Смешной, нескладный дирижер оркестра, недавно приехавшего с Сицилии в Нью-Йорк, неистово размахивал палочкой, и оглушительные звуки музыки заглушали гул голосов и стук тарелок.

Однако ни его обезьяньи ужимки, ни какофония, сопровождавшая каждое его телодвижение, не могли отвлечь внимание публики от Реджинальда Кларка и его юного спутника, которые направлялись к выходу.

Красивое лицо молодого человека было задумчиво, а мягкий блеск ясных глаз выдавал мечтателя и поэта. На губах Реджинальда Кларка играла торжествующая улыбка победителя. Едва заметная седина в темной шевелюре лишь придавала благородства его внешности, а легкие морщины вокруг твердо очерченного рта свидетельствовали одновременно о силе характера и об утонченности натуры. Не требовалось особого воображения, чтобы представить его в образе римского кардинала времен Борджиа, облачившегося в современный вечерний костюм и шагнувшего со старого холста в XX век.

С изысканной любезностью уверенного в себе светского человека Реджинальд Кларк кивал в ответ на приветствия, сыпавшиеся на него со всех сторон. Подчеркнуто вежливо он раскланялся с молодой женщиной, чьи глубокие синие глаза, устремленные на него, светились ненавистью и восхищением.

Женщина не ответила на его молчаливое приветствие, но продолжала пристально смотреть ему вслед; на ее лице читались отчаяние и неистовство: так, наверно, проклятая душа в чистилище смотрит на шествующего мимо Сатану в его царственном великолепии.

Реджинальд Кларк хладнокровно следовал меж участников веселого застолья; по-прежнему улыбаясь, любезный, спокойный. Однако на память его спутнику пришли какие-то слухи о безумной любви Этель Бранденбург к этому человеку, от которого она и сейчас не могла отвести глаз. Ее страсть явно была безответной. Хотя, возможно, так было не всегда. Было время в ее жизни и карьере — несколько лет назад в Париже, — когда, если верить сплетням, она тайно вышла за него замуж, но вскоре развелась. Однако толком ничего про это известно не было, поскольку сами они хранили упорное молчание относительно своей прошлой семейной жизни, если таковая вообще имела место. Тем не менее, было очевидно, что гений Реджинальда Кларка полностью затмил ее талант художника, поскольку все картины Этель, написанные после того, как они расстались, выглядели бледными копиями ее прежних творений.

О причинах их разрыва можно было лишь гадать. Однако то, как общение с Реджинальдом Кларком повлияло на эту женщину, ясно говорило о его необычных способностях. Когда-то он вошел в ее жизнь, и — о, чудо! — мир, запечатленный на ее полотнах, засиял множеством цветов и оттенков. Он ушел из ее жизни, и с ним с ее холстов ушло сияние красок — подобно тому, как на закате угасают в облаках золотистые лучи солнца.

Ореол славы вокруг имени Кларка частично объяснял секрет обаяния его личности; однако даже в кругах, где литературная слава не открывает перед человеком все двери, он мог бы, если захотел, очаровать решительно всех. Изысканный, утонченный и проникновенный, он уже давно завладел арсеналами мудрости средневековых диалектиков и софистов. (Многие годы спустя, когда фортуна отвернулась от него и его имя уже не упоминалось без издевки, о нем по-прежнему вспоминали в нью-йоркских гостиных как о человеке, который довел искусство беседы до совершенства.) Даже обычный разговор за обедом с ним стоил иной лекции по гуманитарным предметам.

Удивительное умение Кларка поддерживать и направлять беседу могло сравниться только с его блестящим стилем. Сердце Эрнеста Филдинга учащенно забилось при мысли о том, что ему выпала честь впредь жить под одной крышей с единственным писателем современности, который способен придать английскому языку все богатство, силу и строгую музыку литераторов елизаветинской эпохи.

Реджинальду Кларку были подвластны многие инструменты. И скромная лютня трубадура, и мощный орган Мильтона были одинаково послушны его прикосновению. Разносторонность являлась его отличительной чертой — и в этом была его сила. Стиль Кларка обладал и изысканной строгостью греческой мраморной колонны, и капризной вычурностью эпохи Ренессанса. По временам казалось, что его крылатые слова слетают на страницы, словно ангелы в стиле барокко. Порой же от его стиля веяло вечным спокойствием суровых пирамид.

Мужчины вышли на улицу. Реджинальд поплотнее запахнул свое длинное пальто.

— Буду ждать тебя завтра в четыре, — сказал он.

Его голос был глубоким и мелодичным.

— Я буду точен.

Голос юноши слегка дрожал.

— Я с нетерпением буду ждать; ты меня заинтересовал.

Юноша покраснел от этой похвалы признанного арбитра литературного изящества.

Едва заметная улыбка пробежала по губам его собеседника.

— Я рад, что мои работы заинтересовали вас, — пробормотал молодой человек.

— Я считаю их весьма примечательными. Однако сейчас, — Кларк извлек часы, настоящее произведение ювелирного искусства, — я вынужден распрощаться с тобой. Мне пора.

Он крепко пожал руку Эрнесту, на секунду задержав ее в своей, потом резко повернулся и пошел, оставив молодого человека в некоторой растерянности. Шумная толпа подхватила его, чуть не сбив с ног, однако глазами он по-прежнему провожал исчезающую в ночи величественную фигуру Реджинальда Кларка. Его влекло к этому человеку всеми фибрами тела и молодой, щедрой души.

Мягкими шагами, с наслаждением вдыхая ночной воздух, Реджинальд Кларк шел по простиравшемуся пред ним Бродвею, где в ярких огнях пульсировала ночная жизнь.

Его мощный интеллект был поглощен бурной жизнью огромного города. Здесь, на улице, как и в салоне, его магнетическая сила оказывала на людей магическое воздействие, и он рассекал толпу с легкостью, с которой черкесский клинок рассекает воду.

Пройдя пару кварталов, Реджинальд Кларк внезапно остановился у ювелирного магазина. На витрине были в изобилии разложены драгоценные камни, ярко сверкавшие в электрическом свете, словно гипнотизирующие змеиные глаза — зеленые, красные, прозрачно-голубые. И пока он так стоял, их ослепительный блеск проник в его разум, трансформируясь в нечто возвышенное и чудесное, что со временем, возможно, превратится в поэму.

Затем его внимание привлекла небольшая компания худеньких девушек, которые танцевали на тротуаре под хриплые звуки старой шарманки. Он присоединился к группе заинтригованных зрителей, наблюдавших за колоритными танцовщицами, которые легко двигались в такт музыке. Одна привлекла его внимание — тонкая, с оливковой кожей, из страны, где вечная весна. Она целиком отдалась музыке, ее волосы растрепались, а ноги едва касались земли. Девушка казалась желтым листом, пляшущим в солнечном луче. Дребезжащие звуки шарманки, возможно, напоминали ей о смуглом, темноволосом юноше, играющем на флейте.

В течение нескольких минут Реджинальд Кларк с истинным наслаждением следил за грациозными движениями девушки. Затем — потому ли, что устала, или ее смутило пристальное внимание незнакомца — музыка исчезла из ее движений. Они стали медленными, угловатыми, почти неуклюжими. Интерес в глазах Кларка погас, хотя его тело наполнил трепет, словно ритм музыки и танца мистическим образом проник в его кровь.

Он продолжил свой путь вроде бы без определенной цели; но на самом деле напряжено впитывал нервозную суету снующих по Бродвею людей. Подобно гиганту, мощь которого прибывала всякий раз, когда он касался матери-Земли, Реджинальд Кларк черпал новые силы в каждом контакте с жизнью.

