на этот вопрос у него у самого толком не было. — Но раз уж мы решили, что ты слишком хороша, чтобы мазать тебя зеленкой, давай устроим конференцию по обмену опытом — как ты это сделала?

Он выпрямился и повернулся ко мне, оказавшись неожиданно близко.

— Руны, — пробормотала я, чувствуя, как щеки становятся ужасно горячими.

— Я должен был догадаться, — Лагранж потер грудь сквозь футболку, будто снова стирал с нее кровавые надписи.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание — капли воды, стекающие по позвоночнику, горячее дыхание на шее, тяжелая ладонь, скользнувшая по бедру…

Сейчас ночь. И из света — только луна в окно. И мы вдвоем, на моей кровати.

Мысли путались, а сердце начало по-дурацки сбиваться с ритма.

Зачем ты разбудил, меня Лагранж?..

— У тебя все же определенный талант, серьезно. Местные стражи порядка и нравственности прекрасные специалисты, в жизни бы не подумал, что к этой защите можно подобрать рунный ключ! Я сегодня почти весь день просидел, ломая голову, как подступиться, еле расковырял… Не переживай, без меня этот трюк остальные все равно не повторят. Да и если честно, после сегодняшнего события я очень удивлюсь, если преподаватели не пересмотрят защиту и не поменяют тут все, закрутив гайки.

— И как же ты расковырял? — спросила я, старательно давя в себе довольство, вызванное признанием моих талантов.

— Смотри, — Лагранж уселся удобнее, вскинул обе руки. В воздухе перед нами возникла объемная трехмерная схема — переплетение разноцветных, слабо светящихся линий, перемешанное с какими-то знаками и бог еще знает чем. — Это схема защитного заклинания. Вот этот, этот и этот узлы отвечают за опознание ауры человека, который пытается проникнуть через заклинание…

Он рассказывал уверенно, тем же выразительным голосом, которым зачитывал лекцию по практической магии, ловко крутя схему, увеличивая отдельные моменты, что-то объясняя. Признаться, нить его рассуждений я потеряла очень быстро, но переспрашивать и вникать не хотелось. Во-первых, все равно очень вряд ли я когда-нибудь смогу это применить. Во-вторых, не среди ночи после тяжелого дня вникать в хитросплетения высшей магии. Но мне нравилось глазеть на красиво переливающиеся линии. И… слушать увлеченный голос тоже нравилось.

— Понятно? — Лагранж свернул схему и повернулся ко мне.

— Понятно, — зевнула я. — Понятно, что ты первостатейный зануда, оказывается, а так и не скажешь!

Даниэль усмехнулся и насмешливым покровительным жестом взъерошил мои и без того лохматые волосы. Я возмущенно отстранилась и попыталась призвать прическу к порядку.

— Ладно, я тебе с утречка еще раз объясню.

— Ого! Угрозы в ход пошли!

Парень рассмеялся.

— Ладно, Лали, спи, — он собрался подняться, прихватив с подоконника зеленку.

— Ну нет уж! — возмутилась я, сообразив вдруг, что действительно останусь без “возмездия”. — Ты куда собрался, а красить?! Никаких исключений! Раз приперся, делай то, зачем приперся. Не хватало мне еще проблем из-за твоих благородных порывов!

Я поудобнее уселась на кровати и выжидающе уставилась на Даниэля. Парень ухмыльнулся, отвинтил крышку и опустил кисточку в пузырек.

— Сама напросилась!

— Нарисуешь что-то неприличное — в следующий раз мы придем с супер-клеем.

От первой линии, щекотно проведенной по носу я поморщилась и едва не чихнула. У Лагранжа напротив было такое предвкушающее выражение лица, что я не выдержала и закрыла глаза, чтобы не видеть этой довольной рожи. Может, если сильно не дергаться, он сумеет все же изобразить что-то относительно достойное, так что буду на занятиях не просто лягушкой сидеть, а симпатичной лягушкой!

Кисточка мазнула по щеке. Кружок и полукружия. Кажется цветочек. Никакой фантазии!

На лбу — солнышко. Не звезда, и на том спасибо…

Ощутив прикосновение ко второй щеке, я даже не сразу поняла, что это уже не кисточка.

Лагранж провел пальцами по коже, коснулся губ. Я изумленно распахнула глаза, успела увидеть его лицо близко-близко, успела даже разомкнуть губы, набирая воздух для возмущенного оклика…

И больше ничего не успела — он меня поцеловал.

Поцелуй был нежным, почти невесомым. Просто прикосновение губ к губам. Но бесконечно долгое... А потом Даниэль прихватил нижнюю, слегка потянул и выпустил. И жаркое дыхание щекочуще коснулось кожи вместе с шепотом:

— Дыши, Лали.

Мое тело будто только этого приказа-разрешения дожидалось. Я судорожно хватнула ртом воздух и вместе с ним — новый поцелуй. Напористей, глубже, жарче, острее…

Я растерялась. Потерялась.

Я не знаю, что делать! Я не умею! Я никогда не…

Хотя при чем здесь — не умею?

Я не хочу!

Не хочу…

Не…

Хочу…

Мягкие губы. Обжигающее дыхание. Горячий язык...

Острый укус.

Такой неожиданный, что я набираю воздух в легкие с каким-то судорожным стоном-всхлипом, и Даниэль замирает. Теперь он касается меня только кончиком носа, и, казалось бы, вот он — шанс сбросить оцепенение. А я не могу даже открыть глаза, не то, что оттолкнуть или отклониться. Так и сижу, зажмурившись, вцепившись в одеяло.

И не верю, что он это сделал.

Он не мог. Я — Невидимка. Я никому не интересна.

Кончик носа чертит линию вверх — по переносице, и поцелуй на этот раз целомудренно касается лба — центра нарисованного солнышка. И это словно рушит опутавшие меня чары, я, наконец, смогла отпрянуть, уставившись на Лагранжа широко открытыми глазами.

Он смотрел на меня серьезно, без следа привычной насмешки. Глаза с расширившимся зрачком казались неожиданно темными, и грудь часто вздымалась, натягивая ткань футболки.

— Зачем?.. — хрипло сорвалось с моего языка.

— Зачем? — изумленным эхом переспросил Даниэль. И улыбнулся своей безбашенной солнечной улыбкой. — Дай-ка подумать… зачем люди целуются?..

Он возвел глаза к потолку и задумчиво постучал пальцем по губам.

Я вспыхнула и отвернулась.

Дурак!

Губы горели. В теле поселилось какое-то странное тянущее чувство, и от одного ощущения его присутствия за моей спиной по позвоночнику пробегали мурашки. Незнакомый пьянящий коктейль ощущений кружил голову.

Тишина затягивалась.

— Если хочешь, никто не узнает, — прозвучал голос за моей спиной.

— Что не узнает?

— Что ты мне нравишься.

— А ты мне нет! — рывком обернувшись огрызнулась я.

Лагранж теперь полулежал на моей кровати, опершись на локоть и смотрел на меня, сидящую, снизу вверх.

— Опять врешь, — констатировал он, и прозвучало это без капли самодовольства. — Моя очередь спрашивать — зачем?

— Затем, что мне это все — не нужно! — рассердилась я.

— Откуда ты знаешь, что не нужно, если даже не пробовала?

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. С чего он решил, что не пробовала? Это он намекает, на то, что я целоваться не умею?

— Все, мне надоело! Уходи.

— Не-а, — парень мотнул головой.

— Проваливай, Лагранж!

— Даниэль.

— О, мальчик помнит свое имя? Какой умный мальчик! А ведь у него такая большая проблема с запоминанием имен!

Я подскочила. Лагранж выпрямился, но остался сидеть. И я снова чуть его не стукнула, в попытке пихнуть в сторону двери, но что-то меня остановило. Что?

Взгляд.

Раньше, когда я злилась, Лагранж смотрел на меня с усмешкой, очевидно развлекаясь и получая неземное удовольствие, доводя меня до бешенства. Но не сейчас.

Не было насмешливого прищура, и углы губ не подрагивали, сдерживая улыбку. Он был серьезным и даже… грустным каким-то.

Это сбивало с толку, гасило яростный запал.

Мне не нравилось видеть его таким. Лучше пусть улыбается.

— Уходи, — тихо повторила я, с трудом подавив в себе порыв сделать что-то, что обязательно вызовет у него улыбку. Например, запустить пальцы в золотистую копну — и взъерошить ее.

— Хорошо, — неожиданно согласился Лагранж. — Две вещи — и я уйду.

— Я не собираюсь с тобой торговаться!

— Поцелуй меня. И пообещай, что подумаешь.

— Я не…

Он встал. Резко. Стремительно перетек из одного положения в другое, оказавшись ко мне вплотную. Тяжелые ладони легли на талию, притягивая меня к твердому горячему телу, обволакивая чужим, мужским запахом.

— Ну же, Лали. Пожалуйста.

Отчаянно зажмурившись — гори оно все синим пламенем, лишь бы ушел! — я сжала руки в кулаки, чтобы не дай бог не вцепиться ими в Лагранжа, привстала на цыпочки и на мгновение прижалась к раскрытым мне навстречу губам. И тут же отпрянула, словив маленькую молнию по позвоночнику.

Пусть только попробует сказать, что не считается!

— Теперь пообещай.

— Я подумаю, — прошептала я, не открывая глаз.

— Даниэль.

— Д… Даниэль… — произнести вслух это имя оказалось невероятно сложно.

И он отступил.

Но глаза я открыла, только когда щелкнула, закрываясь, дверь. 

У меня никогда не было девушки. Девушки — были. А девушки — не было.

До шестнадцати я был на строгом домашнем обучении, из общения с внешним миром — только выходы с отцом на различные мероприятия, многолюдные, но не способствующие созданию каких-либо продолжительных отношений. А поступление в Академию хоть и стало глотком свободы, но весьма своеобразным. Я по-прежнему был загружен под завязку, да и… Меня — и моих партнерш — полностью устраивали необременительные связи к обоюдному удовольствию: у студенток Королевской Академии отношения с парнями располагались на низшей ступеньке приоритетов, потому что амбиции есть, а скидок на пол — нет.

Флирт и секс. И ничего более.

До сегодняшнего дня.

До вопроса “Зачем?”.

Зачем пришел? Зачем разбудил? Зачем поцеловал?..

Затем, что я не особенно жаждал участвовать в карательной акции, несмотря на просьбу общественности, но мысль о том, что кто-то другой притронется к Невидимке, пусть даже, чтобы разукрасить, вызвала внутри волну протеста.

Затем, что она спала прямо в одежде, поверх покрывала, и вся сжалась в комок от ночной прохлады и не было возможности просто выдернуть одеяло и укрыть, не разбудив.

Затем, что захотелось. И это было даже не желание, а острая потребность.

Нежная, сладкая, отзывчивая. Она сама не поняла, что она — отзывчивая. И только огромным усилием воли я удержал при себе свои руки.

Не напугать. Не передавить. Не испортить.

А совсем не давить — тоже нельзя. Не подпустит. Девочка-невидимка ловко умеет выстраивать стены и прятаться в тенях…

Плиты замкового пола мелькали под ногами.

На самом деле — это все было глупость.

Ты не туда пошёл, Даниэль. Тебе не надо туда, поверь мне.

И тебе, и ей хватает тех неприятностей, что у вас уже есть, чтобы создавать еще и новые.

И девочка слишком хороша, чтобы окунать ее в дерьмо под названием "Эрик Лагранж".

Не нужно тебе этого.

Просто не нужно.

Я остановился стиснув челюсти и сжав кулаки, и знал, что нужно.

До скрипа зубов, до боли в пальцах — нужно.

Нужно! Необходимо!

Подышал. Пошел дальше.

Разбуженная эмоциями сила кипела, бурлила, давила на череп, распирая его изнутри раскаленным шаром, жгла в груди. Можно было бы устроить им всем тут знатный “срыв”, какого Горки еще не видели, если ее отпустить.

“Потому что у меня проблемы, а ты — симулянт”.

Ладно, будем выше мстительных порывов…

...А сила все же сорвалась, когда на лестнице мне на голову обрушилось облако густой белой пыли.

Она разошлась веером… разошлась бы. Но удар принял на себя магиегасящий порошок. От такого сильного выброса он зашипел, испаряясь, не справляясь, сжигая сам себя. Ослепленный, я согнулся пополам, закашлявшись, судорожно пытаясь вытолкнуть его из легких.

Яркая вспышка осознания, что это ловушка, не давала мне ровным счетом ничего.

От мощного удара в челюсть я окончательно потерял равновесие и кубарем скатился по лестнице, только чудом сумев кое-как сгруппироваться.

Но сознание все равно поплыло. Координация сбилась, проморгаться не удавалось, легкие жгло. Я кое-как перекатился на четвереньки, но встать на ноги не успел.

— Лежачих, говорят, бить нехорошо, — прозвучал откуда-то сверху голос, и меня тут же вздернули, заломив руки за спину. — Сойдет, пожалуй.

Следующий удар пришелся прямиком в солнечное сплетение.

Я сдавленно хекнул, снова сгибаясь. Порошок на одежде и коже снова зашипел.

Ну давай, ублюдок, наслаждайся, растяни удовольствие. Еще пара-тройка ударов, и я размажу тебя о стену.

Но Эриндейл ударил только еще раз зато от души.

— Не беси меня больше, Лагранж. И не таких на место ставили.

Меня резко швырнули вперед, обратно на ступеньки. Кто-то, проходя мимо, пнул по ребрам, и быстрые шаги стремительно затихли, оставляя меня наедине с собственным хриплым дыханием.

Я медленно сел, морщась от боли. Кашлянул, сплюнул на пол кровью из разбитой губы. Вытряхнул порошок из волос, где его осело больше всего. Протер слезящиеся глаза. Щелкнул пальцами, как зажигалкой, и некоторое время, щурясь, глазел на теплый оранжевый огонек — порошок окончательно потерял свою силу.

Обидно, конечно, чуть-чуть не дотянул.

Надо признать, организовано было грамотно. Я бы прямо поаплодировал, да обойдется Эриндейл без моих оваций.

Можно было бы прямо сейчас вломиться к нему и надрать ублюдку задницу — в конце концов я же взломал защиту комнат, ему не спрятаться. Но судя по тому, как умно было устроено нападение, этот вариант он предусмотрел и как-то себя обезопасил. Как именно — у меня не было сил и желания проверять.

Можно было отправиться к ректору. Вот Торнвел обрадовался бы. Два денежных петуха передрались, и что делать непонятно. Наверняка, Крис думает, что я так не поступлю, потому что настучать наставникам — это все равно что полностью угробить весь авторитет. Авторитет меня волновал мало. Куда больше волновало, что эта новость тогда дойдет до отца. И меньше всего в этой жизни мне хотелось обсуждать мои промахи и поражения с дорогим папашей.

Можно было ничего не делать. Пока.

Отличный вариант, кстати, так и поступлю!

А если рядом бродят призраки, которым очень хочется помочь, то я бы не отказался от экспресс-доставки в комнату! А-у…

Призраку до отдельно взятого Даниэля Лагранжа было глубоко фиолетово.

Придерживая пострадавшие ребра я поднялся и потащился в душ.

Беглый осмотр катастрофы не выявил, хотя было бы неплохо придумать как свести эти кровоподтеки до завтрашнего вечера, но при этом миновать кабинет медсестры. Да и в принципе не предавать дело огласке.

Я сунул голову под холодный душ и с наслаждением выдохнул — озноб по позвоночнику, от которого передернуло все тело отвлек от ноющей боли в боку и в солнечном сплетении.

С Эриндейлом я разберусь.

Идиот. Мне нет дела до его бабы, которая к тому же еще и не его. И я бы даже любезно ему это разъяснил, обратись он ко мне по-человечески. Теперь обойдется без разъяснений. По крайней мере тех, которые словами через рот.

С отцом…

Что-нибудь придумаю.

С Лали…

Думать о девочке-невидимке было приятно и болезненно одновременно.

Она обещала. Значит — подумает. Но я знаю, какое решение она примет, это очевидно.

Возможно, оно и к лучшему.

Завтрак я прогуляла под благовидным предлогом оттирания зеленки.

Девичье крыло, перемазанное всем составом старше восемнадцати лет, месть парней приняло спокойно и даже с некоторым превосходством — зеленка оттиралась куда проще дегтя. Хотя размах у мужского крыла вышел круче, раковин и душевых на всех пострадавших не хватало. В ожидании своей очереди, девицы друг друга с интересом разглядывали и пытались по степени заляпанности и фантазии вычислить, кто именно их мазал. А мысль о том, что ночью к ним в комнату заходили парни куда больше будоражила, чем возмущала.

Нам по сути повезло — пострадали все! Не было избежавших зеленой участи — некому было хихикать и отпускать сочувственно-едкие комментарии. Если бы бриллиантовым зеленым одарили только нескольких наугад — вышло бы куда обиднее. До смешного — те, кому еще не исполнилось восемнадцать, а соответственно не попавшие под раздачу пряников, даже завидовали, что им участия в таком веселье не перепало.

При виде меня все дружно решили, что мне достался матерый садист — пытаясь замазать слишком уж художественные художества Лагранжа я уляпала в зеленке даже волосы и теперь болотные кикиморы приняли бы меня за родственницу.

С волос она до конца так и не оттерлась, так что когда я едва не опоздав, прошмыгнула на свое место на первое занятие, словила пару смешков и перешептываний.

Плевать, зато практикумы по основам защитной магии Лагранж не посещал, а дальше у меня до обеда индивидуальная программа. А обед… ну не умру же я с голоду до ужина, правда? А на ужине его уже не будет — заберут на выходные. И мне не придется видеться с ним до самого понедельника — это ли не чудесно? Как раз успею привести глупую голову в порядок, и это я отнюдь не о зеленых волосах…

“Если хочешь, никто не узнает… что ты мне нравишься”.

— Мисс Хэмптон, вы сегодня рассеянны. Я понимаю, что уже конец недели и вы устали, но соберитесь, пожалуйста, это важно.

Вредный, отвратительный, мерзкий, наглый Лагранж!

Я кусала губы, вспоминала, как ночью их целовали, и злилась, злилась, на себя, на него…

— Ну вот, Элалия, уже лучше. Стоило только чуточку сосредоточиться, вы молодец.

Я с удивлением уставилась на свернувшееся клубочком в ладонях заклинание — развести их и вода польется в заготовленную чашу. Оно не мигало, не мерцало, не выворачивалось из пальцев верткой ящерицей, не рассыпалось, не разбухало бесконтрольно, грозясь взорваться.

Не веря своим глазам, я медленно и осторожно выпустила нити, и ручеек звонко ударил о дно металлической чаши, наполняя ее до краев… и вода едва не полилась на пол. Зачарованная зрелищем того, что у меня получилось, я забыла пережать подачу, и это с улыбкой сделала за меня наставница, слегка пожурив.

Это было странно. Обычно в таком состоянии — когда эмоции били через край и захлестывали с головой, у меня вообще ничего не получалось.

Стоило мне об этом подумать, как получаться перестало, но миссис Кроуч, наш специалист по стихийной магии, все равно осталась довольна, и обещала рассказать мужу о моих успехах.

К обеду желудок, оскорбленный внезапной голодовкой, начал всерьез бунтовать. Я даже задумалась, может, пойти все-таки. Быстренько запихну в себя еду — и шмыг из столовой. И вовсе не обязательно даже встречаться с ним глазами, можно сделать вид, что его там нет.

А если он заговорит? А если перехватит? А если еще что-нибудь выкинет?..

Нет, решено, потерплю до ужина.

Предупредив наставницу, что у меня болит живот, поэтому на обед я не пойду, а пойду в медотсек, чтобы не потеряли, я уныло побрела в северную башню. Там тихо и никого нет…

Никого.

...кроме Даниэля Лагранжа.

Он сидел, привалившись к стене, а рядом на полотенце были разложены хлеб, сыр, мясо. И все это умопомрачительно пахло, наполняя рот слюной.

Я застыла в дверном проеме. Даниэль, соорудивший бутерброд, но не успевший донести его до рта тоже замер.

— Что ты тут делаешь?! — вопрос мы задали одновременно и следом за ним в воздухе зависла продолжительная тишина.

— Даю тебе спокойно пообедать, — первым нарушил ее Лагранж. — А ты?

— Тебя избегаю, — не задумываясь, ответила я.

— А… — глубокомысленно протянул парень и кивнул на полотенце. — Будешь?

Я помедлила. Раз он тут разумнее было бы отправиться в столовую, собственно, я же его избегаю не для того, чтобы с ним пикники на башне устраивать! Но… повернуться к нему спиной и просто уйти что-то мешало.

И мясо с сыром так вкусно пахнут, а в столовой еще не пойми что, может мерзкий суп со шпинатом…

Давай, Лали, уже или туда, или сюда, хватит глупо торчать в дверях!

Мысленный подзатыльник самой себе, как всегда, помог, еще и желудок чуть не выдал громким урчанием, и не дожидаясь очередного его бунта, я быстро пересекла башню и села рядом с Лагранжем.

Мне в руки тут же перекочевал готовый бутерброд, а Даниэль принялся сооружать новый.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я вгрызлась в хлеб, будто не ела месяц, а не полдня, и только затолкав внутрь несколько жадных кусков, не утерпела и спросила:

— Откуда ты все время берешь еду?

— С кухни, откуда же еще? — удивился Лагранж.

— Воруешь? — подозрительно уточнила я.

— Как ты могла такое подумать?! — пробубнил парень с набитым ртом, проглотил и произнес уже четче: — Честно выклянчиваю!

— Но миссис Эванс…

— ...не чужда сострадания к бедным одиноким мальчикам по фамилии Лагранж.

Он трогательно сложил брови домиком, я не выдержала, подавилась смехом и торопливо заткнула себя бутербродом. Почему-то меня совершенно не удивляло, что он смог очаровать даже неприступную миссис Эванс, главную кухарку, владычицу кладовых, даму крайней дородности и такой же суровости.

Этот кого угодно очарует…

— Тебе еще книг привезти? — небрежно поинтересовался Лагранж, протягивая мне бутылку с водой.

— Н-нет… — я запнулась с ответом от неожиданности. — Не надо. Наверное… это все равно бесполезно.

— Что бесполезно?

Я задумчиво жевала, медля с ответом.

— Я хотела вернуть свое наследство, доказав, что отчим его незаконно продал. Но это невозможно.

— Он забрал твои деньги? — не понял Даниэль.

Я помотала головой.

— Нет, не деньги.

Я покосилась на лагранжевский профиль и снова уткнулась взглядом в собственные колени, прикрытые плиссированной юбкой. Стряхнула с них несколько крошек.

И рассказала.

Впервые со смерти отца я рассказывала о случившемся кому-то, кроме матери, до которой пыталась неумело достучаться, когда мне было шестнадцать.

И это оказалось на удивление легко. Я даже не разревелась.

Наверное, все дело было в “если хочешь, никто не узнает” — и я ему верила, когда он это говорил.

— Мне очень жаль, — произнес Лагранж те же слова, что я сказала ему в библиотеке, но у него было время продолжить мысль. — Я подумаю тоже. Может, все-таки что-то можно сделать.

Зачем? — чуть снова не вырвалось у меня. Это не твои проблемы. Зачем тебе над ними думать? Не надо! Я сама со всем разберусь! И вообще забудь все, что я тебе сейчас рассказала, опьяненная бутербродами на голодный желудок!

Но промолчала. Он уже ответил мне — зачем. Ночью. Но я все равно еще до сих пор не знала, что мне с этим ответом делать.

— А твоя мама? — наконец решилась я задать так давно мучающий меня вопрос. — Ты знаешь, почему она?..

— Знаю, — негромко отозвался Лагранж.

— И… как ты? — из всех вопросов, толпящихся в голове — и почему же? и почему после этого ты убегал из дома? и почему тебя отправили именно сюда? и почему выгнали из Академии? и как в конце концов так получилось, что ты здесь чуть не умер один на холодном полу?! — я с трудом выбрала самый безобидный.

Даниэль откинул голову назад, упершись затылком в камень, и прикрыл глаза.

— Мне было тяжело принять ее решение, хотя сейчас я его лучше понимаю.

— Ты бы умер в том коридоре, — не удержавшись, упрекнула я.

— Как раз потому и понимаю. Но я рад, что ты меня спасла, седая девочка. Спасибо.

Я вспыхнула и отвернулась. Я же не для того это сказала! И опять он со своей “седой девочкой”?! Невозможно разговаривать с этим человеком.

— Так что тебе тогда привезти? — спросил Лагранж, и в голосе его звучала не обидная, а теплая какая-то насмешка.

И еще что-то звучало, но я не смогла уловить что, только отметила с легкой досадой, что он, в отличие от меня, в откровения не пустился. Наверное, и я зря. Глупая, глупая Лали...

А парень тем временем продолжал:

— Конфеты, — он загнул один палец, — были. Цветы — были, — загнул второй, взялся за третий, задумчиво его пошевелил. — Что там дальше по традиционному списку предполагается, ты не в курсе?

Я фыркнула и по традиции ткнула нахала локтем в бок. Лагранж мученически поморщился, но тут же заухмылялся так, что захотелось сразу стукнуть его еще раз и уже по голове.

Стоп.

С каких пор на мои тычки Лагранж морщится?..

Я выпрямилась, повернулась, и впервые за сегодня подозрительно и внимательно на него уставилась. И…

— Что это? —  я протянула руку и коснулась пальцами разбитой губы — припухшей, с красной полоской треснувшей кожи.

И как я сразу не заметила?

Просто я сидела справа, а губа разбита слева, да и неловко было на него смотреть…

— Фигня, в душе поскользнулся, — Лагранж мотнул головой, и я испуганно отдернула пальцы.

Опустила взгляд вниз, туда, куда ткнула локтем.

В душе говоришь?..

А девицы на перемене сегодня просто так обсуждали, что Фишер с фингалом ходит, и гадали, кто зазнайку отметелил на этот раз.

— Покажи ребра! — категорично потребовала я. Вот не зря мы про коридор и подыхающих в нем Лагранжей вспомнили! И ничегошечки ведь не поменялось — ему плохо, а он опять скрывает.

— Лали, не ерунди, — отмахнулся Даниэль.

— Покажи.

Я нахмурилась и насупилась, но мой грозный вид никакого эффекта не возымел.

— Лагранж!

Я попыталась дотянуться и задрать рубашку сама, но мои запястья были ожидаемо перехвачены. Я дернулась в сжавшихся тисках и бессильно закусила губу.

— Даниэль! — это прозвучало почти жалобно.

Парень вздрогнул. И выпустил мои руки.

Еще не веря, что он так легко сдался, но не дожидаясь, что передумает (или что сама передумаю…), я вытянула форменную рубашку из-за пояса брюк, задрала и тихонько ахнула — живот и бок живописно расцветили багряно-красные кровоподтеки.

Идиот. Это же, наверное, очень больно. А я его локтем…

Я со всей осторожностью, едва касаясь, провела пальцами по воспаленной коже, посылая маленький проверочный импульс, и выдохнула с облегчением — кости и внутренние органы, вроде, не пострадали...

Синяки и мелкие царапины лечить довольно просто, у нас девчонки вечно друг другу залечивают, даже не бегая в медотсек, а вот парни до такого не опускаются, гордо носят свои “шрамы”. И все равно, одно дело синяк, другое — вот это вот. Понятно, что к медсестре не пойдет, но почему он никого другого не попросил?

Что мне-то теперь делать?

Я вспомнила, как сегодня на занятии после одной-единственной удачной попытки сила выворачивалась из пальцев змеей, и рассердилась еще больше. Рунами такое не лечится, а не рунами у меня может и не получиться. Но как его в таком виде оставить?

— Снимай рубашку, — хмуро потребовала я.

— Экая ты шустрая, Лали, мне кажется, нам все же нужно узнать друг друга получше…

— Чего я там не видела? — расфырчалась я, скрывая смущение. — Кстати, ты свитер с рубашкой все же заберешь или мне выкинуть? Мало ли они тебе дороги как память, даже драные… давай-давай, не ломайся.

Лагранж расстегнул пару верхних пуговиц, а дальше стянул рубашку через голову, как майку. Я почувствовала, что щеки опять начинают предательски гореть. Видеть-то видела, но эффект почему-то все тот же! Если не хуже…

Я пододвинулась ближе, опустила голову, прячась за волосами, и склонилась над “пациентом”.

Облизнула пересохшие губы и осторожно положила пальцы на гематому, стараясь смотреть только на нее, а не на ровно вздымающуюся грудь и напряженную мускулатуру пресса.

Давай, Лали, соберись.

Первая попытка провалилась, сила сорвалась, распылилась в воздух, я нахмурилась, тряхнула головой, сжала-разжала ледяные от волнения пальцы и снова положила их на горячую кожу.

Нет, я смогу. Все получится. Надо, чтобы получилось. А то этот дурак так и будет ходить и мучиться из-за своей дурацкой гордости.

Вдох-выдох. Не будь бестолковой бабочкой.

Наконец неяркое серебристое свечение окутало ладони. Неуверенно мигнув пару раз, оно засветило ярче и ровнее, и я боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не сбить концентрацию. Под этим свечением багрово-красный цвет сначала сменился сине-фиолетовый, а потом постепенно начал принимать зеленоватые и желтоватые оттенки — и медленно уменьшаться.

Но до конца меня не хватило.

Я столько сил и нервов вбухнула в стабильность заклинания, что на мощность уже не осталось. И когда серебристое свечение померкло, у меня едва не потемнело в глазах, и я жадно хватнула ртом воздух — я и правда забыла дышать в процессе.

Ну… все же отчасти у меня получилось: от жуткого на вид кровоподтека на треть корпуса осталось два небольших бледных желто-зеленых пятна. По крайней мере, ему больше не должно быть больно.

Я все же осторожно потыкала пальцем в центр одного из пятен и уточнила:

— Ну как? Лучше? 

Есть предел человеческим выдержке и терпению!

Когда я сгреб девчонку и перетащил её, легкую как пушинка, к себе на колени, она пискнула, расширила бездонные черные глаза, округлила припухлые, искусанные в процессе лечения губы и вцепилась в мои плечи в попытке удержать равновесие.

Наверняка у нее было что сказать на такое вопиющее распускание рук, но она потерялась, когда я выпрямился, прижимая ее к себе, живот к животу, грудь к груди, нос к носу.

Лучше ли мне, девочка-невидимка?

Мне хорошо, как никогда не было. Но ты даже не представляешь, какой пыткой было наблюдать за тем, как ты меня лечишь, трогаешь, волнуешься — и не сорваться раньше.

— О, прекрасная целительница, позвольте расплатиться с вами за вашу неземную доброту, — пробормотал я, растягивая сладкий момент ее замешательства, а потом накрыл ее губы своими.

В этот раз я целовал ее иначе. Жадно, жарко. До потемнения в глазах, до потери пульса. До слабого привкуса крови из разбитой губы. Потому что теперь я знал, что она ответит, не оттолкнет. Потому что ей этого тоже хочется, даже если сама себе она в этом ни за что не признается.

И она ответила. В первые мгновения напряженная, скованная, она как-то вдруг обмякла, прильнула, раскрылась мне навстречу, и пальцы, впившиеся в мои плечи, разжались. И когда они неуверенной лаской зарылись в мои волосы, меня едва ли не затрясло.

До одури хотелось сделать это прямо сейчас, прямо здесь, забраться ладонями под блузку, под юбку, ощутить ими нежный шелк кожи, а потом и вовсе избавиться от дурацких тряпок, но я только сильнее сжимал Лали в объятиях, впечатывал в себя, довольствуясь пока малым.

Потому что и это уже было много.

Я знал, что поступаю недальновидно и эгоистично. И все равно не мог иначе.

Я оторвался от нее с сожалением. И с трудом. Но все же оторвался, и взъерошенная, ошарашенная, раскрасневшаяся Лали коснулась пальцами собственных губ, будто не могла поверить, что снова — и на те же грабли! Целоваться с Лагранжем, ай-яй-яй!

Было жарко. И весело. И отличное настроение бурлило и кипело внутри, наполняя деятельной энергией.

— Ты… ты… — затуманенный взгляд постепенно обретал ясность и привычную колючесть, а вот слова находились с трудом. — Ты что, хочешь сказать, что ты меня поцеловал и… расплатился?!

И пока золотая рыбка хлопала жабрами, пытаясь сформулировать, что думает о некоторых бессовестных белобрысых типах, я, не утерпев, чмокнул ее в нос и ссадил с себя, пока Лали не поняла, на чем именно она елозит и ерзает, и почему оно стало больше и тверже.

А потом подхватил с пола рубашку и, вынырнув из ее ворота, согласился:

— Ты права, денежное средство так себе, вернешь при случае!

— Лагранж! — в плечо прилетел чувствительный тычок острым кулачком.

— Ладно, ладно, прости! — окончательно рассмеялся я. — Не так понял твое возмущение. Раз мало, я потом еще накину! — и с удовольствием снова подставил плечо под удар.

— Какой же ты! — возмущенная до глубины души седая девочка, не найдя удовлетворения в физической расправе, вскочила на ноги и оскорбленно одернула юбку и пиджак.

— Какой? — полюбопытствовал я, глядя на нее снизу вверх.

— Дурак! — фыркнула Лали и, повернувшись на каблуках, зашагала к выходу из башни.

— Меня сегодня можно не провожать, — крикнул я ей вслед. — Но встречать — обязательно!

Гордое молчание было мне ответом.

И я снова внутренне рассмеялся, откидываясь затылком на холодный камень.

Отлично мы сегодня друг друга избежали, ничего не скажешь!

Ну как так-то?!

Отлично избежала, Лали! Просто превосходно! Просто сто баллов из ста!

Сейчас я злилась только на себя.

Да, Лагранж, распустил руки, когда никто его об этом не просил, но дальше-то…

Мысль вырваться, оттолкнуть его, мелькнула и пропала так быстро, что можно сказать, что ее и не было. Потому что это было невероятно, сумасшедше, головокружительно приятно — целоваться с ним.

Да, не он меня целовал, а я с ним целовалась. Забыв о том, что не хочу и не умею. Забыв вообще обо всем.

Мне просто нравились эти поцелуи. Нравилось ощущение гладкой горячей кожи под моими пальцами. Нравилось, как ко мне прижимается большое, сильное тело, такое непохожее на мое собственное. Его хотелось потрогать, пощупать, погладить… до одури.

Но я не решилась.

Все, что я себе позволила — поднять руки выше и запустить их в золотистую шевелюру. И это тоже было приятно до потемнения в глазах — чувствовать, как шелковистые пряди скользят между пальцев и щекочут ладони.

Хорошо, что он сам остановился.

Я за это была ему почти благодарна. Почти — потому что надо было и не начинать!

Он же теперь все неправильно поймет!

Решит, что я согласна!

А я не согласна. Нет! Даже если это приятно, я не дура отрицать очевидное, это все равно глупо, недальновидно и нерационально.

Лагранж — ходячая катастрофа. Взять хоть сегодняшние синячищи. Он будет стоить мне репутации, учебы, и бог знает чего еще… тогда как мне осталось совсем чуть-чуть  продержаться до полного совершеннолетия.

Тебе со всех сторон намекают, Лали, ты бабочка. Бестолковая бабочка летящая на огонь.

Хотелось плакать.

Я привыкла к тому, что никому нет до меня дела. Разве что некоторым наставникам, но и тех интересовали только мои магические успехи. И меня это устраивало. Мне это нравилось. По крайней мере, я думала, что мне это нравится. А на самом деле я забыла — каково это, когда кому-то на самом деле не все равно. Когда ты жалуешься, а от тебя не отмахиваются, а говорят “я подумаю, что можно сделать”. Когда спрашивают, что тебе нужно. Когда обнимают, целуют…

Что ты наделал, Лагранж?..

“Через час возле статуи химеры на последнем этаже”.

Я сидела на кровати в своей комнате, забравшись на нее с ногами и подтянув колени к груди. Записка лежала напротив. Я медитировала на нее уже добрых минут двадцать, не в силах принять решение — идти или не идти.

Если я не пойду, это должно явно дать Лагранжу понять, что в предложении я не заинтересована. И тогда — возможно! — он отвалится. В конце концов, ну серьезно, не будет же он за мной таскаться, когда тут девицы пачками на шею вешаются?

При воспоминании о Мирей, внутри снова что-то премерзко заворочалось.

Ладно, посмотрим правде в глаза — мне неприятно видеть его с другими девушками.

Какой отсюда следует вывод?

Мне категорически не хотелось это признавать, если бы была возможность, я бы отбрыкалась от этого понимания руками и ногами, но серьезное решение надо принимать с учетом истинного положения вещей. Итак.

Он мне нравится.

Так, молодец, разочек произнесли это про себя и больше к этой теме никогда не возвращаемся! Дальше!

Какой отсюда следует вывод?..

Я побилась лбом о колени.

Идти?..

Но тогда он поймет, что он мне нравится!

Не идти?

С другой стороны, нехорошо. Он будет стоять там, ждать…

Идти?

Мне все равно не нужны никакие отношения!

Не идти?

А если призрак что-то вычудит опять на двоих, как я буду ему в глаза смотреть…

Идти?...

Не идти?

Идти?...

Когда через час я поднималась на последний этаж, откровенно говоря, я все еще на сто процентов не была уверена, что на середине лестницы не поверну обратно.

А когда я встретилась взглядом с подпирающим химеру Лагранжем…

“Не надо было идти…”

Дрогнули в улыбке мужские губы.

Я замерла на последней ступеньке, не зная, что делать дальше. Может, еще не поздно повернуться?..

Даниэль в два стремительных шага пересек разделяющее нас расстояние, и прежде, чем я успела что-то сообразить, меня уже сгребли в охапку, кажется, даже оторвали от пола, поднимая до уровня глаз. Я машинально вцепилась в широкие плечи, но почему-то не могла даже задушенно пискнуть, ошарашенная таким стремительным развитием событий.

— Как ты? — выдохнул Даниэль мне в губы, почти касаясь носом моего носа.

Как… я? Он про что вообще?

Голова шла кругом.

— Я беспокоился эти три дня.

Ах да…

Срыв Алисон. Подвал. Я несчастная безвинно осужденная и только-только выпущенная на волю.

Воля.

Мы, вообще-то, посреди коридора!

— Нормально все, — буркнула я, пытаясь скрыть смущение от того, что под его руками по моей коже бегут горячие приятные мурашки. — Пусти!

И попыталась вывернуться из объятий.

Не тут-то было. Этот чурбан тренированый, кажется, даже не ощутил моих трепыханий, все еще вглядываясь в мое лицо и ожидая куда более развернутого ответа.

— Пусти, увидит кто-нибудь! — повторила я, а потом сознательно и коварно применила подлый прием: — Даниэль!

Лагранж вздохнул и, боднув меня лбом напоследок, разжал объятия, позволяя стечь по нему вниз и коснуться ногами пола:

— Ладно, идем, — и, ухватив за руку, он потащил меня мимо закрытых классов.

— Куда? — спохватилась я, ощущая между лопатками неприятный холодок. Все казалось, что сейчас одна из дверей распахнется, как тогда, и явится мистер Рок, и мне конец.

— На чердак. И не дрожи, на этаже никого нет, я проверил.

На чердак? На тот самый чердак? Зачем — на чердак?..

— Просто случайно обнаружил, что печать, которую мы выбили, никто так и не поставил на место. А значит — за все это время там никого не было. Отличное место!

Ужасно хотелось зажмуриться. Нет, он все же ненормальный. Не надо, не надо было идти…

— Давай-давай, залезай.

Он подсадил меня на лестницу, магией откидывая крышку люка. И я обреченно и послушно залезла. А забравшись и подняв голову, так и застыла на месте, приоткрыв рот.

Чердак был похож на…

Не знаю на что, я не находила сравнения.

Разноцветные светящиеся шарики висели в воздухе, излучая теплый лучистый свет, пуская разноцветные блики по полу. Они медленно двигались, отчего цветной рисунок постоянно менялся, гипнотизировали, манили… а еще, они как будто были сделаны из меха — так и хотелось потрогать. Один, светло-голубой, завис буквально в нескольких сантиметрах от меня, и я, не удержавшись, протянула руку и коснулась пушистого светящегося бока. И ойкнула, когда шарик с тихим хлопком лопнул и осыпался на пол медленно тающими в воздухе блестками.

Я не смогла бы сдержать восхищение во взгляде, даже если бы очень захотела.

Это даже не магия, а волшебство какое-то.

А на полу под этим волшебством было разложено покрывало, рассыпаны подушки, а на покрывале стояла бутылка с водой, два стакана и лежала большая, огромная просто коробка конфет.

Кажется, у меня свидание, внезапно осознала я.

Пораженная разноцветной красотой я на несколько мгновений забыла про присутствие Даниэля, а теперь вдруг резко ощутила его близость, его взгляд.

Что он видит?

Я даже в зеркало на себя толком не посмотрела после подвала. И переодеться не подумала, так и осталась в форме. И вообще… даже стыдно как-то.

С другой стороны — меня никто не предупредил, что у меня свидание! Если бы предупредил, этой проблемы бы не было — я бы точно не пошла!

Я неуверенно повернула голову, встречаясь взглядом с серыми глазами.

Лагранж сделал мягкий, какой-то кошачий шаг вперед, снова взял меня за руку и потянул за собой на покрывало.

До конца я, спохватившись, не далась. Лагранж устроился на приставленных к ящикам подушках, как на диване, а я села напротив, сложив ладони на коленях, как приличная девочка, и еще покрутила головой любуясь переливами цветов и света.

Насмотревшись на огоньки я всерьез заинтересовалась конфетами. Большие какие. И разные — формы, цвета… вот эта малиновая в шоколадную крапинку выглядит очень аппетитно.

— Ну, рассказывай, — произнес Лагранж, не дождавшись от меня начала разговора. А чего мне начинать? Не я себя сюда затащила с непонятной целью!

Я решилась и сунула конфету в рот. Развела руками — не могу! Когда я ем я глух и нем!

— Ну-ну, Лали, — хмыкнул парень. — Я, конечно, подозревал, что тебе не хочется меня встречать, но только из-за этого в подвал на трое суток — это уже перебор!

— Я уже тебе говорила однажды, Лагранж, — с достоинством отозвалась я, проглотив конфету. — Мир не крутится вокруг тебя. Очень полезное знание, советую все же как-то уложить его в голове.

Я потянулась за водой, но парень меня опередил, налил, протянул стакан. А когда я потянулась за следующей конфетой, выхватил и коробку у меня из-под пальцев, положил себе на ноги и… похлопал по покрывалу рядом с собой.

— Я тебе белка что ли, на еду приманиваться? — расфырчалась я.

— Хочешь — белка, — согласился Даниэль и охотно продолжил: — Хочешь — мышка, хочешь котик, хочешь зайчик. А хочешь конфеты — иди сюда.

Я насупленно молчала, глядя на него исподлобья. Конфеты хотелось. К Лагранжу под бок — нет. Хотя на самом деле, тоже хотелось, но именно поэтому — нет. Я сама подозревала, что где-то в этой логике идет сбой, но…

— Бить меня, сидя рядом, гораздо удобнее! — выдвинул он новый аргумент, правильно оценив выражение моего лица.

Ладно. Ради конфет!

Но и локтем в бок я его, конечно же, ткнула. А потом тяжелая рука легла мне на талию, подтягивая еще ближе, прижимая вплотную к теплому боку и устраивая меня удобнее для обоих. И я сделала вид, что не заметила короткого, мимолетного поцелуя в висок, торопливо засунув в рот новый кусочек шоколадного счастья.

Нуга-а-а...

— Серьезно, Лали. Что тут у вас стряслось?

— Тебе что, не рассказали?

— Предпочитаю услышать историю из первых рук, а то все эти пересказы методом сломанного телефона…

Я вздохнула. Под Лагранжевской рукой было тепло и уютно. И сладко от шоколада на языке. И удивительно спокойно. Надежно. Странно. Непривычно. И тело плыло, расслаблялось само собой, хоть я и изо всех сил приказывала ему не терять бдительность.

Я почесала нос.

— Мирей сделала усилитель. Крис, Адриан и Алисон его глотнули. У Алисон от скакнувшего уровня силы сломались браслеты и случился срыв. Некромантический, как ты понимаешь. Всему живому пришлось несладко… — я против воли вздрогнула, вспомнив ощущения, и Даниэль сжал руку, прижимая меня еще капельку плотнее. — Меня призрак защитил, поэтому я не потеряла сознание…

— Призрак?

— ...а потом, поскольку все остальные, были не в форме, ректор вытряс из меня душу вместе с объяснениями. Впрочем, не то, чтобы я скрывала, бутылку они сразу нашли и вообще что тут скрывать. Даже Мирей не отпиралась потом. Ее кстати больше всех наказали, ее индивидуальная программа по алхимии свернута, ограничено теоретической частью, доступ в лабораторию полностью закрыт даже в присутствии наставника. Отработки навалили… а, ну еще ее теперь теоретически не возьмут ни в один из университетов на алхимическое отделение, но это, я думаю, ее расстроило меньше всего, а вон необходимость уборки на кухне — это да, это трагедия.

И я сунула в рот еще конфету. М-м-м, малиновая…

— Что с призраком? — Даниэль сердился, кажется, про Мирей ему слушать не хотелось, и мне от этого было улыбательно.

— А что с ним?

— Лали! — коварные пальцы пробежались щекоткой по боку, я засопела, извиваясь, случайно сползла, и меня тут же подтянули обратно.

— Ну откуда мне знать, что с ним? Мне вообще-то тоже было плохо! Я просто видела, как он завис между мной и Алисон и засиял. И все, а дальше наставники спеленали срыв и он исчез. И больше не являлся.

— Все это странно, — Даниэль потер пальцами лоб. — Не нравится мне это, ты наставникам рассказала?

Я опустила глаза и покачала головой. Ну да, знаю, “а грозилась-то! грозилась!”.

— А почему странно?..

— Смотри, первый раз мы узнаем о призраке чуть больше двух недель назад. Когда ты меня тащила и когда он перебросил меня в комнату. Два пространственных действия, призрак сам не показывается. Потом на следующий день тебя заперло в башне, призрак сам не показывается. Потом всю неделю тишина. Я возвращаюсь в воскресенье, нас проваливает и масштабненько швыряет на крышу, еще и со всякими картинками и прочим эффектным сопровождением. Потом во вторник он показывает тебе бабочку. И тишина. Потом защищает от некросрыва. Как-то это все не вписывается ни в какую логику. Все же поведение призрака должно быть куда более упорядоченным…

— Ты просто завидуешь, что тебе внимания не перепадает, — не удержавшись поддела я. Мне было хорошо, и не хотелось думать о призраках, которые, к тому же, больше не устраивают подлостей.

Однако Лагранж не считал это забавным.

— Я за тебя беспокоюсь, — он вдруг запустил пальцы в мои волосы, и от этого короткого движения, меня словно током ударило — очень похожие покалывания были на процедурах! Правда тогда, они не казались мне приятными. — Хорошо бы, конечно, дать на все это взглянуть некроманту…

— Наш некромант теперь надолго вне зоны доступа, — вздохнула я. — Других в Горках нет, с Алисон заниматься конкретно некромантией приезжает приглашенный специалист, не знаю, будет ли он ездить, пока она не придет в себя.

— Не расслабляйся, ладно?

— С тобой расслабишься…

— Я имел в виду призрака! — возмутился Лагранж и ущипнул меня за… нижнюю часть бока, скажем.

Я взвизгнула, подпрыгнув от неожиданности, и рассмеялась — это правда было смешно, поменяться местами. Когда я говорю колкости, а он — фырчит и щиплется. Отстранившись я демонстративно потерла пострадавшую часть тела, окинув парня надменным взглядом. И потянулась за новой конфетой.

Которую этот подлец выхватил буквально у меня из пальцев и сунул себе в рот!

— Эй! Так нечестно, ты видел, что я хотела ее взять! — возмутилась я и, придирчиво изучив коробку, вынуждена была констатировать, что похищенная Лагранжем сладость была в единственном экземпляре. — Она, может, была самая вкусная, а ты…

— Можешь попробовать.

Я недоуменно подняла брови. Лагранж улыбался. И при взгляде на этот насмешливый изгиб губ до меня дошло, и я отчетливо почувствовала как снова заливаюсь краской. Чтобы я сама его поцеловала?!

Да никогда в жизни!

— Вот еще, наверняка, была самая невкусная конфета из всей коробки! — быстро сменила я показания, снова потерла бок, вспомнила кое-что и ткнула Лагранжа пальцем в грудь. — И вообще! Не смей меня больше при всех лапать, понятно?

— Когда я тебя лапал? — искренне изумился Даниэль.

— В столовой!

Парень на несколько мгновений задумался, очевидно, прокручивая в голове события, а потом рассмеялся.

— Я не лапал, я записку передавал!

— Нет, лапал! — упорствовала я, вспоминая жаркое скольжение ладони по коленке.

— Лали! Когда лапают, делают вот так…

И мужская лапища легла на грудь поверх пиджака и блузки, и властно и чувствительно ее сжала. И выпустила. Я от такой наглости поперхнулась воздухом, он встал комом в горле и никак не получалось ни пропихнуть его внутрь, ни вытолкнуть.

На лице Даниэля нарисовалось нешуточное беспокойство.

— Непонятно, да?.. ну… давай еще раз покажу!

И он вскинул руку, будто и правда вознамерился повторить.

Воздух протолкнулся, наполнил легкие, и я шлепнув по наглой руке, бросилась на мерзавца с кулаками. Да что он себе позволяет?!

Лагранж даже не подумал меня остановить или перехватить. Он хохотал, уворачивался, подставлял ладони и плечи. Коробка с конфетами упала с колен, и они рассыпались по покрывалу.

— Хам! — резюмировала я, когда силы иссякли, и застыла, тяжело дыша и скрестив руки на груди.

И вдруг поняла, что каким-то непонятным образом, оказалась у него на коленях, вместо конфет. Испугалась, дернулась, чтобы слезть, но широкие ладони легли на талию, удерживая. Даниэль выпрямился, как тогда, в башне, оказавшись близко-близко, и я зажмурилась в ожидании очередного бесцеремонного, наглого, непрошенного поцелуя.

А его не было.

Я всем телом чувствовала, что Лагранж по-прежнему близко, губами, которые едва заметно щекотало теплое дыхание, грудью, которая на вдохе почти касалась мужской груди. Но ничего не происходило.

Я осторожно открыла один глаз. Второй.

Даниэль просто смотрел. Держал меня и смотрел. И только поймав мой взгляд, качнулся вперед. Я снова зажмурилась. Уперлась ладонями в его грудь, желая остановить, но...

Снова никакого поцелуя.

Только едва ощутимое касание кончиком носа. Щекочущая линия, незаметное, как взмах крыльев бабочки, прикосновение. Его дыхание стало чаще, и я чувствовала как быстрее бьется сердце под моей ладонью, но ничего не происходило, кроме этих недо-прикосновений — носом, губами, щекой…

От них теперь все горело, особенно — губы. За зажмуренными глазами мелькали звезды, и уже отчаянно хотелось податься вперед и…

Он дразнится, — внезапно осенило меня. Он этого и добивается!

Чтобы я сама его поцеловала — так или иначе.

Вот… гад!

Мне почему-то стало ужасно обидно. Вот прямо до глубины души. Чуть ли не до слез.

Хотя я сама себе эту обиду никак не могла объяснить.

И я стиснула кулаки, сминая зажатую в них футболку.

— Как ты съездил домой? — выдохнула я, с усилием разлепляя ресницы.

Лагранж дернул углом рта, и было непонятно, к чему относится эта мимолетная досадливая реакция — к тому что я задала вопрос или к его содержанию.

— Нормально, — ровно ответил он. И все.

Острое разочарование поднялось из глубины души. Конфеты-шарики, но не откровенность, да?

Я дернулась подняться, но ладони сильнее сжались на талии.

— Нет, стой. Подожди, — отрывисто произнес Даниэль и прикрыл глаза, нахмурившись — между бровей залегла складка. — Я просто не люблю ездить домой. Поэтому и говорить про эти поездки не люблю.

— Почему не любишь? — удивленно спросила я. — Ездить?..

Не знаю, рада ли я была бы видеть отчима каждые выходные, но все же совсем не выбираться из Горок было тоскливо. Да и отец не отчим… хотя, конечно, всякое бывает.

— У нас с отцом… сложные отношения, — подтвердил мои мысли Даниэль, медленно и тщательно подбирая слова. — Особенно после смерти матери. Он считает, что я недостаточно… хорош, чтобы носить звание его наследника. И что я не прилагаю должных усилий, чтобы соответствовать его ожиданиям. Так что выходные — это не отдых, а… наверстывание отставания.

Пока он говорил, лежащие на моей талии ладони пришли в движение, погладили вверх-вниз, потом по спине, а потом нырнули под полы пиджака и коснулись меня поверх тонкой ткани блузки. Прикосновение обожгло, я вздрогнула, и руки Лагранжа снова замерли, будто всегда тут и лежали.

— Это из-за того, что тебя исключили из Академии? — мой собственный голос звучал как-то странно, будто резко сел.

— И это тоже, — Даниэль ответил уклончиво, и взгляд, до этого прямой, вильнул.

У меня от разговора было ощущение, что я ковыряюсь ржавым гвоздем в свежей ране. И почему-то отчаянно, до одури просто хотелось его пожалеть. Пусть то, что он дал мне — это были крохи. Вопросов оставалось куда больше, чем найденных ответов. Но… как ни крути, а женщинам куда легче плакаться на то, что кто-то их обижает. Я-то иногда бешусь от собственного бессилия, а он? Двадцать лет, почти двадцать один, взрослый парень, а для родителя как несмышленый щенок.

Не знаю я, что там за стандарты у мистера Лагранжа старшего, но он похоже вообще не имеет представления о том, насколько ему с сыном повезло! Он же… он же… и колдует так здорово, и столько знает, и спортом занимается, и вообще…

Недостаточно хорош, тьфу!

Я почему-то верила, что Даниэль мне не врет, врал бы — оно бы звучало совсем иначе — и это уже было немало.

И вместо того, что мне действительно хотелось знать — а почему все-таки исключили? тогда в столовой он ловко оставил эту тему без ответа — я спросила другое:

— А восстановиться никак нельзя?

— Можно, — Даниэль как будто слегка выдохнул. — Просто отец считает, что восстановление я должен заслужить, и пребывание в Горках станет мне уроком.

— Но почему именно Горки? Тебе же тут нечего делать! — возмутилась я, все еще не готовая смириться с тем, что кто-то считает Даниэля Лагранжа каким-то там “недостаточно”. — Если ему так надо тебя усовершенствовать, мог бы придумать что-то от чего хотя бы польза есть.

— Горки — единственное абсолютно закрытое учебное заведение в стране. Я же пытался сбежать, помнишь?

Теперь Даниэль почему-то улыбался, глядя на меня.

— Ты знаешь, Лали, если бы отец мог посвятить все свое время мне, вполне возможно, он и не отправил бы меня сюда. Но на мое счастье, и другие неотложные дела у него имеются. А Горки после Академии — это курорт. Горный. У вас тут зимой на лыжах катаются? А на коньках?

Может быть, я конечно, мнительная, но искренность этих бодрых заверений не то чтобы была фальшивой… но горчила куда больше, чем сквозящая в предыдущих фразах боль.

— И потом не все так плохо, есть же у меня возможность ходить по магазинам и покупать конфеты одной вредной сладкоежке. Так что хватит, переставай на меня так жалостливо смотреть! Кстати…

Ладони покинули мою талию, и ей стало холодно и одиноко. И я запахнула и застегнула на пуговицы полы пиджака, пока Лагранж рылся в кармане штанов. А потом он взял мою руку, раскрыл ее и разжал над ней свой кулак.

Согретая теплом тела серебряная цепочка выскользнула змейкой и свернулась клубком, поблескивая в лучах разноцветных шариков. А сверху эту горку украсил маленький ажурный кулон с блестками мелких драгоценных камней.

Бабочка.

— Это, в отличие от заколки, настоящее.

Я сглотнула пересохшим горлом. Перевела мучительный взгляд с подарка на дарителя, вновь погружаясь в топкое чувство неловкости.

— Спасибо, но...

— Не отказывайся, ладно? — произнес Лагранж, опередив все мои “не стоило, не надо и не хочу”. И надавил на пальцы моей раскрытой ладони, собирая их в кулак. — Не хочешь сразу носить — не носи. Но не отказывайся. Это ни к чему тебя не обязывает.

Я стиснула кулак и… порывисто обхватила Даниэля за шею, обнимая.

С горячим выдохом Лагранж стиснул меня в ответ.

Зажмурившись, я думала о том, что момент для того, чтобы решиться, выбрала все же неудачный. Теперь он подумает, что это за подарок. А это ведь не так… ну, не совсем так. И за подарок тоже — за то, что думал, искал, выбирал.

И просто.

Очень захотелось.

Еще когда он рассказал про отца.

Еще когда я увидела огоньки.

Еще когда я увидела его у статуи химеры.

И, возможно, еще даже раньше перед столовой.

Наверное, это действительно здорово, вот так вот разбежавшись, весело прыгнуть в объятия парню, который нравится.

И…

Я разжала руки, отстранилась и осторожно, сама не веря, что это делаю, коснулась губами теплой щеки.

Тут же почувствовала себя идиоткой и попыталась снова спрятать лицо у Лагранжа за спиной, но он не позволил — отклонился назад, отстраняя меня, улыбнулся.

И наверное, подумал что-то вроде “Да, Хэмптон, с тобой каши не сваришь, все приходится делать самому…”

Съеденная им конфета была с вишневым ликером.

А поцелуй был снова другим.

Не легким и нежным как в первый раз. Не обжигающе жарким как во второй.

А долгим, тягучим, сладким.

Смакующим.

Никогда бы не подумала, что с одним и тем же человеком можно так по-разному целоваться.

А потом Даниэль откинулся назад, на подушки, и как-то так получилось, что теперь мы полулежали в обнимку, моя голова — на его плече, глядя на мерцающие огоньки и синий квадрат неба в сломанном люке.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я.

— Что?

Что-нибудь про тебя, что мне не придется вытягивать клещами.

— Не знаю. Твоя любимая игрушка в возрасте от пяти до десяти?

— О! — оживился Лагранж. — А с этим кстати есть довольно забавная история. Мне было шесть, вроде… да, шесть. И была у меня деревянная лошадь. Не та, которая качалка, а голова на палке, ну ты знаешь. И…

Я цедила улыбку ему в футболку и слушала. Сначала про лошадку, потом про паровоз, потом слово за слово рассказывала про наш с отцом поход на яхте, когда мы попали в шторм, а потом случайно выяснилось, что мы оказывается были на премьере одной и той же оперы пять лет назад, куда нас обоих затащили для приобщения к прекрасному.

А потом я закрыла глаза.

На минуточку.

На минуточку!!!

На минуточку, чтоб его!!!

Я как всегда проснулась еще до колокола.

Проснулась и ничего не поняла.

Слишком темно и подушка какая-то жесткая, и…

...не подушка это вовсе, а Лагранж.

Мы лежали в обнимку, накрытые вторым покрывалом. Огоньков уже не было, а рассвет еще не успел толком забраться в чердачный люк.

Я уснула. Я уснула прямо тут! А этот коварный тип, вместо того, чтобы меня разбудить, накрыл нас покрывалом и задрыхся сам!

С трудом выпутавшись из тяжелых объятий, я рывком села и покрутила головой, пытаясь прислушаться к происходящему внизу и снаружи.

Боже! Который час? А если я все перепутала и колокол уже прозвенел? Вдруг я не услышала? Вдруг там уже полный коридор преподавателей вперемешку с воспитанниками, а мы тут! Что же делать?

— Лагранж! — я отчаянно потрясла парня за плечо.

Даниэль поморщился, что-то пробормотал неразборчивое, не открывая глаз и попытался схватить меня и утянуть обратно.

Я зашипела, извернулась, шлепнула по наглым конечностям и только тогда встрепанная светловолосая голова соизволила приподняться, сонно щуря глаза.

— Лали?..

— Ты почему меня не разбудил?!

— А должен был? — Он мотнул головой, протер глаза, а потом сел и с хрустом потянулся, и оставалось только порадоваться, что в это совместное пробуждение верхняя одежда на нем все же имелась. Бедные, бедные мои девичьи нервы…

Так. Стоп. Не отвлекайся!

— Да, должен был!

— Ну откуда мне было знать, что ты любишь просыпаться еще до подъема?

— Не сейчас! Ночью!

— Ах ночью… — протянул Лагранж и задумчиво взъерошил лохмы. — Зачем?

Зачем?!

Нет, вы посмотрите на него! Зачем!

Я вскочила, кое-как одернула одежду, пытаясь привести ее в подобие порядка. Что у меня на голове — лучше не думать, это страшно. Подлетела к люку, ведущему вниз.

И замерла перед ним в нерешительности. А если…

— Там никого нет. Еще рано.

Я обернулась. Даниэль сидел, пристрои локти на колени и смотрел на меня с улыбкой.

— Тогда я пошла, — буркнула я, отчего-то опять краснея. — Пока.

Потянула на себя крышку и принялась спускаться. На середине лестницы, когда моя голова еще торчала из люка, я все же взяла себя в руки и подняла глаза на парня, так и не сменившего позу.

— Спасибо за конфеты. И… за все.

И унырнула, не дожидаясь ответа.

Быстрее, быстрее, быстрее. Только бы добежать до себя и ни на кого не наткнуться!.. 

Когда серебристая макушка скрылась с глаз, а крышка люка хлопнула, отрезая меня от Невидимки и внешнего мира, я упал обратно на подушки и прикрыл глаза. Нет, доспать все равно бы не получилось — в своей очаровательной панике Лали растолкала, разбудила и подняла все, что можно было растолкать, разбудить и… поднять.

Какой уж тут сон.

Но и бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше, как некоторые суматошные девочки, я не собирался.

Учебный процесс в Горках — занятие крайне всесторонне образовательное. На рунной магии, например, я выяснила, что вчера в столовой у меня был вовсе и не инфаркт даже. Инфаркт у меня сегодня.

А я еще так гордилась тем, что за завтраком чувствовала себя относительно спокойно. Мелькнула даже крамольная мысль, что это может даже и неплохо, что он рядом сидит. Во-первых, смотреть на меня ему так сложнее, а во вторых…

Тепло все же как-то от этого.

Приятно. Куда приятнее смотреть как Мирей строит ему глазки, нежели как она на нем висит и чуть ли не залезает на колени. И за широкими плечами меня в моем углу еще меньше видно.

Сплошные плюсы словом, и чего я переживала?

А потом пришли они — мистер Рок с его оригинальными распределениями и инфаркт.

Ну почему именно он, мистер Рок? Ну вы же меня с ним видели и подозревали страшное! Вы бы только знали, как я оправдываю ваши худшие опасения! Зачем в одну команду ставить, и толкать способную ученицу в бездну разврата и все такое?

А если еще Крис к нему цепляться начнет?..

На самом деле я хорошо знала преподавателя и догадывалась, какой логикой он руководствовался. Полагаю, он тоже знал, что Крису нужен этот балл, и что я его на него вытяну. А Лагранж со всем его багажом в рунах почти ни бе, ни ме, зато к новым знаниям тянется, и лучше пристроить его к кому-то толковому, чтобы польза была.

Но мне от этой логики было не легче!

На четвертый этаж к пяти часам я плелась как на каторгу.

Слабоумие и отвага — наш девиз!

Если начала быть дурой, будь ей до конца. Сомнительная, возможно, линия поведения, но другой в запасе сегодня не оказалось.

Примерно это бубнила я про себя, крадучись шарахаясь среди ночи по коридорам школы.

Если я кого-нибудь сейчас встречу, то я ни в жизнь не смогу объяснить, что я тут делаю и зачем, да еще и с чужой сумкой, набитой чужими вещами. Но, новичкам, говорят, везет, а я в деле необдуманных и непросчитанных вещей — очень сильно новичок!

Ну не придумала я ничего умнее, чем прогуляв ужин и дождавшись полуночи, отправиться в мужское крыло.

Я даже добрела до него без приключений.

Помедлила перед аркой, отделяющей мужское царство от остального мира, и неуверенно шагнула внутрь.

До нужной двери я доползла, умирая от ужаса и седея от собственных шагов (кстати, очень удобно седеть с моим оттенком! вполне возможно, Лагранж и прав, и я от всех нервов давно уже не блондинка).

Собралась с духом и тихонько постучала.

Если спит, оставлю сумку прямо тут и…

Дверь распахнулась.

Не знаю, кого он ожидал тут увидеть в такое время — но точно не меня, судя по тому, как изумленно взлетели брови. Хороший, между прочим, вопрос — кому это он бы не удивился среди ночи?

Вина, смущение и бубубу возились, толкались, спихивали друг дружку с пьедестала, и не могли решить в каком направлении мы — они и я — хотим действовать.

— Ты забыл, — пробубнила я смущенно и виновато, протягивая ему сумку.

Вместо того, чтобы взять ее у меня из рук, Лагранж взял… меня. Ухватил за запястье, втащил в комнату и закрыл дверь.

И на том спасибо, что не на пороге пришлось объясняться…

Я сделала пару шагов, сгрузила свою ношу на стол. Набрала в грудь воздуха, повернулась…

— Ты в порядке? — Даниэль шагнул вперед, по обыкновению непринужденно вторгаясь в мое личное пространство, обхватил ладонями лицо, приподнимая его к свету, заглянул в глаза. — Он тебя не обидел? Прости, я идиот. Когда выпустил пар и сообразил, что оставил тебя там одну с этим придурком… я вернулся, но уже никого не было. Весь вечер места себе не находил… крутился у женского крыла, но там постоянно кто-то маячил, даже после отбоя еще, а потом мистер Кроуч...

Он. Передо мной. Извиняется?..

Он?

Серые глаза, внимательно и беспокойно вглядывающиеся в мое лицо, теплые ладони — несомненно подтверждали, ага, извиняется.

Ага, передо мной.

Которая на него наорала и вообще.

Качнувшись с пятки на носок, я вцепилась в ткань мужской футболки, поднялась на цыпочки и прижалась губами к что-то там еще говорившим губам.

Даниэль, кажется, обалдел.

Он застыл каменным изваянием. Вот как был — так и застыл. Даже не попытался меня как-то перехватить поудобнее, и вообще.

У меня в голове молнией пронеслась веселая мысль, что мы снова поменялись местами: я — целую, а он офигевает от этакой наглости. Но, в отличие от него, нужного опыта мне не хватало, и что делать с обалдевшим парнем я себе не очень представляла, поэтому, выдохнув, качнулась назад.

И сейчас, глядя на донельзя изумленное лицо Даниэля, я даже не стеснялась. Мне было весело. Такое пьянящее шальное веселье, как после пары бокалов вина, только без всякого алкоголя.

— Фраза “заткнуть рот поцелуем” обрела для меня совершенно новые грани смысла, — пробормотал Лагранж, выпуская мое лицо.

Только для того, чтобы сгрести в охапку за талию.

— Что за дурацкая привычка чуть что прогуливать еду? Продолжишь в таком духе, тебя ветром сдувать будет!

— Не будет! — расфырчалась я, упираясь ладонями в твердую грудь. — И вообще! Хватит меня считать безобидной ромашкой, я между прочим могу за себя постоять!

— Да ну? — Лагранж надменно изогнул бровь. — Покажи.

— Что?

— Покажи, как ты можешь за себя постоять, — охотно пояснил он, выпуская меня из объятий.

Я недоуменно хлопнула ресницами, а потом возмутилась:

— Я не буду тебя бить!

Лагранж даже не засмеялся, он заржал как конь.

Кулак сам с собой взлетел ткнуть его в плечо — ну чего он опять надо мной смеется?

И застыл в воздухе — до меня дошло “чего”...

Оценив мой жест и крайне сложное выражение лица, Даниэль прыснул новой порцией ржача.

Ну все!

Ты сам напросился!

Я повторно замахнулась и ударила его кулаком в грудь, предварительно активировав руны под кожей.

Но когда его снесло с места, впечатав в дверь со сдавленным звуком, испугалась. Я была уверена, что он только этого и ждет, что выставит щит какой-то, и вообще, скрутит меня и натыкает носом в то, какая я бестолковая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Даниэль выпрямился, повел плечами, будто проверял, все ли там в порядке с позвоночником, и теперь уже не смеялся, хотя выражение глаз не изменилось — в них все так же бесами скакало веселье.

— Ладно, грозный ежик, засчитано. Хотя по самообороне я тебя еще погоняю, — он плюхнулся на кровать и протянул мне руку. — Иди сюда.

Я все еще сердилась и дулась, но все же вложила пальцы в протянутую ладонь, и позволила утянуть себя на кровать. На этот раз Даниэль не торопился устроить меня себе под бок, наоборот, придержал на расстоянии и, выпустив правую ладонь, взялся за левую. Развернул, щекотно пробежался кончиками пальцев по линиям, по запястью и выше.

— Как твоя рука? Не беспокоит?

— Да нет, бестолковое у тебя какое-то заклинание — все прошло почти сразу! Кто ж так бьет? — поддела я.

— Что ж ты так его убиваешь, ты же его так не убьешь! — вернул шпильку Даниэль, и я смущенно наморщила нос. Он отвлек меня, и я так и не сказала того, что хотела.

— Я за тебя испугалась, а не за него. Если бы с ним что-то случилось… ты знаешь, что Адриан в срыве убил человека? Поэтому он тут. Он много рассказывал про то, что было после. Я испугалась, что ты тоже. Что тебя тоже…

Я стушевалась, опустила ресницы. И новому поцелую не сопротивлялась.

Бесполезно.

Как его обманывать, если даже себя не получается?

И я сама подалась навстречу, сама зарылась пальцами в мягкие золотистые вихры, сама прогнулась, подставляя талию тяжелым ладоням.

И испытала легкий укол разочарования, когда Даниэль, пусть не сразу, но отстранился, выпустил меня и даже поднялся с кровати.

Я с некоторым удивлением проследила, как он роется в ящике, и как выныривает оттуда с довольной рожей.

— Лови!

Я машинально подставила руки и в ладони мне шлепнулось крупное красное яблоко.

— Все, что есть… я, вообще-то, запас булок в комнате держать не имею привычки! Хотя теперь, видимо, придется.

Он снова сел на кровать, а потом взял и легко перетащил меня к себе на колени, как куклу. Я нахохлилась, но ничего не сказала (в конце концов, булки никогда не будут лишними!) и вгрызлась в яблоко.

Мы оба молчали. Я сосредоточенно ела. Даниэль сидел, пристроив подбородок на мое плечо, уютно обнимая. И чему-то улыбался. Мне ужасно хотелось снова взъерошить его волосы, но яблоко оказалось очень сочным, и все руки были липкие.

Так странно.

Ночь. Я сижу в комнате у парня. У него на коленях. Молчу. Грызу яблоко. И мне хорошо.

Ничуть не хуже, чем вчера на чердаке, во всей этой романтической атмосфере и с беззаботной болтовней.

Странно. Но хорошо.

Яблоко кончилось. Я выпрямилась, покрутила головой, в поисках урны. Даниэль отобрал у меня огрызок и метко отправил в нужном направлении, а потом ладоней коснулся теплый пощипывающий ветерок, и они снова стали чистыми.

И я не удержалась.

Пальцы снова скользнули в густую шевелюру, и я испытала какой-то непередаваемый экстаз от этого нехитрого, казалось бы, жеста.

— Чему ты улыбаешься? — Даниэль так и молчал, и мое любопытство взяло верх.

Лагранж потерся о мою ладонь, как кот, подставляяющий местечко за ухом — и вот тут меня почеши, и вот тут меня погладь.

— Как чему? Моя девушка пришла ко мне в гости, как тут не улыбаться?

М… моя… девушка?

Я, пока ела, думала о том, что нужно поговорить еще про что-то. Важное всякое. Про лабораторную, про Криса…

Но это словосочетание выбило из головы все посторонние мысли.

Что значит “моя”?! Мы ничего подобного не обсуждали!

И...

Так подождите.

Если я — его, то он… мой получается?

Мой? Мой собственный? Личный Даниэль Лагранж?

Не Мирей, не кого-нибудь еще, а… мой?

Так не бывает!

Пока я пребывала в прострации, вызванной столь вольным присвоением, и примерялась присваивать сама, Даниэль даром времени не терял. И до меня не сразу дошло, что он уже какое-то время меня целует, просто не в губы.

Легкие поцелуи касались виска, щеки, медленно стекали на шею. Когда Лагранж вдруг осторожно прихватил зубами мочку уха, меня через все тело прострелило маленькой молнией удовольствия, я резко выдохнула, и сама изумилась тому, каким томным получился этот звук. И сразу же за зубами дорожку прочертил язык — щекотно, влажно, невыносимо остро. Казалось, там, рядом с ухом, сейчас сосредоточились все мои нервные окончания.

Что он делает?..

Паническая мысль пронеслась в голове галопом, я напряглась, закаменела, то ли от ужаса, то ли от невыносимой остроты ощущений. То ли от всего сразу.

— Ш-ш-ш… — Даниэль легонько подул на влажный след, оставленный языком, и снова прихватил мочку, на этот раз только губами — мягко, нежно. — Не бойся, ничего не будет.

Я подняла плечо, закрывая доступ к шее и отстранилась, насколько это позволяла поза и обвившиеся вокруг талии руки.

Раз ничего не будет, то и нечего тогда!

Мне было страшно. Все слишком быстро. И я бы не сказала, что мое согласие в происходящем играет какую-то роль. Я не была согласна с ним целоваться, и не была согласна встречаться. Но ведь целуюсь и встречаюсь!

И да, прямо сейчас я не жалею. Но мне все равно страшно.

А еще я боюсь все испортить.

Или что он все испортит. Или что ему надоест. Или станет скучно со мной возиться. Или ему не понравится, потому что я ничего не умею. Или…

В конце концов, я до сих пор не понимаю, почему он выбрал именно меня, и как надолго это все. Что я знаю о Даниэле Лагранже?