Он свернул на восток, на Четырнадцатую улицу, где одно за другим располагались дешевые варьете, словно бусы из фальшивого жемчуга на шее шлюхи. В каждом из заведений безвкусные, кричащие афиши соблазняли всевозможными дешевыми развлечениями. К удивлению швейцара одного из особо неприглядных мюзик-холлов, Реджинальд Кларк вошел внутрь и даже купил билет, который позволял ему присутствовать в этом убогом притоне низкого искусства. Основную часть публики составляли какие-то темные личности; несколько работяг; опустившиеся бывшие спортсмены; женщины, ушедшую молодость которых даже при этом искусственном освещении не могли восстановить толстые слои краски и пудры. Реджинальд Кларк, совершенно не обращая внимания на удивление и зависть, вызываемые его внешним видом, уселся за столик около сцены и заказал угодливому официанту лишь коктейль и программу. Выпивку он оставил нетронутой, зато жадно впился глазами в строчки. Найдя то, что искал, он зажег сигару и, не обращая внимания на происходящее на сцене, стал с интересом рассматривать публику, пока не наступил выход Бетси, Гиацинтовой девушки.

Когда она запела, он все еще казался рассеянным. Слова песни были грубы, хотя и не без некоторой привлекательности для непросвещенного вкуса, а голос девушки — до неприятного тонким. Однако когда она перешла к припеву, поведение Кларка внезапно изменилось. Отложив сигару, он слушал с напряженным вниманием, жадно рассматривая ее. Когда она запела последнюю строчку и выхватила из волос цветок гиацинта, в ее голосе зазвучала какая-то странная горечь, какое-то патетическое, острое чувство. Это искупало несовершенство пения и отдавало грубую публику во власть ее чар.

Кларк также был захвачен ее трепетом, бесконечной печалью, горькими рыданиями одинокой души глубокой ночной порой, когда грешники предаются страстным молитвам.

Певица вдруг смолкла. Эти сверкающие глаза были устремлены на нее. Ей стало не по себе; лишь с огромным трудом она смогла продолжить. Когда она начала финальный куплет, на губах Кларка появилась загадочная улыбка. Под безжалостным взглядом мужчины девушка совсем сникла. На последнем припеве пение стало совсем отвратительным: голос больше не звучал трепетно и волнующе.

Задолго до назначенного времени Эрнест уже ходил взад-вперед перед жилищем Реджинальд Кларка — солидным многоквартирным домом, выходящим на Риверсайд-драйв.

Мимо мчались автомобили, унося к прохладному речному берегу суету и напряженность американской жизни. Однако шум и суматоха казались юноше лишь благоприятными предзнаменованиями счастливого будущего.

Джек, его ближайший друг, с которым он делил квартиру, уехал месяц назад, и в последнее время Эрнест чувствовал себя очень одиноким. Его юной и чувствительной душе трудно было справляться со смутными страхами, порождаемыми трепетным сознанием, когда кажется, что из темных углов доносится зловещий шепот, а ступени таинственно скрипят под чьими-то шагами.

Он нуждался в том, чтобы добрый и любящий голос возвращал его назад из долины зловещих теней, где подолгу пребывала его поэтическая душа. В минуты слабости дружеское участие дарило ему силы и вновь вкладывало в руку сверкающий меч поэзии.

А нынешним вечером он принесет свой дневной урожай Кларку, подобно тому, как верующий кладет драгоценные камни, благовония и роскошные ткани к ногам божества.

Несомненно, он будет очень счастлив. И как порой сердце направляет стопы к желанному божеству, в то время как цветные сны, подобно танцовщицам, усыпляют волю, он вдруг обнаружил себя выходящим из лифта перед квартирой Реджинальда Кларка.

Эрнест уже протянул руку к звонку, когда раздавшийся из квартиры звук заставил его замереть.

— Нет, тут уже ничем не поможешь! — говорил Кларк. Его голос звучал жестко, с металлическими оттенками.

Ему ответил жалобный юношеский голос. Слов Эрнест разобрать не мог, но ему послышался подавленный всхлип, который чуть не вызвал у него слезы. Он инстинктивно понял, что это финал какой-то трагедии.

Он быстро отошел, чтобы не быть свидетелем разговора, не предназначенного для его ушей.

Вероятно, Реджинальд Кларк имел серьезные причины расстаться со своим юным другом — по предположению Эрнеста, Абелем Фельтоном, талантливым юношей, которого мастер взял под свою опеку.

На минуту в комнате воцарилось молчание, которое было прервано Кларком: «Это вернется к тебе, через месяц, через год, через два».

— Нет! Никогда! Все ушло! — воскликнул юноша. В его голосе звучало отчаяние.

— Ерунда. Это просто твои нервы. Однако именно поэтому мы должны расстаться. Двум нервным людям нет места в одном доме.

— Я не был таким неврастеником, пока не встретил тебя.

— Значит, это я виноват во всем: в твоих болезненных фантазиях, в твоих причудах, в постепенном развитии нервного заболевания?

— Кто знает? В голове у меня все путается. Я сам не понимаю, что говорю. Все так переплелось — жизнь, дружба, ты. Мне казалось, что ты заботишься о моей карьере, а теперь ты внезапно рвешь нашу дружбу!

— Мы все должны следовать закону нашего существования.

— Законы находятся в нас самих и подчиняются нам!

— Они как в нас самих, так и над нами. Физиологическая структура нашего мозга, наших нервных клеток — вот что определяет нашу жизнь, и что ее разрушает.

— Наша духовная связь была так прекрасна. Она должна была длиться вечно.

— Все это мечты молодости. Ничто не длится вечно. Все течет — panta rei. Все мы лишь временные постояльцы гостиницы. Дружба, как и любовь — не более чем иллюзия. Жизнь не в силах ничего отнять у человека, лишенного иллюзий.

— Но такому человеку она и не может ничего дать.

Они попрощались.

Эрнест столкнулся с Абелем в дверях.

— Куда направляешься? — спросил он.

— Хочу совершить небольшое увлекательное путешествие.

Эрнест знал, что юноша лжет. Ему припомнилось, что Абель Фельтон работал над какой-то книгой — то ли пьесой, то ли романом. Он поинтересовался, как продвигается работа.

— Я ее больше не пишу, — ответил тот с грустной улыбкой.

— Не пишешь?

— Ее теперь пишет Реджинальд.

— Боюсь, что я не понимаю.

— Неважно. Когда-нибудь поймешь.

— Я так рад тебе, — сказал Реджинальд Кларк. Он провел Эрнеста в свой кабинет — большую, роскошно обставленную комнату с видом на Гудзон и Риверсайд-драйв.

Удивленный и смущенный взгляд юноши переходил с одного предмета на другой, с картины на статую. Несмотря на кажущуюся несовместимость отдельных деталей, в целом обстановка кабинета создавала впечатление стиля и яркой индивидуальности.

Сатир на каминной полке нашептывал непристойные секреты на ухо Святой Цецилии. Серебристые члены Антиноя слегка касались одеяний Моны Лизы. Из угла маленькая шаловливая леди бросала кокетливые взгляды на серый образ египетского Сфинкса. Портрет Наполеона взирал на образ Распятого. А над всем, в полутьме, искусственно созданной тяжелыми драпировками, возвышались два бюста.

— Шекспир и Бальзак! — воскликнул Эрнест с некоторым изумлением.

— Да, — пояснил Реджинальд, — это мои боги.