Много и ничего.

Все эти мысли пронеслись в голове, но попроси меня хоть одну из них как-то внятно сформулировать вслух, я бы не смогла.

— Лали, — Даниэль ткнулся лбом в мой лоб. — Я открою тебе страшную тайну, моя испорченная девочка. Иногда поцелуи и объятия — это просто поцелуи и объятия, а не прелюдия.

Это… это… это я испорченная?!

— И не надо так оскорбленно хлопать на меня своими ресницами! — он потерся носом о мой нос, легонько поцеловал.

И еще. И еще. Медленно втягивая, вовлекая меня в знакомый водоворот ощущений, от которого кружится голова, и перехватывает дыхание, и колотится сердце.

Я ему верю. Меня бы здесь не было, если бы я ему не верила.

И мне не хочется уходить прямо сейчас.

И, наверное, действительно не случится ничего страшного, если я разрешу себе немножко любопытства.

А ему — немножко себя.

Даниэль развернул меня к себе лицом, и теперь мои колени упирались в кровать по обе стороны от него. Его руки покинули талию и теперь трогали, гладили, сжимали бедра сквозь тонкую ткань. И я порадовалась, что на ночную вылазку надела спортивный костюм. Если бы на мне сейчас была юбка…

От одной только мысли о том, как эти руки мазнули бы по обнаженной коже, она покрылась мурашками, и снова внутри стрельнуло острое и одновременно тянущее ощущение.

Губы Даниэля снова неумолимо двинулись вниз по шее выцеловывая, прихватывая, и я запрокинула голову, позволяя этим губам делать все, что им заблагорассудится.

И вдруг, легонько куснув напоследок в место, где шея переходила в плечо, Даниэль остановился, отстранился и посмотрел мне в глаза, молчаливо приглашая.

“Попробуй сама. Тебе понравится”, — как будто бы прозвучало в моей голове.

Я осторожно коснулась поцелуем линии подбородка. Она была жестче, чем губы, и немного, самую малость шершавая. Прочертила носом, губами до самого уха, пытаясь лучше прочувствовать и запомнить это ощущение. Губы были сладкие. А кожа — соленая. И на языке оседает вкусом аромат одеколона.

Даниэль дышит тихо, но прерывисто, и его пальцы с силой сжимают мои бедра, пока я исследую ухо, как он — губами, зубами, языком, пытаясь понять, что он чувствовал, когда делал это со мной, и что чувствую я.

Мне нравится.

И процесс — и то, как он реагирует. Как вздрагивает сильное тело под моими руками, и как сбивается дыхание.

Я глажу широкие плечи, обтянутые белой тканью футболки, слегка царапаю их ногтями, кладу ладони на часто вздымающуюся грудь.

С меня каким-то чудесным образом стянута кофта — я даже не заметила когда и как. И горячие ладони скользят по обнаженной коже, а потом ложатся на талию и пальцы осторожно поддергивают маечку.

Взгляд Даниэля обжигает. Когда он снова целует меня — это снова иначе. Сильно, глубоко, с полным осознанием своего права. Жажда, пульсация внутри становится просто невыносимой, и когда он надавливает мне на талию ладонью — кожа к коже, без тканевой преграды, я делаю непроизвольное движение бедрами и вдруг ощущаю… 

Когда Лали в моих объятиях снова заледенела, зажатая и напряженная до предела, а во взгляде мелькнул испуг, я с трудом сдержал стон.

Господи боже, дай мне еще немного выдержки!

Да, я ей обещал. Но я не думал, что она позволит зайти так далеко, и остановит обоих гораздо раньше...

Давай-давай, вали все на девушку, очень по-мужски.

Закрыв глаза, я уткнулся лбом в лоб Лали. Вытащил руки из-под майки, одернул ее, пригладил ткань.

Дышим. Дышим.

А то разогнался…

Меньше всего на свете мне сейчас хотелось ее отпускать, но усилием воли я заставил себя выпрямиться.

Теперь черные глаза смотрели на меня виновато, и от этого хотелось выругаться.

— Я, наверное, пойду… — прошелестела включившаяся в Лали Невидимка и сползла с меня на пол, растерянно огляделась в поисках кофты.

Нет, останься?

Да, иди?

Два одинаково дурацких варианта ответа.

— Я тебя провожу.

— Зачем? — Элалия упаковалась в свою кофту и, кажется, ощутила себя чуточку увереннее, по крайней мере, голос окреп. — Я же не заблужусь, да и вдруг кто-то увидит…

— Среди ночи? — хмыкнул я.

— Ты думаешь мы в Горках одни такие идиоты, которые ночами не спят?

— Такие — точно одни. А еще с последнего появления призрака прошла куча времени, так что…

Лали зябко передернула плечами, пряча руки в карманы.

— Не похоже, что он опасен…

— Опять на крышу захотелось? Хватит трусить, если вдруг мы действительно кого-то встретим, скажу, что это я заблудился и ты показываешь мне дорогу!

Опущенные уголки губ наконец приподнялись.

— В женское крыло?

— Ой все! — я закатил глаза и первым двинулся в сторону двери.

Лали догнала меня через несколько шагов. Прохладная ладошка скользнула в мою руку, и я ее крепко сжал.

Вдруг подумалось, что мне ужасно хотелось бы увезти ее отсюда. Вытряхнуть ее из Горок. И Горки — из нее. Вместе со всеми страхами, комплексами и искусственными баррикадами.

Она не должна здесь находиться, ей здесь не место.

Она должна учиться, ходить под парусом, болтать с подружками в кафе…

А не торчать безвылазно в темном замке в компании сидящих у нее на шее придурков, шарахаясь от каждой тени, с ощущением абсолютной ненужности.

Собственное бессилие бесило сегодня как никогда.

А провожать я все же пошел не зря…

Мы поднимались по лестнице, когда пространство вокруг внезапно странно задрожало. Я замер, как вкопанный, Лали вжалась в мою спину. Стены вокруг как-то дергано поплыли и снова мир знакомо окрасился в легкий зеленоватый свет.

Некоторые полезные плетения вынырнули из недр тренированой памяти сами собой, где-то в солнечном сплетении потеплело — сила пришла в боевую готовность.

— Наверху, — прошептала Лали.

Призрачная девушка действительно обнаружилась на следующем этаже. Она стояла возле перил и смотрела на нас немигающим и не очень-то дружелюбным взглядом. А еще рвано мерцала, пропадая то полностью, от отдельными частями картинки, как будто у нее не получалось удерживать облик целиком.

Убедившись, что мы оба на нее смотрим, она, нелепо взмахнув руками, будто потеряла равновесие, шагнула вперед…

Сквозь перила, вниз.

Мимо нас мелькнуло искаженное ужасом лицо.

Лали ахнула, зажав рот ладонью.

Я стремительно перегнулся, чтобы посмотреть вниз и успел увидеть мерцающее распростертое “тело” — неестественная, изломанная поза, растекающаяся кровь — за секунду до того, как оно исчезло.

Когда Лали перегнулась рядом, она уже ничего не увидела.

Да чтоб вас всех! Что за хрень тут творится?!

Желание выгрызть проход в каменных стенах, взять седую девочку в охапку и свалить отсюда куда подальше заныло с новой силой.

— Что с ней? — прошептала Лали. — Ей плохо?

— Плохо?..

— Она выглядела какой-то несчастной. И раньше она не мерцала. Она упала. Как думаешь, зачем?

Светящийся мигающий труп отпечатался на сетчатке.

Падение — труп. Один этаж ее бы не убил, конечно. Но еще раньше была крыша. И она бежала. Куда-то?

Или, может быть, от кого-то?

— Мне кажется, — медленно и задумчиво произнес я. — Она хотела показать, как умерла.

— Упала? — переспросила Лали. Тоже что-то сопоставила в голове и добавила: — С крыши?

— Или ее столкнули.

— Я ничего не понимаю, — девушка отступила от перил и потерла виски.

Я, к сожалению, тоже. Что-то скреблось на грани сознания и подсознания, но никак не могло сформироваться в четкую мысль.

— В замке есть какие-нибудь хроники? История, записи событий я не знаю…

— Я же уже говорила, за то время, что я здесь, никто не умирал и тем более не падал с крыши.

— А раньше?

— Раньше? — Лали изумленно хлопнула ресницами. — Но ты же сказал, что…

— Знаю. Но ситуация никак не укладывается в учебники. Я завтра позвоню знакомому, у него есть друг некромант, проконсультируюсь… а ты можешь пока что-то такое поискать?

Моя Невидимка кивнула, а потом вдруг подошла ближе и заглянула мне в глаза.

— Не говори только больше никому пока, ладно? Я знаю, что сама хотела все наставникам рассказать, но… она мне столько раз помогла. И я хочу ей помочь. Мне не хочется, чтобы ее просто уничтожили.

— Лали…

— Пожалуйста.

Я в общем-то и не собирался вести беседы с местным управляющим контингентом, хватит нам одного диагноза “галлюцинации” на двоих, и хотел сказать только что вовсе не факт, что эту даму в принципе получится “просто уничтожить”, слишком она не вписывается в стандартные рамки. Но если девушка просит…

Стоит рядом, держит за руку, заглядывает в глаза. Имею право немножко растянуть момент в качестве компенсации за прочие страдания?

— Даниэль?..

Я не выдержал, усмехнулся и сгреб хитрюгу за талию.

— Ты же понимаешь, что этот прием не будет работать вечно?

— Но пока же работает! — расфырчалась седая девочка, для разнообразия даже не пытающаяся вырываться. Она обняла меня за шею и чмокнула в щеку, и тут же вернулась к прежнему образу: — Все, пусти! Мы тут торчим уже не знаю сколько времени!

— А нечего прикармливать призраков.

— Может и по коридорам ночью с тобой бродить нечего?

— Со мной как раз можно!..

В таком бессмысленном перепирательстве, куда больше похожим на игру в пинг-понг, чем на спор, мы и дошли до женского крыла. Лали выглядела совершенно спокойной. Кажется, после воскресенья она действительно уверилась в том, что призрак не причинит ей вреда.

У меня такой уверенности почему-то не было. И мысль о том, что вечером я снова уеду на все выходные отвратительно царапала дурными предчувствиями.

Я проснулась в отличном настроении, хоть и совершенно не выспалась — со всей вчерашней полуночной беготней туда-сюда, к которой прибавилась появление старой знакомой, я мало того, что поздно легла, так еще и долго не могла уснуть! Ворочалась то от жарких воспоминаний, то от размышлений о том, кто же все таки такая наша таинственная незнакомка, и как ей можно помочь. Думала о том, что мысль Даниэль подкинул интересную, и надо будет попробовать отыскать что-то по истории замка, ну ведь наверняка должно быть!

Я заснула только под утро, а когда прозвенел колокол не проснулась, а восстала. Не взбодрил даже прохладный душ, а за завтраком вместо того, чтобы переживать по поводу присутствия рядом Даниэля, я куда больше думала о том, что было бы неплохо пристроить голову ему на плечо и подремать еще немножко. И было ужасно обидно, что день загружен под завязку, а вечером он уже уезжает. А значит урвать времени наедине практически не будет возможности, какое уж тут подремать на плече...

Забавно, неделю назад, я даже обед прогуляла, лишь бы с ним не сталкиваться, в ожидании того, чтобы он поскорее свалил.

Может, у меня в подвале крыша поехала?..

На самом деле насколько я сначала испугалась того, что почувствовала во время “объятий и поцелуев, которые не прелюдия” (ага, да, коварный тип!), настолько потом успокоилась после того, как Лагранж мгновенно затормозил. Может, и коварный, но честный. И обещания держит.

Я украдкой покосилась на его профиль, испытывая практически болезненные ощущения от невозможности прямо сейчас, у всех на глазах прикоснуться.

Панический голос разума — что ты делаешь? зачем тебе это? прекрати немедленно, пока ничего непоправимого не произошло! — звучал все тише и тише…

Короткий и жаркий обмен взглядами в коридоре, и у меня опять колотится сердце и горят щеки. А что творится в голове лучше даже не озвучивать.

Из розовой воздушно-ватной дремы меня выдернул мужской голос.

Я сидела на подоконнике в ожидании открытия дверей аудитории, кажется, пыталась что-то доспать и вообще не сразу поняла, что зовут именно меня. Удивленно подняла голову — передо мной стоял Крис.

— Д-да? — от неожиданности я запнулась. — Прости, что?

— Я хотел поговорить насчет лабораторной.

Что-то было не так. Не так как раньше. Хотя Эриндейл передо мной, вроде бы, выглядел как обычно — небрежно-расслабленная поза повелителя жизни, очаровательная лохматость, от которой пищала половина женской половины, прямой взгляд уверенного в себе человека.

— Я завтра все доделаю и передам тебе то, что нужно…

— Я подумал, что хотел бы тебе помочь, ты выглядишь какой-то уставшей.

Чего-о?..

Он? Мне?.. Помочь?!

Крис стоял и терпеливо ждал, пока я переварю его сногсшибательное (хорошо, что сижу!) предложение.

— Просто не выспалась, — буркнула я, собрав мысли в кучу.

Кажется, Эриндейлу что-то от меня понадобилось. Что-то серьезнее, чем подготовка к магической математике. Иного объяснения у меня нет. Вот только что — ума не приложу.

Парень молчаливо изогнул бровь. Ах да, на его щедрый жест я так и не ответила.

— Спасибо, но мне правда будет проще сделать самой, я и Лагранжу это вчера втолковать пыталась…

— Тогда…

Бум!

Крис пошатнулся, едва не потеряв равновесие, я от неожиданности вжалась спиной в стекло. Даниэль, проперевший между нами с элегантностью танка, от души приложил его некоронованое величество плечом и сумкой, заставив даже сделать полтора шага назад. Обернулся, смерил Криса удивленным взглядом.

— Прости, Эриндейл, я тебя не заметил.

Я приготовилась визжать и жмуриться — ой, что будет…

Во взгляде Криса сверкнула бешеная ярость, кулаки сжались… и расслабились.

— Бывает, — невозмутимо бросил он и снова шагнул ко мне. — Вот обдолбаный, своего носа не видит. Лали, он тебя не задел?

— Н-нет…

Еще немного и к срывам добавится заикание, ей богу.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь?

Я отчаянно закивала, титаническим усилием воли пытаясь не коситься в сторону Лагранжа.

— Тогда может ты могла бы меня просто при случае в рунах подтянуть? И в следующий раз я не буду балластом.

— Я… э... тебе же не срочно? Просто…

Мозг носился по черепной коробке, орал на одной ноте и распрямлял извилины, лишая меня остатков интеллекта. Искать отмазки для Эриндейла жизнь меня не готовила! И ладно, если бы ему правда руны нужны были, я бы согласилась, только весь мой опыт вопит, что руны тут вообще не при чем. Взгляд зацепился за направляющегося к аудитории мистера Кроуча, и я жадно ухватилась за спасительную мысль:

— Просто мне из-за последних срывов индивидуальную программу увеличили почти вдвое, и свободного времени почти не остается… потому и не высыпаюсь. Как разгребусь, ладно?..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Наставник открыл дверь, и я, торопливо соскочив с подоконника, сбежала от Криса в аудиторию, провожаемая его каким-то задумчивым и еще почему-то довольным взглядом.

Я ничего не понимаю.

Заберите меня кто-нибудь отсюда, а?..

А на само занятие с Кроучем Даниэль не явился…

Зато он выловил меня перед обедом. В прямом смысле — выловил. Утащил в темный угол под лестницей и целовал. Жарко, напористо, голодно, будто месяц не целовал, а не несколько часов.

А я отвечала.

Не сопротивлялась, не выкручивалась. Сдалась сразу и без боя. И выгибалась в обнимающих меня руках, зажатая между холодной стеной и горячим парнем. И жадно хватала все, что он мне давал. Все больше и больше входя во вкус...

А потом над головами зазвучали шаги и голоса, и мы оба замерли, накрытые как тогда, в библиотеке, заклинанием-хамелеоном.

Обжигающее дыхание рот в рот, и бешеный стук сердца в сердце.

Когда шаги стихли, я коротко поцеловала Даниэля, окончательно обнаглев, куснула напоследок нижнюю губу и выскользнула на свет божий, пока еще кто-то не протопал или другие страждущие темных углов не завалились.

Только поднимаясь по лестнице, я вдруг поняла, что за это короткое время мы не обменялись даже парой слов, и было в этом что-то…

Очень будоражащее.

А через пять минут мы уже сидели рядом в столовой, в окружении сотен других людей. И хотя у меня было ощущение, что напряжение между нами можно резать ножом и на хлеб вместо масла намазывать, на самом деле на нас — то есть на меня и Даниэля — никто не обращал внимания. Все лавры перепадали только ему.

Почти.

За время обеда я несколько раз поймала на себе взгляд Криса.

Это начинало раздражать.

Очевидно, его внимание как-то связано со случившимся накануне. Но как? Что ему от меня нужно? Не моими же целительскими навыками он внезапно впечатлился?

А может, он догадался?..

Да нет, бред. С чего бы? Во-первых, со стороны однозначно выглядело, будто спасала я его, а не Даниэля, и осталась потом с ним, а не за Лагранжем побежала… да и… если бы Эриндейл что-то заподозрил, об этом наверняка уже гудела бы вся школа.

Какое счастье, что после обеда у меня индивидуальная программа!

Мистеру Кроучу и комнате для индивидуальных занятий я обрадовалась, как родным. Там внутри, по сравнению с тем, что творилось последние недели снаружи, было все просто и понятно. Даже когда не получалось. И мистер Кроуч поприветствовал меня как обычно, и смотрел, как обычно, и говорил как обычно. Никаких перемен! И от этого на душе становилось хорошо и спокойно.

Настроение было приподнятым.

Сейчас сессия с бабочкой, потом массаж, потом занятие с миссис Кроуч, а потом у нас с Даниэлем будет час до того, как за ним приедет машина…

— Я рад видеть, что у вас сегодня отличное настроение, мисс Хэмптон.

Я вывалилась из мысленного планирования, смутилась и понадеялась что моя физиономия была все же больше довольной, чем по-дурацки мечтательной.

— Вы готовы? Начнем тогда.

Сегодня я была настроена решительно. Сидя в подвале, лишенная магии, я очень много размышляла об этом упражнении с бабочкой, которое казалось для меня все же довольно бессмысленным — чего от меня пытался добиться мистер Кроуч? Как именно я должна приручить бестолковое насекомое?

Но когда мою бабочку от меня изолировали — кажется, поняла.

Мне надо переставать с ней воевать. Переставать ее бояться. Наставник ведь сразу так сказал  “бояться мы все же не будем” и потребовал подобрать иное определение, не “пугающая”.

И ведь верно. Если она меня пугает — я боюсь.

Если она опасна — я просто знаю об этом и веду себя осторожнее.

Конечно, сомнительное озарение, нельзя вот так по щелчку взять и перестать бояться — бояться ошибиться, бояться не удержать. Но ведь, когда я не боюсь, у меня все получается.

Когда магия вернулась ко мне после подвала, я ни капли тогда не испугалась, я была ей бесконечно рада, и я цеплялась как могла за это ощущение. Я люблю свою магию. Мне нравится быть магом. Я не хочу от этого отказываться.

Когда я лечила Криса, я не боялась. Мне было все равно. Просто плевать. И на то, что с ним будет, и на то, что у меня может не получиться.

И все получилось.

И тогда у миссис Кроуч, когда у меня идеально вышло нужное заклинание…

Я тоже не боялась. Я вообще меньше всего в тот момент думала о занятии, голова была слишком занята ночной выходкой Даниэля. А стоило сосредоточиться и вновь переживать о том, что не выйдет...

Я смотрела на порхающую под потолком огненную бабочку, выпущенную мистером Кроучем, и думала, что, пожалуй, знаю, что мне нужно делать.

До этого я пыталась как-то подобраться к этой бабочке, приманить ее, прилагала усилия…

Сейчас я села на мягкую траву, подогнув под себя ноги, закрыла глаза, глубоко вдохнула.

Я не буду обращать внимания на эту бабочку, я не буду о ней думать. Она не плохая и не хорошая, она просто там есть. Она бестолкова, она опасна в своей бестолковости. Но это просто бабочка. Я могу с ней справиться.

Контроль над телом, контроль над разумом, контроль над магией.

Сбой был во втором пункте, а без него третий невозможен. Я не контролирую страх, страх контролирует меня. Но не зря же говорят, что осознание проблемы — это половина ее решения.

Мне очень нравилось смотреть, как колдует Даниэль.

Отчасти, конечно же, просто потому, что высшая магия — это красиво. Но и его уверенность в том, что он делает — это тоже красиво. Нас в Горках настолько старательно “лечат”, что в какой-то момент даже у совершенно здорового мага закрадываются сомнения, а действительно ли все в порядке.

Даниэль не сомневался никогда. Для него магия такая же часть его, как рука или нога, и бунтовать она не может.

И мне нужно научиться мыслить так же.

Поэтому теперь я не буду за ней гоняться, упрашивать, умолять, задабривать, уговаривать подчиниться.

Контроль над телом — я сама, осознанно, вызываю в себе те так тщательно сохраненные ощущения, когда мое тело наполняется магией после трех дней голодовки. Мне тепло в солнечном сплетении, и немного покалывает. Мне кажется, будто внутри меня разгорается маленький солнечный шарик. Не разгорается — горит. Сейчас его никто не отрезал, он со мной.

Контроль над разумом — это не “я верю, что у меня все получится”. Это “я не боюсь”.

Контроль над магией — я вижу цунами. Оно накатывает издалека, неумолимо растет. Волна обрушится на берег и слижет с него все живое. Но я стою на высоченном утесе далеко от берега. Меня не достанет. Поэтому мне не страшно, мне просто красиво.

По позвоночнику пробегает мелкая дрожь, я вдруг чувствую капли пота, скользящие по шее, и едва не вываливаюсь из медитативного транса.

Нет, на волну страшно смотреть даже с утеса. Но это не настоящая волна. Это картинка. Впечатляющая своей реалистичностью картина в тяжелой раме. И реальность на ней не имеет отношения к моей реальности. Она ограничена рамой — она ограничено мной.

Моя собственная сила — это солнечный шарик. Или бабочка, если угодно. Я не могу справиться с мощью мирового океана, но мне и не надо. Мне надо справиться всего лишь с бестолковым насекомым.

Когда я открыла глаза, иллюзорная бабочка сидела у меня на ладони.

— Превосходно, Элалия. Просто превосходно. Сегодня вы совершили невероятный рывок, я очень вами горжусь.

Я почувствовала, как мои щеки запылали — мистер Кроуч в принципе не был скуп на похвалы, но сегодня они звучали как-то совершенно особенно.

Я открыла рот, чтобы поделиться своими находками, но наставник меня прервал:

— Нет, не стоит. Будет лучше, если вы оставите ваши выводы только для вас. Как я уже говорил, эта методика отличается от других. И мне лучше не знать, какими путями каждый из практикующий приходит к пониманию, потому что я могу случайно дать эту наводку другому и она собьет его с пути. Передайте миссис Кроуч, что было бы хорошо, если бы вы сегодня с ней продолжили работу со стихией воды, я думаю, это поможет закрепить успех. И поторопитесь, вы опаздываете на массаж.

Я изумленно хлопнула ресницами — мы же только начали?..

— Прошло больше часа, мисс Хэмптон, — мистер Кроуч позволил себе скупую улыбку. — Бегите.

И я побежала. 

День, и без того начавшийся не ахти как, становился все паршивее с приближением времени отъезда.

Я не знаю, что Эриндейл задумал насчет Лали, но еще немного и мне будет плевать на все, я просто размажу его по стенке. Если он хоть пальцем к ней притронется.

Я видел все — и долгие взгляды, и задумчивую ухмылку, а уж когда он подошел к ней в коридоре, нависая над хрупкой фигуркой на подоконнике…

О чем они говорили, я не слышал, но мне и не нужно было. Достаточно того, что он лезет к моей девушке, а она может только смотреть на него огромными растерянными глазами.

Бессилие приводило меня в бешенство. И оно кипело и бурлило в крови. Избавиться от него не помогла ни тренировка, ни избиение манекена.

Чуть помог темный угол под лестницей.

Краткие минуты облегчения, когда Лали была у меня в руках — теплая, нежная, отзывчивая…

Моя.

Но потом пришел обед, и Эриндейл с его взглядами, и бешенство вернулось.

Я не хочу уезжать. Я не хочу оставлять ее тут одну с призраками и идиотами.

Не хочу.

И впервые не хочу не из-за того, что меня ждет дома, а из-за того, что остается здесь.

Хорошо все же, что мне не нужно больше по крайней мере посещать занятия — это было бы пыткой. А процедуры все индивидуальные, некоторые даже весьма и ничего так…

С этой мыслью я толкнул дверь массажного кабинета, вошел и…

Остолбенел.

Лали, судя по всему только что вставшая с массажного стола, едва слышно ойкнула и обхватила себя за плечи, прикрывая грудь.

И тоже застыла — черные глазищи, приоткрытые губы, взлохмаченные волосы через плечо, ключицы вразлет, руки крест-накрест скрывающие и нет, нежная кожа живота с выемкой пупка…

Я пялился, понимал, что пялюсь — и совершенно неприлично! — и не мог заставить себя оторвать взгляд.

А она… молчала.

— Мистер Лагранж, что вы себе позволяете?! — ввинтился в мозг оскорбленный вопль массажистки, оторвавшейся от бумаг на столе. — Немедленно вон!

Машинальный шаг назад. Машинально закрытая дверь. И отпечатавшийся на сетчатке образ.

Когда через пару минут эта дверь распахнулась, то явила мне Лали — раздосадованную, смущенную и пылающую праведным гневом.

— Ты ничего не видел! — прошипела она мне в нос, приподнимаясь на цыпочки.

— Чего я не видел? — настроение резко скакнуло вверх, губы сами собой растянулись в улыбке.

— Там… ай, забудь! — девчонка тряхнула головой, поджала губы и попыталась проскочить мимо меня.

— Ни-ког-да, — честно пообещал я ей на ухо, слегка придержав ее за талию.

Лали вспыхнула, выкрутилась, испепелила меня надменным взглядом и зашагала прочь, гордо печатая шаг. Я полюбовался несколько мгновений оскорбленно подпрыгивающими локонами и соблазнительно колыхающейся плиссированной юбкой, и снова шагнул в массажный кабинет.

Когда после процедур я поднялся на северную башню, Лали уже была там. Она сидела на полу под окном, уткнувшись в лежащую на коленях книгу. Мое появление было встречено колюче-настороженным взглядом, и инстинкт самосохранения подсказывал, что если я прямо сейчас полезу к ней с поцелуями, то в лучшем случае получу книгой по башке. В худшем — не по башке.

Я приблизился, сел рядом, а потом и лег, удобненько устроив голову на коленях у Невидимки. Знаниям пришлось потесниться. Лали сердито посопела еще несколько секунд, старательно делая вид, что не обращает на меня ни малейшего внимания, и вообще ей плевать. Но потом все же закрыла учебник и отложила в сторону. Тонкие пальцы, осторожно коснулись моего лба, убирая с него упавшие пряди челки и зарылись в волосы, вызвав мимолетную приятную дрожь по позвоночнику.

Я прикрыл глаза, чтобы не смущать девочку взглядом, и постепенно она расслабилась, убедившись, что тему массажного кабинета я поднимать не планирую. Пальцы осмелели. Они перебирали, ерошили волосы, зарывались, слегка царапая ногтями кожу головы и проводили от корней до кончиков, вытягивая до приятного покалывания.

— Как твой день? — подал я голос, с трудом выдергивая себя из полудремы — закрытые глаза, теплый живот под щекой и медитативные движения действовали не хуже снотворного.

— Хорошо, — отозвалась Лали. А потом, слегка поколебавшись, будто не была уверена, что хочет этим делиться, добавила: — У меня по контролю большой прогресс, мистер Кроуч сказал, что превосходная динамика.

— Ого! — искренне восхитился я. — Поздравляю, отличные новости!

— А у тебя? — торопливо поинтересовалась моя девочка, отчетливо засмущавшись.

Я слегка пошевелил головой, чтобы ей было удобнее.

— Ничего особенного. Нет, вру. Кое-что было о-о-очень особенное!

“Лагранж!” и возмущенный тычок в ребра были на этот раз абсолютно заслуженными, признаю. Но как тут удержаться?

Пока я кривил губы, пытаясь не ухмыляться совсем уж откровенно, Лали вдруг тихонько сказала:

— Ты видел, да?.. Мне кажется, Крис что-то задумал…

Что-то! Знаю я, что он задумал! Примерно то же, что и я! Но я-то молодец, а он подонок и хрен ему.

Самым обидным было то, что если бы не я, Лали так и оставалась бы для него Невидимкой. Это ж надо было — собственными руками!

А если учесть, что Эриндейл, судя по Мирей, из тех типажей, которые при отказе еще больше зацикливаются…

Настроение опять стремительно скатывалось к отметке “отвратительное”.

— Лали, пообещай, что если он тебя обидит, когда меня не будет рядом, — ты мне скажешь.

Девочка-невидимка молчала, не торопясь раскидываться обещаниями, которые ей не очень-то хотелось выполнять. Это напрягало еще больше. Если бы она была уверена, что Эриндейл ничего ей не сделает, она бы дала это обещание с мгновенной легкостью. А если сама Лали, которая знает его пару лет минимум в этом не уверена, то…

Я рывком сел, скидывая тонкую руку с головы, повернулся.

— Пообещай.

Лали отмерла, досадливо скривила губы, наконец-то вспомнила, что стоило бы опровергнуть мои худшие предположения:

— Да ничего он мне не сделает! Глупости.

— Лали.

— Я сама разберусь! — ежик спрятал недоверчивый нос и беззащитное пузико и растопорщил иголки.

— Тебе приятно смотреть, как Мирей на меня вешается и не иметь возможности что-либо предпринять?

Лали открыла рот. Закрыла. Снова открыла. И снова закрыла. Поджала губы.

Да-да, очень злой Даниэль. Ткнул пальцем через иголки прямо в пузико, а что поделать! Честность не позволяет заявить, что ей совершенно плевать, кто там на меня вешается, а гордость — обратное. Прости, девочка, но этот вопрос слишком серьезен, чтобы я в нем уступил твоим заповедям Невидимки.

— Если вдруг его совсем занесет… чего не будет! — отрезала она. — Я тебе скажу.

Ах ты умница моя ревнивая!

— Иди сюда, — я распахнул объятия, и Лали со скорбным вздохом переползла ко мне на колени и обняла, уткнувшись носом в шею.

— Жаль, конечно, что ты уезжаешь, — едва слышно пробормотала она моему воротнику. — Нам в эти выходные обещали поход в горы. Там красиво…

Я тоже буду по тебе скучать, девочка.

Наверное, этому подоконнику суждено отныне стать традиционным местом моего вечернего воскресного пребывания. Здесь я сидела две недели назад, дожидаясь (но старательно убеждая себя, что нет) возвращения Даниэля первый раз, после спасения. Ну и поскольку я тогда опытным путем убедилась, что место крайне практичное, смысла подыскивать другое я не видела.

Сегодня я не пыталась заработать косоглазие, одновременно глядя и на двор, и в книгу. Для прикрытия какой-то учебник на коленях лежал, но смотрела я во двор, привалившись виском к холодному стеклу.

Стоило признаться самой себе, что Лагранж мне нравится — действительно нравится — как тщательно выстроенные бастионы и запреты самой себе посыпались, будто выстроены они были из песка. И мне даже не хотелось убеждать себя, что я не соскучилась и не жду.

Не то чтобы эти выходные были совсем уж такими тоскливыми, как раз наоборот — весьма насыщенными.

Утро субботы я проторчала в библиотеке, пытаясь отыскать хоть что-то относительно детальное по истории замка. Увы, не то чтобы добилась внушительных успехов, зато медитируя над детальным планом, додумалась до одной интересной мысли — и ей сразу же очень захотелось поделиться с Даниэлем.

Разговор с матерью даже как-то почти не зацепил в этот раз, я слишком была погружена в свои мысли, и только положив трубку краем сознания отметила, что тема моего возвращения на каникулы не поднималась.

А потом мы отправились в поход.

Выйти за пределы замка — это каждый раз событие невероятной величины, пусть даже “под конвоем” и в браслетах.

А еще тут правда было красиво. И постоянно я ловила себя на мысли — жаль, что Даниэль этого не видит. Жаль, что его тут нет.

Зато был Крис.

При воспоминании о Эриндейле, я даже плечами невольно передернула. Парень так и норовил оказаться поближе, заставляя меня практически жаться к наставникам, несколько раз пытался завязать разговор. Но так и не выдал ни прямо, ни намеком, какого беса ему все-таки от меня нужно. Задать вопрос в лоб в присутствии всех я не рискнула. Может быть и зря, потому что повышенный крисовский интерес к моей персоне, кажется, начали замечать и другие. По крайней мере, Мирей вчера смотрела на меня очень задумчиво.

Невидимость таяла, как снег в солнечный апрельский день.

Контролировать чужое внимание, отводить его, становилось все сложнее, было ощущение, что я пытаюсь дергать одновременно за огромное количество ниточек, сбиваюсь, путаюсь и они начинают валиться из рук.

Половина меня от этого пребывала в парализующем ужасе. Она требовала запереться в комнате и впасть в летаргию на месяцок-другой, чтобы про меня все опять забыли. Другой половине было глубоко плевать.

Хотя само наличие этой второй половины удивляло меня до глубины души.

Откуда она только вообще взялась?

И мало того, что взялась, но еще и победила в ожесточенных метаниях, касающихся фундаментального вопроса: встречать или обойдется.

И теперь я сидела на подоконнике.

Когда ворота мигнули символами и дернулись, открываясь, сердце тоже дернулось, сбиваясь с ритма, а потом принялось разгоняться, не реагируя на мои “тпру, э, куда!”.

Я жадно наблюдала за тем, как черная машина плавно останавливается перед замком, как распахивается дверь, как выныривает из недр автомобиля светлая макушка.

Даниэль поднял голову.

Мне плохо было видно его лицо, а ему наверняка еще хуже — мое, но все равно, внутри что-то дернулось, как будто мы встретились взглядами.

А потом он скрылся в дверях, и я прикрыла глаза — теперь смотреть не на что — и принялась медленно вдыхать и выдыхать, пытаясь унять расшалившиеся нервы. Есть в этом что-то неправильное. Не должен он на меня так действовать! Я не разрешала!

Слишком увлекшись дыхательной гимнастикой, я каким-то образом пропустила момент, когда Лагранж подошел и плюхнулся на подоконник.

Вздрогнув, я распахнула глаза — и все усилия унять сердцебиение насмарку.

— Привет, седая девочка, — Даниэль дернул в улыбке углом губ.

И я напряглась. Что-то было не так.

Тени под глазами, мелкие бисеринки пота на лбу…

Я рывком выпрямилась, протянула руку и обвила пальцами загорелое запястье.

Холодная кожа, замедленный пульс…

Я знала, что обнаружу, если запущу сейчас магическую диагностику.

По крайней мере, он еще стоит на ногах.

— Идем, — я подскочила.

— Куда?

— Ко мне.

— Извини, дорогая, но я сегодня не в форме…

Лагранж сел, упершись локтями в колени. Если он надеялся, что я сейчас обижусь на очередной подкол, ткну его и поверю, что все отлично, то он дурак ей богу.

— Все нормально, Лали. Сегодня я умирать не собираюсь. Обойдемся без твоих реанимационных талантов. Да и потом еще даже отбоя не было…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Отлично, — холодно произнесла я. — Что помирать не собираешься. Значит, дойдешь своими ножками, а то я не уверена, что смогу на бис повторить прошлый подвиг, ты тяжелый, Лагранж, ты в курсе? Я иду вперед, ты за мной через две минуты. Если будут люди возле комнаты, когда открою, скажешь: “Невидимка, я за лабораторкой”. Если через десять минут после того, как я зашла в комнату, я тебя не увижу, то я иду в медотсек и к ректору.

В усталых глазах мелькнуло веселье.

— Сколько в тебе скрытых талантов, седая девочка, вот и генеральский отыскался!

Я смотрела на него хмуро и укоризненно. Ну не до шуток же…

— Иди, — Даниэль вздохнул и снова откинулся назад, опираясь спиной о стекло.

— Десять минут, — строго напомнила я и повернулась к нему спиной.

Я старалась не бежать слишком, но каблуки стучали по каменным полам звонко и зло.

И с чего я решила, что раз два выходных подряд он возвращался в нормальном состоянии, то о том инциденте, который нас свел, можно забыть? Да и, может, не два. Меня же не было в прошлое воскресенье! Я понятия не имею в каком состоянии он вернулся!

— Эй, Невидимка!

Я заскрипела зубами. Ну не сейчас! Но все же повернулась к окликнувшей меня Мирей. Алисон так и не выпустили, без лучшей подружки красавица заметно скучала, так что миссия развлекать Мирей неравномерно распределилась среди всех нас. Меня она особо не трогала, но вот именно сейчас!..

— Посиди со мной, — она сделала приглашающий жест в сторону подоконника.

— Я не могу, Мирей, прости, — взмолилась я и прибегла к проверенному способу: — Я с индивидуальной программой не справляюсь совсем, ничего не успеваю… — и тут меня осенило, ай была не была: — Еще и Лагранж, как вернется, должен за своей частью прийти, а у меня дай бог если половина сделана с этим походом… обычно же на выходных догоняю…

Сапфировые глаза сощурились то ли недоверчиво, то ли недовольно. Тяжелая артиллерия на выход:

— Мне вчера мама сказала, что может быть меня на каникулы заберут… — голос дрогнул. — Мне нельзя сейчас провалиться, никак нельзя…

Взгляд Мирей слегка потеплел, но губы она поджала:

— Так и знала, что с тебя взять нечего. Иди, что уж. В другой раз поболтаем.

Оказавшись в тишине родной комнаты я успокоилась разве что самую малость. Минуты тянулись бесконечно, попыталась считать, но сбилась со счета и даже не смогла бы сказать, прошли выделенные десять или каких-то две.

Стук в дверь.

— Невидимка! Ты там? Я за лабораторкой!

Распахиваю дверь, делаю круглые испуганные глаза, потому что Мирей никуда не ушла с подоконника и с интересом глазеет на нас.

— Лагранж, прости! Прости, пожалуйста, я не успела! Но мне там не очень много осталось, если ты чуть-чуть подождешь…

— Подожду, — выдыхает Даниэль как будто бы недовольно и, не дожидаясь приглашения, протискивается мимо меня в мою комнату.

Я ловлю взгляд Мирей, растерянно пожимаю плечами и, наконец-то, закрываю дверь, отрезая нас от внешнего мира.

— Ну и спектакль… — протянул Даниэль, скидывая сумку и ботинки и бессовестно растягиваясь на моей кровати.

Даже глаза закрыл. Ты еще захрапи мне тут! Я тебя для этого сюда что ли тащила? Поспать?!

Один глаз открылся и смерил меня с ног до головы. А потом Лагранж тяжело вздохнул, сел, одним движением стянул с себя свитер и принялся расстегивать рубашку.

— На, проверяй, — широким жестом предложил он, распахивая полы.

— Я бы и через запястье проверила, — пробормотала я, присаживаясь рядом и пряча глаза.

— Так вернее же. Давай, давай, ежик, ты меня сюда привела лечить или глазеть? Вообще второй вариант мне нравится больше! Но тут потребуется честный обмен…

Треп-ло.

Я вздохнула, второй раз за вечер удержав неблагородный порыв, только чтобы не доставлять ему удовольствия (не заслужил!), и положила ладони на грудь.

Диагностика все подтвердила.

Истощение. Крайнее. И да, не смертельное как в прошлый раз, хоть и близкое к нему. При смертельном организм отдал столько, что у него уже просто нет сил даже на то, чтобы набрать обратно. Сейчас сила прибывала. Тоненько и неравномерно — но прибывала. Никакое вмешательство не требуется...

Не сдержав облегченного выдоха, я сама не поняла, как так получилось, что руки скользнули по груди вверх, обняли шею и прижали меня к этому бессовестному типу.

Он все равно еще был непривычно холодный и дышал как будто бы с трудом.

— Я испугалась.

— Я знаю, — Даниэль обнял меня в ответ, потерся скулой о щеку. — Но все нормально, я больше не собираюсь умирать, Лали, честно.

— Но… — я отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, — ...что это вообще такое? Почему ты возвращаешься из дома в таком состоянии?

Лагранж опустил ресницы, пряча взгляд, и мотнул головой.

— Я, конечно, не умираю, но мне нехорошо. Я все же прилягу?

Стушевавшись, я позволила ему не только улечься, но и притянуть себя к нему под бок. На широком плече лежать было удобно, вот только лица совершенно не видно. А рубашку он застегнуть не потрудился, так что видно другое. И кончики пальцев прямо чесались погладить гладкую загорелую кожу.

Я даже почти потянулась это сделать, но поняла, что ответа на свой вопрос так и не получила, и тут же вскинулась:

— Даниэль! В чем дело? Что с тобой такое? Это же... не нормально. То что с тобой происходит — не нормально! — я сердилась и не могла этого скрыть, и от этого сердилась еще сильней.

Да, ему плохо... Но мне нужен ответ! Я имею право знать, разве нет?..

Нет?..

— Ненормально — здоровых девочек в исправительных учреждениях запирать, — пробормотал Лагранж себе под нос, не открывая глаз.

— При чем тут это вообще?

— При том, что может быть я не так здоров, как ты привыкла считать.

Я приподнялась на локте, недоверчиво вскинув брови.

— Это ты сейчас пытаешься мне сообщить, что у тебя проблемы с магией?

— Вроде того, — уклончиво отозвался Даниэль, поднял руку и провел кончиками пальцев от моего виска к уху и подцепил прядь волос.

— Ты меня за дуру держишь? — ровно осведомилась я.

— С чего бы это? — удивился он.

— Вот и я озадачиваюсь — с чего бы! Лагранж, я три года живу среди проблемных магов, не говоря уже о моих собственных срывах, я знаю о сложностях с магией если и не все, что все равно достаточно для того, чтобы знать, что ты мне сейчас врешь. Нет у тебя никаких магических патологий.

— Не вру, а увиливаю от ответа! — возмутился Даниэль с таким праведным выражением лица, будто это кардинально меняло дело. — А проблемы бывают разные.

Мне было горько. И обидно. И как-то… несправедливо, что ли. Ра-зо-ча-ро-ва-тель-но. Вот. Мне казалось, у нас — между нами — что-то особенное. Не любовь до гроба, упаси боже, но…

Я ему доверяла. А он мне — нет. И ничего особенного, получается, нет. Просто ему скучно в четырех стенах, и для развлечения он выбрал меня. Я даже уверена, что вполне беззлобно, без расчета обидеть. Просто близко к себе не подпустит. А я… уже подпустила. Но роль надоевшей игрушки примерять совершенно не хочется.

Разочарование в моем взгляде, наверное, было донельзя отчетливым. Даниэль выпустил накрученный на палец локон и сел.

Сердце от близости снова трепыхнулось, но как-то вяленько. Отлично, может и получится тогда выдрать Лагранжа оттуда без значительных кровопотерь.

— Лали…

— Что? — мой голос звучал устало.

Я правда устала, слишком много всего происходит вокруг, мне нужна пауза, передышка, немножко спокойствия. Капельку…

— Не смотри на меня так, — попросил Даниэль севшим голосом.

— Как?

— Так. Это невыносимо. Будто котенка за шкирку под ливень выбросил. Я… — он закашлялся, потер рукой горло, — ...я не могу сказать, это не моя тайна. И у меня сейчас правда в какой-то степени проблемы с магией. Просто… они как бы скорее следствие, чем причина.

Я окончательно запуталась, как в его словах, так и в собственных эмоциях. Какая причина? Какое следствие? То ли он все же пытается мне что-то объяснить, но получается как-то так себе, то ли просто пудрит мозги. Но однозначно чувствует, что рыбка вот-вот сорвется с крючка, и пытается удержать. Только непонятно, зачем: чтобы в аквариум посадить и жить душа в душу, или чтобы сожрать и косточки выплюнуть…

— Лали, — он повторял мое имя, будто это было что-то очень важное. — Я однажды тебе все расскажу, я обещаю. Когда все закончится.

— И когда оно закончится? — недоверчиво уточнила я, опасаясь верить в тот вариант, который без косточек. Все же обещаниями Лагранж до сих пор просто так не раскидывался…

— Я не знаю.

Даниэль прикрыл глаза и потер виски. Выглядел он все же преотвратно, и сердце снова кольнуло острой жалостью.

— Очень плохо? — сорвалось у меня с языка прежде, чем я спохватилась, что вообще-то обижена и объяснений толком не получила.

— Терпимо, — Лагранж поморщился. — Поможешь?

— Не-е-е, — я замотала головой. — Тот рунный комплекс я добровольно повторю только под угрозой чьей-нибудь смерти. Я там такого наворотила…

— Не рунами. Сама.

— Я не…

— Эриндейла лечила, — с беззлобной улыбкой поддел Даниэль, и не дав мне возмутиться, продолжил: — Давай, ежик, поделись силой, не будь жадиной.

— Эриндейла лечить было не жалко, — пробормотала я себе под нос. — А если я тебя ненароком того… будет обидненько как-то.

— Ах ты ж моя радость! — умилился Лагранж, обвивая руками мою талию. — Но отмазка не катит. Давай.

— Может не надо? — жалобно прохрыкала я, пытаясь вывернуться. Все пафосные рассуждения о том, что бояться я больше не буду, помахали ручкой и отошли в сторонку, приглашая на законное место привычные комплексы. Одно дело геройствовать в специально оборудованном помещении и под контролем специалиста. Другое — над живым человеком экспериментировать.

— У тебя получится. И потом — я же в сознании, я проконтролирую, если что.

Если бы он произнес только первую фразу, я бы уперлась на смерть. Вера в мои силы — это, конечно, очень мило. Но слепая вера — это глупо.

— Правда проконтролируешь?

— Правда.

Я еще раз на всякий случай одарила его недоверчивым взглядом. Нет, суицидальные наклонности у Лагранжа это, конечно, не новость, будем честны. Но вот так вот подставляться…

Пока я металась, Даниэль взял мои ладони и положил к себе на грудь, крепко прижимая поверх прохладными пальцами. Самое простое заклинание добровольной передачи из двух частей. И свою он уже произносил — рисунок вен под кожей засветился мягким розоватым светом.

— Давай, Лали.

Нужные слова сами собой сорвались с губ, подвешивая нужные подпорки, проводя канал между двумя реками. Сила хлынула по нему ручейком, хотелось бы сказать — полноводной рекой, но чего не дано, того не дано! Впрочем и ручеек был вполне бодрым. Я даже засмотрелась на него…

— Все, хватит. Закрывай.

От звуков голоса, вмешавшихся в медитативное созерцание, я дернулась — ручей вильнул, сшибая одну подпорку, паника подступила к горлу, а вместе с ней — гремучий горный поток, готовый разнести вообще все — если бы не хрупкая стеклянная стена, возникшая между ним и внешним миром.

Проконтролировал.

— Спокойно. Ничего страшного не случилось. Не разрывай — закрывай.

Я зажмурилась, стиснув челюсти. Стараясь не торопиться и не думать о том, как близкий срыв продавливает чужую какую-то хлипкую на вид защиту, произвела необходимые манипуляции. Пережала ручеек, осторожно убрала канал, запечатала…

И поняла, что щита уже нет, а поток отступил.

— Спасибо, Лали, ты умница.

Я не была в этом так уверена.

— Я ошиблась.

— Все ошибаются.

— Даже ты? — поддразнила я.

— А чем я лучше других? — неожиданно улыбнулся Даниэль.

Много чем…

Подушечки пальцев скользнули по виску, по щеке, подцепили подбородок — ненавязчиво, как бы невзначай.

Я закрыла глаза, заранее признавая поражение в несостоявшемся на этот раз бою, и через секунду ощутила на губах чужое дыхание.

— Может, я у тебя останусь? Как тогда?..

— Чего?! — Я мгновенно вывалилась из томной дури и возмущенно уставилась в наглые серые глаза. — Даже не думай!

— Чего это? — Лагранж с хрустом потянулся. — Да ты не волнуйся, я в таком состоянии абсолютно сексуально безопасен!

— Ага, до утра… — пробормотала я себе под нос, заливаясь краской от “как тогда”.

“Это утро, детка…”.

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и окончательно встрепенулась.

— Так, все! Раз тебе полегчало, давай проваливай. Там Мирей наверняка под дверью с секундомером сидит!

— Отдашь меня на съедение этой людоедке?!..

— Шел четвертый год в Горках, мы выживали как могли…

Шутки шутками, но когда я таки выставила Лагранжа из своей комнаты, Мирей действительно все еще сидела на подоконнике. Может быть, конечно, это просто совпадение. А может быть и нет.

Закрывая за Даниэлем дверь, я все равно улыбалась. Но лежа в кровати, в темноте, поняла, что неприятный осадок все же остался. Что там за тайны такие, которые не его?..

— Что это вы с Дани вчера так долго делали у тебя в комнате?

Я вздрогнула, когда на подходе к столовой Мирей подхватила меня под руку и потащила дальше так, будто мы закадычные подружки.

Плохо. Плохо. Ужасно. Отвратительно. Я буквально физически ощущала как взгляды, которые должны скользить по мне как по предмету мебели, цепляются, оседают, следят…

— Лабораторную…

— Столько времени?

— Если бы он не пытался мне помогать, вышло бы быстрее, — пробормотала я себе под нос.

Мирей резко остановилась, я дернулась, как собачка на поводке.

— Что-то с тобой не так, Невидимка, — глубокомысленно произнесла она, не выпуская меня из рук. — Ты стала какая-то другая.

— В каком плане — другая? — вполне искренне изумилась я. Ничего же не изменилось, почему их всех переклинило?

Первая красавица продолжала пялиться на меня, как на задание по магической математике — что это за фигня и зачем оно мне надо?

— Наглее, что ли… Любопытненько… — задумчиво протянула она, и не дав мне даже рта открыть, тут же улыбнулась фирменной ослепительной улыбкой и прощебетала: — Сядешь сегодня со мной. Без Лисси так ску-у-учно…

И хорошо, что не дала, по зрелому размышлению, сказать ей мне было нечего.

Наглее?.. Я?..

Так это ж с кем поведешься…

Мирей продолжала трещать без умолку, пересказывая мне какие-то столичные сплетни и выговаривая за то, что я совершенно отстала от жизни. В конце концов, то, что мы живем в закрытом учреждении это не оправдание!

Я послушно опустилась на место Алисон, не поднимая головы, чтобы не встретиться случайно взглядом с Лагранжем, уже сидевшим за столом. Плюсы в рокировке были — так мне не было видно Эриндейла, а ему — меня, значит, можно было немного выдохнуть. Минусы…

Мой собственный пустующий стул рядом с Даниэлем смотрелся донельзя странно. Дико.

Как будто девочки-невидимки не стало.

Одно радовало — пересаживать меня за парту Алисон на занятиях Мирей не стала, оставив мне мой угол в заднем ряду.

Я начинала порядком уставать нервничать от всего, а потому, когда перед моим носом в очередной раз материализовалась записка, даже не вздрогнула. И прожигать Лагранжа взглядом тоже не стала, вместо этого решительно нацарапала: “После ужина встретимся в парке у калитки со львами”, и позволила листку стыдливо просочиться туда, откуда явился.

Ужин я заглотала, не замечая вкуса, запаха и размера кусков, торопясь удрать, наконец от всеобщего назойливого внимания, а ожидая Лагранжа у нужной калитки, едва ли не приплясывала на месте — так хотелось поделиться уже своей гениальной идеей. Однако, когда вдалеке послышались шаги, все равно нырнула за широкий и безопасный ствол дерева.

Не напрасно.

Шаги прошли мимо.

Ну где его носит?!

Я осторожно высунула нос из-за дерева. А в следующее мгновение рот мне запечатала жесткая ладонь, глуша вскрик, талию обхватила железная ручища, вдавливая в твердое тело за спиной, и зловещий голос прошипел на ухо:

— Попала-а-ась.

Убью гада!

Каблук туфли прицельно опустился на чужую ногу.

Лагранж ойкнул, но не выпустил, только ловко провернул в объятиях, чтобы оказаться лицом к лицу.

Еще мгновение — и он уже жадно целует меня, вдавливая в шершавый, неудобный древесный ствол. А я радуюсь этому неудобству — потому что мне не хочется терять голову, не хочется снова позволять Даниэлю утянуть меня из реальности.

У нас дело есть. И его молчание все еще царапает. И…

И…

О…

О-о…

— Вообще, именно так я планировал с тобой встретиться после выходных, давай сделаем вид, что вчера не было, и я только-только вернулся?

Я насупилась. Парень сообразил, что про вчера он упомянул зря, и извинительно потерся носом о мой нос.

— А еще я тебе подарок привез…

“Какой?” — чуть не ляпнула я, купившись на заманчиво подвешенное в воздух окончание фразы, рассердилась на себя, ну и на его бессовестность за компанию, и вывернулась из прижимающих меня к дереву рук.

— Не нужно было, — пробурчала я, демонстративно одергивая помятую одежду. — И вообще — не надо, не привози мне больше ничего.

— Почему? — Даниэль удивленно приподнял брови, и я как-то машинально отметила, что его одежда тоже не совсем в порядке… это что, я что ли сделала?!

— Я стесняюсь!

— Завязывай с этим непродуктивным занятием, — фыркнул Лагранж.

— И мне неудобно, что мне нечего дать тебе в ответ!

— Ну почему же?..

Задумчивый взгляд медленно и смакующе прошелся от макушки до носочков туфель, не забыв демонстративно задержаться повыше талии.

— Лагранж!!!

— Пошлячка, — вздохнул Даниэль. — Я вообще-то хотел сказать, что рукоделие в Горках не запрещено… но раз уж ты об этом подумала, то не пойму, зачем мы здесь? Есть места, где было бы гораздо удобнее…

— Затем, что об этом — я не думала! А мы здесь из-за призрака! Я думаю, что мы можем попробовать узнать, кто она такая.

— Каким образом?

Я повернулась, отвела ветви куста, закрывающие обзор, и кивнула в освободившийся просвет.

— Это же…

— Склеп, — торжествующе подтвердила я.

— А ты знаешь толк в романтике, детка… — пробормотал Лагранж себе под нос. — Серьезно, Лали, зачем?

— Помнишь ты говорил поискать что-то по истории замка? Ну вот историю я нашла только краткую и в краткой ничего про смерть девушки нет, но! Там еще подробный план Горок был, а на плане — склеп. И я подумала… там в учебнике было написано, помнишь? Что действия призрака привязаны к месту гибели или захоронения. Скорее всего, она тут и погибла, упала с крыши, поэтому нас забросило на крышу, она пыталась объяснить, но что если она не только погибла тут, но была и похоронена тут? Я не знаю, почему она появилась только сейчас, но я много об этом думала, и у меня ощущение, что она умерла очень давно… еще до Горок. А до Горок замок долгое время принадлежал одной семье, и всех членов этой семьи хоронили прямо здесь…

— И как мы будем там ее искать? — Даниэль почему-то энтузиазмом не горел, он разглядывал склеп — небольшой каменный домик, побитые временем статуи ангелов, скрестившие косы над входом — с подозрением.

— Может там портреты есть… или просто по датам рождения и смерти. Наверняка там захоронено не так уж много девушек… просто проверим! Если она не была членом семьи, ее там и нет, но за неимением других вариантов… — и, не удержавшись, я поддела: — Тебе что, страшно? Ну… я могу тебя за ручку подержать!

Лагранж повернул голову и только вздернул бровь, не снисходя до глупых оправданий.

Я  же, окончательно обнаглев (зря что ли мне Мирей диагноз поставила?!) ухватила его за запястье и потащила вперед.

Впрочем, оказавшись внутри, я против воли почувствовала, что мой собственный энтузиазм слегка притупился. Темнота, затхлый воздух и общее мрачное ощущение заглядывающей через плечо смерти...

Тяжелая дверь из железного дерева закрылась за нашими спинами со скрипом — сюда давно никто на заглядывал. Замки и запирающие чары очень этому способствовали.

Какая удача, что у меня с собой оказалась универсальная отмычка: вскрывает замки магические и механические, блокирует сигнальные контуры и грамотно восстанавливает нарушенные периметры… Чудесная, замечательная отмычка в шикарной мускулистой упаковке...

— Ну же, не трусь, седая девочка! Если на нас нападет черная рука или гроб на колесиках — я смогу тебя защитить! — хмыкнул Лагранж, безошибочно уловив перемену в моем настроении.

...упаковке, у которой по сути один-единственный недостаток: паршивый характер!

Я сурово стукнула по лапе, притянувшей меня ко всему этому, мускулистому и шикарному — и мою талию отпустили. Только для того, чтобы сгрести за руку, припоминая мне мое же обещание.

Тусклый светляк взлетел над нашими головами, озарив призрачным неровным светом траурно-помпезное убранство наружного входа, скорбные статуи, подпирающие сводчатый потолок и лестницу вниз, в подземелье — где и начинался сам склеп.

В нервном, мигающем свете и без того давящая обстановка казалась пугающей…

Я осуждающе поджала губы. Лагранж смутился и заменил подыхающего инвалида осветительного труда на нормальный светляк, без устрашающих эффектов.

— Давай, хоть зеленый цвет оставим!

Не закатывай глаза, Элалия. Ты же знаешь, что он этого и добивается!

Я облизнула губы, поудобнее перехватила мужскую ладонь, надеясь, что мои пальцы ощущаются не слишком ледяными и мокрыми, и шагнула следом за Лагранжем во тьму ведущей вниз лестницы.

Спускаться приходилось осторожно. Ступеньки, вроде и каменные, но покрытые толстым слоем пыли, они казались какими-то ненадежными. У меня в волосах запуталось, кажется, полкило паутины, а светляк снова замигал…

— Это не я, — тут же произнес Даниэль, прибавляя яркости, и я ощутила мелкий неприятный озноб по позвоночнику. Идея, замечательно выглядевшая снаружи, внутри превратилась в какую-то глупость и вообще зачем мне все это нужно?

Я не то, чтобы боялась кладбищ и склепов. Здесь нечего было бояться, беспокойные мертвецы остались в прошлом, как и…

Привидения.

— Здесь что-то не так, — медленно произнес Лагранж, и слова сорвались с его рта облачком пара. Здесь, конечно, было холоднее, чем снаружи, где вовсю буйствовал май, но не настолько же…

— Значит, надо поторопиться, — решительно объявила я и повернулась к первым гробам спрятанным в нишах в стене — тяжелым, каменным, украшенным завитушками и скульптурами.

Буквы на табличках читались так себе — в самом начале — самые старые захоронения, склеп удлинняли по мере необходимости…

— Тут мужчина, и тут… а тут женщина, но пятьдесят лет… ой!

Голова гипсового ангелочка, нависшего над нишей отвалилась и бахнулась на пол перед самым моим носом, брызнув осколками и белой пылью.

Лагранж выругался, дернул меня на себя, прижимая вплотную.

— Держись рядом.

Против этого я не возражала, это меня наоборот даже очень устраивало, и Даниэль сам стал вглядываться в темные пыльные таблички, пока я мелко семенила за ним хвостиком.

В подземелье стало совсем холодно. У меня застучали зубы, и я стиснула челюсти, чтобы это не выдать. Первобытный ужас мешался с четким ощущением, что мы на правильном пути…

Вдруг раздался громкий треск.

Одна из подпирающих потолок статуй покрылась сеткой трещин, и Даниэль успел задвинуть меня полностью к себе за спину и раскрыть щит буквально за секунду до того, как она оглушительно лопнула.

А следом воцарилась тишина, нарушаемая только нашим громким дыханием.

— Все, хватит, — рявкнул Лагранж. — Уходим отсюда.

— Нет, стой, — я отчаянно вцепилась в его локоть. — Ты не понимаешь? Это же все неспроста! Мы на верном пути! Нельзя сейчас останавливаться.

Мне было страшно. Очень страшно. Но не настолько страшно, чтобы отступить. Не теперь, когда было очевидно, что разгадка — или ключ к ней — где-то совсем рядом. И если мы сейчас повернем…

Даниэль раздраженно дернул углом рта.

Он ведь не уйдет? Не оставит меня здесь одну?

Просто… это же важно. Он сам говорил, что это важно…

— Пусти, — сказал он, высвобождая локоть.

В груди остро кольнуло, будто туда вонзили длинную тонкую иглу. Я с усилием разжала пальцы, чувствуя как к горлу подступает ком.

А Лагранж тряхнул освобожденной рукой…

...и принялся колдовать.

Я застыла на вдохе, боясь пошевелиться.

Нити магической силы перебираемые ловкими пальцами сплетались в символы, символы в фигуры, фигуры в…

Я узнала эту магию, когда она начала формировать октограмму. То же самое он творил на крыше после того, как нас закинул туда призрак. Но… зачем?

Как только я задалась этим вопросом, пол под нами вдруг задрожал. Я пошатнулась, ухватившись за стену, Лагранж спружинил коленями, устоял, заклинание мигнуло, но не развалилось. Тогда пол затрясся сильнее.

Я почувствовала, как стена под моей рукой вдруг поехала. Вернее, поехал, вываливаясь из ниши каменный гроб…

— Даниэль, осторожно! — панически воскликнула я, отскакивая в сторону.

Ругнувшись, парень выпустил заклинание, и недоформированная октограмма растаяла в воздухе, но неведомым силам этого было мало. Пол и стены склепа продолжали ходить ходуном, один из гробов рухнул на пол, расколовшись, с сухим треском из него покатились кости.

Я идиотка, я признаю, а теперь бежим!

Но вместо того, чтобы броситься к выходу, Даниэль стиснул зубы и снова вскинул руки — вокруг нас раскрылся полусферой щит, отгораживающий от землетрясения за его пределами.

И снова принялся творить все то же заклинание, каким-то чудом удерживая оба.

Кажется, это уже не про мою просьбу остаться. Кажется, кому-то категорически не понравился брошенный вызов…

Острое ощущение беспомощности. И красота.

Я сжималась в ужасе, но не могла оторвать глаз от происходящего, завороженная мощью разбушевавшихся стихий.

Когда до завершения октограммы снова оставалось всего ничего, щит лопнул. От невидимого и неощутимого взрыва отдачи зазвенело в ушах. Голубое сияние снова погасло, Даниэль пошатнулся, я бросилась к нему поддержать…

И только поднырнув под его плечо осознала — все стихло.

Я осторожно огляделась. Тишина в склепе царила гробовая…

Истеричный внутренний смешок задавили другие эмоции, но озвучить их я не успела.

— Ничья вышла, — хрипло выдохнул Даниэль. И я поняла, что моя поддержка все же пришлась немного кстати, когда давящий на плечи вес ослаб — Лагранж выпрямился. — Идем искать твою девицу.

Он окинул взглядом развороченный местами склеп с перевернутыми гробами и добавил:

— Если от нее что-то осталось…

И он, чуть пошатываясь, направился изучать уцелевшие таблички.

Я выдохнула и поняла, то, что Лагранж ухватил раньше — пар изо рта больше не идет. И смертельный холод пропал.

— Даниэль?..

— М? — парень обернулся, бросив на меня вопросительный взгляд.

— А зачем ты использовал именно это заклинание? Дважды… оно ведь… ну… — я смутилась, не находя красивого научного определения. — Не боевое…

Лагранж хмыкнул.

— Потому что… слушай, посвети тут, а? Ни черта не вижу…

Мой светляк взлетел под потолок прежде, чем я успела об этом всерьез задуматься, и окрасил все в теплый оранжево-желтый цвет, сделав развалины склепа почти уютными, а Даниэль продолжил:

— Потому что у меня создалось ощущение, что кто бы тут ни был, он боится себя выдать, и потому поначалу просто запугивает. Это заклинание распознает творившиеся в пространстве чары, может даже в отдельных случаях определить их исполнителя. Я решил, что наш противник или испугается и сбежит. Или вступит в игру уже на полную мощность и станет понятно, что от него можно ожидать. И он сначала выбрал второй вариант. А потом уже — первый. Сбежал.

— Но кто — он? — риторически вопросила я в пустоту.

Даниэль молчал. Но это было какое-то странное молчание. Это было не “не знаю” молчание, а “догадываюсь, но не хочу тебе говорить” молчание.

Конечно, одним секретом больше, одним меньше. Мне же плевать на его секреты, они меня ни капельки совершенно не волнуют, от меня можно что угодно скрывать, и ничего, все пойму, все прощу…

Разбубнившись про себя, я мазнула взглядом по очередной табличке — и застыла.

Со старой пожелтевшей фотографии в овальной рамке с завитушками на меня смотрел наш призрак.

— Нашла… — прошептала я, и Лагранж мгновенно оказался рядом.

— Лианна Дорнвейл, — прочитал он вслух, взглянул на даты и высчитал: — Девятнадцать лет.

— Она умерла восемьдесят лет назад… Но… как такое вообще возможно?

— Не знаю, — Лагранж покрутился вокруг таблички, но больше интересного ничего не нашел. — Эксгумацию проводить будешь, расхитительница гробниц?

Я содрогнулась и передернула плечами. Нет уж, спасибо!

— Ну тогда все. Мы выяснили, что хотели, значит уходим отсюда, — скомандовал Даниэль, обводя бдительным взглядом склеп на прощание. — Разбираться, кто эта девица, и что с ней стряслось, в другом месте будем.

Я тоже огляделась и испытала острый укол совести — по склепу будто и правда орава мародеров прошлась.

— Даниэль?..

— Что?

— А ты не знаешь случайно такого заклинания, чтобы — вжух! — и здесь все как было? — со слабой надеждой спросила я.

— Знаю, — веско отозвался Лагранж. — Заклинание “Нас здесь не было”. Исполняем на раз-два-три.

Он взял меня за руку, и я послушно пошла за ним, пялясь себе под ноги, чтобы ни на что (ни на кого… бр-р-р) не наступить.

А ладонь у него была прохладной.

Может, из-за склепа, конечно. А может из-за того, что у него только вчера было истощение, а он сегодня опять выложился чуть ли не на максимум.

Я чувствовала себя виноватой. Я как-то привыкла, что Лагранжу все нипочем. Признаться, я в этот склеп полезла только потому, что где-то в глубине души была уверена просто железобетонно — с Даниэлем Лагранжем мне бояться нечего.

А по итогу получилось, что я им бездумно рисковала непонятно чего ради. Имя и две даты. И какой в них смысл? А если бы таинственный “он” оказался сильнее?..

Разгадка, к которой я так рвалась оказалась какой-то разочаровывающей.

Вечерний майский воздух обнял нас бархатным теплом и влажными вечерними ароматами — росы, листвы, земли. После затхлого воздуха склепа, эти ароматы казались просто упоительными.

Я скорее зашагала вперед, вернуться обратно в замок, чтобы завершить грандиозное даниэлевское заклинание, но парень придержал меня.

— Подожди, давай присядем.

— Но… — я удивленно приподняла брови.

— Если мы хотим, чтобы туда еще сотню лет не заглядывали, надо восстановить все то, что преподаватели тут навертели. А мне… — он отвел взгляд, делая вид, будто озирается, нет ли случайных свидетелей, — надо чуть-чуть восстановиться.

Я стушевалась, промолчала и послушно проследовала туда, куда он меня повел. И когда Даниэль уселся под деревом, ему даже не потребовалось отдельно меня приглашать — я сама села к нему на колени и, обхватив ладонями лицо, внимательно в него вгляделась, пытаясь понять его истинное состояние сквозь показную бодрость.

— Все нормально, Лали, — Даниэль ответил мне прямым честным взглядом, а потом слегка улыбнулся повернул голову и поцеловал мою ладонь. — Просто поистратился. Очень энергоемкие заклинания.

А вчера ты тоже “просто поистратился”? А до этого? В ту ночь, когда я нашла тебя в коридоре?..

Противоречивые эмоции и не думали утихать. Меня швыряло от вины к обиде, от любования к раздражению, от невыносимого желания встать и уйти до вцепиться и… все позволить. Вообще все.

Уже вечер, уже поздно, уже стемнело. А здесь, под деревьями, темнота еще гуще и мне едва видно, как блестят его глаза. И тело, когда зрение подводит, переключается в режим иных ощущений.

И я чувствую, как у меня меняется дыхание. И сердцебиение. И губам становится горячо и сухо.

Я знаю, что нужно сделать, чтобы избавиться от этого ощущения.

Но медлю.

Медленно и осторожно провожу кончиком носа по его переносице, ловлю губами прерывистый вздох, трусь ими о щеку. Вспоминая, как он дразнил меня, двигаюсь дальше, к виску, зарываюсь носом в короткие волосы, вдыхаю запутавшийся в них травяной запах. Выдыхаю — и знаю, что мое дыхание щекочет ему шею.

Даниэль запрокидывает голову, и я следую за приглашением. Если лизнуть солоноватую кожу — это не уймет мою жажду и сухость, но зато от этого Лагранж снова сдавленно выдохнет, дернется кадык…

Наверное, Мирей права, я правда стала наглее.

Потому что прежняя Лали никогда бы не подумала: “Интересно, насколько правдивы его слова о “сексуальной безопасности” во время истощения?”

Я снова возващаюсь к губам. И снова не целую, а прихватываю нижнюю зубами, слегка тяну на себя, а потом провожу языком, будто зализываю укус. Откуда-то из глубины поднимается осознание, что мне уже мало — мало просто поцелуев. Поцелуи — это хорошо, но мало. А хочется больше, полнее, острее.

Темнота скрадывает выражение глаз и лиц, ветер, наводящий шорох в ветвях, глушит прерывистое дыхание…

Лагранж — не неопытная девочка, которая в ответ на провокации злится, стесняется и пытается убежать. Он вдавливает меня в себя до предела, и целует сам. И за этим поцелуем мне мерещится что-то отчаянное. Будто он пытается мне что-то сказать, но не может никак иначе.

Прямо сейчас я готова принять это “объяснение”, пожалуй. Только ты знаешь, Лагранж, мне ведь его тоже потом станет мало?

Мои ногти, царапнувшие по ткани рубашки, задели пуговицу. Задели — и выковырнули из петельки. Одну, вторую, третью. В конце концов, какая разница, он столько раз уже передо мной раздевался…

Да и темно. Ничего же не видно.

Даниэль подался вперед, помогая мне вытянуть рубашку из-за пояса, а потом откинулся назад, привалился спиной к древесному стволу.

Я распахнула слабо белеющую в темноте ткань и, закусив губу, положила ладони на часто вздымающуюся грудь — гладкую теплую, твердую. Погладила — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Сверху — вниз, на живот, провела по напряженным рельефным мышцам, чувствуя, как у меня у самой внутри все точно так же напряглось.

Кажется, я могла бы вечность просидеть так и просто с упоением его наглаживать, пока Даниэль выцеловывал мне ухо, шею, губы, снова шею…

И я настолько увлеклась, что даже не испугалась, когда верхнюю пуговицу и моей блузки сковырнули наглые пальцы.

Это ведь… справедливо, пожалуй.

Даниэль расстегивал блузку медленно, чувственно, неторопливо. Пуговица за пуговицей, вдоволь смакуя мое молчаливое согласие. А когда ткань разошлась — не торопился прикасаться. Просто смотрел, как тогда, в массажном кабинете.

Он загорелый, смуглый. А у меня светлая, белая кожа, которая почти светится в темноте. И грудь, прикрытая плотным белым кружевом часто вздымается, выдавая мое состояние, а вместе с ней приподнимается цепочка с кулоном-бабочкой…

Да, я носила ее. Пряча от чужих глаз под одеждой. Это украшение было для меня, а не для других.

Ну… и для Даниэля тоже.

И он смотрит.

Мне стыдно и горячо от этого взгляда. Хочется прикрыться. И не хочется.

В поиске компромисса между этими двумя желаниями, я потянулась к Даниэлю за новым поцелуем. Так у него не получится глазеть!

И вздрогнула — но снова не от страха, а от прикосновения кожа к коже, без тканевой преграды.

А когда на мою обнаженную талию легли чуть шершавые ладони…

Даниэль сжимал меня, гладил. Большой палец скользнул по выемке пупка, другая ладонь поднялась выше и сжала грудь, как тогда, на чердаке, в шутку, только уже без всяких шуток.

И движения уверенные, а в то же время, как будто просящие — а так можно? А так?

“Можно”, — беззвучно шептала я, жмурясь от острого, невыносимого удовольствия.

...а про сексуальную безопасность он не соврал.

Я не совсем поняла, в какой именно момент напряжение между нами достигла пика, а в какой — начало спадать. И на этот раз не из-за того, что я зажалась и запротестовала, нет. Я полностью отпустила контроль и пошла туда, куда ведут. И даже не поняла, когда жаркие, страстные прикосновения и поцелуи сменились мягкими и невесомыми, осторожно возвращая нас к исходной точке.

Хотя я все же растерялась, когда теплые ладони покинули мою талию, а потом и вовсе стянули полы блузки, возвращая их на место. Над ухом прозвучал какой-то тяжелый. мучительный вздох. Но в ответ на мой осоловевший и непонимающий взгляд, Даниэль только улыбнулся, наградил меня долгим вдумчивым поцелуем, а потом принялся застегивать рубашку, будто подавал пример.

С возвращением в двойственный мир, Лали!

То ли возрадоваться, то ли обидеться…

— Кстати, твой подарок.

Лагранж терпеливо дождался, пока я дрожащими пальцами победю пуговицы, то и дело норовя их застегнуть не в те петли, и выудил непонятно откуда сумку. Кажется, она все время и висела у него через плечо, он только перед тем как сесть на землю снял…

Из сумки показался сверток, упакованный в нарядную подарочную бумагу и украшенный кокетливым розовым бантиком. Сверток был довольно крупным и увесистым, правильной прямоугольной формы… книга, что ли?