Его боги! Определенно, в этом ключ к характеру Кларка.

Наши боги — это мы сами, возведенные в высшую степень.

Кларк и Шекспир!

Даже восторженно настроенному Эрнесту казалось почти богохульством называть современника, пусть самого выдающегося, в одном ряду с величайшим мастером поэзии, чья огромная, величественная тень, отброшенная из далекого прошлого, приобрела неимоверные, непропорциональные, ужасающие размеры.

Однако кое-что можно сказать и в пользу сравнения. Кларк, несомненно, обладал вселенской широтой, и также несомненно, скрытностью; по изысканности вкуса не уступал елизаветинцам; его искусство являлось великолепным обрамлением его личности. Несомненно, между ними было сходство. Эрнест не удивился бы, увидев спокойное, ясное лицо Шекспира за спиной хозяина кабинета.

Возможно — кто знает? — само присутствие этого бюста в комнате в какой-то степени, незаметно сформировало характер Реджинальда Кларка и повлияло на всю его жизнь. Душа человека, словно хамелеон, принимает цвета окружающих предметов. Даже совершенные пустяки, вроде номера дома, в котором мы живем, или цвета обоев в комнате, могут порой определить судьбу.

Юноша вновь оглядывал причудливую обстановку, в которой оказался; а между тем из угла Кларк внимательно следил за каждым движением, словно стремясь прочесть его самые потаенные мысли. Эрнесту, пораженному всем увиденным, вдруг подумалось, что каждая ваза, каждая картина, каждая диковина в этой комнате, нашла отражение в произведениях Кларка. В китайском мандарине с длинной косичкой Эрнест без труда узнал причудливое четверостишие в одном из самых чудесных стихотворений Кларка. И он мог поклясться, что усмешка индийского обезьяньего бога (фигурка стояла на письменном столе) отразилась в затейливом ритме двух строф, гротескное звучание которых произвело на него неизгладимое впечатление.

Наконец, Кларк нарушил молчание.

— Тебе нравится мой кабинет? — спросил он.

Простой вопрос вернул Эрнеста к реальности.

— Нравится? Это поразительно! Он возбуждает во мне самые причудливые фантазии.

— Мне тоже этим вечером приходят на ум различные фантазии. Воображение, в отличие от гениальности, — заразная болезнь.

— И какие же именно фантазии посетили вас?

— Мне представилось, что все те вещи, которые постоянно окружают нас, формируют наше мышление. Я иногда думаю, что даже мой маленький китайский мандарин или этот обезьяний идол, которого я, кстати, привез из Индии, оказывают загадочное, однако вполне реальное влияние на мою работу.

— О Господи! — воскликнул Эрнест. — Я подумал о том же!

— Как странно! — откликнулся Кларк с видимым удивлением.

— Говорят — возможно, это банально, но, тем не менее, верно, — что великие умы идут одними и теми же путями, — заметил Эрнест, внутренне гордясь собой.

— Нет, но они приходят к одним и тем же выводам различными путями, — с намеком ответил Реджинальд.

— И вы придаете большое значение нашим фантазиям?

— Почему бы и нет?

Кларк рассеянно смотрел на бюст Бальзака.

— Гений человека соразмерен его способности впитывать элементы окружающей жизни, что необходимо для достижения художественного совершенства. У Бальзака это качество было развито в наивысшей степени. Однако, что удивительно, больше всего его привлекало зло. Он впитывал его, как губка впитывает воду; возможно, потому что его было слишком мало в собственном характере писателя. Наверно, он очищал атмосферу на мили вокруг себя, собирая на кончике пера все зло, которое витало в воздухе или дремало в человеческих душах.

И этот, — взгляд Кларка остановился на Шекспире; так человек может смотреть на своего брата, — он принадлежал к тем же натурам. По сути, он был идеальным типом художника. Ничто не ускользало от него. Он черпал материал из жизни и из книг, каждый раз трансформируя его рукой мастера. Создание — божественная прерогатива. Воссоздание, которое гораздо удивительнее простого созидания, — прерогатива поэта. Шекспир брал свои краски со многих палитр. Поэтому он так велик, а его произведения неизмеримо выше его самого. Именно это объясняет его уникальные достижения. Кем он был? — Никем. Какое образование он получил? — Никакого. Какие у него были возможности? — Никаких. И, тем не менее, в его творениях мы видим мудрость Бэкона[4], фантазии и открытия сэра Уолтера Рэли[5], громовые раскаты в речах героев пьес Марло[6], и загадочное очарование мистера В. Г., которому он посвятил свои сонеты[7].

Эрнест слушал, завороженный мелодичным голосом Кларка. Тот и вправду умел говорить, как никто другой, и обладал удивительной способностью придавать самым безумным фантазиям видимость правдоподобия.

— Да, — сказал скульптор Уолкхэм, — все это удивительно.

— Что именно? — поинтересовался Эрнест, воображение которого было поглощено Сфинксом, глядящим на него из угла с саркастической улыбкой, которая не менялась уже пять тысяч лет.

— То, как наши вчерашние видения сегодня взирают на нас, словно незнакомцы.

— Напротив, — возразил Реджинальд, — было бы странно, если бы они все еще узнавали нас. На самом деле, это было бы противоестественно. Небеса над нами и земля под нашими ногами — все в постоянном движении. Каждый атом нашего физического тела вибрирует с невероятной скоростью. Изменение равнозначно жизни.

— Порой кажется, будто мысли испаряются, как вода, — сказал скульптор.

— Почему бы и нет, при благоприятных условиях?

— Но куда они деваются? Не могут же они совсем исчезнуть?

— Да, это проблема. Впрочем, особой проблемы тут нет. В мире духовном ничто никогда не исчезает.

— Но почему вы вдруг подумали об этом? — поинтересовался у скульптора Эрнест.

— Дело в том, что у меня исчез творческий замысел, — ответил тот. — Помнишь, — продолжал он, обращаясь к Реджинальду, — статую Нарцисса, над которой я работал, когда ты в прошлый раз посещал мою студию?

— Да, это была поразительная вещь, и она произвела на меня большое впечатление, хотя сейчас я не могут припомнить ее в подробностях.

— Так вот, это был заказ. Молодой, эксцентричный миллионер предложил мне восемь тысяч долларов. У меня была совершенно оригинальная концепция. Но теперь я не могу осуществить ее. Она исчезла, словно ее унес ветер.

— Очень жаль.

— Еще бы, — вздохнул скульптор.

Эрнест улыбнулся. Всем было известно о семейных проблемах Уолкхэма. У него было два бракоразводных процесса, и сейчас ему приходилось содержать три семьи.

Тем временем скульптор присел за письменный стол Реджинальда и машинально рассматривал лежащий перед ним машинописный лист. Сначала он рассеянно взглянул на него, пробежав глазами текст, потом прочел во второй раз, с пристальным интересом, даже не осознавая, что поступает невежливо.

— Черт возьми! Что это! — воскликнул он.

— Эпическая поэма на тему Французской революции, — безмятежно ответил Реджинальд.

— Но, послушай, я узнаю тут свой замысел!

— Что вы имеете в виду? — спросил заинтригованный Эрнест, взглянув сначала на Реджинальда, потом на Уолкхэма, начиная сомневаться, не помутился ли у того разум.

— Слушайте!

И скульптор дрожащим от волнения голосом прочел длинный отрывок, чеканный ритм которого восхитил Эрнеста; однако содержание ускользало от него, поскольку мысли были заняты загадочным замечанием Уолкхэма.