Я принялась осторожно разворачивать, чувствуя пристальный взгляд Даниэля и то, как его руки ненавязчиво поглаживают мои голые колени, доходя до края юбки, и возвращаясь назад.

Под шуршащей бумагой оказался альбом для рисования — высококачественная мелованная бумага — и большая коробка с цветными карандашами известной марки.

Я подняла на Даниэля растерянный взгляд, в груди снова что-то жгло и покалывало. Карандаши и бумага — это не конфеты и драгоценности. Конфеты и драгоценности — это, конечно, очень приятно, но они универсальны. А это вот — очень личное. Не то чтобы я делала большой секрет из того, что мне нравится рисовать, у меня в комнате пол стены было обклеено собственными зарисовками, но… это же нужно было заметить. Об этом нужно было подумать.

Мама честно высылала мне подарки на день рождения и на рождество. Духи, которыми я не пользуюсь, платье, которое мне некуда надеть, те же украшения… и каждый раз у меня было ощущение, что мне шлет подарки посторонний человек. Нет, наверняка, она сама выбирала, старалась, а не посылала секретаря. Но все равно каждый раз я испытывала вместо радости только скуку с примесью разочарования.

— Спасибо, — я прижала подарки к груди, старательно стараясь не разреветься от избытка чувств. — Это прекрасный подарок.

— Я хочу, чтобы ты тоже мне кое-что подарила, — Лагранж улыбнулся, глядя на меня с хитрым прищуром, различимым даже в темноте.

— Что? — я напряглась ожидая подвох.

— Свой портрет. 

Серебристая коса скрылась за поворотом коридора — Лали спешила вернуться в женское крыло — а я все еще стоял там, где мы расстались, привалившись к стене. На губах еще ощущались торопливые прощальные поцелуи, а голова кружилась. Правда это уже не от поцелуев, а от сумасшедших скачков резерва последние дни. Вредно, вредно столько раз опустошать себя почти под ноль, но что поделать — не мог я уронить себя в сияющих глазах и перенести походы по склепам на момент, когда мне будет не так хреново.

Настроение скакало примерно так же, как резерв.

Какая-то смертельная усталость мешалась с теплым чувством благодарности.

Она мне все еще пока доверяет, и я был ей за это благодарен, прекрасно понимая, насколько хрупко это доверие.

Лично я бы себе бы не доверял при таких вводных. А она — доверяет.

Стоило прикрыть глаза, перед ними тут же вставал отпечатавшийся фотографией образ — серебрящиеся волосы, черные глаза-омуты, слабо подсвеченная луной кожа и поблескивающая на ней цепочка… запах, вкус…

Кажется, если бы я сам не остановился, она бы все позволила мне прямо там, под деревом.

Но я остановился.

Во-первых, не место для первого раза. Во-вторых, не время…

Я бы, наверное, еще долго так стоял, перекатывая в голове ощущения и воспоминания, но откуда ни возьмись возникло навязчивое ощущение чужого взгляда.

Я открыл глаза, выпрямляясь.

В паре шагов от меня стояла Алисон. Некромантка.

Тени под глазами, новенькие браслеты на запястьях, но взгляд вполне себе задорный. И задумчивый.

— Я вас видела, — буднично сообщила она, убедившись, что я на нее смотрю.

— Кого видела? — как можно недоуменнее уточнил я.

— Тебя с Лали.

Сердце бухнуло набатом: Лали, у меня плохие новости для твоей невидимости.

А еще облегчением — ну и отлично, может, теперь она перестанет трястись и прятаться.

Может быть, конечно, стоило потрепыхаться и попытаться издевательски сообщить, что кое у кого галлюцинации, и что я бы был тут с кем угодно кроме Невидимки, но от этой мысли было противно, поэтому я только надломил бровь:

— И?

— Да ничего, — некромантка пожала плечами. — Забавно.

Она подошла ближе и вдруг втянула ноздрями воздух возле меня.

— Хотя куда забавнее то, что от тебя несет кладбищем. Где ты в Горках умудрился отыскать кладбище, Лагранж?

— В склепе. Ты в курсе, что у вас тут хозяйничает привидение? Причем, я подозреваю, не одно, а два.

Алисон вскинула брови.

— Привидение в Горках? С дуба рухнул?.. — а потом она вдруг нахмурилась. — Погоди. Лали меня спрашивала про привидение пару-тройку недель назад… мол, чья-то шутка…

Я покачал головой.

— Не шутка.

Ник посоветовал вызвать некроманта, а не заниматься самодеятельностью. Из Алисон некромантка, конечно, пока что как из теоретика боевой маг, но на безрыбье… конечно, я понятия не имею, что она из себя представляет, как человек, и кому и что она может рассказать, но…

Мне было плевать.

Плевать, кто кому что расскажет, я задолбался от секретов и от невозможности нормально защитить человека, который мне дорог.

Поэтому, когда она, придвинувшись еще ближе, попросила: “Расскажи”, — я рассказал.

— А почему вы к наставникам не пошли? — помолчав, вопросила некромантка, когда я завершил рассказ приключением в склепе и своими подозрениями на тему того, что призрака два, и второй категорически не желает, чтобы мы помогали первому.

— Лали пыталась в начале, — я перекатил затылком по камням стены, голова перестала кружиться, но теперь противно ныла. — Ей сказали, что у нее галлюцинации. В общем-то их можно понять, ну а потом уже как-то было… не до того.

Алисон хихикнула, но быстро посерьезнела.

— Я не знаю, откуда здесь взялся призрак, в смысле как такое возможно, что он вдруг из ниоткуда появился спустя столько лет. И с изгнанием сейчас помочь никак не могу. Эту неделю я еще отдыхаю по специальности, но на следующей, вроде как, должен будет приехать мой наставник по некромантии. Я с ним поговорю. Будет проще напрямую, чем через ректора с попытками доказать, что это не глюки…

— Спасибо, — вполне искренне поблагодарил я. Даже если теперь Алисон всем про нас растреплет, лично я готов заплатить эту цену. А Лали…

— И давно у вас с ней? — вдруг полюбопытствовала девушка.

— С призраком?

— С Лали!

— Каким образом это твое дело?

— Таким, что я вам помогаю, и ты мог бы сделать девушке приятное в ответ? — некромантка наиграно потрепыхала ресницами. — Ну любопытно же.

— Спокойной ночи, Алисон. С выпиской, кстати, — я оттолкнулся от стены и зашагал в сторону мужского крыла.

— Хам, — прилетело мне в спину недовольное бурчание.

Да, мне говорили.

Что мне нравилось посещать в Горках, так это спортивные тренировки. Скука — главная беда закрытого заведения, и чтобы у воспитанников не оставалось слишком много сил на скуку, наставник по физической подготовке старался от души, грамотно распределяя нагрузку и совмещая коллективные упражнения с индивидуальным подходом.

После таких занятий в голове воцарялась легкость, натруженные мышцы гудели, и даже усталость была приятной. Завершить все это холодным душем — и мир уже и не кажется настолько безнадежно беспросветной штуковиной. По крайней мере, до следующих выходных.

Чуть омрачили подскочившее настроение наставники, обнаружившиеся в раздевалке, когда я вышел из душа.

Проверки здесь проводились регулярно — комнат, вещей. Один раз при мне нас даже подняли во время урока и пошарили по карманам. Все та же скука заставляла воспитанников искать способы развлечения, находящиеся за границей дозволенного.

Я встал возле стены вместе с остальными, ожидая, пока осмотр закончится, и только поморщился, когда мистер Кроуч сунул нос в мою сумку — все же подобные мероприятия остро напоминали, что мы в первую очередь находимся не в учебном заведении, а в исправительном.

Мистер Кроуч выпрямился, нашарил меня взглядом.

— Мистер Лагранж, оденьтесь и пройдите со мной, будьте так любезны.

Я не удержался и все же удивленно вздернул бровь, но прошел к своей одежде под вспыхнувшими любопытством взглядами, неторопливо натянул ее, машинально протянул руку к сумке, но наставник взял ее за меня, кивнул и вышел из раздевалки. Я послушно тащился следом, гадая, что бы это все могло значить.

Приемная. Ректорский кабинет. Мистер Торнвел суров и хмур. При нашем появлении его брови тоже дрогнули в удивлении, но тут же снова сошлись на переносице.

— Нашли, — коротко сообщил мистер Кроуч, ставя мою сумку на ректорский стол.

Мистер Торнвел заглянул внутрь, поворошил вещи… и выудил на свет бумажный пакет. Перевернул его — и на стол с шуршанием высыпались маленькие бумажные конвертики.

Эмоции захлестнули голову, но тут же отхлынули, придавленные плитой силы воли. Я как стоял, так и продолжал стоять с каменной физиономией, пока ректор разворачивал один конвертик, чтобы обнаружить в нем порцию мелкого искристого порошка.

Вернее, не порцию, конечно.

Дозу.

— И как вы намерены это объяснить, мистер Лагранж? — ректор вздохнул. Тяжело. Устало.

— Никак, — я дернул плечом. — Может, вы попробуете?

— Попробую что? — не уловил полет моей язвительной мысли мистер Торнвел.

— Объяснить, — уточнил я очевидное и развил мысль: — Что это за хрень и что она делает в моей сумке.

Кто там говорил, что лучшая защита это нападение?..

— Вы забываетесь, мистер Лагранж, — в ректорском голосе зазвенела сталь.

Я подумал и сел в кресло для посетителей. Совершенно очевидно — я здесь надолго, так чего топтаться. Внутри поднималось даже не раздражение, стадию раздражения на сложности в моей жизни я уже давно прошел, теперь сразу вход вступала жгучая, бешеная ярость. Иногда, если позволяли обстоятельства, я ее не сдерживал — и так обзавелся в Горках драчливой репутацией. Но вот громить в бешенстве ректорский кабинет, объясняя всем, что они идиоты, все же не стоит…

— Мистер Торнвел, — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно. — Я понятия не имею, откуда это взялось в моей сумке. Вернее, если размышлять логически — мне это подбросили. Если добавить ее немного выводов сверху, я могу даже предположить кто…

— Никто, кроме вас, мистер Лагранж, не отлучался из школы на выходные, — прервал меня ректор. — И именно после вашего возвращения двое воспитанников были найдены в состоянии наркотического опьянения и на грани магического истощения, вызванного приемом данного вещества. А теперь — это, — он кивнул на конверты.

— Ну вот вы все и объяснили, — не удержавшись, хмыкнул я. — Только мою версию это не отменяет. Как будем решать, чья правда? Монетку бросим? Орел? Решка?

Возможно, и даже почти наверняка, прямо сейчас дерзить не стоило. Только было очевидно, что они уже провели суд, вынесли обвинительный приговор и сейчас будут меня казнить через повешение, простите, многострадальный подвал. И от того, буду я себя вести заискивающе или нагло, зависит только, как быстро меня туда запрут. А вдоволь поязвив, я хотя бы получу толику морального удовлетворения.

— Ваш тон неуместен, юноша, — ноздри ректорского носа гневно раздулись. — Воспитанники подтвердили, что получили наркотик из ваших рук. Тем не менее, мы обыскали всех.

— К версии “подкинули” могу добавить еще и “оговорили”. Теперь я уже не догадываюсь, а даже точно знаю — кто!

— Мистер Лагранж, — голос ректора звучал сдержанно и твердо, он смотрел мне прямо в глаза, и я отвечал ему тем же. — Позвольте напомнить, что первым моим вопросом, когда вас привели ко мне в кабинет, было “Как вы намерены мне это объяснить?”. Так вот я все еще жду. Объяснений, а не дерзостей. И кто же, по вашему мнению, подбросил вам наркотик?

— Кристиан Эриндейл, — отпечатал я, без тени сомнений.

Больше некому. Если бы не были задействованы другие воспитанники, указавшие на меня, я бы может и посомневался, в конце концов не то чтобы население Горок было мне радо. Но подобным “даром убеждения” здесь обладал только этот выродок. — У нас с ним, если вам угодно, конфликт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Как давно? Конфликт?

Я прикинул. Скорее всего, это ответочка на выяснение отношений под дверью и лабораторную. Значит…

— Недели полторы.

Мистер Торнвел бросил взгляд на Кроуча.

— Насколько мне известно, мистер Эриндейл не покидал “Зеленые горы” уже пару месяцев.

— Может у него заначка была. А может поставщики. Откуда мне знать, — уже глуше буркнул я.

Дикая ярость в глубине души потихоньку успокаивалась. Кажется, с выводами я поторопился и сходу “казнить” меня не планируют. Но серьезно, на что рассчитывал этот идиот? Что я стукачить постесняюсь?

— Мистер Кроуч, выясните, отправлял ли мистер Эриндейл сообщения и встречался ли в выходные с посетителями. Он или двое других.

Наставник по контролю кивнул.

— Следующий вопрос, мистер Лагранж, как вы объясните тот факт, что во время процедур после выходных у вас несколько раз замечали признаки недавнего магического истощения? — ректор выразительно постучал пальцем по коричневой папке моего личного дела.

Я почувствовал себя Лали — из ниоткуда возникло острое желание свернуться в клубок и выставить иголки. С кем поведешься…

— Испытываю на практике интересную гипотезу.

— Какую же?

— Что резерв можно раскачать как мышцу — нагрузками. Если регулярно заполнять до упора и опустошать до минимума, а не поддерживать на рекомендованном уровне.

“Вы в своем уме?” — выразительно читалось на ректорской физиономии.

Вполне, господин ректор! В ваших прекрасных глазах я предпочитаю быть идиотом, а не наркоманом!

— Если это в действительности так, — а вот мистер Торнвел мне льстил и готов был скорее считать меня наркоманом, чем идиотом, судя по этому “если”, — то я настоятельно рекомендую вам прекратить столь опасные для здоровья эксперименты, а также в индивидуальном порядке с вами проведут лекцию о вреде магического истощения и его последствиях, поскольку во время вашего насыщенного обучения, эта тема каким-то чудесным образом обошла вас стороной. Я также распоряжусь усилить контроль за состоянием вашего резерва, кроме того, вам будут назначены регулярные анализы…

Отлично. Просто прекрасно. Теперь я могу идти?..

— Детали вашего конфликта с мистером Эриндейлом.

Все же, я был прав, когда подозревал, что это надолго…

— Он побил меня, я побил его, — подумал и справедливости ради уточнил: — Дважды.

— Причина?

— Он идиот, — буркнул я себе под нос.

— Простите?

— Если цитировать мистера Эриндейла, я его бешу. Он меня, впрочем, тоже.

— Исчерпывающе, — не удержавшись, крякнул мистер Кроуч.

Мистеру Торнвелу положение крякать не позволяло, хотя по лицу было видно — очень хотелось.

Он погонял меня еще по вопросам, связанным с Эриндейлом, с моими поездками домой, пытаясь подловить на оговорках и несоответствиях, но, к его великому сожалению, не преуспел. В итоге тяжело вздохнул и резюмировал:

— По этому делу школой будет проведена серьезная проверка. В ожидании результатов этой проверки, вы проведете время в изоляторе. Мистер Кроуч, будьте любезны сопроводить мистера Лагранжа в подвал, а затем привести ко мне мистера Эриндейла.

От злой досады свело челюсти. Тварь-Эриндейл таки сумел мне навредить, отобрав драгоценные часы.

А может быть, даже дни…

Я не знаю, что я с этим подонком сделаю.

Выходя из кабинета я услышал, как ректор просит секретаря:

— Наберите, пожалуйста, номер мистера Лагранжа…

И досаду слегка разбавило всколыхнувшееся злорадство. Это прекрасная идея, господин ректор! Просто таки замечательная! Все случившееся Эрику Лагранжу очень понравится, я вам гарантирую!

Погрузившись в эти ощущения, я шел за Кроучем, не замечая ничего вокруг, пока не услышал шелест на периферии:

— Лагранж...

Вздрогнул, обернулся, встретился с огромными черными глазами, в которых плескалось беспокойство и непонимание.

— Лали, я…

— Мисс Хэмптон, — резко оборвал меня наставник. — Почему вы не на занятии?

— Я… я… — девушка растерянно хватнула ртом воздух. — Простите, мистер Кроуч.

Она опустила голову и, повернувшись на каблуках, убежала.

— Идемте, мистер Лагранж.

Мне казалось, я сплю. Сплю и вижу какой-то абсолютно бессмысленный с вкраплениями кошмара сон. А ведь начался день очень даже неплохо — Алисон вернулась и заняла свое законное место рядом с Мирей, и первая красавица так обрадовалась возвращению своей бессменной компаньонки, что, кажется, совершенно забыла про меня.

А потом по школе прогремела новость: Даниэль Лагранж приволок в Горки наркотики и чуть не довел двух парней до передозировки.

И вот отсюда начался сон. Другого объяснения у меня нет! Этого не может быть, потому что быть не может.

Воспитанники гудели пчелиным роем, обмен информацией, как достоверной, так и не очень, происходил практически мгновенно, но что из всего озвученного правда, а что — буйная фантазия особо впечатлительных?

И я была в твердой уверенности, что все это ерунда и какое-то нелепое недоразумение, пока не услышала, что у тех двоих идиотов было магическое истощение.

Даниэль и наркотики в моей голове отказывались сосуществовать рядом.

Даниэль и магическое истощение…

“Мне сказали, что его выгнали за наркоту”, — прозвенел в ушах лениво-наглый голос Эриндейла.

Он ведь тогда ничего на это не сказал...

Нет. Я не буду уподобляться остальным. Я не буду строить версии на основании слухов и домыслов. Я сейчас найду его и все сама спрошу.

“Да-да, у тебя такой многократный успешный опыт по добыванию правды из Даниэля Лагранжа,” — прогундосил где-то на периферии сознания мерзкий голосок.

Я отмахнулась от него и вместо того, чтобы идти на занятие, поспешила к ректорскому кабинету. Если сейчас он там, то когда выйдет, я его перехвачу и…

Присутствие мистера Кроуча стало для меня неожиданностью. Я машинально спряталась за колонной, позволяя ему пройти, и наставник меня не заметил. А Даниэль и вовсе не смотрел по сторонам, уставившись куда-то в одну точку.

Логическая цепочка, выстроенная годами, проведенными в Зеленых Горах, сложилась мгновенно — если бы Лагранжа отпустили из кабинета на все четыре стороны, он бы шел один. А сопровождение наставника после беседы с ректором означало фактически только одно.

Если его сейчас запрут в подвале…

— Лагранж… — сиплый оклик сорвался с моих губ прежде, чем я успела подумать.

Парень вздрогнул, обернулся, открыл рот:

— Лали, я…

— Мисс Хэмптон, почему вы не на занятии?

Естественно, глупо было надеяться на то, что мистер Кроуч позволит нам вдоволь пошептаться в сторонке, но все равно, это было так обидно! Недовольный взгляд наставника давил с такой силой, что я не выдержала. С позором сбежала.

И оставалось только гадать, что именно собирался мне сказать Даниэль.

“Я не виновен” или “я виноват”?

Сам по себе подвал ничего не значил. Даниэля туда вполне могли отправить просто пока идет разбирательство, чтобы не обменивался информацией с другими. Но мне-то что теперь делать?

Я сделала круг по коридору и вернулась ошиваться возле ректорского кабинета, куда следующим привели Кристиана Эриндейла…

Эриндейла?..

При чем тут Эриндейл?

Не может быть…

Когда и Крис покинул ректорский кабинет в сопровождении, я почти убедилась в правдивости своей догадки, несущей облегчение. В том, что Эриндейл был способен на такую подставу я не сомневалась, не совсем понятно было только каким образом он мог ее организовать, но… плевать каким, главное, что это означало бы, что Даниэль никак не связан с…

Но после Эриндейла в кабинет привели Доннована. А потом Лотти…

И все они уходили в одном и том же направлении в сопровождении мрачного и обозленного, как средневековая горгулья, мистера Кроуча.

Что-либо понимать я перестала совсем.

А потом…

Я узнала его сразу.

И не потому, что они с Даниэлем были похожи, скорее даже наоборот. Разве что глаза может быть, одинаково серые, а черты лица, выражение не имели с Лагранжем, которого я знала, ничего общего. Но что-то шепнуло мне с уверенностью — это он, Эрик Лагранж.

Высокий, холодные глаза, седые волосы уложенные волосок к волоску, сжатые в тонкую линию губы, безупречный костюм… и какая-то непередаваемая словами аура властности. При одном только взгляде на этого человека становилось очевидно — он хозяин своей жизни. И, пожалуй, не только своей…

В принципе, у первого мага страны были все основания для того, чтобы так себя ощущать.

Несмотря на слова Даниэля о том, что отношения у них с отцом сложные, я обрадовалась его появлению. Сложности сложностями, но ведь наверняка мистер Лагранж не допустит, чтобы его сына безвинно обвинили! Хотя бы потому, что это повредит его собственно репутации. А значит, скорее всего, после этой беседы Даниэля выпустят…

Когда в коридоре снова показался Даниэль, у меня сердце бухнуло так громко, что показалось, будто этот звук эхом улетел под своды замка и выдал меня и мое укрытие с головой. Но нет, я осталась незамеченной на этот раз не рискнув обращать на себя внимание мистера Кроуча — будет только хуже.

Снова потянулись мучительные минуты ожидания. От впивающихся в кожу ногтей уже побаливали ладони, а искусанные губы, кажется, еще немного и начнут кровить.

А потом они вышли все вместе — ректор, мистер Лагранж, Даниэль, мистер Кроуч.

Ректор выглядел разъяренным, мистер Лагранж не претерпел никаких изменений, все также безупречно-безэмоциональный, мистер Кроуч стискивал зубы и бросал на ректора выразительные взгляды. Даниэль… Даниэль шел, вздернув подбородок, и выглядел вызывающе.

Когда он заперся с отцом в ближайшем кабинете, пока мистер Кроуч и мистер Торнвел подпирали дверь, я поняла, что Лагранжа вернут в подвал.

А это значит… значит…

Я внезапно поняла, что у меня остается один-единственный шанс попытаться выяснить правду из первых рук, и со всех ног припустила к выходу из школы. Здесь, в коридоре, подходить рискованно, если наставники увидят, то опять прогонят или еще чего хуже, а мне нужно, очень нужно!

— Мистер Лагранж!

Направляющийся к дверям замка Эрик Лагранж, наверное меньше всего ожидал, что какое-то растрепанное существо рискнет перегородить ему дорогу, и уставился на меня с холодным недоумением.

— Меня зовут Элалия. Элалия Хэмптон., — я задыхалась и частила от волнения, но тем не менее выдала: — Скажите, пожалуйста. Неужели это правда? Про Даниэля? И… и наркотики.

Взгляд из недоуменного сделался ледяным. Да таким ледяным, что у меня кажется позвоночник покрылся инеем и еще какие-то слова объяснений застыли в горле.

— Проблемы моего сына с наркотиками вас никаким образом не касаются, юная мисс. Занимайтесь своими делами, и не суйте нос в чужие.

И он шагнул вперед уверенно и стремительно, и я отступила с его дороги даже не успев подумать, что надо отступить, на каких-то первобытных рефлексах.

За Лагранжем-старшим закрылась дверь замка, а я так и осталась стоять посреди холла, оглушенная короткой беседой.

Проблемы моего сына…

На следующий день всех “задержанных” выпустили.

Всех, кроме Лагранжа.

Как выяснилось, посидеть в подвале пришлось всем, кто в выходные встречался с родственниками, но кроме беседы в кабинете ректора, больше никому никаких вопросов не задали и утром отпустили.

В четверг Даниэля тоже не было.

И в пятницу.

Я не хотела верить. И не могла не верить. Все снаружи утверждало — “да”, все внутри противилось — “нет”.

А вечером пятницы, мистер Кроуч задержал меня на занятии дольше обычного, и когда я вылетела от него, то успела только увидеть в окно, как закрылись за черным автомобилем ворота “Зеленых Гор”.

Суббота, воскресенье…

Недоумение, злость, непонимание, жгучая обида.

Так нечестно! Все это нечестно!

Я не хочу верить, что его секреты — это вот это.

Я была так зла, что вечером не пошла на подоконник. “Пусть сам придет и объяснится!”

Но Даниэль не пришел.

Я проплакала полночи, а потом утром обнаружилось, что вчера он не вернулся.

Неужели отец забрал его их Горок?..

Мне было плохо, настолько плохо, что с трудом получалось это скрывать, и сил не оставалось больше ни на что.

А может и не получалось, иначе почему я постоянно ловила на себе беспокойный и сочувствующий взгляд Алисон?

Он не приехал и в понедельник.

Под вечер вторника на меня навалилась усталость. Я устала злиться, переживать и метаться. И твердо решила, что все. Хватит.

Больше я в эти игры не играю.

—  Молодец, Элалия, у тебя отлично получается! — радовался за меня мистер Кроуч и хвалил с удовольствием, от всей души.

Весь конец прошлой недели и начало этой у меня были сплошные провалы. Не было даже срывов —  каждый раз, когда в очередном упражнении приходило время коснуться силы, что-то внутри беззвучно вопило “Опасность!”, и я пережимала канал. Это выходило рефлекторно, и я всеми силами уговаривала себя так не делать. И каждый раз, начиная упражнение заново, обещала, что в этот раз точно сдержусь и выполню наконец задание, а там как выйдет, так и выйдет, срыв так срыв, что, эти стены потопа не видели?

Но каждый раз, каждый раз, стоило ощутить этот тревожный сигнал, я снова бездумно и мгновенно зажимала силовой канал. С тем же успехом я могла на приеме у врача уговаривать себя не дергать ногой при проверке коленного рефлекса. Но стоило только стукнуть по колену —  и проклятая мышца сокращалась сама!

Я подозревала, что моё состояние, которое, вроде, только-только вышло на прогресс, ухудшалось: раньше у меня получались хотя бы срывы, а теперь — вообще ничего не получалось. Но из-за всей этой истории с Даниэлем мне было настолько плохо, что я даже волноваться об этом не могла. Отмечала это болезненно-апатично и уходила в свои мучительные переживания. Понимала, что качусь в пропасть, пыталась собраться и ухватиться за что-то —  и продолжала катиться в пропасть дальше. С внутренним ощущением того, что, значит, так тому и быть. Я не хотела больше срывов. И если это означало, что нужно вообще не колдовать, значит, туда и дорога. В конце концов, не то чтобы я прямо таки мечтала связать свою жизнь с магией… в художницы пойду, мне уже вон заказы на портреты поступают…

От мысли о портретах внутри снова все сжималось, к горлу подкатывал ком, и какая уж тут была магия...

Этой ночью мы с Лагранжем почти не спали: то тискались, то шептались, изредка проваливаясь в дрему и тут же выныривая из неё. Эта ночь была долгой, медово-сладкой, она закончилась для нас, как и положено — с рассветом. Когда темнота начала таять, Даниэль засобирался к себе. И я уснула, уткнувшись носом в пахнущую им половину подушки, чтобы подскочить по колоколу буквально через пару часов.

В результате на занятия я прискакала невыспавшаяся, но бодрая, в кристально-прозрачном состоянии сознания, свойственном недосыпу. С разжавшейся в груди пружиной и с ощущением правильности происходящего, которое прочно угнездилось внутри.

К уроку я приступила, находясь мыслями скорее в розовой дымке своей влюбленности, чем в классе с мистером Кроучем.

Первое упражнение выдала четко, ровно, в исполнении, близком к эталонному.

Удивилась и немножко не поверила —  мало ли, какие случайности случаются, верно? Тем более мистер Кроуч сидел с абсолютно индифферентным выражением лица, и на мой успех никак не реагировал.

Может, решил, что ему показалось, может, тоже всю ночь тискался с миссис Кроуч, и теперь спал с открытыми глазами…

Второе упражнение получилось чуть хуже первого: я намеренно передержала силу на пике, но никакой внутренней сирены об опасности не услышала и никакой рефлекторной потребности пережать каналы не ощутила. На спаде успешно стравила получившийся излишек, воспользовавшись одной из техник отведения силы, которые вдалбливались нам в Горках с первого года обучения, выровняла поток и замкнула контур, завершая упражнение. Рисунок заклинания вышел уверенный и четкий, хоть и слегка неровный, уплотненный в тех местах, где я сперва набрала излишек энергии, а потом исправляла ситуацию. Для меня — идеальный, практически.

Мистер Кроуч безмолвно присутствовал за партой передо мной, ничем не показывая, что происходящее его интересует или хотя бы касается.

С третьим упражнением я решила не рисковать и не дергать везение за хвост, выверенно и скупо воспроизвела технику, не играясь больше с силой, и только когда мистер Кроуч выдал свою похвалу, сияя ярче, чем майское солнышко в окошке, до меня дошло, что, кажется, всё это время он сидел не дыша и боялся спугнуть.

Меня? Удачу? Контроль?

Всё вместе, наверное.

И это было неожиданно приятно —  то, что он, оказывается, так болел за меня.

А еще более странным было то, что осознав всё это, я удивилась, растерялась, обрадовалась —  но контроль не утратила.

Контур тренировочного заклинания удерживался всё это время без участия сознания, до боли знакомым, привычно-непривычным волевым усилием.

Кажется, так я делала когда-то в прошлом.

Давным-давно.

В прошлой жизни —  в той, в которой я не разучилась колдовать.

—  Ну что ж, а теперь давай перейдем к следующему упражнению...

К концу занятия я успела наупражняться до полного изнеможения и вскипания мозга: после первых успехов мистер Кроуч задрал планку, непривычно повысив сложность заданий.

И поначалу мне еще как-то удавалось держать марку, но наставник всё взвинчивал темп, да еще постоянно менял требования: быстрее, насыщеннее, тоньше, плотнее, шире, медленнее! Еще медленнее! Так медленно, как только можешь! Когда дело дошло до манипуляций  максимально насыщенными потоками, у меня снова перестало получаться.

Раньше в такой ситуации я опустила бы руки, а сегодня злилась, негодовала на мистера Кроуча с его непомерными требованиями —  ведь у меня только начало получаться! Неужели нельзя быть ко мне… ну, капельку снисходительнее, что ли?

Уговаривала себя успокоиться, собиралась —  и штурмовала непокорное упражнение. Два раза из трех заканчивались пшиком.

Каждый раз, когда упражнения оказывались мне не по зубам, и неподатливый магический поток собирался вывернуться из-под контроля и из рук, я успевала перехватить его и пережать. Получалось ловко и аккуратно.

Хватит. Я больше не хочу срывов.

Лучше уж никак, чем “как выйдет, так и выйдет”.

И пусть хоть запечатают.

Когда шестое подряд неподатливое заклинание бесславно разваливалось на половине пути, у меня звенело в ушах, перед глазами то и дело мерцали искры от напряжения, а из ушей почти валил дым от злости, наконец-то прозвучал сигнал об окончании занятия. Я попыталась все же довести упражнение до логического завершения, но мистер Кроуч меня остановил:

—  Хватит, Лали. Успокойся. И задержись пожалуйста.

Я послушно села на стул, с которого вскочила, намереваясь вылететь из класса на реактивной тяге собственного дурного настроения.

—  Элалия, —  тепло улыбнулся мистер Кроуч, —  сегодня до конца учебного дня тебе еще дадут отдохнуть, ну а с завтрашнего утра возвращаешься к обычному режиму учебы, раз уж мы успешно преодолели твой кризис.

Что, простите?

Видимо, это “Что, простите?” отразилось на лице как-то особенно крупно.

Мистер Кроуч рассматривал меня со странным выражением: удивление, сопереживание и веселье в равных пропорциях, примерно это читалось в его взгляде.

—  То, что происходило с тобой последние несколько дней, называется “магический кризис”.

Вообще-то, то, что происходило со мной последние несколько дней, называется “Даниэль Лагранж и его дурацкие тайны”!

—  ...в работе с воспитанниками, мы, как правило, стараемся избегать такого развития событий, предпочитая вести подопечного по более долгому, но более ровному пути. Это занимает больше времени, но дает более прогнозируемые результаты. Прохождение же сквозь магический кризис чревато… Впрочем, давай я подробнее расскажу что именно с тобой происходило с точки зрения магической теории —  потому что практическую часть ты, безусловно, почувствовала в полной мере, —  он улыбнулся теперь уже отчетливо сочувственно. —  А если ты опоздаешь на следующее занятие, я предупрежу, что это я тебя задержал.

Я сидела, временно переквалифицировавшись из ежика в совенка: глаза большие, круглые и обалдевшие.

Со мной, оказывается, столько всего происходило!

...помимо Даниэля Лагранжа.

—  После успеха с техникой на визуализацию и приручение у тебя случился…

Знаю. Откат.

— ...резкий скачок вперед —  начало формироваться чувство магии.

Мне снова захотелось сказать “Что, простите?”

Оказывается, в тот момент, когда мне казалось, что всё кончено и я бодрым парусником мчусь к первому призу нашей регаты под названием “запечатывание дара”, у меня был резкий скачок вперед.

То самое пресловутое “чувство магии”, о котором сейчас говорил мистер Кроуч, это, по сути, по сути, один из главных инструментов, необходимых магу, чтобы взять силу под контроль.

Чувство уместности, чувство баланса, чувство магического равновесия — у этого навыка масса названий, но ни одно из них не объясняет, как же именно чувствуется этот самый баланс-равновесие, что собой представляет эта уместность.

Сколько бесчисленных часов я провела в медитации, пытаясь научиться ощущать свое магическое равновесие! Сколько техник и упражнений было выполнено для того, чтобы почувствовать свою магию!

А оказалось, всё так просто.

Это действительно чувство уместности. И баланса. И магического равновесия.

—  Поработав с бабочкой, ты начала чувствовать свою магию. Понимать её. Для любого мага это важнейшее условие выживания и функционирования: именно это чувство служит своего рода предохранительным клапаном для силы, срабатывая интуитивно, быстрее мысли.  Но такой стремительный прогресс спровоцировал магический кризис.

Мистер Кроуч милосердно промолчал, не став тыкать в мои комплексы, но всё и так было понятно. Накопленный негативный опыт вступил в конфликт с этим зарождающимся чувством магии, поверить ему я не успела, а доверять себе —  отучилась.

—  Сам по себе этот процесс безусловно положительный, но когда он проходит через кризис, то чреват…  последствиями. Понимаешь, Лали, это точка, когда маг либо восстановит контроль —  либо полностью пережжет в себе дар. Потому что когда маг чувствует свой дар едва-едва —  он не ощущает его мощи в полной мере. Но сформировавшееся чувство магии может перевести страх перед собственной силой на иной, более глубокий уровень, и запустить цепную реакцию, когда инстинкт самосохранения блокирует дар. И после этого его уже крайне трудно, практически невозможно раскачать заново —  за всю историю магической науки известно всего два таких случая, но оба раза это было сопряжено с такими внешними обстоятельствами, что, поверь, тебе бы не понравилось.

Я кивнула: надо думать, не понравилось! Если уж подсознание “запечатало” дар, посчитав его угрозой, то страшно подумать, при каких условиях оно согласилось бы его “распечатать”.

—  Мы насколько могли, старались создать спокойную обстановку, не спрашивали на уроках и не нагружали заданиями. И в целом, старались поддержать, дать позитивный настрой…

“Что, простите?”, том третий.

А кое-кто, погрязший в Лагранже и страданиях, даже не заметил…

—  Но теперь щадящий режим закончен. Готовься, Элалия. До конца недели еще занимаешься по старому расписанию, а со следующей учебной недели, думаю, будем увеличивать тебе нагрузку! —  бодро и жизнерадостно объявил мистер Кроуч и взглянул на часы. — Но, я подозреваю, что на этом стабилизация твоего дара завершена. То что тебя ждет дальше — это только закрепление успехов. И пожалуй, это всё, что нам следовало обсудить, так что ты еще даже успеваешь на следующий урок! Если, конечно, поторопишься…

Спохватившись, что следующим занятием у нас руны, и значит, сейчас я увижу Даниэля, я вскочила, схватила сумку, скороговоркой выпалила “Спасибо-большое-до-свидания-мистер-Кроуч!” и бросилась из класса.

В дверях меня окликнул наставник:

—  Элалия!

Я остановилась, оглянувшись.

—  Поздравляю тебя. Ты большая умница! Я горжусь тобой!

— А вы что тут делаете?

Алисон в ректорской приемной выглядела изумленной. Я слегка обалдела от постановки вопроса, вскинула брови.

— Мой наставник сейчас как раз с ректором беседует, но я думала ты не хотел, Лагранж, свое инкогнито раскрывать.

Я перевела удивленный взгляд на Даниэля. Тот, в отличие от меня, совсем не выглядел непонимающим.

— Что ж, это крайне удачно, — кивнул он и потянул меня к двери кабинета, громко и выразительно в нее постучал, а потом, не дожидаясь ответа громко объявил: — Мистер Торнвел, это Даниэль Лагранж, я к вам по поводу призрака!

Дверь распахнулась. Мистер Торнвел посмотрел усталым взглядом на него. На меня. Вздернул бровь. Перевел взгляд на Алисон. Вздохнул.

— Заходите. Все. Включая вас мисс Деспорт.

Мы подчинились. Я попыталась незаметно высвободить руку из лагранжевской ладони, испытывая острую неловкость от открытого выражения отношений в присутствии наставников, но Даниэль только сильнее стиснул мои пальцы, как бы говоря мне: “Нет, так надо”.

Наставник Алисон уже действительно был там. Он сидел в одном из двух кресел для посетителей, мы остались стоять. Я не знала некроманта, не знала даже как его зовут. Алисон может и упоминала, но поскольку никаких дел у меня с ним не было, имя в памяти не отложилось. А вот тяжелый взгляд, которым он окинул всю нашу честную компанию, откладывался еще как.

Ректор вернулся на свое место. Алисон покосилась на нас, а потом прошла и села во второе кресло. Мы остались стоять.

— Рассказывайте, мистер Лагранж, — произнес мистер Торнвел ровным невыразительным тоном. — Мисс Деспорт уже, конечно, ввела нас бегло в курс дела, но хотелось бы услышать информацию, так сказать, из первых уст.

И Даниэль рассказал. Все. Вот прямо совсем все. С пересказанного мной случая на лестнице, пока я его тащила (правда, обморок от истощения он скорректировал на вывих ноги), заканчивая моим сегодняшним падением. Не упустив ни выброс на крышу, ни походы по склепам…

Я рядом с ним бледнела, краснела, переминалась с ноги на ногу и отчаянно давила в себе желание спрятаться у Лагранжа за спиной. Во-первых, это глупо. Во-вторых, оттуда — все равно достанут.

Удивительное дело, но по мере рассказа мистер Торнвел не высказывал совершенно никаких эмоций. Не ощущалось ни злости, ни бешенства, ни недовольства. Он смотрел на Даниэля так, будто тот ему про погоду за окном рассказывал. И когда он закончил, ректор перевел взгляд на меня.

— Вам есть что добавить к этому, мисс Хэмптон?

— Нет, — пробормотала я, не понимая, что происходит и чего от всего этого ожидать.

— У вас есть к ним вопросы, мистер Дарруэл?

Почему-то мое воображение легко достроило эту фразу до “кроме того, почему эти дети такие идиоты?”.

Некромант побарабанил пальцами по столешнице, что-то обдумывая.

— Пожалуй, пока нет, — наконец произнес он. — Но ситуация крайне нестандартная, я не то, что не сталкивался с подобным во время своей практики, но и даже не слышал ни о чем таком…

— Каком? — вдруг влезла Алисон.

Наставник хмыкнул, мне показалось, что довольно.

— Призрака нельзя создать, он может только самозародиться. Но я не понимаю, как в Зеленых Горах могли самозародиться два полярных призрака восьмидесятилетней давности. Как вариант — при зачистке территории их не развоплотили, а законсервировали, но со временем консервация истаяла. Правда, этот вариант не объясняет некоторых мелких моментов.

— Два?.. — эхом повторила я. — Вы сказали два призрака?

— Да… мисс Хэмптон, верно? Иногда бывает, что призраки держатся парами. Наиболее частая связка — убийца и его жертва. Действия призраков в связке несколько отличаются от одиночных. Их основная и наипервейшая задача — уничтожить или нейтрализовать друг друга, а остальному миру перепадает по остаточному принципу, если остаются силы. Именно поэтому, как отметил мистер Лагранж, призрачные проявления не укладывались в статистические. Насколько я могу предположить, поначалу добрый призрак — жертва, лидировал, но после срыва Алисон, он сдал позиции и на его место вступил убийца.

По позвоночнику пробежал холодок.

Словосочетание “призрак-убийца” мне не нравилось категорически.

— К счастью, в первую очередь для вас, мисс Хэмптон, второй призрак тоже вымотан противостоянием и продолжает тратить силы на то, чтобы удержать лидирующую позицию, поэтому он пока что не причинил серьезного вреда.

— Но почему он тратит силы на то, чтобы помешать нам узнать о Лианне? — чем дальше, тем больше я смелела. Кажется, прямо сейчас никто не будет на нас орать и распихивать по подвалам и этим надо пользоваться!

— Потому что если уничтожить одного призрака из связки, второй с большой вероятностью тоже исчезнет. А уничтожить призрака можно или изгнанием, или…

Он перевел взгляд на Алисон, и некромантка, сообразившая, что ей тут параллельно проводят тестирование, подхватила:

— Или разорвав ту связь, которая удерживает призрака на земле. В случае с девушкой это скорее всего безнаказанность убийцы. Если выяснить, что же все-таки с ней случилось при каких обстоятельствах — и с чьей помощью — она погибла, восстановить истинную картину событий и приговорить виновного, пусть даже посмертно, справедливость восторжествует, и призрак Лианны потеряет связь с этим миром.

— Все верно, — подтвердил мистер Дарруэлл. — Но мы пойдем более простым путем. Прямо сейчас мы с мисс Деспорт проведем ритуал изгнания. Однако, мистер Торнвелл, я все же извещу о случившемся своих коллег, а также задержусь пока в замке. Все же причины случившегося пока неизвестны.

— Я распоряжусь подготовить для вас комнату, — кивнул ректор.

И вот так вот спокойно, непринужденно, без истерик, без обвинений.

Ну призрак. Ну два. Спасибо, что сообщили. Изгоним!

Я ощущала себя редкой идиоткой. И чего, спрашивается, мы отмалчивались?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Не будем терять время, — некромант оперся на подлокотники и поднялся. — Идемте, мисс Деспорт.

Абсолютно довольная Алисон подскочила, подмигнула нам и поскакала за наставником.

— Спасибо, Невидимка, — шепнула она, проходя мимо. — Давно мечтала о такой практике!

Я бы сказала “обращайся!”, но не скажу!

— Так мы тоже пойдем? — безмятежно осведомился Даниэль.

— Присядьте, мистер Лагранж. И вы, мисс Хэмптон.

Чтобы сесть, Даниэлю пришлось таки выпустить мою ладонь. Пальцам стало зябко, и я сцепила их в замок, нахохлившись в своем кресле, не ожидая от этого разговора ничего хорошего.

— Мистер Лагранж меня уже ничем хорошим, я полагаю, не удивит, — произнес мистер Торнвел. — Но вы-то мисс Хэмптон! От вас я такого не ожидал.

— Я тоже не ожидала, что, когда я приду к вам за помощью, вы решите, что у меня галлюцинации, — огрызнулась я прежде, чем сообразила на кого огрызаюсь.

Ректор надломил одну бровь. Бросил быстрый взгляд на Лагранжа, верно догадавшись, чье дурное влияние ему испортило образцовую ученицу.

Да, мистер Лагранж мастер девиц портить…

Щекам от этой мысли стало невыносимо горячо.

Боже, о чем я думаю вообще? Прямо в ректорском кабинете!

— Я приношу вам свои извинения, мисс Хэмптон, — проговорил ректор, к счастью, не подозревающий, что сейчас творится в моей голове. — Возможно, это не служит нам оправданием, но галлюцинации правда являются одним из последствий срыва. Если бы вы обратились к нам после происшествия на крыше, я уверяю вас, проверка была бы совсем иная. Поскольку у мистера Лагранжа не бывает срывов, а значит, и данных последствий быть не может. Впрочем, сейчас обсуждать этот вопрос уже не имеет смысла. По крайней мере, у вас хватило сообразительности рассказать обо всем мисс Деспорт. И даже лично явиться сегодня.

Кстати вот о “рассказать мисс Деспорт” это прямо очень интересная тема. Я вот точно ничего не рассказывала мисс Деспорт!

— Я попрошу вас не распространяться об этом среди остальных воспитанников. И нет. мистер Лагранж, не стоит сверлить меня вашим яростным взглядом. Это не для того, чтобы замять историю, а для того, чтобы не сеять панику. Вы сами убедились, что все необходимые инстанции о случившемся будут предупреждены, а специалисты над вопросом уже работают.

Даниэль, и правда смотревший на ректора взглядом далеким от дружелюбного, медленно кивнул. Мистер Торнвел повернул голову ко мне, и я тоже для вида покивала. Не то, чтобы мне было кому рассказывать. Хватит того, что весь замок гудит о нашим с Лагранжем отношениях, еще и призрака им подкидывать? Увольте.

— Благодарю. Что ж, вы можете идти, мисс Хэмптон. Мы дополнительно уведомим вас о проведенных мероприятиях. Мистер Лагранж, задержитесь еще несколько минут.

Я метнула в Даниэля удивленный взгляд — с чего бы ректору задерживать его отдельно? — но встала.

— Нет, — парень мотнул головой. — Пусть она останется.

— Мистер Лагранж…

— Лали останется. Или мы уходим вместе.

Впервые за весь разговор, на лице ректора проступила отчетливая ярость. Не поворачивая головы в мою сторону, он произнес напряженным голосом, с трудом удерживая раздражение:

— Ваш отец запретил Зеленым Горам проводить расследование в связи с обнаружением у вас наркотиков...

— С чем я вас и поздравляю, мороки меньше, — буркнул Даниэль.

— ...и потому, — с нажимом продолжил ректор. — Я хочу поинтересоваться: вы ничего не хотите мне рассказать?

За этим вопросом последовала долгая тишина. Стал донельзя отчетливо слышен стук часов на стене. И под него я переводила взгляд с ректора на Лагранжа, пытаясь понять, что происходит.

Мистер Торнвел смотрел на Даниэля не отрываясь, будто хотел загипнотизировать. А тот отвечал ему таким же немигающим взглядом. А потом он разомкнул губы и ровно произнес:

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Я вам не враг, мистер Лагранж. Хоть вам, возможно, и кажется иначе. И да, моему влиянию не сравниться с влиянием Эрика Лагранжа. Но я могу попытаться все же что-то сделать. Если вам есть, что мне сказать.

Мое сердце почему-то стучало так громко, что мне казалось, этот стук слышно наравне с часами. Что-то происходило сейчас, что-то неуловимое, непонятное. Важное. И я во все глаза смотрела на Даниэля, как будто сейчас, вот-вот, что-то случится. Прорвется. Раскроется…

— Мне нечего вам сказать, мистер Торнвел.

Ректор вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Мне был знаком этот вздох.

Я сама вздыхала так же.

— В таком случае, можете идти.

Стоило нам подняться, как пальцы наших рук сами собой мгновенно переплелись.

Уже в дверях меня вдруг окликнули:

— Мисс Хэмптон, я совсем забыл. Мистер Кроуч поставил меня в известность по поводу ваших успехов. Крайне рад за вас. В ближайшее время я лично свяжусь с вашими родителями…

Окончание фразы осталось подвешенным в воздухе. Он не пообещал мне возвращения домой. Хотя, наверное, и хотел бы.

Вот странность только — теперь я не хотела туда возвращаться.

Утро началось странно — с завтрака в постель, принесенного целительницей. Она придирчиво осмотрела нас, сонных, и поставила на тумбочку рядом с кроватью поднос. На двоих. Даниэля снова никто не прогнал, и мы даже укоризненного или осуждающего взгляда не удостоились, несмотря на то, что вывалиться из моей постели Лагранж до появления целительницы не соблаговолил.

— Как вы себя чувствуете, мисс Хэмптон?

Очередной беглый осмотр и стакан безвкусного зелья. Удовлетворенный кивок.

— Вам обоим принесли одежду. Позавтракайте — и вас ждет мистер Торнвел. Он просил передать, что сегодня вы оба от занятий освобождаетесь.

— Спасибо, — от души поблагодарила я.

Завтракали мы в молчании, одевались и умывались — тоже. Оно не было тяжелым, скорее задумчивым. Слишком невнятным и непредсказуемым вдруг сделалось ближайшее будущее.

А когда мы явились к ректору, тот выглядел злым и мрачным. И, глядя мне в глаза, он сообщил, что им не удалось связаться с моей матерью. Прислуга и отчим утверждают, что она в отъезде.

А отчим принимать в дом буйную падчерицу — отказался.

Наотрез.

Я сидела в кресле, сцепив руки в замок и пыталась понять, удивляет меня это или нет. С одной стороны — совершенно нет. С другой… мне как-то всегда казалось, что все же уж смерти мне отчим не желает.

Он, может быть, и не желает. Считает, что руководство Горок справится. Да, им придется сложнее, но с чего бы ему, Людвигу Стивенсу облегчать им работу? В конце концов он им за мою безопасность деньги платит.

Вернее, я им плачу.

Пусть отрабатывают.

Кажется, мистер Торнвел очень хотел бы мне сказать что-то ободрительное. Или утешающее. Но не находил слов.

Если размышлять философски, то в какой-то степени, может быть, и хорошо, что они до мамы не дозвонились. Ее персональный отказ, случись таковой, ударил бы по мне куда больнее.

Или она бы не отказалась?..

— Я буду еще пытаться связаться с мисс Стивенс, — наконец произнес ректор. — кроме того, мистер Дарруэл дал нам как минимум два дня. На выходные мистер и миссис Кроуч под мою ответственность вывезут вас из замка, мисс Хэмптон. Дальше… если за эти дни вопрос не решится, мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо, мистер Торнвел, — невыразительно отозвалась я.

— Пока что оставайтесь у себя в комнате. Мистер Дарруэл максимально ее обезопасил, кроме того, во второй половине дня должны прибыть его коллеги. Будем надеяться, они смогут быстро разобраться со всей этой неприятной историей.

— Хорошо, мистер Торнвел.

Я вышла из ректорского кабинета, ощущая себя деревянной куклой. Мозг и тело пребывали в каком-то странном оцепенении, как будто отказывались признавать, что все это происходит со мной.

Лагранж молчал с того самого момента, как мы проснулись, до того, как мы зашли в мою комнату. И только когда за нами закрылась дверь спокойной произнес:

— Лали, сейчас мне понадобятся все твои рунные познания.

— Для чего? — удивилась я.

— Для того, чтобы вытащить тебя из Горок.

Я недоуменно хлопнула ресницами. Каким образом мои рунные познания помогут связаться с мамой и убедить ее забрать меня домой?..

Сама я ответа на этот вопрос так и не нашла, а потому уточнила:

— Ты о чем?

Даниэль плюхнулся на мою кровать. Лицо у него было серьезное и сосредоточенное. А через несколько мгновений в пространстве моей комнаты снова развернулись уже знакомые трехмерные схемы.

— Я эту схему с самого моего приезда изучаю, сделано, ничего не скажешь, на совесть. С помощью доступных мне знаний ее не обойти никак. Но после того, как ты показала, как ты рунами смогла вскрыть преподавательскую защиту вокруг комнат, у меня все крутилась идея, что если совместить структурную магию с рунной, то может что-то и выйти. Защита от рун в Горках провисает, не настолько чтобы ты сама могла справиться с барьером, но… смотри в плетении есть две слабые точки. Эту — я могу, извернувшись буквой “зю”, распустить сам, но при этом поставлю на уши весь замок. А если уничтожить эту — то плетение провиснет бесшумно, но дотянуться до нее мне никак. Но я изучил, как твои руны воздействовали на плетения комнат и…

Мне потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, что значат все эти разноцветные линии, и о чем он вообще мне сейчас говорит.

— Погоди… ты хочешь сбежать из замка?..

— Нет, — Лагранж мотнул головой. — Я хочу вывести из замка тебя. Дарруэл один раз уже ошибся, когда думал, что изгнал призрака. Он может ошибиться и по поводу двух имеющихся дней. Если мы сможем уйти сегодня, то до выходных они тебя не отловят. Если повезет — еще и дольше.

— Но…

— Лали, очнись, — Даниэль встал, подошел, стиснул мои плечи и заглянул в глаза. — Тебе нельзя здесь оставаться. Торнвел может и хочет помочь, но пока он не достучался до твоей матери, у него связаны руки. И помимо одной тебя есть еще целый замок воспитанников, за которых он отвечает. За побег из Горок тебе ничего не будет. Официально ты теперь здорова, ты не несешь угрозы обществу, никто не выдвинет никаких обвинений. Мы просто выгадаем время.

Он это не серьезно. Или серьезно?

Бежать из Горок?

Вот так вот просто — взять и сбежать?..

Я покосилась на мерцающую схему — с “просто” я, конечно, погорячилась.

С чего вообще Лагранж взял, что я могу ему помочь?!

У меня нет ни его уровня знаний, ни его опыта…

Я снова посмотрела на схему.

Я вообще даже не понимаю, чего он от меня хочет! Мы можем убить на это целый день и не добиться никакого результата!

...но если как раз посмотреть с этой стороны.

Убить день на попытку взломать сложнейшее заклинание — это куда интереснее, чем убить день, слоняясь в четырех стенах и размышляя об очередном предательстве…

И следующий тоже.

А потом к этому празднику добавится еще и ожидание нападения призрака-убийцы. Мегаувлекательная программа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Ладно, — вздохнула я. — Что от меня нужно?..

— Встань, — откуда-то из темноты, заволокшей сознание вместе с болью, прозвучал холодный приказ, вздергивающий меня с колен на ноги. — А вам, мисс Хэмптон, стоит одеться.

Под холодным взглядом с налетом брезгливости одежда, валяющаяся на полу, взмыла в воздух и приземлилась на покрывало рядом с Лали. А та сидела, прижав одеяло к груди, волосы рассыпались по обнаженным плечам и огромные черные глаза смотрели на происходящее с ужасом и непониманием.

Бешеная ярость клокотала в груди, рвалась наружу, но я мог только стоять и молчать. В отличие от посаженной на цепь собаки я не мог даже гавкать.

Лагранж дернул углом рта, не понимая, почему его приказ не выполняется сию же секунду, но потом все же что-то сообразил и милостиво отвернулся.

Руки Лали тряслись. Она путалась в одежде, от этого нервничала и путалась еще больше. Последние пуговицы она застегивала уже под пристальным взглядом потерявшего терпение мага.

— Следуйте за мной, — он снова повернулся лицом к двери.

— Нет, — прилетело ему в спину.

Горло скрутило фантомным спазмом — это слово в ответ на свой приказ первый маг страны не переносил.

— Я не пойду с вами, — тихо сказала Лали. — Вы не имеете права меня забирать. Вы не мой опекун, не наставник учебного заведения, под чьей ответственностью я нахожусь, и не полиция. Я не обязана с вами куда-либо идти.

— Похвальная осознанность, — отметил отец.

Едва заметное шевеление пальцами, и Лали медленно осела, а потом и вовсе упала обратно на кровать.

Не дожидаясь отдельного распоряжения и дерганья поводка, я подошел и молча взял ее на руки. Растрепанная голова безвольно мотнулась, и я осторожно пристроил ее у себя на плече.

По дороге до машины нам не встретилось ни души. Ни в коридоре, ни в маленьком холле гостиницы — куда-то исчезли и администратор, и портье. И до машины, припаркованной у самого входа каких-то жалких три шага — кусочек пути, от которого маг уровня Эрика Лагранжа легко отведет любой взгляд. Никто не увидит, как “мистер и миссис Клэйтон” покинули гостиницу. Даже если полиция с подачи Горок, доберется до сюда — здесь их след оборвется.

Дорога ложилась под колеса автомобиля почти бесшумно. Отцовский лимузин — личный, напичканный под завязку всевозможными авторскими усовершенствованиями, с легкостью пожирал километр за километром, на полной скорости унося нас в столицу.

В салоне было темно. Фигура Эрика Лагранжа, расположившегося на коротком сиденье, была едва различима. В этой темноте лишь мягко поблескивали от случайных бликов луны и отраженного света фар серебристые волосы Лали. Она лежала, свернувшись клубком, голова — на моих коленях, погруженная в крепкий магический сон…

— Зачем она тебе? — хрипло спросил я. Догадки, конечно были, но…

— Видишь ли, сын, — он сделал ударение на этом слове, — наш проект вышел на финишную прямую. И для того, чтобы его успешно завершить, мне придется снять с тебя все лишние магические конструкты. Я подозреваю, что ты до сих пор так и не осознал важность проделанной работы и можешь попытаться все испортить. Мне это не нужно.

Отец замолчал выдерживая паузу. Если он ожидал, что я сейчас заверю его, что он глубоко ошибается, и я все осознал, и всецело готов положить себя на алтарь науки, то здесь его постигло жестокое разочарование. Ну да ничего, ему не впервой мной разочаровываться.

— Признаться, меня это порядком раздражало и я не очень видел выход из этой ситуации. И вдруг мне звонят из “Зеленых гор” и сообщают, что ты сбежал. Кстати, весьма недурственное решение задачи. Я рад, что даже из скудной программы этого заведения ты смог выжать что-то полезное.

Я продолжал молчать.

— Правда и это ты умудрился перечеркнуть глупостью — зачем нужно было тащить с собой девицу? Впрочем, ладно. В итоге все сложилось удачно. Раз мисс Хэмптон настолько тебе дорога, то я думаю, ты согласишься, что ее жизнь и здоровье стоят того, чтобы потерпеть немного до завершения проекта.

— Ты ее не тронешь, — не удержавшись, бессильно рявкнул я.

Это просто обыкновенный шантаж. Он ублюдок, но не настолько же, чтобы угрожать ни в чем не повинной девушке?..

— Не думаю, что ты захочешь это проверять, — равнодушно бросил отец.

Мне казалось, эта ночь никогда не кончится. И на самом деле, возможно, уже давно наступило утро, но в подвале судить об этом было сложно. А выпускать нас из подвала пока что никто не собирался.

Мысли вязко варились в голове, как густое абрикосовое варенье, которая кухарка любила готовить в летнем доме, где в июле в избытке плодоносили абрикосовые деревья. Я сидела на полу, завернувшись в кем-то любезно принесенное покрывало, и уставившись в одну точку. Мимо носились люди, стоял какой-то шум, все гудело, но картинка плыла как в тумане, а звуки доносилить словно сквозь вату.

Я устала. Чудовищно. Я хочу, чтобы все это уже закончилось.

Хотя около часа (а может быть двух?..) назад, когда меня допрашивал серьезный пожилой офицер полиции, я была взвинчена, бодра, собрана и являла собой образец прилежного свидетеля.

Вы можете описать что случилось?

Могу и еще как!

Мистер Лагранж применил к сыну запрещенное контролирующее проклятие, усыпил меня и привез сюда, чтобы использовать в качестве метода давления на Даниэля в каком-то бесчеловечном магическом эксперименте.

В какой-то момент (когда Даниэль закричал, и мое сердце от боли за него чуть не разорвалось) я смогла оглушить удерживающего меня охранника с помощью вживленных в мои ладони рун. Я смогла их напитать до того как мне надели браслеты, а потому блокировка моих потоков не могла этот удар остановить.

Где браслеты? Так вон они лежат. Я их содрала, чтобы влить в силы в умирающего Даниэля. Как содрала? Ручками, все ручками, вот пожалуйста следы и ссадины. Эрик Лагранж к счастью, не был со мной знаком заранее и не подготовил кандалов четко по размеру. Иногда удобно быть хрупкой девушкой, офицер!

Что случилось после того, как я оглушила охранника?

А после того, ваш многоуважаемый хрен знает кем мистер Лагранж попытался меня придушить. В этом тоже можете убедиться, шею показать? И тогда Даниэль не выдержал и ударил. Чем ударил? Сырой силой ударил. Сырая сила не может нанести подобных повреждений? Да что вы говорите! А вы знаете сколько ее у него было? Нет? Ну вам потом магические криминалисты отчитаются, расширите свои свои представления о возможном.

“Мисс Хэмптон, я понимаю, что вы находитесь в состоянии сильнейшего шока, но…”

Шока? О нет. Во мне кипела и бурлила бешеная злость. На Эрика Лагранжа, на этих полицейских с их дотошными расспросами… на весь несправедливый мир, в общем-то.

Потому что я прекрасно понимала, что несмотря на всю очевидность ситуации, просто не будет.

Нельзя просто взять и предъявить миру труп первого мага страны с новостью о том, что оный маг баловался запрещенной магией и проводил несанкционированные эксперименты над его собственным сыном.

Да, труп.

Эрик Лагранж со сломанной шеей оказался безнадежно мертв, когда Даниэль слегка придя в себя после моих вливаний, шатаясь добрел до него, чтобы обездвижить.

Полицию вызывала я.

Даниэль спеленал бессознательного охранника, которого максимальный разряд атакующих рун тоже поверг в состояние “сильнейшего шока” и потянул меня и его на выход, держась на ногах я не знаю каким чудом и усилием воли.

— Подожди, там же горит! — я дернулась в сторону набирающих рост язычков огня.

— Пусть горит, — с пугающим равнодушием бросил Даниэль.

— Нет, нельзя, подожди! — я вырвала руку. — Это же следы. И доказательства. И…

— И все отцовские разработки, и детальные описания этапов эксперимента.

— Тем более! Нельзя, чтобы они были уничтожены!

В усталых глазах полыхнула ярость.

— О ценности для науки печешься?

Я только покачала головой, прощая ему злую вспышку так же, как он простил мне мою.

— О тебе. Следствию нужно будет знать все. И они в любом случае из тебя вытащат все. Ты думаешь, они не захотят разобраться, что же там такого создал великолепный Эрик Лагранж? Ты думаешь, тебя оставят в покое? Нет. Но если у них и так будет все, что им нужно — есть шанс.

И не теряя больше времени, я сама направилась к огню, пытаясь соскрести в кучу те крохи магии, что у меня остались после переливания.

Сзади раздался глухой шлепок, я обернулась — многострадальное тело мистера Даста снова валялось на полу. Даниэль отодвинул меня плечом и все сделал сам. А как только от пламени остался лишь запах гари в воздухе, Лагранж осел на пол окончательно без сил.

Так что да, полицию вызывала я.

Поднялась в кабинет и, бесхитростно подперев супер-тайную дверь стулом, чтобы не закрылась (и на высшую магию бывает проруха!) набрала номер. Голос мой на удивление не дрожал.

— Здравствуйте, меня зовут Элалия Хэмптон…

А потом я вернулась в подвал к трупу Эрика Лагранжа, бессознательному телу его верного слуги и полубессознательному — Даниэля. В таком виде нас и застал прибывший полицейский наряд.

И теперь я сидела у стены, дожидаясь, пока целители, которых вызвала полиция, закончат с Даниэлем, которого уже тоже допросили отдельно от меня, пока заполонившие подвал “высшие инстанции”, профессионально вскрывающие все, что можно вскрыть, и опечатывающие все, что можно опечатать, решат, что с нами и со всем этим делать…

— Мисс Хэмптон, — где-то над головой прозвучал голос, и я медленно подняла ресницы, не пытаясь, впрочем встать.

Мужчина  — высокий, темноволосый и, кстати, в штатском, без каких-либо опознавательных знаков, убедился, что завладел моим вниманием и продолжил:

— Меня зовут мистер Блейк, заместитель главы королевской службы безопасности. От лица его величество я приношу вам благодарность за активное содействие следствию. Мы с вами еще побеседуем через некоторое время, а сейчас вас и мистера Лагранжа доставят в больницу, где вы сможете получить необходимое лечение и отдохнуть. К сожалению, на данный момент я вынужден просить вас воздержаться от каких-либо контактов с внешним миром. Надеюсь на ваше понимание.

Не “просить воздержаться”, а “запретить”, будем честны, уважаемый мистер Блейк! Но вы знаете у меня по этому поводу нет ни малейших возражений! Внешний мир мне за последнее время порядком осточертел!

—  Да, конечно, — кивнула я. С трудом поднялась и зашагала следом за поманившим меня целителем.

Даниэля вынесли на носилках.

Нас погрузили в машину без опознавательных знаков скорой помощи и привезли в маленькое и неприметное здание без блестящих табличек с надписью “больница”.

Ослепительно чистые коридоры, молчаливые медсестры в накрахмаленных шапочках. Отдельные палаты с отдельными удобствами. Мне позволили принять душ и выдали пижаму, судя по размеру — мужскую. Их можно понять, вряд ли в частных ведомственных клиниках службы безопасности часто бывают женщины. За окном уже было утро и медсестра задернула плотные шторы, погружая комнату в благостный полумрак. Потом она дождалась, пока я улягусь, и протянула мне стакан.

Я приняла, подержала немного в ладонях.

— Мне нельзя успокоительное, — внезапно всплыло в памяти откуда-то как будто из прошлой жизни. Когда это было? вчера? позавчера?.. — Я не так давно вышла из магического кризиса. Целительница в моем учебном заведении говорила, что нельзя…

Женщина молча вытащила стакан из моих рук, вышла, за неплотно прикрытой дверью пошуршали голоса, удаляющиеся шаги, приближающиеся шаги. И новый стакан в моих руках, с жидкостью другого цвета. Пахло подозрительно приятно и до удивления знакомо.

Я пригубила и с удивлением осознала, что держу в руках теплое молоко с медом.

— Отдыхайте, мисс Хэмптон, — доброжелательно произнесла медсестра и вышла.

Проворота ключа в двери я на удивление не услышала. А потому, выждав некоторое время, я встала и выглянула в коридор. Тот был пуст. Пять шагов до нужной двери. И она тоже оказалась не заперта. Три шага до кровати и нырнуть под одеяло.

Лагранж даже во сне глубоко вздохнул, а потом сгреб меня как плюшевую игрушку.

В груди что-то остро защемило. Я уткнулась носом в теплую шею и тоже закрыла глаза.

— Мисс Хэмптон! Мисс Хэмптон! Элалия! — свистящий шепот ввинчивался в мозг и кто-то ощутимо тряс меня за плечо.

С трудом разлепив ресницы, я подняла тяжелую голову, оторвав ее от груди Даниэля. В полумраке над нами нависла белая шапочка медсестры.

— Идемте, мисс Хэмптон! Скоро обход, вам необходимо вернуться в свою палату!

Вздохнув, я осторожно выпуталась из объятий все так же крепко спящего Лагранжа и, отчаянно зевая, пошлепала босыми ногами за медсестрой.

В палате меня ждали распахнутые шторы, яркий солнечный свет и умопомрачительные ароматы свежей еды на подносе. Я повела носом, как кролик, принюхиваясь, и прижала руки к животу, чтобы не выдать себя излишне громким урчанием.

— У вас есть время умыться и поесть, целитель прибудет через полчаса.

Право слово, на мой счет он мог бы не утруждаться. Горло и шею мне подправили еще в подвале, а ссадины на запястьях, оставленные браслетами все равно плохо поддаются магии, да и не доставляют серьезного дискомфорта. Магически поистратилась, но выжаться досуха Даниэль не позволил. А больше я никак не пострадала…

Но я с удовольствием съела свой обед и прилежно выслушала все рекомендации — не перенапрягаться, не волноваться, не колдовать сверх меры. В глазах целителя все равно сквозило беспокойство. Наверное, они все ждали от меня нервного срыва или какой-то истерики. В конце концов бедную девочку, то есть меня, похитили, угрожали страшное, сделали свидетельницей чудовищных издевательств, а потом и убийства.

А я пыталась отыскать у себя в душе этот самый нервный срыв — и не могла. На смерть Эрика Лагранжа после того, как я видела, как подвешенный на цепях корчился от боли его собственный сын, мне было глубоко плевать, похищение с издевательствами не удались, угрозы не воплотились, и единственное, что меня всерьез волновало — как там Даниэль и что с ним будет.

Но я подозревала, что если я задам этот вопрос целителю, мне справедливо скажут, что это не мое дело и закрытая информация.

Поэтому я задам его Даниэлю.

А если им не нужно, чтобы мы общались, могли бы в конце концов поднапрячься как-то и запереть палаты. Не частная клиника, а проходной двор какой-то! Заходи, кто хочешь, бери, что надо…

На это я первым делом и пожаловалась Лагранжу, сразу после того, как забралась обратно к нему в кровать. Ну, почти сразу…

Даниэль хрюкнул смешком и куснул меня за надутую от негодования губу, а потом сполз обратно в лежачее положение, из которого я его слегка выдернула своими поцелуями. Или это были его поцелуи? Очень важный вопрос! Если его, то я не выдернула, а он сам!

Я была так рада его видеть живого, улыбающегося, пусть и осунувшегося, усталого, но все равно — улыбающегося, что внутри все искрилось какой-то кипучей энергией, а та, не находя особо способов приложения выливалась шутливым бубнежом.

— Как ты себя чувствуешь? — я провела кончиками пальцев по его лбу, отводя пряди челки.

— Жить буду, колдовать тоже, — лаконично отозвался парень, довольно щурясь от этой ласки. — Сил только нет и тело как не мое. Но целитель обещал, что это пройдет. Результат бешеных перепадов силы в каналах.

— Я очень за тебя испугалась.

— Прости, ежик.

— За что? — изумилась я. — Это же не ты…

— За то, что тебя в это все втянул.

— Ну и хорошо, что втянул, — буркнула я. — А то были бы мы с тобой два трупа: я от призрака, ты — от своего сумасшедшего папаши.

Лагранж хмыкнул, помолчал немного и медленно и очень тихо произнес.

— Он мне не отец.

Я расширила глаза и… не нашла что сказать. Но это было и не нужно, потому что Даниэль продолжил и сам, без дополнительных вытягивающих вопросов. Только глаза прикрыл, не выдержав мой взгляд.

— По крайней мере, не отец по крови. Я не мог тебе раньше сказать, не потому что не хотел. А просто физически — не мог. Если бы я попытался рассказать кому-то что-то связанное с экспериментом Эрика Лагранжа, его заклинание меня убило бы. Поблизости от создателя оно усиливается в разы и дает дополнительные рычаги воздействия. Как например я заставил лося подчиниться и бежать. А на расстоянии — обеспечивает молчание. Обнаружить эту штуку можно только в том случае, если целенаправленно ее искать. Плюс в нее вплетена метка, с помощью которой он меня нашел. Словом, очень… практичная вещь, — в голосе прорезался сарказм.

— За которую полагается смертная казнь, — не удержавшись, заметила я.

— Это если поймают, — согласился Даниэль. Он кашлянул, потер рукой горло, где больше не проступал жуткой чернотой линий магический ошейник.

Мне снова стало его до слез жалко.

— Если хочешь, мы можем потом…

— Нет, — парень помотал головой. — Я хочу сейчас. Просто… так давно хотел сказать, а теперь, когда могу, слова потерялись. Сейчас.

Я кивнула и осторожно опустила голову ему на грудь, прижимаясь ухом к ровно бьющемуся сердцу. Может быть, так ему будет легче, если я не буду на него с ужасом глазеть. Даниэль вздохнул, поцеловал меня в макушку…

— Отец всегда был… сложным человеком. Требовательным. Для него любых успехов и усилий было недостаточно. Похвалы были скупы и приправлены всякими “но”. А неудачи карались жестко. И я из кожи вон лез, чтобы получить его одобрение. И мне вполне успешно вдолбили в голову, что все это для моего же блага. Возможно, это и так в какой-то степени. В конце концов, в плане магического образования он дал мне очень много. Да и в плане характера. Он постоянно напоминал мне, что я мужчина. Наследник. Лагранж. Тогда еще я восхищался им, его умом, его властью, поэтому мне казалось, что лучшего примера и сыскать нельзя. И на публике он открыто мной гордился, это… льстило. Ради этого — того как твой отец нахваливает тебя первым людям королевства — стоило потерпеть вечное недовольство за закрытыми дверями.

Даниэль помолчал, перебирая воспоминания, я притихла мышкой, осторожно поглаживая грубоватую ткань пижамы — такой же, как у меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Матери приходилось хуже. Она была женой. Женщиной. Которую тоже дрессировали и воспитывали, как ребенка, лепя идеальный образ. Она старательно ограждала меня от всего этого, и у нее почти получалось. Наверное, только благодаря ей и ее любви я смог все же вырасти… не таким, как он. Что-то замечать я начал только когда поступил в Академию и обратил внимание на то, как другие мужчины ведут себя с другими женщинами. А однажды я застал их ссору. Отец орал на маму за то, что она была слишком любезна с одним из гостей на последнем вечере, и что только он ей не наговорил, а она лишь рыдала и извинялась. Я был на этом вечере, Лали. Я видел маму и этого гостя. Она улыбнулась ему и спросила как дела у его сына в новой школе. А тот ответил, что есть небольшие проблемы с одним предметом, и они обсудили различные подходы к обучению. И я подумал тогда, что может быть отцу показалось, и если я расскажу ему, как все было, то он успокоится. И вступился...

— И ничем хорошим это не закончилось, — пробормотала я, избавляя Даниэля от необходимости пересказывать мне самые мучительные детали.

— Да. И дальше я стал замечать больше. И мне это не нравилось. Начались конфликты, но положение спасала сложная учеба и успехи в ней. Только мама таяла на глазах. А потом… я был на каникулах. С однокурсниками мы поехали в горы. И там я получил письмо от нее, в котором подробно рассказывала о причинах своего решения. А еще о том, что Эрик Лагранж не является моим настоящим отцом. И поэтому я должен бежать, как можно быстрее и как можно дальше, как только я получу это письмо. Наверное, она специально выбрала момент, когда я был в отъезде, чтобы… уйти. Она не назвала имени того, кто все же был моим отцом, но знаешь, у меня не возникло ни тени сомнения, что все написанное — правда, до последней буквы. И я сбежал.

Эту часть истории я немножко знала. Кусочек головоломки занял законное место.