Реджинальд не сказал ничего, однако блеск в его глазах говорил о том, что на этот раз в нем, по крайней мере, пробудился интерес.

Уолкхэм понял, что без объяснений с его стороны никто ничего не поймет.

— Я забыл, что вы мыслите иначе, чем скульптор. Я так устроен, что для меня все впечатления немедленно воспроизводятся в виде той или иной формы. Я не слышу музыку; я вижу, как она вздымается куполами и шпилями, цветными окнами и арабесками. Запах розы для меня осязаем. Я почти могу потрогать его рукой. Так вот, твоя поэма своим ритмом, напомнила мне — сначала неопределенно, но потом я это ощутил совершенно явственно — мой утраченный замысел относительно статуи Нарцисса.

— Интересно, — пробормотал Реджинальд. — Такого я не ожидал.

— Так вам это не кажется совершенно невероятным? — поинтересоваться Эрнест, пытаясь понять, что имеет в виду Кларк.

— Нет, это вполне возможно. Наверно, его Нарцисс присутствовал в моем подсознании, когда я работал над этим отрывком. И было бы странным, если бы образы, запечатленные в подсознании, не отражались на нашем стиле.

— Вы имеете в виду, что тонкий психолог умеет читать между строк и даже то, что за ними, а не только то, что мы выражаем; другими словами, то, что мы оставили невыраженным?

— Несомненно.

— То есть, мы, когда пишем, можем не осознавать, в каком состоянии находится наше сознание? Это открывает новые перспективы в области психологии.

— Это открывает возможности только для тех, кто имеет ключ, с помощью которого можно читать скрытые символы. Для меня совершенно ясно, что любое движение мысли за пределами обыденного сознания несомненно должно оставлять какой-то отпечаток, более или менее четкий, на наших действиях.

— Так можно объяснить, почему некоторые книги, которые кажутся большинству невыносимо скучными, находят отклик в сердцах немногих, — предположил Эрнест.

— Да, у тех немногих, кто имеет ключ. Я хорошо помню, как мой дядя однажды читал работу по высшей математике и испуганно покраснел, когда его жена — женщина высоконравственная — заглянула ему через плечо. Дело в том, что автор того труда был распутником.

— Значит, многие книги, которые кажутся вполне безобидными, могут подспудно обладать силой развращать юные умы, — заметил Уолкхэм.

— Если только они смогут это воспринять, — ответил Кларк с глубокомысленным видом. — Лично я могу очень хорошо почувствовать непристойность учебника математики, или репортаж о безобидном пикнике, в котором, глубоко скрытая, невидимая, заключена — для посвященных — трагическая страсть Тристана и Изольды.

Несколько недель минуло с того разговора в кабинете Реджинальда Кларка. Весна была в самом разгаре; луга покрылись цветами, а полки книжных обозревателей — новыми изданиями. Последнее приносило Эрнесту неплохой доход, однако его собственная поэзия никак не расцветала. Рецензируя чужие книги, Эрнест как-то не обращал внимания на то, что весна не принесла ему новый букет стихов. Лишь по временам творческое бесплодие слегка тревожило душу, словно легкая рябь на воде.

Необычная личность хозяина дома опутала мысли юноши непроницаемой паутиной. Накануне его навестил Джек, ненадолго приехавший из Гарварда, однако даже он не мог освободить душу Эрнеста от одержимости Реджинальдом Кларком.

Эрнест лениво растянулся на диване, пуская дым сигареты в сторону Реджинальда, который работал за письменным столом.

— Твой приятель Джек очарователен, — заметил Реджинальд, отрываясь от бумаг. — А его темные волосы составляют приятный контраст с твоими золотистыми. Я полагаю, что по темпераменту вы — полные противоположности.

— Так и есть; однако дружба способна справиться с любыми противоречиями.

— Как давно ты его знаешь?

— Мы закадычные друзья со второго курса.

— Что привлекло тебя в нем?

— Объяснить симпатии и антипатии — непросто. Даже микроорганизмы оказываются весьма сложными, если смотреть на них в микроскоп. Так как же мы можем пытаться анализировать, с той или иной степенью уверенности, наши души, особенно когда под влиянием чувств мы смотрим на мир, словно сквозь цветные очки.

— Действительно, личные чувства искажают цвет и перспективу. Тем не менее, мы не должны отказываться от самоанализа. Мы должны учиться ясно видеть, что происходит в наших сердцах, если хотим, чтобы в нашем творчестве была жизнь. Невидимое и неочевидное представляет собой лучшую часть литературы, и это обязывает нас выявлять все тончайшие, ускользающие тени эмоций, чтобы переносить их в свои произведения.

— Именно потому, что я так склонен к самоанализу, я осознаю сложность своей натуры, и мне трудно определить свои эмоции. Противоборствующие силы бросают нас во все стороны, однако далеко не всегда нейтрализуют друг друга. Психология — не физика. Многое привлекает меня в Джеке. Он был утонченнее, нежнее, возможно, женственнее, чем остальные студенты.

— Это я заметил. Ресницы у него как у девушки. Ты по-прежнему любишь его?

— Это не вопрос любви. Мы — два существа, живущие одой жизнью.

— Что-то вроде сиамских близнецов, только на психологическом уровне?

— Почти. На самом деле все достаточно просто. Наши сердца растут на одной почве: одни и те же книги питали нас, одни и те же бури потрясали наше существо, и под одним солнцем расцвела наша дружба.

— И, тем не менее, прости за откровенность, ой показался мне довольно банальным.

— На самом деле в нем есть скрытая нежность и глубина чувств, которая открывается лишь при близком общении. Сейчас он продолжает учиться в Гарварде, и мы не виделись почти два месяца.

Тем не менее, столько невидимых нитей связывают нас, что мы могли бы встретиться через годы и быть по-прежнему близки.

— Ты еще очень молод, — заметил Реджинальд.

— Что вы имеете в виду?

— О, не обращай внимания.

— Так вы не верите, что два сердца могут биться как одно?

— Нет, это распространенное заблуждение. Даже две пары часов не могут идти синхронно. Всегда существует расхождение; возможно, бесконечно малое, но все же расхождение.

Резкий звук дверного звонка прервал беседу. В следующий момент в дверь просунулась кудрявая голова.

— Привет, Эрнест! Как поживаешь, старик? — громко и весело приветствовал его прибывший. Затем, заметив Кларка, он, ничуть не смущаясь, обменялся рукопожатием с великим человеком, демонстрируя беспечность здорового молодого животного, вскормленного в атмосфере американского колледжа.

Прикосновение, казалось, взволновало Кларка; его дыхание участилось, и он отошел к окну, словно желая скрыть проявление чувств.

Джек принес с собой дыхание весны. Юность — это Прекрасный Принц. Пожатие его руки заставляет кровь быстрее бежать в старых венах, а люди среднего возраста в его присутствии распускают свои лепестки, подобно цветку на солнце.

— Я пришел забрать у вас Эрнеста, — сказал Джек. — Он выглядит немного бледнее обычного, и денек вне дома разгонит ему кровь.

— Не сомневаюсь, что ты сумеешь позаботиться о нем, — ответил Реджинальд.

— Куда пойдем? — рассеянно спросил Эрнест. Но ответа он не расслышал, поскольку скептицизм Реджинальда произвел на него гораздо большее впечатление, чем он решался признаться самому себе.

Юноши с наслаждением подставили свои души морскому бризу, а глаза — солнечному свету.