— Естественно, он меня вернул. И тогда посадил на поводок — это черное заклинание. И достаточно доходчиво вбил, что ему плевать на то, чья кровь течет в моих жилах. Потому что это он меня вырастил, вылепил. Я — его сын, его собственность. И я не опозорю его имя и не уничтожу годы упорного труда. О нет! Я стану его продолжением и прославлю имя Лагранжей в веках. Правда для этого, я все же еще недостаточно хорош, знаний и умений, и даже, вроде бы, мозгов (иногда!) хватает, а вот природный дар ну так себе, выше среднего. Выше среднего — это почти позор.

Понимание было таким ослепительным, что я не удержалась, вскинула голову и снова уставилась на Даниэля с крайним изумлением:

— Он… то что он делал… он хотел искусственно увеличить твои магические способности?!

Парень кивнул.

— Как оказалось, исследования в этом направлении отец вел уже давно, несколько лет. Природная ограниченность магов не давала ему покоя. Он даже выносил свои разработки на рассмотрение в Совет с просьбой дать ему разрешение на официальные исследования, набор добровольцев и так далее. Но Совет его прошение отклонил.

Аллилуйя, в этой стране не все облеченные властью люди являются поехавшими крышей психопатами!

— А после моего побега и проявленной неблагодарности он счел, что тем самым я дал ему карт бланш на проведение экспериментов со мной в качестве подопытного. Тогда он забрал меня из Академии, пустив несколько слухов о причинах, но никому ничего не говоря прямо. Сначала он держал меня дома, испытывал различные теории, выбирая ту, которая в реальной жизни окажется самой оптимальной…

У меня к горлу подкатывала тошнота от одной мысли о том, что на самом деле скрывалось за этой сухой научной фразой. А ведь я видела только крохотную часть того, что Даниэлю пришлось пережить…

— Но потом стало понятно, что быстро проделать необходимые манипуляции нельзя, мой организм просто не выдержит таких нагрузок, и процесс необходимо растянуть во времени с достаточно длительными передышками, минимум в неделю, а иногда и в две. Необходимость круглые сутки за мной следить стала его сильно утомлять. Просто на месяцы запереть меня в подвале Лагранж не мог — я же любовь и гордость. И так смерть жены и мой уход из Академии не очень хорошо сказались на его имидже идеального мужа и отца. Вызывать еще больше подозрений моим полным исчезновением он не мог. Хоть и рассматривал вариант с моим якобы отъездом на учебу заграницу. Но мир сейчас тесен, в элитных заграничных заведениях тоже есть знакомые знакомых… и потому он придумал Горки. Идеальный вариант — на неделе я заперт и ему не надо без конца следить за тем, чтобы я не сбежал, на выходных можно спокойно продолжать исследования.

— И выходит, каждые выходные он тебя тут?.. — мой голос дрогнул, и Даниэль успокаивающе погладил меня вдоль позвоночника.

— Бывало по-разному. Иногда он забирал меня просто, чтобы выгулять для общественности. А иногда очередная фаза эксперимента была щадящей, но в целом… да. Он раскачивал мой резерв, расширял каналы, усиливал мощность всей энергоструктуры, а для этого были необходимы регулярные наполнения и опустошения. С учетом того, что это был эксперимент, не всегда и все ему удавалось предвидеть. Например, в тот вечер, когда ты меня спасла, уже по дороге в Горки с резервом произошла какая-то странная вещь, как будто течь образовалась, и магия убегала сама собой, а я не мог ее удержать. Надо было сказать Дасту, но мне в тот момент было так хреново, что я подумал — а может оно и к лучшему. Не знаю точно, что это было, я про этот случай отцу так и не рассказал. Возможно какие-то микроповреждения каналов, которые ты восстановила своим вмешательством. В мое другое возвращение с истощением он опустошил меня нарочно, чтобы проверить как резерв восстановится сам в течение недели. Тот эксперимент мы с тобой ему тоже сбили…

Я смущенно потерлась носом о шершавую ткань.

— Но чаще меня просто после всего распирало силой как воздушный шар. А просто сбросить ее никак, нужно медленно и осторожно, потому что все равно за годы привыкаешь работать с совершенно иными потоками и нужно переучиваться перестраиваться, чтобы не устроить большой бадабум. Стравливать энергию по чуть-чуть… или как-то пережидать, чтобы организм смирился с тем, что ее теперь больше.

Вот и все.

Вот и раскрылась передо мной вся тайна Даниэля Лагранжа. Страшная, жестокая тайна. Как он все это пережил? Как смог в этом аду остаться тем парнем, в которого я влюбилась — добрым, чутким, внимательным, неунывающим? Не только сам не забился в нору отчаяния, но и еще и меня из нее вытащил.

Это какой же силой духа нужно обладать…

Но боже, какое счастье, что эксперимент Эрика Лагранжа завершился!

Эта мысль вдруг заставила заволноваться.

— С тобой все будет в порядке? Вы ведь не закончили… вдруг он что-то непоправимое сотворил и вообще. Тебя на этот счет осмотрели? Что сказали?

— Сказали, что оно необратимо, так что жить мне теперь с феноменальным даром, — Даниэль криво усмехнулся. — Насчет остального… пока сложно сказать, нужны дополнительные исследования и детальные изучения того, что все-таки Лагранж там накрутил. Ты на самом деле большая молодец, что не дала мне сжечь все бумаги…

Я смущенно улыбнулась и ткнулась носом в лагранжевскую шею. Шея была теплой и уютной, хоть и пахла непривычно — больничным мылом.

Мы полежали так какое-то время в абсолютной тишине. Даниэль, наверное, даже придремал, потому что когда я поняла, что у меня еще остались вопросы и вскинулась, он вздрогнул и сонно захлопал ресницами.

— Ты планировал бежать от него? Бежать из Горок?

— Не совсем, — Даниэль потер глаза, я устыдилась и твердо сказала себе что вопрос был последний, а остальные оставим на потом. — План побега из Горок был, скажем так, запасным. На случай, если вдруг во время экспериментов станет совсем хреново. Если я почувствую, что еще немного и он меня сломает, окончательно потеряв берега. У меня были деньги, но не было документов. Внутри страны это не мешает, но внутри страны он меня бы легко нашел. Я думал, что если бы получилось как-то добыть свой паспорт, то я смог бы удрать заграницу, запутать, запетлять, найти того, кто снимет поводок и потеряться. Но это была слишком зыбкая схема, слишком не гарантированная, именно на случай полной задницы. Она меня… успокаивала. Да. Такое, знаешь, медитативное занятие, думать, что я не сдался. А основной план был — завершить эксперимент и дождаться совершеннолетия. До вчерашнего дня я, как идиот, верил, что он сработает. Что в какой-то момент отец все же позволит мне жить моей жизнью…

— Как ты себя чувствуешь? Из-за его смерти?.. — выпалила я и прикусила язык, решила же — больше никаких вопросов!

Даниэль неуверенно передернул плечами.

— Я не знаю. Я ненавидел его, Лали. Я многажды желал ему смерти. Но… абстрактно, знаешь?.. А теперь — не знаю.

Я поцеловала его в щеку и приподнялась. Пойду, надо дать ему отдохнуть.

— Стой. У меня тоже есть вопрос.

— Какой? — удивилась я.

— Как ты это сделала? Руны?

Я кивнула и помахала раскрытой ладонью с едва заметными белесыми шрамами-символами.

— Я еще в машине их напитала, ну мало ли… а потом, я когда поняла, что кроме меня, тебя больше ничего не сдерживает, сразу решила — не дам себя использовать, чтобы над тобой издеваться. Я этому типу в руки вцепилась, он даже внимание не обратил… А я очень боялась, что он мои ладони стряхнет — там же контакт нужен… а потом все ждала, ждала удобного случая, пока ты на меня посмотришь, чтобы ты увидел, когда я его вырублю и не пропустил момент. А потом ты закричал, и я про все забыла. И ударила...

Даниэль хмыкнул и притянул меня к себе.

— Зря все же Эрик Лагранж нос кривил — отличная партия!

От смысла сказанного я отчаянно покраснела, застеснялась и попыталась вывернуться.

— Ладно, тебе нужно отдохнуть, я пойду.

Лагранж не выпустил, посмотрел в глаза долгим взглядом и только выдохнул:

— Останься.

—  Всем встать, суд идёт! Слушается дело Хэмптон против Стивенс о лишении родительских прав, а также лишения права на опеку в связи с ненадлежащим исполнением родительских и опекунских обязанностей и причинения вреда несовершеннолетнему.

И под слитный шум общего движения, я вместе со всеми опустилась на жесткую скамью зала судебных заседаний, ощущая внутри звонкую пустоту. До этого момента на протяжении нескольких недель эмоции скакали, как горные козы, балансируя в миллиметре от пропасти — от отчаяния к злости, от злости к радости, от радости к леденящему спокойствию.

Даниэля выписали через два дня после визита мистера Блейка. При выписке ему вручили все документы, включая постановление суда о признании полной дееспособности и сообщили, что обыск в особняке завершен, и мистер Лагранж может вступать в полноправное владение.

Даниэль, правда, возвращаться в особняк отказался наотрез. Сказал, что мы снимем номер в гостинице. Для приличия — даже два! Именно там, через сутки полиция “отыщет” беглую Элалию Хэмптон. А до того у нас было еще очень много дел...

И все равно, выйдя из больницы, мы на несколько мгновений остановились оба растерянные, оглушенные. Даниэль — свободой. Я…

Сам того не зная мистер Блейк подал нам идею, которая во всех моих юридических изысканиях почему-то никогда не приходила мне в голову — эмансипация. Лишение моей матери опекунских обязанностей и признание дееспособности.

Возможно, она не приходила мне в голову потому, что я искала варианты расправиться напрямую с отчимом. Здесь же мне предстояло подать в суд на родную мать. На ту мать, которая считала себя хорошей матерью. На мать, к которой у меня уже не осталось злости, только прочная, застаревшая, въевшаяся обида где-то в глубине души.

Из больницы мы отправились сначала в банк — утрясти финансовые вопросы. Потом в гостиницу — забронировать номера. А потом в соцслужбу — составлять жалобу. Сухая на вид женщина с жестким взглядом, выслушала все мои претензии, не дернув ни мускулом, и я уже думала, что услышу отказ. Получив с меня подпись, что все указанное в заявлении с моих слов записано верно и что я осведомлена об ответственности за предоставление ложных сведений, она вышла. И долгие полчаса мы сидели с Даниэлем вдвоем в кабинете в полной тишине, просто держась за руки.

А вернулась она с двумя постановлениями — первое, о принятии моего заявления на рассмотрение, второе — распоряжение об установлении временной государственной опеки на время расследования...

—  Сторона истца, огласите ваши претензии.

Адвоката, который хорошо поставленным голосом исполнял необходимую формальность: излагал сторонам суть дела, о которой все присутствующие и так были прекрасно осведомлены — я слушала лишь краем уха, пытаясь понять, что я сейчас чувствую?

Три с лишним года я мечтала вытряхнуть мать из ее розовых иллюзий, донести до нее правду... Три с лишним года я ждала по сути этого дня.

А когда он наступил —  поняла, что ничего не чувствую. Ни радости, ни воодушевления, ни предвкушения восстановленной справедливости.

Так… Усталость, горечь, и желание, чтобы всё это скорее закончилось.

А еще понимание, что пройти через это необходимо —  потому что альтернативой суду являются еще полтора года в Горках.

Неразумно оставлять власть надо мной еще на полтора года в руках человека, способного сделать с этой властью что угодно. И я сейчас не про Элению Стивенс.

Её, как ответчицу по делу, вызвали давать показания первой.

Выглядела мама скверно: покрасневшие глаза, мокрые ресницы, а еще —  круги под глазами и бледность, тщательно прикрытые косметикой. Но заметные всё равно. С того момента, как мистер Локвуд, мой адвокат, подал жалобу об ущемлении прав несовершеннолетней и выдвинул иск, ей пришлось несладко.

Когда в особняк Стивенсов пришли соцработники и стали задавать вопросы, почему несовершеннолетняя была отправлена в исправительное учреждение, и кто проводил магическое освидетельствование, и где полученное в результате заключение, она, по словам адвоката, не смогла внятно ответить ни на один из поставленных вопросов.

Только неуверенно лопотала, что всеми этими вопросами занимался ее муж и хлопала глазами (таких деталей мистер Локвуд мне не сообщал, но… Я достаточно хорошо знала маму, чтобы увидеть эту картинку, как вживую).

Следствие велось  пусть без нашего участия, но под бдительным надзором мистера Локвуда, отрабатывавшего громкое имя и гонорар не за страх, а за совесть.

...адвоката, который будет отстаивать мои интересы, я выбрала сама —  не сразу, не за один день, а как следует порывшись в государственном реестре адвокатов, и перелопатив тонну юридической прессы.

А вот оплатил его Даниэль. То есть, как бы я —  но его деньгами. С боем выбив из Лагранжа согласие, что по окончании дела —  либо по достижении совершеннолетия —  эти деньги ему верну, несмотря на его укоризненные вздохи, закатывание глаз, негодующие покачивания головой и прочий театр пантомимы.

Нотариус, составляющий для нас долговое соглашение, с трудом сдерживал улыбку. Мне было плевать —  я слишком дорожила обретенной, пусть еще шаткой, но все же независимостью.

Я выплыла из своих мыслей в тот момент, когда у мистера Локвуда закончились вопросы к маме, и он заключил:

—  Как видите, миссис Стивенс самым преступным образом передоверила исполнение своих родительских и опекунских обязанностей третьему лицу, в дальнейшем не осуществляя за его деятельностью никакого контроля. Таким образом, суду должно быть очевидно, что миссис Стивенс не способна выполнять материнские и опекунские обязанности надлежащим образом.

Мама стояла за свидетельской трибуной молча. Губы у нее дрожали, по лицу текли слезы.

Смотреть на это было больно, обидно и горько.

—  Миссис Стивенс, расскажите, пожалуйста суду, какое именно событие предшествовало отбытию мисс Хэмптон в “Зеленые Горы” —  вступил в дело адвокат ответчиков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Когда мы обсуждали с мистером Локвудом детали дела, он прямо предупредил меня, что противная сторона будет стараться всеми силами исказить ситуацию, и, вывернув ее наизнанку, обвинить во всем меня саму —  и выгородить ответчиков. И если я к этому не готова —  то лучше и не начинать.

Я сказала, что готова. Я действительно считала, что мне будет всё равно, но…

Но когда за дело взялся адвокат ответчиков, у меня подвело живот и свело всё в груди.

Стиснув зубы, я постаралась не слышать, не слушать.

Я не хотела здесь присутствовать. Но через это тоже нужно было пройти.

Ради свободы. Ради независимости. Ради права самой решать, где и когда мне следует находиться.

А мама… мама ведь приходила ко мне как только полиция сообщила, что ее дочь найдена и на данный момент проживает в гостинице “Чайка”.

Не знаю, каким неведомым чудом администрации Горок удалось пробиться к матушке мимо бдительного мистера Стивенса (и его дворецкого!), но сообщить маме, что ее дочь пропала, они сумели. Так что по крайней мере новость о том, что я нашлась, не стала для нее сюрпризом (а что, она терялась?).

В отель мама примчалась взволнованная, встревоженная, кинулась ощупывать меня:

—  Лали, детка!

Я стиснула зубы, пережидая бурю в стакане.

Коридор гостиницы, куда я вышла, чтобы не принимать посетительницу в номере (в который я попросту не хотела её допускать) заполнился ее голосом, ее духами, ее эмоциями и ее шелковым шарфом.

Мне стало душно.

—  О боже, милая, что с тобой случилось?! Я так переживала, детка! Это так ужасно! Я все понимаю, но ты так напугала меня! И еще мистер Торнвел! Господи, ну как же я испугалась, милая! —  как будто стая щебечущих птичек, мама атаковала меня вопросами, не особенно интересуясь ответами. — Как ты здесь оказалась? Ты выглядишь такой бледной! С тобой все хорошо?

Она стиснула меня в объятиях, а мне захотелось кричать.

—  Поедем домой, милая!

Как же мне их не хватало —  этих объятий и этих слов!

Как долго я ждала их.

...и как безнадежно они запоздали…

—  Нет.

Слова, упавшего камнем, она просто не поняла.

Остановилась, отпустила мою руку, за которую пыталась тянуть меня к выходу.

Растерянно захлопала глазами.

—  Нет. Я никуда не поеду.

—  Но как же, Лали, милая…Ты же столько времени не была дома…

За время жизни в Горках я столько раз придумывала этот диалог, что, когда он вдруг случился в реальности, не смогла ничего сказать. Горло перехватил болезненный спазм.

—  Нет.

Даниэль, всё это время за моей спиной подпиравший стену с небрежностью статуи, которая именно для того здесь и поставлена, отлепился от своей опоры, и шагнул к матушке, оттесняя ее от меня.

—  Миссис Стивенс... Эления —  вы позволите мне так вас называть? Меня зовут Даниэль Лагранж... —  он ворковал, и уводил ее за собой, устроив ее ладонь в сгибе своего локтя, и вел к лестнице и дальше вниз.

А мама шла. Оглядывалась на меня неуверенно, но шла туда, куда ее вели.

Как и всегда, впрочем.

В тот же день ее известили о поданном мной заявлении и о том, что будет проведено расследование обстоятельств моего срыва и определения в Горки, и мама вдруг внезапно и неожиданно узнала, что у меня, оказывается, есть претензии по поводу того, как со мной обошлись.

Поскольку на время расследования, опека надо мной перешла государству, социальной службой по делам несовершеннолетних мне был назначен куратор, миссис Мерстоун. Во время нашего с ней знакомства после методичного расспроса о моих делах, самочувствии, о том, как я устроилась, она вдруг сказала:

—  Знаете, мисс Хэмптон, ваша мать хочет с вами увидеться. Она звонила мне и просила о встрече с вами —  ее известили, что с началом расследования ваши встречи  возможны только с одобрения соцслужбы и в нашем присутствии. Так как? —  миссис Мерстоун смотрела на меня с внимательным, цепким интересом. —  Мне дать одобрение?

Интересно, но даже эту чужую, суровую женщину интересовало, чего я хочу, больше, чем мою родную мать. Которая, договариваясь о встрече со мной, позвонила —  не мне.

И, протолкнув внутрь все эмоции, я постаралась ответить ровно и рассудительно, как взрослый разумный, самостоятельный человек, на звание которого я планировала претендовать :

—  Нет, миссис Мерстоун. Я не хочу ее видеть пока что. Я обижена и зла, и мне нужно эту обиду и злость переварить. Поэтому я не хочу ее пока видеть. А теперь —  и не обязана...

—  Обвинение вызывает для дачи показаний мистера Людвига Стивенса.

Я вынырнула из своих воспоминаний на эти слова.

Как ни странно, глядя на высокого крупного мужчину, перечеркнувшего мою жизнь ради своего эго, боли я не испытывала. Было напряженное ожидание и злое любопытство: ну-ну, посмотрим, что ты будешь врать!

—  Представьтесь суду.

—  Людвиг Эдвин Стивенс, ваша честь, —  отчим говорил бесстрастно, равнодушно.

Не похоже, чтобы происходящее сильно его задевало —  выглядел он абсолютно спокойным.

И на вопросы он отвечал тоже совершенно спокойно:

—  Дочь супруги, магичка, устроила в доме погром с помощью магических сил. “Зеленые Горы” мне рекомендовали как лучшее заведение при сложностях подобного профиля.

—  Кто именно рекомендовал вам это заведение? — тут же поинтересовался мистер Локвуд.

— У меня много знакомых магов. Видимо, я упомянул, что боюсь фатальных последствий для Элалии, кто-то из них и посоветовал не затягивать и обратиться за помощью к специалистам, — отчим на фоне мистера Локвуда, задававшего свои вопросы с живым интересом, выглядел как каменная стена. —  К сожалению, конкретного имени я не припомню.

Как каменная стена в очень дорогом костюме.

“Для Элалии”. О да. Все что вы делали, дорогой мистер Стивенс, вы делали для меня. Очевидным образом.

—  Скажите, почему вы решили, что имел место именно магический срыв? —  атаковал отчима новым вопросом мой адвокат.

И снова этот вопрос отскочил от непоколебимого равнодушия Людвига Стивенса:

—  Элалия так сказала, —  он даже плечами чуть пожал, как бы давая понять, что не видит тут иных вариантов.

—  То есть, несовершеннолетняя вам сказала —  и вы за это упекли ее в исправительное заведение на три года, —  резюмировал адвокат.

—  Мы протестуем! —  тут же вклинился один из адвокатов ответчиков. —  Обвинение пытается подменить понятия и очернить моего клиента в глазах суда!

—  Протест принят, —  огласил свое мнение судья. —  Мистер Локвуд, следите, пожалуйста, за формулировками.

—  Как скажете, —  легко согласился он. —  Итак, ответчик, вы утверждаете, что, кроме слов несовершеннолетней, никаких других доказательств магического срыва у вас не было?

—  Кроме слов Элалии и разгромленного дома, — уточнил отчим. —  Я не маг. Что я должен был делать?

—  Обратиться к магам-целителям, собрать комиссию, провести магическое освидетельствование и получить заключение компетентных специалистов о состоянии магического здоровья мисс Хэмптон, —  любезно просветил отчима мистер Локвуд. —  Это установленный законом порядок в случаях, аналогичных вашему. Почему вы им пренебрегли?

“Потому что не ожидал, что за это ему придется отвечать” —  могла бы я ответить на этот вопрос. В ином случае, уж он как-нибудь позаботился бы о том, чтобы сфабриковать заключение должным образом.

—  Я не маг, — с легким оттенком брезгливой усталости повторил мистер Стивенс. —  Откуда мне было это знать? Я действовал из благих побуждений, желая лишь помочь.

Действительно.

Я невесело усмехнулась.

—  Скажите, а вас, в вашем желании помочь, не смутило, что мисс Хэмптон отказывались принимать в “Зеленые Горы”, обосновывая это отсутствием показаний? —  поинтересовался мой адвокат.

Мистер Локвуд практиковал дольше, чем я вообще жила на свете, и потому повидал всякого и не склонен был удивляться людям, с которыми сводила его профессия. Но даже его восхищала непробиваемая наглость мужа моей матери.

—  Нет, —  совершенно открыто признался мистер Стивенс. —  Меня сразу предупредили, что заведение — лучшее в своем роде, и устроить туда ребенка не так просто.

И, глядя на адвоката с почти не читаемой насмешкой, добавил:

—  И, поскольку я действительно хотел для падчерицы исключительно всего наилучшего, воспользовался личными связями. Хоть это и претит моим личным убеждениям. Но я всегда желал только лучшего для моей семьи.

Выдыхай, Лали. Выдыхай. То ли еще будет!

Застарелые злость и ненависть, когда-то искусственно задавленные, трепыхнулись внутри, но беззубо, вяло —  и снова осели, взятые под контроль волевым усилием.

—  Весьма похвальная приверженность семейным ценностям, —  согласился мистер Локвуд. —  Тогда ответьте, пожалуйста, на следующий вопрос: кто оплачивал лечение мисс Хэмптон в “Зеленых Горах”?

—  Её мать, — стоило только адвокату коснуться Элении Стивенс,  лицо отчима снова закаменело и стало непроницаемым. — Она является официальным опекуном. Это требование “Зеленых Гор”.

— Хорошо, поставим вопрос иначе: из каких средств Эления Стивенс оплачивала лечение дочери?

—  Я не заглядываю в кошелек своей жены, —  окрысился отчим. —  И никак не контролирую ее расходы!

Угу-угу. Только каждый раз, стоит речи зайти о трате чуть более серьезной, чем покупка пары сережек, мама бежит с вопросами к нему. Если это “не контролирую” —  то, боюсь, я не хочу знать, что такое контроль в представлении Людвига Стивенса.

Тем временем мистер Локвуд продолжал гнуть свою линию:

—  Из документов, предоставленных суду, явно видно, что все расходы, связанные с содержанием Элалии Хэмптон в “Зеленых Горах”, покрывались из наследства мисс Элалии Хэмптон.

Отчим равнодушно пожал плечами:

—  Видимо, поверенный, получивший указания оплатить счет от лечебного заведения, решил, что это логично.

Мистер Локвуд вежливо улыбнулся. И пусть ему не удалось выдавить из отчима признание, что желая мне самого лучшего, он желал это исключительно за мой счет —  все равно было понятно, какой был задан вопрос и какой на него прозвучал ответ.

—  Прошу вас, сообщите суду, где была ваша жена двадцать второго мая этого года? — с безупречной благожелательностью попросил адвокат.

Это был точный вопрос, прямо в болевую точку. Во взгляде отчима мелькнула ненависть —  и спряталась, но это были чуть ли не первые человеческие чувства, проявленные им с начала слушания.

—  Я не веду веду учет передвижением моей жены, —  очень спокойно и очень внятно ответил он на вопрос мистера Локвуда. —  Поэтому не могу сходу сказать, где именно она находилась в каждый из дней этого года.

—  Что ж, не утруждайте свою память, двадцать второго мая этого года миссис Стивенс находилась дома —  следствие достоверно установило этот факт. Объясните, пожалуйста, как так вышло, что когда жизни мисс Хэмптон грозила опасность со стороны призрака-убийцы, и администрация “Зеленых Гор” пыталась дозвониться до вашей супруги, чтобы попросить ее забрать дочь домой до тех пор, пока опасность не минует — ваш дворецкий отказался звать ее к телефону, солгав, что миссис Стивенс отсутствует? А когда забрать мисс Хэмптон домой настойчиво просили вас — вы отказали?

Я всеми силами старалась не смотреть на маму во время этого вопроса. Я изо всех сил запрещала себе это —  и всё же не удержалась. Она сидела, выпрямив спину и стиснув зубы, и руки, лежащие на коленях, были сжаты в кулаки, а большие пальцы спрятаны внутрь. Мертвенно-бледная, она то ли дышала —  то ли забыла, как.

Даниэль, сидевший рядом, стиснул мою ладонь под столом жестом поддержки и ободрения.

“Спасибо тебе”, — послала я ему благодарную мысль.

Я не знаю, как бы я всё это выдержала, если бы не ты.

А мама… ничего, переживет. Отчим ей объяснит, что действовал исключительно из благих побуждений —  и она поверит.

У нее большой опыт.

—  Я испугался, —  тем временем с подкупающей прямотой признался отчим. —  Побоялся забирать домой нестабильную магичку.

—  Но ведь вам объяснили, что сила мисс Хэмптон взята под контроль и больше не угрожает окружающим? —  въедливо уточнил адвокат.

—  Возможно. Только мне так же сообщили, что это случилось буквально на днях. И после последнего визита Элалии домой… вам ведь известно, что тогда чуть не погиб человек?

Да. Конечно. Опять во всем виновата я сама.

—  Что ж, у истца больше нет вопросов к этому ответчику, —  объявил суду мистер Локвуд.

В дело вступили адвокаты ответчиков, и я прикрыла глаза, вспоминая...

Боялся он меня, как же.

После того, как я отказалась встречаться мамой, а следствие продолжило набирать обороты, закатав в этот снежный ком еще и преподавателей из Горок, отчим явился ко мне в отель.

Ему, в отличие от мамы, не понадобилось ничье разрешение —  полагаю, ему и в голову не пришло звонить миссис Мерстоун и уточнять, может ли он увидеться с негодной падчерицей.

Впрочем, позвонить мне ему в голову тоже не пришло. Наверное, он боялся, что я откажусь —  а зря. Я бы не стала прятаться и убегать. Хотя бы потому, что мне было любопытно: я представить не могла, зачем ему эта встреча?

То есть, зачем —  понятно. Он примчался договариваться —  потому что столкновение с реальностью причиняет боль его жене.  Даже если он осознает, что это бесполезно —  он не может не попытаться. Понять я не могла другого.

На что он рассчитывает? Что, вот что он может мне предложить?!

Наверху в номере нервничал Лагранж, которого на этот раз я попросила не присутствовать —  а здесь, в холле отеля, мы сидели, разделенные журнальным столиком, и молча смотрели друг на друга.

Он помнил меня истеричным подростком.

Я помнила его хладнокровным чудовищем.

Пришло время оценивать врага заново.

—  Элалия, —  заговорил он первым, медленно и с трудом подбирая слова, —  Послушай меня, девочка…

Меня кольнула иголка недостойного, но острого удовольствия: о, я отлично понимала, чего стоило ему сделать первый шаг! Чего стоил ему этот дружелюбный и доверительный тон.

—  Я понимаю, ты на меня обижена… И ты имеешь право, я очень виноват перед тобой! Но мама любит тебя. Все эти годы ей очень тебя не хватало…

О, да. Видимо, поэтому она ни разу не взяла трубку сама, когда ожидала моего звонка. И именно потому, что ей меня не хватало, она не слишком часто меня навещала… Хотя, конечно, мама исправно рассказывала, где они с мужем побывали!

Мысленная ирония получилась даже без оттенков горечи и обиды.

Людвиг Стивенс, безусловно, мог мне навредить —  но, пожалуй, не в его силах было причинить мне боль или обиду.

Я рассматривала эту новую для себя мысль, а отчим продолжал развешивать в воздухе кружева и миражи:

—  Давай вернем всё, как было? Возвращайся домой, Эления очень любит тебя, и твой старый дом —  его можно выкупить, я выяснил! И всё будет хорошо, я обещаю! Девочка моя, я был не прав, но я искренне хотел, как лучше! Я так люблю твою мать!

Да. Если бы я действительно все еще была той шестнадцатилетней девочкой, которую он выкинул из дома, и которая после телефонных разговоров с мамой рыдала в Горках дни напролет, отчаянно нуждаясь в ее любви — это бы сработало.

К несчастью отчима, то время прошло. Но все равно, это была хорошая попытка. Особенно пассаж про дом я оценила, мистер Стивенс, правда! Снимаю шляпу!

Я сидела и смотрела этот спектакль молча, и, поняв, что я не отзываюсь, не принимаю его взятку эмоциями, он тоже замолчал.

А потом выдохнул и, глядя прямо мне в глаза, страстно, с напором спросил:

— Чего ты хочешь? Только отстань от Элении. Ладно, меня ты ненавидишь, но она-то что тебе сделала? С ней-то ты так за что? Давай договоримся между собой, как взрослые люди. Чего ты хочешь?

Никогда не сдаетесь, мистер Стивенс, да?

Чего я хочу —  указано моим адвокатом в исковом заявлении: избавиться от опекуна, не способного исполнять опекунские обязанности должным образом, получить компенсацию за годы жизни в исправительном заведении и досрочное признание полной гражданской дееспособности. Адвокат, правда, убеждал выдвинуть также обвинение в причинении финансового ущерба, но я отказалась. Во-первых, если по-честному, я ведь знаю, что отчима не интересовали наши деньги. А во-вторых… была еще одна причина. Но для этого следует сперва получить независимость.

А не хочу… пожалуй, говорить с отчимом. Выслушать его я хотела. А вот говорить… нет, увольте. Не хочу. И если не хочу —  значит, и не буду.

Это одна из прелестей моей свободной жизни: я могу просто не делать того, что мне не хочется.

 Должна признать, пьеса о страданиях несчастного отчима, которому не повезло получить в падчерицы неблагодарную дрянь, не ценящую его заботы, удалась на славу. Исполнитель главной роли держался с достоинством и легкой грустью, хор в виде команды адвокатов выступал на подпевках, исправно транслируя во все стороны сопереживание злоключениям клиента…

Если бы постановка шла на театральных подмостках, я бы рукоплескала и кричала “Браво!”. Но спектакль давали в зале суда, так что пришлось сдержаться.

—  Сторона истца вызывает для дачи показаний мистера Арчибальда Кроуча! —  объявил секретарь суда, и у меня в животе тяжело ёкнуло.

—  Представьтесь суду, —  последовали привычные уже слова.

А вот что оказалось неожиданным —  это длительный перечень званий и достижений, озвученный куратором после имени. Я понятия не имела, сколько у моего куратора регалий как у мага и как у преподавателя.

—  Суд предупреждает вас об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний...

Процедура соблюдения формальностей пошла по накатанной.

Когда мистер Локвуд, готовя меня к слушанию, вскользь сказал о мистере Кроуче “это наш свидетель” —  подразумевая, что он давал показания в нашу пользу, я не то чтобы не поверила…

Впрочем, я именно не поверила.

Я, пожалуй, не держала зла на наставников из Горок и даже понимала, почему они так поступали —  особенно хорошо я понимала это теперь, когда мы с Даниэлем сами пошли на сделку с государством —  и с совестью, согласившись молчать о правде из собственных выгод. И именно поэтому я сомневалась, что “это наш свидетель”.

И именно поэтому, когда на вопрос адвоката: “Когда именно у мисс Хэмптон случился первый срыв?”, мистер Кроуч ответил прямо и недвусмысленно: “Через полгода пребывания в “Зеленых Горах”, — я была потрясена.

—  То есть, вы хотите скачать, что между первым и вторым магическим срывом у мисс Хэмптон прошло около полугода? —  въедливо уточнил мистер Локвуд.

—  Нет, —  усмехнулся мистер Кроуч, прекрасно понявший, чего от него добиваются. —  Я хочу сказать, до того первого срыва, который произошел уже в “Зеленых Горах”, проблем с магией у мисс Хэмптон не было.

Со стороны Элении Стивенс донесся сдавленных то ли всхлип, то ли хрип: моё удивление было мелочью по сравнению с тем, что пережила она.

—  То есть, если бы мисс Хэмптон не определили в ваше учреждение,  у нее не было бы проблем с контролем над силой?

—  Этот вывод не совсем корректен, —  поправил адвоката мистер Кроуч. —  Причиной срыва у мисс Хэмптон стало не помещение к нам как таковое. Главной причиной стало напряженная и сложная обстановка внутри семьи. Сейчас нельзя сказать с уверенностью, как развивались бы события, останься мисс Хэмптон в таких условиях дома. Возможно, это привело бы всё к тому же магическому срыву —  а возможно, стресс и постоянное эмоциональное напряжение нашли бы другой выход.

—  То есть, вы признаете, что мисс Хэмптон была принята в “Зеленые Горы” без реальных на то оснований?

—  Из наших воспитанников лишь две трети имеют реальные магические проблемы. Остальных нам просто навязывают без действительно существующих показаний. Но это не значит, что им не нужна помощь: подросткам, от которых отказываются собственные семьи, она необходима в любом случае. Просто не по магическому профилю.

Может быть, мне показалось, но… эти слова прозвучали как попытка оправдаться перед самим собой. Хотя, возможно, я просто слишком даю волю воображению.

—  Так что да, “Зеленые Горы” принимают таких воспитанников, —  продолжил мистер Кроуч. —  На то есть две причины. Первая — на ректорат давят попечители. Нам очень... не рекомендуется проявлять... излишнюю придирчивость при приеме некоторых подопечных. Родители которых щедро оплачивают содержание своих детей. А вторая... Скажите, а что будет с этими детьми, если "Зеленые Горы" им откажут?

Мистер Кроуч помолчал, а потом сказал то, что не относилось, пожалуй, к слушанию:

—  С этого и начинается. Сначала ты говоришь себе “Если эти дети не нужны дома —  от них всё равно избавятся, а пожить до совершеннолетия в красивом месте под присмотром наставников —  не самая худшая участь”. А потом на твоих глазах здоровый подросток зарабатывает нервный срыв, а за ним и срыв магический, обрастает комплексами и прячется в скорлупе, в которую ты бьешься впустую —  и не можешь пробиться. Тебя не пускают. Тебя не считают достойным доверия. И нельзя сказать, что безо всяких на то оснований… Иные сделки с совестью слишком дорого этой совести обходятся.

Я не успела отвести взгляд —  и мистер Кроуч, слегка повернувшись, посмотрел мне в глаза.

Это было “Извини”.

И это не было моим слишком вольным воображением.

—  У стороны истца больше нет вопросов к этому свидетелю.

И стоило мистеру Локвуду обозначить конец допроса, как на мистера Кроуча налетел адвокат ответчика, потрясая какой-то бумажкой, как знаменем:

— Вот здесь черным по белому написано что при приеме в “Зеленые Горы” у мисс Хэмптон наблюдались все признаки регулярных магических срывов. Есть заключение приемной комиссии!

—  Заключение есть, комиссии не было, —  согласно кивнул головой куратор.

—  Это только ваши слова!

Адвокаты отчима наверняка имели недвусмысленные указания: любой ценой обелять подателя хлеба насущного в глазах его супруги — и выкладывались в этом направлении по полной.

—  Мои слова и информация из личного дела мисс Хэмптон, —  непреклонно отстаивал свою правоту мистер Кроуч. —  Если вы внимательно изучите все записи, которые относятся к ее нахождению в “Зеленых Горах”, насколько мне известно, следствию их в полной мере предоставили, то вы увидите насколько отличаются показатели, которые мы получали при исследованиях и процедурах сразу после поступления и через полгода. Первый настоящий срыв у мисс Хэмптон случился через полгода в учебном заведении — и это можно увидеть по тому, как рухнули все индикаторы и как резко изменилась программа, по которой мы работали с мисс Хэмптон. До этого она шла по курсу, который мы назначаем всем детям без реальных проблем с магией —  общеукрепляющие и развивающие процедуры, ничего действительно лечащего.