Мощная волна стремящихся к удовольствиям человеческих особей вынесла их к «Лайон Пэлас». Оттуда, сидя за столиком и утоляя жажду коктейлями, они наблюдали за лихорадочной пульсацией жизни в венах Кони Айленд, куда ее принесло с Брайтон Бич.

Эрнест задумчиво пускал кольца дыма.

— Ты заметил, какое неестественное выражение лица у среднего посетителя курорта на этом острове? — сказал он Джеку, который, следуя порывам молодой и более пылкой натуры, изучал женщин в волнах толпы.

— Это, — продолжал Эрнест, говоря скорее сам с собой, — типичный американец, который стремится «хорошо проводить время». И он намерен получить свое. Подобно охотнику, он идет на запах счастья, однако я ручаюсь, что оно ускользнет от него. Возможно, его безумная гонка — это всего лишь воплощение суетного стремления человека к удовольствиям; вечный призыв, на который никогда не будет ответа.

Однако Джек его не слушал. Бывают моменты в жизни каждого мужчины, когда женская юбка привлекательнее всей философии мира.

Эрнест был несколько обижен, и всем своим видом выражал молчаливый протест. Хотя и уступил, когда Джек пригласил к их столику двух созданий, некогда бывших женщинами.

— Зачем?

— Они забавные.

— Я так не думаю.

Каждая из них видала лучшие времена — само собой. Затем разорение, работа в магазине или на фабрике и окончательное падение.

Одна — маленькое, хрупкое, нервозное создание — инстинктивно выбрала место рядом с Эрнестом и все склонялась к его уху, порываясь рассказать историю своей жизни; она готова была поведать ее любому, кто согласился бы угостить ее выпивкой. Что-то в ее поведении заинтересовало Эрнеста.

— А затем удача улыбнулась мне. Менеджер одного водевиля был моим приятелем и решил взять меня с испытательным сроком. Он считал, что у меня есть голос. Они называли меня Бетси, Гиацинтовая девушка. Сначала, казалось, публике нравилось, как я пою. Но, вероятно, так было потому, что я была новенькой. Через месяц или два они меня уволили.

— Почему?

— Я думаю, они вытянули из меня все, что могли, вот и все.

— Ужасно!

— У меня никогда не было особого голоса — курение, и вино; — я люблю вино.

Она залпом осушила стакан.

— И тебе нравится твое нынешнее занятие?

— Почему нет? Разве я не молода? И не хороша собой?

Она сказала это не как заученную фразу; это было ее собственное простодушное кокетство.

Позднее, по пути на паром, Эрнест с упреком спросил: «Джек, ты действительно получил удовольствие от общения со своей собеседницей?»

— А ты нет?

— Ты серьезно?

— Ну, да, она была … вполне мила.

Эрнест нахмурился.

— Эрнест, нам двадцать лет. И потом, это, ну, как урок социологии. Сьюзи…

— Ее так зовут?

— Да.

— Значит, у нее есть имя?

— Конечно.

— У нее не должно быть имени. Должен быть номер.

— Возможно, они не столпы общества, но все же они люди.

— Да, — ответил Эрнест, — и это самое ужасное.

Ярко светила луна.

Корабль уверенно рассекал серебро моря. Запах молодой плоти. Взрывы смеха. Нескончаемые звуки пианолы. Шарканье ног танцоров. Голоса хриплые от выпивки; другие голоса — в которых нежность любви. Пронзительные нотки вульгарности. Суетящиеся официанты. Девушки-продавщицы. Буржуазные супружеские пары. Усталые семьи из четырех и более человек. Спящие дети. Продавец сладостей. Детский плач.

Двое друзей сидели на верхней палубе, закутавшись в плащи.

Вдали, в тумане, испускал сияние Эмпайр Сити.

— Слушай, Эрнест, ты должен что-то сочинить, как в старые времена. Твои уста запечатаны; может, ты все еще думаешь о Кони Айленде?

— О нет, ветер все унес. Я чист. Я очистился. Жизнь проходит мимо. Она поцеловала меня, но не оставила следа.

Он взглянул в лицо друга. Их руки встретились. Они остро и радостно почувствовали красоту ночи, красоту своей дружбы, красоту города перед ними.

Затем губы Эрнеста зашевелились, и зазвучал его голос — мягко, музыкально, с какой-то странной, сдержанной страстью:

Он замолк. Корабль скользил по водной глади. Долгое время никто не проронил ни слова. Наконец, Джек нарушил молчание: «Не собираешься ли ты стать лирическим голосом города, чтобы выразить всю его тоску, все желания; все мечты, воплощенные в стали, и мысли, воплощенные в камне?»

— Нет, — просто ответил Эрнест, — пока нет. Удивительно, на какие впечатления откликается мозг. В доме Кларка, в атмосфере, которая кажется вдохновляющей, вдохновение не посещает меня. Однако когда я сидел с этой девицей, у меня родилась идея — поистине отличная идея, просто великолепная!

— Это будет про нее?

Эрнест улыбнулся.

— О нет. Лично она не имеет к ней никакого отношения. По крайней мере, прямого. Это было какое-то смятение — в крови и в мыслях. Что-то витало в воздухе. Не знаю, что именно.

— Что это будет? — спросил заинтригованный Джек.

— Пьеса. Замечательная пьеса. Ее героиня — принцесса. Маленькая Принцесса с желтой вуалью.

— А каков сюжет?

— Этого я тебе сегодня не скажу. Собственно, я никому не скажу ни слова. Это станет сюрпризом для всех. Публика будет покорена.

— Ты думаешь, ее поставят?

— Если я не слишком ошибаюсь, ты увидишь ее на Бродвее в течение года. И, — добавил он снисходительно, — я предоставлю тебе два места в ложе на премьеру.

Оба рассмеялись при этой мысли, и их сердца учащенно забились.

— Я надеюсь, ты побыстрее ее закончишь, — заметил Джек несколько минут спустя. — В последнее время ты почти ничего не написал.

— Как раз об этом я думал, когда ты вчера приехал. Это и есть причина подавленного настроения, в котором ты меня застал.

— Действительно, — Джек оценивающе взглянул на Эрнеста. — Однако сейчас твое лицо сияет. Похоже, твоя идея сильнее разгоняет твою кровь, чем поцелуй девушки.

— Слава Богу! — заметил Эрнест со вздохом облегчения. — Могучие силы во мне пробудили мысль. Страсть может в одну секунду схватить нас за горло; нас истязают желания, нашу душу пожирает пламя многих страстей; но радость творчества — вот высшая страсть.

Казалось, работа приносит Эрнесту такое же наслаждение, какое получает обычное животное по имени человек от плотских удовольствий. Игра воображения давала ему чувственное удовлетворение, словно близость с женщиной. Его глаза сверкали. Мышцы напрягались. Он был охвачен радостью творчества.

Однако, очень часто сугубо житейские причины, словно камни, привязанные к крыльям птицы, сковывали творческий полет. Журналы ожидали его рецензий, и он не мог заставлять их ждать — они давали ему заработок.

Тем не менее, посреди забот о хлебе насущном пьеса продолжала расти, сцена за сценой. По ночам он плел ткань своих фантазий, где переплетались нежность и жестокость, тяжелые запахи восточных благовоний и линии его собственной жизни. Любое истинное искусство — в какой-то степени автобиографично. Это, однако, не подразумевает непременного раскрытия подлинного «я» художника, но миллионов его потенциальных личностей. Ах, эти наши потенциальные «я»! Иногда они прекрасны, иногда отвратительны, но всегда завораживают. Они открывают для нас рай, но они же грозят адом, готовым разверзнуться под ногами.

Человек, который заключает в себе рай и ад — само совершенство. Однако существует много видов рая, и еще больше — ада. Художник черпает огонь вдохновения из обоих источников. Несомненно, убийца испытывает не более острые ощущения в момент совершения преступления, чем поэт, изображающий свои сияющие миры. То, что он пишет, не менее реально для него, чем подлинная жизнь. Однако, в своем царстве поэт — верховный владыка. Его руки могут быть красными от крови или белыми от проказы — он по-прежнему остается королем. Но горе, если он переступит пределы своего королевства и претворит в жизнь тайные мечты. Толпа, которая ранее аплодировала ему, побьет его камнями или распнет на кресте.

Прошло некоторое время, прежде чем Эрнест смог сосредоточиться на своей пьесе. Его вновь и вновь охватывала творческая лихорадка, и ой сочинял строчку за строчкой, словно нанизывал жемчуг, однако пока что ни слова не доверил бумаге. Даже обсуждать свою работу, прежде чем будут нанесены последние штрихи, казалось ему неприемлемым.

Реджинальд также, казалось, был полностью поглощен работой. У Эрнеста почти не было возможности поговорить с ним. Намекнуть же о своих планах в ходе коротких встреч за завтраком казалось Эрнесту святотатством.

Шли дни. Юноша-апрель уступил место зрелому маю. Пьеса почти полностью сложилась в голове Эрнеста, и он с легким трепетом думал о необходимости приступить к физической части работы — перенести ее на бумагу. Он чувствовал, что этот процесс потребует всех сил, поскольку в последнее время ему было трудно сосредоточиться; мысли ускользали от него, как только он пытался удержать их.

День выдался хороший, солнечный, и Эрнест решил в одиночестве погулять в парке, чтобы успокоить нервы и собраться с силами для решающего этапа работы. Он сообщил о своем намерении Реджинальду, но тот почти не обратил на него внимания. Лицо его было бледным и изнуренным, как у человека, проработавшего всю ночь.

— Вы, наверно, очень заняты? — спросил Эрнест с искренней озабоченностью.

— Так и есть, — ответил Кларк. — Я всегда работаю до изнеможения. Не нахожу себе места, нервничаю, меня лихорадит, и я успокаиваюсь лишь тогда, когда произведение, наконец, появляется на свет.

— Чем же вы так заняты? Вашей поэмой о Французской революции?

— О нет. Собственно, я не обращался к ней уже несколько недель; по сути, с тех пор, как заходил Уолкхэм. Я просто не могу. У меня такое чувство, словно чья-то грубая рука разорвала паутину моих мыслей. Поэзия, когда она еще только зарождается, — это как расплавленное стекло, которому мастер придаст форму птиц, цветов и разных фантастических существ. Даже сквозняк из приоткрытой двери может все испортить. Однако сейчас я занят более важной работой. Я отливаю сосуд не из тонкого стекла, но из расплавленного золота.

— Ужасно интересно, что вы приготовили для нас. Мне кажется, вы достигли уровня, который вам самому уже невозможно превзойти.

Реджинальд улыбнулся.

— Твоя оценка слишком лестна, хотя и приятна. Признаюсь тебе, что мой новый замысел уникален. Он сочетает зрелое совершенство моей техники и свежесть весны.

Эрнест чуть не дрожал от предвкушаемого наслаждения. Его душа откликалась на прикосновения Реджинальда, как арфа на порыв ветра.

— Когда, — воскликнул он, — вы окажете нам честь познакомиться с вашим творением?

Реджинальд уже снова опустил глаза к письменному столу.

— Если боги будут благосклонны, я все завершу этой ночью. Завтра у меня прием, и, скорее всего, на нем я и прочту свое произведение.

— Возможно, скоро я тоже смогу представить вам мою пьесу.

— Будем надеяться, что так, — рассеянно ответил Реджинальд, и эгоизм художника вновь приковал его к работе.

В ту ночь в доме Реджинальда Кларка собралось блестящее общество. В кабинете и прилегающей к нему гостиной стоял приглушенный гул голосов. На белых шеях сверкали драгоценные ожерелья; казалось, в каждом камне заключена чья-то душа. Сладострастно шелестели шелка, нежно облегая стройные формы своих хозяек. От волос и рук прелестниц исходил легкий аромат духов, смешиваясь с едва ощутимым запахом их плоти. Благовонные свечи в разноцветных хрустальных шарах бросали трепетный свет на изысканное общество, вызывая неестественный блеск на лицах мужчин, в то время как в волосах и драгоценностях женщин лучи, казалось, плясали бесовский танец.

В ярко освещенном углу комнаты стояло кресло, покрытое мехом тропических хищников, похожее на трон, ожидающий появления монарха. Сверху над креслом свешивались темно-красные драпировки в восточном стиле, напоминавшие балдахин, что еще более усиливало сходство с монаршим троном. Гости стояли небольшими группами, беседуя, или сидели в креслах необычной формы, расставленных по всей гостиной в кажущемся беспорядке. Присутствовали критики, писатели и просто светские люди. Каждый, кто что-то представлял собой, имел свой собственный кружок почитателей. Представителей богемы было немного, однако и без них не обошлось. Магия имени Реджинальда Кларка заставляла добропорядочных дам закрывать глаза на присутствие некоторых личностей, мимо которых они прошли бы на улице, не поздоровавшись.

Эрнест смотрел на великолепное собрание рассеянным взглядом лунатика. Не то чтобы его чувствительная душа оставалась безразличной к этой атмосфере культуры и порока, витавшей в гостиной, или он оставался равнодушным к завораживающим световым эффектам. Сейчас все отступало на второй план перед тем, что он видел внутренним взором. Сияющий дворец мечты — его пьеса — вставал перед ним. Он был прекрасен, он был почти реален, и для его завершения требовалось лишь приложить физические усилия. Персонажи стремились покинуть лабиринты разума, чтобы воплотиться на бумаге.

Наверно, Эрнест и дальше пребывал бы в мире своих фантазий, если бы появление неожиданного гостя не вывело его из прострации.

— Джек! — удивленно воскликнул он. — Я думал, ты находишься за сотни миль отсюда.

— Это говорит о том, что ты больше не любишь меня, — весело откликнулся приятель. — Раньше ты всегда чувствовал, если я рядом.

— Возможно. Но скажи, каким ветром тебя принесло?

— Кларк позвонил мне по телефону. Полагаю, он хотел сделать тебе сюрприз. И ты, вроде, действительно удивлен, причем не слишком приятно. А у меня ведь работы по горло. Но знаешь, как это бывает. Как будто что-то толкает тебя делать глупости. Нечего… У меня достаточно сил, чтобы позволить себе это.

— Замечательно, что ты приехал. Я действительно рад. Я чувствую, что ты нужен мне сегодня вечером — сам не знаю, почему. Это ощущение пришло внезапно — так же внезапно, как появился ты. Я лишь знаю, что нуждаюсь в тебе. Насколько ты можешь задержаться здесь?

— Я должен уехать завтра утром. У меня очень много дел. Через несколько дней экзамены, а мне еще столько предстоит сделать.

— Тем не менее, — заметил Эрнест, — ты не пожалеешь, что приехал. Сегодня Кларк читает свой шедевр.

— Что именно?

— Не знаю. Однако уверен, что это стоящая вещь. Не сомневаюсь, это гораздо ценнее всего того, чему лысые умники-профессора могут научить тебя за пять тысяч лет.