Я стиснула зубы, и снова нащупав ладонь Даниэля, сжала её.

Господи, дай мне это пережить. Я не хочу это слушать —  я лучше буду думать о чем-то хорошем.

Хорошего в новой жизни было немало, и я как лучшее в мире заклинание, придающее сил, перебирала это хорошее в уме: я могу жить, там, где мне нравится. Даниэль снял нам два номера в "Чайке" — отеле, приткнувшемся на обрыве над морем. Но в любой момент, стоит только захотеть, можно собрать вещи и сменить шикарную "Чайку” , к примеру, на крошечную яхту из тех, что виднеются из окон моего номера с видом на залив. Да, пока я не собираюсь этого делать, и уж точно не стану менять место жительства, пока не закончится суд, но сам факт! Одна мысль, что я могу это сделать, наполняла мою душу горячим, ликующим счастьем.

У меня есть право вставать, когда пожелаю и есть то, что хочу. И в первые дни на свободе я с невыносимым блаженством листала страницу отельного меню, наслаждаясь самим процессом выбора.

У меня есть возможность общаться с кем угодно —  а не только с узким перечнем одних и тех же примелькавшихся лиц. И пусть пока что это тяжело мне давалось, я исправно выполняла задание, выданное мне миссис Мерстоун: пошутить с официантом, поболтать с портье, переброситься парой ниочемных фраз со случайным человеком из числа гостей отеля… И я справлялась.

У меня есть моя магическая стабильность: подтвержденная государственной экспертизой, заверенная заключением специальной комиссии. И это —  счастье. Да-да, дурацкая бумажка, от которой во мне ровным счетом ничего не изменилось —  источник счастья. Потому что эта бумажка —  моя защита, гарантия моей свободы. Чем бы ни закончилась эта тяжба, благодаря этой бумажке никому уже не удастся вернуть меня в Горки!

У меня есть свобода ходить, куда взбредет мне в голову!

...правда с этим пока были большие проблемы. Первые два дня я объясняла Даниэлю свое нежелание покидать пределы отеля тем, что меня могут принудительно вернуть в Горки —  ведь никаких доказательств моей безопасности для окружающих у меня нет! Но потом была назначенная социальной службой комиссия и официальное заключение на бланке государственного образца, с печатью и подписями, свобода перемещений засияла всеми манящими гранями, а я… Я поймала себя на том, что ищу новый повод, чтобы не идти ей навстречу.

Нет, нельзя сказать что внешний мир меня пугал. Скорее, я испытывала перед ним робость.

И, глядя на него сквозь безопасную стеклянную границу, говорила себе, что обязательно решусь, да. Только не сегодня. Завтра. Или послезавтра…

На пятый день Даниэль, распахнувший гардероб в моем номере, трагическим тоном не объявил:

—  Лали! Тебе совершенно нечего надеть! Собирайся! Мы едем за покупками!

—  Как это —  нечего? — удивилась я.

В первый попавшийся магазин мы заглянули еще в день выписки из больницы, потому что у меня не было ничего, кроме того, что было на мне надето. Купили одежды, важных мелочей… куда бы оно подевалось? Я на всякий случай заглянула в распахнутые дверцы.

— Вот, смотри —  два платья, две блузки, юбка, брюки сви-и-и-те-ер… —  договаривала я уже на бегу, болтаясь за Лагранжем, который тащил меня в свой номер.

Там он распахнул уже свой гардероб —  и из его недр хлынула лавина одежды.

Бедная горничная…

Даниэль слегка смутился:

—  Только сегодня из особняка перевез. Но всё равно! Лали, кто из нас девочка?!

—  Да вот я уже не знаю, —  буркнула я себе под нос.

...но позволила увлечь себя из номера, по лестнице вниз, через холл, из отеля…

Словом, за покупками.

Наверное, он прав? В конце концов, все мои вещи куплены были на скорую руку и впопыхах…

Эта успокоительная мысль действовала на меня ровно до того момента, пока я не поняла, что этот… этот… этот Лагранж! Притащил меня в магазин дамского белья, показав широким жестом: выбирай, дорогая!

А сам уселся в кресло у кофейного столика, уютно приткнувшегося в угл:

—  А я вот тут посижу, посмотрю...

—  Что-о-о?!

—  Просто посижу! —  благоразумно внес поправки Даниэль. —  Но если тебе вдруг понадобится совет…

Конечно, за нормальной одеждой мы тоже поехали. Но и в том магазине я задержалась...

Эти воспоминания оказались настолько хороши, что улыбка едва не полезла из меня прямо на заседании.

Когда это закочнится, и меня признают взрослой самостоятельной дамой (надеюсь!), я пойду в кафе рядом со зданием суда, куплю себе тройную порцию мороженого, буду есть, сидя на перилах веранды и болтать ногой.

А пока —  держись, Лали. Тебе есть, за что.

И я держалась за это ощущение.

И когда из мистера Кроуча перестали пытаться вытряхнуть признание моей недееспособности.

И когда адвокаты, мой и отчима, терзали оставшихся немногочисленных свидетелей.

И когда секретарь суда объявила колкую, льдистую формулу “Суд удаляется на совещание”, отозвавшуюся у меня под ложечкой тянущим чувством.

И даже когда после почти часового перерыва секретарь объявила “Всем встать, суд идет” —  я все еще держалась. За всё, то хорошее, что было у меня в новой жизни.

И еще за руку Даниэля.

—  Приняв во внимания все материалы дела, в деле “Хэмптон против Стивенс”, суд постановил: лишить Элению Стивенс родительских прав, а также права опеки в отношении несовершеннолетней Элалии Хэмтон. Признать Элалию Хэмптон полностью дееспособной, со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Элении Стивенс вменяется компенсировать означенной Элалии Хэмптон все расходы, понесенные на ее содержание в исправительном заведении закрытого типа “Зеленые Горы”, а также взыскать с Элении Стивенс в пользу Элалии Хэмптон  компенсацию вреда здоровью и морального ущерба в размере...

Присутствующие в зале суда уважительно выдохнули: в качестве  компенсации я потребовала ту сумму, что досталась маме в наследство от отца. Я и не рассчитывала получить ее целиком, это был просто способ дать маме понять то, что мне не хватило смелости сказать ей в лицо: ты недостойна папиного наследства.

Едва дождавшись окончания вердикта, отчим, окруженный адвокатами и прочей камарильей, повел маму из зала суда, заботливо придерживая ее за талию.

Мы —  я, Даниэль и мистер Локвуд —  тоже неторопливо двинулись следом.

—  Мисс Хэмптон? —  позвал меня адвокат. —  Вы не передумали?

Я без слов отрицательно покачала головой.

—  Хорошо, —  мистер Локвуд кивнул и прибавил шаг, догоняя группу впереди.

—  Мистер Стивенс, вы не могли бы уделить нам еще несколько минут вашего времени?

Отчим, остановившись, легонько подтолкнул маму вперед. Адвокаты разделились: один остался с ним, а второй деликатно подхватил миссис Стивенс под локоток и повел в направлении выхода.

— Слушаю вас.

Слова упали тяжелым камнем, да и взгляд, которым Людвиг Стивенс смерил моего адвоката, был не легче.

Я сбавила шаг, желая увидеть эту сцену целиком, от первого до последнего мига.

—  Дело в том, что у моей клиентки есть к вам еще одно дело. Значительная часть ее наследства была вложена в ваши предприятия три года назад. И теперь, мисс Хэмптон хотела бы вернуть эти деньги.

—  Естественно, - в голосе Людвига Стивенса плеснулось усталое раздражение. - В течение недели акции предприятий на сумму вложенных средств будут переписаны на имя мисс Хэмптон.

— Хотелось бы напомнить, что в момент вложения наследство выражалось в денежном эквиваленте...

— Хорошо, в течение трех лет она получит свой денежный эквивалент!

— Нет, мистер Стивенс. Нашу сторону не устраивает срок в три года. Моя клиентка хотела бы получить всю сумму разом.

На скулах отчима перекатились желваки, а я наконец-то испытала то самое предвкушение удовольствия и вершащейся справедливости, которое искала в себе в начале заседания.

— Деньги мисс Хэмптон вложены в производства. Я не имею возможность изъять из дела такую сумму разом, — его корежило от ненависти и унижения так же, как меня в свое время ломало от боли и несправедливости, но он все же попытался договориться.— Кроме того, если извлечь деньги сейчас, то ваша клиентка потеряет значительную часть прибыли от своих вложений!

— Мисс Хэмптон  готова смириться с уменьшением полученной прибыли, а детали ваших сложностей ее не интересуют. Она желает получить деньги, которыми вы распорядились, сейчас и если вы не вернете их добровольно —  мы выдвинем обвинение в мошенничестве.

Взгляд отчима, полный бешенства, впился в меня.

Я вежливо кивнула ему, пряча в углах губ торжествующую улыбку, и мы с Даниэлем наконец-то прошли мимо.

Напряжение отпустило только тогда, когда двери здания суда остались за нашими спинами. И то плечи расслаблять пришлось отдельным усилием воли. Умом я понимал, зачем Лали все это нужно и восхищался ее выдержкой, решимостью и стойкостью. Но на эмоциональном уровне все бесилось и рычало от невозможности просто взять и заслонить ее собой, оградить от всего этого.

От курицы-мамаши, от акулы-отчима и от пираний-адвокатов, яростно доказывающих суду, что ребенок, единоразово лишившийся семьи, любви и поддержки, сам во всем виноват…

Суд закончился. Вердикт был оглашен. Лали была свободна. Но при одном воспоминании о роже ее отчима руки против воли сжимались в кулаки.

На крыльце Лали замерла и впервые с начала заседания повернулась и посмотрела на меня. Сейчас она выглядела торжествующей — скорее растерянной, неверящей. Даже улыбка на губах была какой-то неуверенной.

— Я тут подумала… — начала она, но тут ее перебил негромкий оклик:

—  Мисс Хэмптон!

Мы обернулись — к нам приближался мистер Кроуч. И мне снова отчаянно захотелось сгруппироваться, несмотря на то, что в нашей победе наставник Горок сыграл более чем значительную роль.

— Я поздравляю вас с победой, — произнес он приблизившись, и Лали улыбнулась чуть увереннее.

— Спасибо, мистер Кроуч.

Хорошо хоть она не стала его благодарить за данные показания — великое дело, правду сказать! Мда, свое уважение к горочным наставникам ежик привить мне так и не смогла…

— У меня есть к вам дело. Мы решили не беспокоить вас этим вопросом во время процесса, понимая, что вам немного не до того… но вы не могли в ближайшее время приехать в “Зеленые Горы”?

Мы оба вытаращились на него: Лали с изумлением, я с “вы что, сдурели?”, но прежде, чем кто-то из нас успел сказать хоть слово, наставник продолжил:

— Дело в том, что мы поймали призраков. Это была сложная история, вам ее лучше расскажут специалисты на месте, если вы согласитесь. Но уничтожить их из-за этой же сложной истории невозможно. Они связаны, заблокированы и никому не могут причинить вред, но все же нам хотелось бы от них избавиться, как вы понимаете. И поэтому нам нужна ваша помощь, потому что так вышло, что только вы можете отпустить Лианну Дорнвейл, а если она уйдет — с ней развеется и ее убийца…

Кроуч замолк, Лали тоже молчала. Я тоскливо думал о том, что от того, чтобы сейчас невежливо распрощаться с этим типом, взять Лали за руку и утащить подальше от всяких идиотов, меня останавливают только светлые образы Эрика Лагранжа и Людвига Стивенса.

— Вы не обязаны, — счел нужным заметить Кроуч. — Но мы были бы крайне признательны. Заодно сможете забрать ваши вещи, хотя, конечно же, если вы откажетесь, вам перешлют их почтой.

— Хорошо, — поколебавшись еще немного, ответила Лали. — А можно прямо сейчас?

— Конечно, — Кроуч даже слегка удивился, очевидно, не ожидая такой прыти, а потом перевел взгляд на меня. — Мистер Лагранж, если у вас есть желание, вы можете поехать с нами. Мистер Торнвел просил передать, что был бы рад с вами побеседовать.

“Вы можете поехать с нами!” — ядовито передразнил внутренний голос. Посмотрел бы я на вас, если бы вы попробовали мне запретить. Вот уж куда я не отпущу Лали одну — так это в “Зеленые горы”!

— Отлично, — улыбнулся мистер Кроуч. — Тогда я сейчас быстро позвоню, предупрежу, чтобы все подготовили, пока мы едем.

И он скрылся в здании суда, чтобы воспользоваться тамошним телефоном.

Лали приподнялась на цыпочки, обвила мою шею руками и коснулась губами щеки.

— Извини, — шепнула она мне на ухо. — Я знаю, тебе не хочется. Но я это не для Горок хочу сделать, а для Лианны. Мы с тобой оба знаем, что это такое — сидеть взаперти.

Знаем, да.

Я обнял ее в ответ, зарывшись носом в серебристые волосы и отпустил с неохотой, когда девушка подалась назад, шепнув мне напоследок: “Спасибо, что бы я без тебя делала”.

Что бы я делал без тебя?

Последние несколько недель были… тяжелыми. И Лали — и битва за ее свободу — была единственным, что помогало мне держать лицо. Я улыбался, шутил, дурачился, чтобы ей было легче. Я делал это для нее — а получалось, что и для себя. Это держало, помогало не проваливаться в пропасть.

Казалось, после смерти Эрика Лагранжа все должно стать легко.

Оно стало… легче, пожалуй, если сравнивать с последними месяцами. Но не легко.

Я желал ему смерти. Но я не хотел его убивать. И только едва заметная уху оговорка мистера Блейка не давала полностью погрузиться в гложущее чувство вины — говоря про ситуацию, в которой Эрик Лагранж выжил бы, он сказал “возможно”. Возможно, справедливость и была бы восстановлена.

Возможно.

А возможно — нет.

У Эрика Лагранжа — имя, связи, деньги. И отсутствие моральных терзаний. И знание больных мест других людей и умение на них давить. Возможно, его все же казнили бы. А возможно оказалось бы, что никакого поводка не было. И экспериментов не было. И у девочки Лали просто поехала крыша, с детьми из исправительных заведений такое бывает. А у мальчика Даниэля стресс после трагической смерти матери, и мы его увезем куда-нибудь на воды.

И там закончим начатое...

— Что ж, нас будут ждать, можем ехать! — мистер Кроуч пригласил нас следовать за ним к его машине.

Мы сели в автомобиль на заднее сиденье и машина тронулась с места. Я краем уха слушал, как Лали о чем-то говорит с Кроучем, но толком не слышал слов. Дорога быстро сделалась до боли знакомой — особняк Лагранжей находился буквально в квартале от здания суда.

Что делать с особняком я не знал.

Я в принципе не знал, что делать со всем наследством Эрика Лагранжа.

Меня спасало то, что перед смертью мама составила завещание, в котором ее приданое переходило мне, а не мужу. И этими деньгами я распоряжался с чистой совестью.

Принять деньги отца — да, я все еще периодически называл его про себя отцом — у меня не получалось.

Несмотря на то, что он сам оставил все мне. Даже зная, что я не его кровный сын, он оставил все мне.

И ведь он знал об этом с самого начала.

Я не рассказал Лали подробностей письма, да она и не спрашивала, и без того потрясенная правдой. Но в письме было все.

Мама вышла замуж в восемнадцать за мужчину, который был старше ее на пятнадцать лет — красивый, статусный, отличная партия. Она не любила его, но от всей души уважала и искренне хотела стать ему хорошей женой. Только оказалось, что чем дальше, тем недосягаемее становится этот титул. Бесконечные упреки, унижения, ревность на ровном месте. За четыре года брака она не смогла забеременеть и к недовольству добавилось еще и это — никчемная, бесплодная. И тогда да, она изменила мужу. Писала, что это вышло спонтанно, на волне эмоций. Но после этой измены она поняла, что больше не может оставаться с этим человеком и попросила развод.

Развод Лагранж не дал.

А потом родился я. И других детей у Лагранжей не было.

Все эти эксперименты — это не месть за болезненную правду, которая открылась после смерти жены. Он действительно считал меня своей собственностью. Я сказал Лали, что побегом развязал ему руки, но на самом деле я был уверен — он это сделал бы в любом случае, просто, возможно, чуть позже, дождался бы пока я закончу Академию, чтобы не отрывать от учебы. Мой бунт с заявлением, что я теперь совершеннолетний и могу делать все, что захочу, он воспринял бы точно так же, как желание матери с ним развестись. И задавил бы точно так же.

И он ведь по итогу даже после смерти добился своего: я сын Эрика Лагранжа и не имею права теперь быть кем-то другим.

И, возможно, стоило расценивать это как компенсацию, вроде той, которую Лали за молчание выплатило государство, но все равно внутри все противилось принимать его наследство.

И противилось до тех пор, пока я не поделился этими терзаниями с Лали, заметившей мое состояние. Ежик недоуменно похлопала ресницами, глядя на меня, как на дурачка.

— И чего тут думать? Принимать, конечно!

До сих пор за ней жадной склонности к материальным ценностям замечено не было, и я на некоторое время озадаченно завис, а Лали забралась ко мне на колени, продолжая бубнить:

— Даниэль, ты же не обязан это наследство тратить на себя любимого. Ты знаешь сколько в стране чудесных организаций нуждающихся, в финансировании? — она поерзала, устраиваясь удобнее, подняла руку и принялась загибать пальцы: — Детские дома, благотворительный фонды… хочешь, можешь даже свой собственный основать! А особняк переделать в какой-нибудь реабилитационный центр…

Она помолчала немного, и мечтательная интонация сменилась мрачной и злорадной:

— И пусть Эрик Лагранж в гробу вертится, как веретено!

Какая у меня добрая, милая девочка, а? Видели?

Я покосился на Лали — та, кажется, обсудила с Кроучем все, что им было обсудить, умолкла, притихла и теперь смотрела в окно, погрузившись в какие-то свои мысли. Я улыбнулся. И снова погрузился в свои.

Идея была отличная.

Я знал, что я не пропаду и без лагранжевских денег. Наследства матери и выплачиваемого государством вознаграждения за участие в исследованиях с лихвой хватит для того, чтобы доучиться — в Академии с сентября меня уже восстановили, а там…

Структурные маги моего уровня всегда в цене.

Структурные маги моей силы…

И это наследство на благотворительность мне не спустить, хоть я бы и не отказался.

Поначалу для того, чтобы заставить себя каждый раз являться в назначенное время исследовательский центр приходилось прилагать неимоверные усилия.

Нет, пока что никто не пытался нарушить договор. Но от тестов, проверок, вопросов, въедливых уточнений, детального раскладывания на составляющие моего самочувствия сейчас, неделю назад, две недели назад, два месяца назад… от восстановления картины эксперимента с точки зрения испытуемого — моей то есть…

Да даже просто от мелькнувшей в открытой двери фигуры из подвала, восстановленной на полу одного из кабинетов!..

Меня мутило. Ломало. Корежило.

Мистер Олливайн смотрел на меня с сочувствием. Устраивал непредвиденные планом передышки.

И все равно…

“Мистер Лагранж, вы не могли бы проверить, правильно ли мы восстановили рунную схему поддержки каналов, она несколько пострадала…”

Я посмотрел на схему и с трудом кивнул.

У Лали три шрама рун на ладони, удивительно, как хрупкая девочка решилась их себе нанести.

У меня на спине — тридцать четыре. Только без шрамов, хотя их тоже вырезали. Но отец позаботился о том, чтобы не оставить следов. Об анестезии, правда, заботиться счел лишним.

Удивительно, но пока шел эксперимент — мне не снились кошмары. А теперь я то и дело просыпался среди ночи, выходил на балкон и пялился на темный залив с лунными блестками, выравнивая дыхание и усмиряя сердцебиение.

Я каждый раз старался не будить Лали, но она каждый раз просыпалась и выходила за мной следом, и молча обнимала меня, прижавшись теплой щекой к голой спине. И это помогало. Напоминало, что это все — в прошлом. И прошлое постепенно выцветет, потеряет остроту, сотрется.

А в настоящем у меня — все хорошо.

Теплая щека на спине поверх невидимых рун напоминала, что Эрика Лагранжа больше нет в моей жизни. В ней есть Лали.

Упрямый ежик, который не знает, что я делал предложение не для того, чтобы вытащить ее из-под чужой опеки...

На удивление, чем ближе мы подъезжали к Горкам, тем легче становилось на душе, и тем быстрее таяли навалившиеся тяжелым грузом воспоминания. Да, концепт “Зеленых гор” мне претил, но я любил сюда возвращаться даже еще до того, как у нас с Лали закрутилось.  И уж тем более — после. Мне тут было спокойнее, безопаснее.

Я снова посмотрел на ее профиль и улыбнулся уже широко.

Ничего. Пусть насладится своей свободой и независимостью.

Я подожду. 

Замок “Зеленые Горы”, как всегда, вырос перед глазами неожиданно. Вот только что мы ехали через густой вековой лес —  и вот перед нами до боли знакомые ворота, которые, опознав машину по магической метке, медленно поплыли вверх.

И пока подъемный механизм делал свою работу, я украдкой разглядывала защиту Горок, с жадным любопытством желая узнать, какие изменения внесли в нее после нас.

Изменения впечатляли.

Даниэль, не отягощенный излишним пиететом к кому бы то ни было в принципе и к мистеру Кроучу в частности, невежливо присвистнул, выражая это впечатление:

—  Ничего себе, вы тут навертели!

Мой бывший куратор польщенно хмыкнул:

—  Ну что, мистер Лагранж, смогли бы взломать это сейчас?

—  Ха!

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться —  так отчетливо от Даниэля полыхнуло азартом.

—  Вдвоем с Лали —  легко! —  немного подумав, он самокритично добавил, —  Ну… месяца за три, пожалуй…

Не выдержав, я прыснула смехом в кулак —  и с удивлением поняла, что мистер Кроуч тоже посмеивается.

—  Мистер Рок сразу сказал, что без талантов мисс Хэмптон здесь не обошлось! Загляните к нему, как закончите с делами? Я думаю, он был бы рад попрощаться с любимой ученицей.

Я пожала плечами: может, и загляну… Посмотрим, какое настроение будет.

Автомобиль мягко тронулся с места и въехал во двор замка.

Нас уже ждали —  ректор Торнвел, мистер Дарруэл, некромант, который меня спас, и еще трое незнакомых мне мужчин.

—  Добрый день, мисс Хэмптон, мистер Лагранж, —  кивнул нам ректор, серьезный и сосредоточенный. —  Спасибо, что согласились приехать.

Ого! Ого-го! Вот прям “спасибо, что приехали”, и всё? Без укоров, без выговоров за побег и прочих дисциплинарных воздействий? Ну, не знаю, это как-то прям неожиданно…

Рядом со мной Был Даниэль, за плечами остался выигранный суд за право распоряжаться своей жизнью —  а значит, я ничего не боялась. И могла позволить себе немножко дурачества —  пусть даже мысленного.

Ректор тем временем продолжил:

—  Сейчас мистер Дарруэл и его коллеги введут вас в курс дела. Прошу вас, господа.

Некромант благодарно кивнул директору и предложил:

—  Давайте обсудим всё на ходу? Мы заперли призраков в склепе до того момента, пока вы, мисс Хэмптон, освободитесь и сможете принять решение, будете ли участвовать в этой процедуре. Поэтому, предлагаю сразу пройти туда…

Мне ярко представилось, как взрослые серьезные люди, маги и руководители, обсуждают сложившуюся ситуацию, и их решение полностью зависит от планов Элалии Хэмптон… Поборов возникшую от этой картинки неловкость, я кивнула, и повернулась в нужную сторону. Даниэль взял меня под руку. С другой стороны пристроился мистер Дерруэл, и начал свой рассказ:

—  Наших призраков случайно воплотила мисс Алисон Деспорт, —  и торопливо добавил: —  Не вините её, пожалуйста, предотвратить подобное было не в её власти совершенно! Просто некромантов такой силы исчезающе мало, опыта работы с ними почти нет, и мы понятия не имели, что некротические эманации мага ее силы пробивают стандартное экранирование аудиторий. Под мисс Деспорт пришлось разрабатывать отдельную методику защиты, но теперь мы можем быть уверенными, что подобное больше не повторится.

Я кивнула, показывая, что поняла, рада и на Алисон зла не держу.

А ее куратор продолжил:

—  В целом, иногда  бывает что некромантия может потревожить тонкие материи. И это не обязательно приводит к появлению призраков —  в некоторых случаях, может на кладбище вылезти какая-нибудь дрянь, или образуется зона, выкачивающая жизненную энергию из окружающего пространства… Впрочем, сейчас речь не совсем об этом. Проблема в том, что с самозародившимися призраками все понятно: они подчинены строгим ограничениям и довольно легко уничтожаются современными методиками, тогда как призраки, выдернутые силой некроманта… Для таких вот случайных призраков —  свои особые законы для каждого случая. Например, у нас, из-за того, что убийца и убитая были связаны в жизни и посмертии —  они были родственниками, погибли почти одновременно и были похоронены в одном месте —  они выдернулись вдвоем. И убийца мог бы легко взять верх, но девушка зацепилась за мисс Хэмптон, и это дало ей сил. Почему именно за вас —  сказать точно сложно, но ваше внешнее сходство отметили все, да и… возраст. Вы, мисс Хэмптон, сейчас в том самом возрасте, когда Лианна Дорнвейл покинула мир живых.

Я, конечно, понимала, что именно имеет в виду мистер Дарруэл, но такая аналогия все равно прогнала волну мурашек по спине.

—  Итак, около восьмидесяти лет назад семейство Дорнвейл, проживавшее на тот момент в этом замке, постигла большая утрата: трагически оборвались жизни сразу двух членов семьи, девятнадцатилетней Лианны и ее двоюродного брата Фредерика. Их смерть признали несчастным случаем: брат и сестра решили забраться на крышу и сорвались. Обо всем этом имеются данные в семейном архиве Дорнвейлов, который хранится здесь же, в замке.

Ага! В замке, но не в библиотеке! Могли бы между прочим и в общее пользование положить!

За то время, пока некромант говорил, мы как раз успели обойти немаленький замок, и теперь остановились у печально известной нам с Даниэлем двери в склеп. Остановились, потому что мистер Дерруэл считал нужным дорассказать историю Лианны. И, как оказалось, ее злобного кузена.

—  Но дело в том, что жертвы несчастного случая, как правило, не становятся призраками. Это во-первых. Во-вторых, призрак Лианны Дорнвейл явно пытался сообщить живым что-то, что касалось ее смерти, а второй призрак очень старался этому помешать. С такими исходными данными несложно было выяснить, что произошло на самом деле… В архиве Дорнвейлов сохранились сведения о том, что Фредерик питал к своей кузине отнюдь не родственные чувства: он несколько раз делал ей предложение руки и сердца. Безуспешно, как понимаете. Но, надо полагать, надежды добиться взаимности он не терял.

А я вспомнила, какой нам явилась Лианна в самый первый раз: испуганная, загнанная, отчаявшаяся…

Храни меня, господи, от такой любви! Он же преследовал и травил ее, как добычу.

—  Также нам удалось установить, что Лианна на момент смерти была помолвлена с неким молодым человеком и вскоре должна была сочетаться с ним браком… Возможно, Фредерик, не в силах смириться с тем, что возлюбленная предпочла другого, в приступе гнева столкнул ее с крыши, а когда опомнился и понял, что натворил — в ужасе покончил с собой.

И, задумавшись, предположил:

—  Или же, кто знает, сознательно заманил ее на крышу, чтобы убить ее, а потом и себя. Этого с абсолютной точностью не установить, но это и не принципиально. Важно то, что у нас в наличии магическая аномалия, два призрака в сцепке “убийца-жертва” с привязкой к живому со стороны жертвы, и мы совершенно точно знаем теперь, как от этой аномалии избавиться. Итак, со вступительной частью мы закончили —  теперь непосредственно инструктаж…

Я люблю Королевскую Академию, а она любит меня —  что бы я ни задумала, чтобы я ни попробовала сделать в этих стенах, у меня всё получалось! Даже читать вводный курс по основам рунологии для студентов начальных курсов — уже год, как я его успешно веду, а они —  успешно сдают!

Но спецкурс рун для некромантов — это же совсем, совсем другое дело!

Есть же разница, кого учить —  вчерашних школьников, или состоявшихся специалистов, зачастую — существенно старше меня самой?

Зачем, ну вот зачем я согласилась? Зачем разрешила себя уговорить?

А всё Лагранж! Если бы эта мерзкая ехидна не подзуживала меня —  "Ты способна на большее, чем увлекать рунами начинашек! Бери спецкурс, никто не справится с этим лучше тебя!" —  то я бы отказалась, да и всё. И горя бы не знала!

Ладно. В конце концов, утешает уже то, что Академия —  не основной мой кусок хлеба. Я состоявшийся мастер рун и неплохой художник.  Если я провалюсь перед некросами, то просто уйду из преподавания и забуду этот позор!

Господи, ну зачем мне понадобилась эта ученая степень?

А опять во всем виноват Лагранж. Он вообще — причина и корень всех моих неприятностей (особенно тех, которым четыре и три года).

Он пару лет назад получил рыцарское звание за заслуги перед короной и общественно значимую деятельность в области магической правозащиты, и мне в ответ втемяшилось доказать, что я не хуже, и что я тогда научное получу!

Вот, получаю.

Паникой по нервной системе.

Потому что ученая степень невозможна без научной работы, публикаций и — тадам! —  преподавания.

И это возвращает нас к проблеме.

Зачем, господи, ну зачем я согласилась на спецкурс?!

Студенческий кафетерий в академии бурлил голосами —  что, впрочем, никак не мешало мне паниковать, глядя невидящим взглядом в план лекций.

Ладно. Перед смертью не надышишься.

Захлопнув папку с лекциями, я сунула его подмышку, и направилась к выходу.

Вот за какие грехи мне досталось это ядовитое наказание?

Обручальное кольцо на пальце ехидно подмигнуло камешком, напоминая о том, кто его надел.

Господи, за что?!

В общем, когда на меня налетела какая-то девица, вышибив из рук папку и отправив в полет по коридору разрозненные листы, я даже не удивилась, просто сочла это закономерным предзнаменованием катастрофы.

—  Оу! Извините!

Встрепанная брюнетка с дерзко-короткой стижкой присела, помогая мне собрать потерю —  и когда мы, в четыре руки управившись с задачей, столкнулись нос к носу, изумленно округлила глаза:

 —  Невидимка?.. Хэмптон, ты?

От растерянности я ее даже не поправила —  не так уж давно я ношу новую фамилию, чтобы успеть к ней привыкнуть — а вместо этого сама растерянно спросила:

— Алисон?..

— С ума сойти, вот это встреча! Расскажу Адриану — не поверит!

— Ты его часто видишь? — ляпнула я и, поняла, что вопрос пожалуй, был глупый!

—  Иногда кажется, что слишком часто, — некромантка скривила забавную физиономию, выпрямилась и я следом за ней, и мы как то машинально зашагали в одном направлении. — Мы между прочим уже семь лет как женаты! Ты, наверное, не знаешь —  но его же все-таки запечатали. Правда, он не расстроился, нашел себя в автомобилестроении, там инженеров с базовым магическим образованием и без всякой магии с руками оторвать готовы, а у него руки из нужного места растут —  да и мозги под тем самым углом повернуты…

—  Алисон, ты не представляешь, как я за вас рада! А ты еще с кем-то из… из Горок общаешься?

“Из наших”...

— А то! — хмыкнула она и принялась охотно рассказывать.

Про Мирей, про Криса, про то, что Торнвела сместили… а потом — вернули. А потом — он сам ушел, на пенсию, и его место занял Кроуч. И нет, этого она уже не застала, но было интересно, и она следила за новостями.

Для Алисон Горки никогда не были тюрьмой, Алисон Горки подарили ее силу.

Звонок к началу лекции застал нас в дверях одной аудитории.

—  Ой! —  опомнилась Алисон. —  А ты что, тоже к этому... на повышение квалификации по рунологии?! Ты ж, вроде, продвинутая была?!

—  Ага, продвинутая…—  мрачно согласилась я, моментально возвращаясь в состояние паники. —   Дальше некуда! —  от нервов у меня снова застучали зубы и похолодели руки, и я мрачно пошутила, —  Давай, заходи в аудиторию, а то опоздание запишу...

Дождавшись, пока миссис Деспорт-Гилберт (а не просто “Гилберт”, задрав нос уточнила Алисон еще в коридоре) устроится на своем месте, я начала::

—  Добрый день, господа некроманты, —  обведя взглядом аудиторию, я убедилась, что мы с Алисон здесь самые молодые.

От этой мысли, что удивительно, легче не стало.

Заготовленная вступительная речь вылетела из головы.

А, была-не была, пропади оно всё пропадом, будем импровизировать!

—  Меня зовут миссис Элалия Лагранж, и я буду вести у вас спецкурс по рунологии, и вам следует учесть что я вас боюсь, поэтому прошу относиться ко мне бережней!

По ряду пробежали смешки. Напрасно веселитесь, господа, я зверски серьезна!

—  Так уж вышло, что одна из ваших коллег —  моя старая знакомая, и она, кажется, случайно вас всех сдала: спецкурс по рунологии некромантом так нужен, что они даже не знаю фамилии лектора, который этот курс читает.

По рядам снова пробежались смешки, и я вышла из-за кафедры, подпрыгнув, уселась на демонстрационный стол и спросила:

—  Ребят, я-то знаю зачем мне это нужно. А вам-то зачем?

Они снова смешливо зафыркали —  ну уже хорошо, веселые ребята. Но вопрос перефразировала:

—  Мне нужны эти лекции, для того, чтобы достигнуть поставленной цели —  ученого звания. А вам они зачем?

Они всё еще непонимающе молчали.

—  Хорошо, спрошу иначе. Я —  рунолог, мне некромантия не нужна. Наоборот это тоже работает?

—  Увы, но нет, миссис Лагранж. На чистой силе можно работать только в том случае, если вы Деспорт-Гилберт. Во всех остальных случаях приходится пользоваться подпорками из начертания, ритуалистики и рунологии!

—  А чего сразу “Деспорт-Гилберт”? —  ощетинилась Алисон. — Деспорт-Гилберт тоже великой триадой пользуется, она что, самая рыжая, жилы рвать?

Я дождалась, пока утихнут смешки, и подошла к черной доске.

—  Итак, какая там самая ходовая руническая связка у некромантов?

Мел бодро застучал по дереву, и семь базовых рун некромантии выстроились в ряд на доске.

—  Всё верно?

И, дождавшись подтверждения, спросила:

—  Но зачем они вам? Можно же проще…

Руны “покой-подчинение-смерть” действительно выглядели куда проще —  но эффект в совокупности обещали тот же. За одним ма-а-аленьким исключением...

—  Э, нет, миссис Лагранж! —  сообразил в чем подвох тот мужчина, что упомянул Алисон. —  Они же не объединены!

—  Ну и что? —  фыркнула я. —  А круг нам на что дан?!

Я заключила нарисованные руны в круг одним движением, азартно ожидая возражений.

—  Ну не-е-ет, круг —  не рунология, это начертание!

—  Ну и что? —  отмахнулась я небрежно..

—  Так ведь круг —  отделяющая черта, —  выкрикнул нужный ответ кто-то с дальнего ряда. —  Всё, это система в себе, больше в нее ничего не внесешь!

—  А если так? —  я коварно улыбнулась, и снова мел побежал по доске...

— А сюда две трети рабочих связок невозможно прикрепить! —  радостно нашла ошибку в предложенном варианте аудитория.

—  И самые ходовые инструменты отваливаются!

—  И…

Мы играли в эту игру с упоением, с удовольствием: я предлагала им на рассмотрения все новые и новые варианты, взамен тех привычных, которыми они пользуются, а они с азартно и увлеченно их отсеивали.

И только за пять минут до звонка, возвещающего о конце занятий, я отложила мел и подвела итог.

—  Ну что ж, я считаю, что мы с вами сегодня отлично поработали. Мы познакомились и сформулировали основные запросы некромантии к рунологии: это комплиментарность, —  я ткнула световой указкой в связку, к которой невозможно было больше ничего прикрепить. —  Универсальность, —  теперь указка смотрела на комплекс, который не сочетался с большей частью основных некромантских связок. —  И… Кто подскажет третий запрос?

Аудитория притихла, взгляды некромантов шарили по доске в поисках подсказки…

Дождавшись, пока они сдадутся и сосредоточат взгляды на мне, я огласила третье требование:

—  И разборчивый почерк!

И под смешки группы сообщила:

—  Следующая лекция у спецкурса через неделю, и я ожидаю, что к этому моменту вы освежите свои знания по базовой рунологии. С этой целью я рекомендую вам…

Мел снова бодро застучал по доске, складывая белые линии в имя автора и название его труда по рунологии.

—  За сим —  все свободны, рада была познакомиться!

Очистив руки от мела простеньким заклинанием, я, прихватив свою папку, вышла из аудитории.

Фух! Вроде, жива! Вроде, не облажалась!

Господи, ну зачем, зачем я ввязалась в спецкурс?!