— Да ладно тебе, — не удержался Джек. — Припомни свои деньки в колледже, особенно экзамены по математике. Твои оценки всегда были очень низкими.

— Джек, — воскликнул Эрнест в порыве искреннего негодования, — в последний раз я сдал экзамены вполне успешно!

— Да, потому что твой сонет по аналитической геометрии вызвал сочувствие даже у изверга-математика. А ты помнишь профессора Сквилера, для которого было истинным наслаждением в очередной раз сообщить тебе, что, как бы ты ни старался, он никогда не поставит тебе хорошую отметку по физике?

— Да. Пусть Господь его простит — я не могу.

Тут обмен воспоминаниями был прерван. Возникла легкая суматоха. Все поспешили занять места.

Король шествовал к своему трону.

Несомненно, Реджинальд Кларк умел вести себя с поистине королевским достоинством. Он неторопливо занял место под балдахином.

Воцарилась полная тишина. Реджинальд Кларк медленно раскрыл рукопись.

Музыка повествования Реджинальда Кларка захватила всех. Его выразительный голос с тщательно продуманными модуляциями, повышался и понижался; то он звучал звучно и сильно, словно орган, то нежно и чисто, как звон колокольчиков. Богатством тональных оттенков голос отвлекал от содержания того, что произносил Реджинальд Кларк. Его очарование заворожило даже привыкшего к нему Эрнеста. Первая страница рукописи уже мягко скользнула из руки Реджинальда на ковер, когда юноша начал осознавать, что ему прекрасно знакомо каждое слово, слетавшее с губ Кларка. Когда вторая страница выскользнула из руки Реджинальда, по телу Эрнеста прошла крупная дрожь. Словно чья-то ледяная рука сжала ему сердце. Сомнений быть не могло. И это не простое совпадение. Это плагиат!

Ему хотелось кричать. Комната поплыла у него перед глазами. Наверно, он спит. Да, это сон. Лица слушателей, огни, Реджинальд, Джек — все это фантасмагория сна.

Возможно, он долго болел. Возможно. Кларк читает пьесу вместо него. Он не помнил, чтобы записал ее. Но возможно, он заболел после того, как завершил работу над ней. Какие только шутки не шутит с нами память! Но нет! Это не сон, и он не был болен.

Он больше не мог выносить ужасной неопределенности. Натянутые нервы должны получить какую-то разрядку, иначе у него будет приступ. Он повернулся к другу, который слушал с напряженным вниманием.

— Джек, Джек! — прошептал он.

— Что?

— Это моя пьеса!

— Хочешь сказать, что это ты вдохновил Реджинальда на нее?

— Нет, это я написал ее, точнее, собирался написать.

— Эрнест, очнись! Ты что, спятил?

— Нет, серьезно. Она моя. Я говорил тебе — помнишь, тогда, когда мы возвращались с Кони Айленд, — что я пишу пьесу.

— А-а-а, но не эту же самую пьесу.

— Именно эту. Я задумал ее, я практически ее написал.

— Жаль, что Кларк задумал ее раньше.

— Но она моя!

— Ты хоть что-нибудь говорил ему о своем замысле?

— Ни слова.

— Ты не оставлял рукописи в своей комнате?

— Я, собственно, не написал ни строчки. Я еще не начал писать.

— Зачем человеку с репутацией Кларка заниматься плагиатом и красть твою пьесу, написана она или нет?

— Не вижу ни малейшей причины. Но…

— Тсс…

Их шепот уже вызвал свирепый взгляд сидевшей перед ними дамы.

Эрнест вцепился в край стула. Он должен держаться за что-то реальное, иначе его унесет в туманное море смутных страхов.

А может, Джек прав? И он действительно сходит с ума?

Нет! Нет! Нет! Тут должна быть какая-то ужасная тайна, но какое это теперь имеет значение? Что теперь вообще имеет значение?

Эрнест чувствовал себя как корабль, блуждающий в тумане.

Впервые друг, к которому он обратился за поддержкой, не понял его.

Глаза юноши наполнились горькими слезами.

И над всем этим звучал мелодичный, с богатыми интонациями голос Кларка.

Эрнест слушал, как другой человек читает его собственную пьесу. Ужасающая фантастичность сцены ввергла его в транс. Он видел, как создания его воображения проходят перед ним в шутовском хороводе; так человек в ночном кошмаре видит, как из-за двери высовывается усмехающееся лицо двойника.

Все они были здесь. Безумный король. Хитрые придворные. Печальный принц. Королева-мать, которая любила шута больше, чем своего царственного супруга, и плод их постыдной связи — принцесса Мериголд, создание из солнечного света и греха.

Действие стремительно развивалось, Тень надвигающейся смерти окутала дом короля. Под страшной пыткой, в агонии, старый шут сознался. Без колпака с бубенцами, в кровавом венке, он был так патетичен и забавен, что принцесса Мериголд не могла удержаться от смеха сквозь слезы.

Королева тоже присутствовала, дрожащая и бледная. Без единого слова жалобы, она смотрела, как умирает ее возлюбленный. Меч палача отсек ему голову. Она покатилась к ногам короля, который оттолкнул ее к Мериголд. Маленькая принцесса поцеловала ее и накрыла искаженное ужасной усмешкой лицо желтой вуалью.

Стихли последние слова.

Аплодисментов не было. Только молчание. Все были потрясены. Подобное ощущение люди испытывают там, где веет дыхание Бога или вдохновленного им гения.

Юноша откинулся на спинку стула. Холодный пот заливал глаза, в висках пульсировала кровь. Ее прилив заглушил пронзительный вопль напряженных нервов, на время притупив сознание и боль.

Ночь как-то прошла — в горьких страданиях, но прошла.

Губы Эрнеста запеклись, бессонница оставила темные круги вокруг глаз, когда на следующее утро он встретился с Кларком в кабинете.

Реджинальд сидел за письменным столом в характерной позе, подперев голову рукой и пронзительно глядя на юношу.

— Да, — заметил он, выслушав рассказ, — это удивительный психический феномен.

— Вы не можете представить себе, насколько реальным все это выглядело для меня. — В голосе юноши звучала горечь, у него все еще был потрясенный вид. — Даже теперь мне кажется, будто я чего-то лишился; какая-то мысль, которую я никак не могу вспомнить, — продолжал Эрнест.

Реджинальд рассматривал его, словно врач, изучающий особенно интересный случай психического заболевания.

— Не беспокойся, мой мальчик. Я не использую тебе во вред твое поразительное заблуждение. Перед отъездом Джек мне все рассказал. Он также припомнил различные случаи в прошлом, когда ты оказывался на грани нервного срыва.

Нервный срыв! Не является ли этот термин всего лишь эвфемизмом для обозначения безумия?

— Дитя, не надо отчаиваться, — ласково продолжал Реджинальд. — Твое недомогание небезнадежно и вполне излечимо. Подобные кризисы бывают у каждого пишущего человека. Это дань, которую мы платим Творчеству. Миннезингеры далекого прошлого писали свои песни кровью сердца; теперь наши перья являются продолжением наших нервов. Мы анализируем жизнь, любовь, искусство — и скальпель, которым мы препарируем души других людей, в конце концов, оборачивается против нас самих.

Но как же следует поступить? Следует ли отказаться от искусства ради здоровья и пожертвовать тем, что возвышает человека над всеми созданиями? Животные тоже думают. Некоторые ходят на двух ногах. Однако именно способность к самоанализу отличает человека от всех остальных существ. Должны ли мы отказаться от осознания собственного «я» ради самодовольства быка, жующего траву в тени дерева, или жизнерадостной тупости мула?

Определенно — нет.

— Но что же делать?

— О, я не могу ответить на этот вопрос. Математики решают задачи, которые имеют конкретные ответы. Жизнь ставит перед нами менее конкретные вопросы, на которые возможны различные ответы. Один плюс один всегда равняется двум, как сегодня, так и завтра. Психические явления в различных ситуациях могут иметь различные последствия. Однако твой случай вполне очевиден. Ты переутомился — и умственно, и эмоционально. Перевозбуждение обернулось неврастенией.

— Вы думаете, мне следует подлечиться в каком-нибудь санатории? — спросил юноша дрогнувшим голосом.

— Боже упаси! Отправляйся куда-нибудь на побережье, где ты сможешь спать и развлекаться. Забирай свое тело, а мозг оставь здесь; по крайней мере, не бери с собой больше мыслей, чем это необходимо. Летний сезон в Атлантик-Сити только начинается. Там, как, впрочем, повсюду в американском обществе, тебе будут рады тем больше, чем меньше у тебя мозгов.

Полушутливый тон Реджинальда немного успокоил Эрнеста. Он робко осмелился еще раз затронуть странное происшествие, которое так сильно нарушило его душевное спокойствие.

— Как вы можете объяснить мое странное наваждение; по сути, манию?

— Если бы это можно было объяснить, это не было бы странным.

— Значит, у вас нет совсем никаких предположений?

— Возможно, лист бумаги на моем столе с набросками сюжета, какое-то мое замечание — кто знает? Возможно, идея витала в воздухе. Все может быть… но лучше мы не станем говорить об этом. Иначе ты опять возбудишься, а это сейчас вредно.

— Вы правы, — грустно заметил Эрнест. — Не будем говорить об этом. Но как бы то ни было, вы написали восхитительную пьесу.

— Ты мне льстишь. В ней нет ничего, что было бы непосильно для тебя — по крайней мере, когда-нибудь в будущем.

— Ах, нет, — ответил юноша, с восхищением глядя на Реджинальда. — Вы — мастер.

Эрнест лениво растянулся на пляже Атлантик-Сити. Море, этот исцелитель душ, смыло нервное возбуждение и волнения последних дней. Ветер был в его волосах, свежий морской воздух в его легких, солнечные лучи гладили его тело. Он перевернулся на сверкающем песке, наслаждаясь самим ощущением жизни.

Волны набегали на берег, словно пытаясь ласкать его, но откатывались назад, так и не достигнув цели. Казалось, влюбленное море тянет к нему свои руки. Кто знает, возможно, сквозь толщу прозрачной воды какая-нибудь зеленоглазая нимфа смотрит на юношу влюбленным взглядом. Живущие в глубине любят молодую, горячую, красную человеческую кровь. Они всегда выбирают молодых, чтобы завлечь в свои подводные жилища; дрожащие члены стариков, бредущих к могиле, их не привлекают.

Такие фантазии бродили в голову Эрнеста, когда он лежал на пляже, бездумно счастливый, словно животное.

Солнце и море казались ему двумя возлюбленными, оспаривающими его благосклонность. Резкая смена обстановки помогла полностью расслабиться и утешила измученную душу. Теперь он был не одиноким существом, но единым целым с ветром и водой, травой, песком и раковинами. Почти с чувственным наслаждением он пропустил сквозь пальцы горячий песок и зарылся в него грудью.

Проходящая мимо девушка кокетливо взглянула на него. Эрнест не отреагировал. Даже улыбнуться казалось ему чрезмерным усилием.

Так он лежал часами. После полудня он с огромным трудом стряхивал дремотное настроение и заставлял себя сменить легкомысленный пляжный наряд на обычный костюм светского человека.

Эрнест остановился в фешенебельном отеле. Внезапная удача — литературная поденщина, за которую неожиданно хорошо заплатили, — позволила ему на какое-то время предаться блаженному безделью, не думая о необходимости зарабатывать деньги.

Одна статья, на счет которой он испытывал сомнения и под которой неохотно поставил свое имя, принесла больше, чем дюжина изысканных сонетов.

«Определенно, — размышлял он, — социальная революция должна начаться сверху. Какое право имеет какой-нибудь каменщик быть недовольным, когда он зарабатывает в неделю даже больше, чем я за свои стихотворения».

Произнося этот внутренний монолог, он вошел в ресторан. Все как обычно; изыскано накрытые столы, изыскано одетые женщины.

Обед уже был в самом разгаре. Пробормотав извинения, он сел на единственно свободный стул по соседству с юношей, который напоминал хорошо одетую куклу. С легкой скукой Эрнест осматривался по сторонам в поисках более приятных лиц, как вдруг его внимание привлекла сидящая напротив женщина. На ней было шелковое платье с затейливым кружевным воротником, открывавшим тонкую шею. Изысканность платья смягчалась подчеркнутой простотой ее прически — густые каштановые волосы были собраны в один тяжелый узел. Она не смотрела на него, но что-то в повороте головы показалось Эрнесту знакомым. Когда она, наконец, взглянула на него, он чуть не выронил бокал: это была Этель Бранденбург. Она заметила его удивление и улыбнулась. Когда же она заговорила, он, услышав мягкие интонации, понял, что не ошибся.

— Скажите, — задумчиво спросила она, — вы тоже меня забыли? Все они забыли.

Эрнест поспешил заверить ее, что не забыл. Он теперь вспомнил, как был представлен ей несколько лет назад в доме Уолкхэма, когда он, еще совсем юный студент, был удостоен чести присутствовать на одном из знаменитых приемов, устраиваемых мастером. Тогда она казалась очень уверенной в себе и счастливой, совсем не такой, как те женщины, которые пожирали глазами Реджинальда в ресторане на Бродвее.

Тогда Эрнест был рад знакомству и считал, что ему повезло. Он столь много слышал о ней, что ему казалось, будто они знакомы много лет. Ей тоже было легко с ним. Никто из них тогда не произнес имя Реджинальда Кларка. Однако именно это имя и сознание того, чем он для них является, связало их души воедино.

Прошло три дня с момента их встречи. С каждым часом они становились все ближе друг другу.

Этель сидела в плетеном кресле и механически чертила зонтиком круги на песке. Эрнест сидел у ее ног, обняв руками колени, и пытался поймать ее взгляд.

— Почему ты так упорно добиваешься моей любви? — спросила она с полунасмешливой улыбкой, с какой тридцатилетняя женщина обычно принимает ухаживания юноши. В такой улыбке всегда есть доля неискренности, однако это всего лишь защитная реакция против любовного напора молодости.

Иногда случается, что мольба в глазах юноши и кипение крови преодолевают насмешливое превосходство женщины; она слушает, влюбляется и… проигрывает.

Этель Бранденбург слушала Эрнеста, однако мысль о любви пока еще не завладела ее сознанием. Эрнест интересовал ее постольку, поскольку был юн, и его голос трогательно дрожал, когда он говорил о своих чувствах. Но, пожалуй, больше всего ее привлекало то, что он близко знал человека, все еще владевшего ее сердцем. Таким образом, вопрос был с ее стороны не более чем игрой.

Почему он добивается ее любви? Эрнест не знал. Возможно, это была непреодолимая потребность в ласке, которая так роднит поэтов с домашними котами. Но что он мог ответить? Вежливые банальности были неуместны между ними.

Кроме того, он знал, какова бывает плата за любовные связи. Женщины склонны рассматривать любовь как тонкую нить, которая тянется в бесконечность. Это может дорого обойтись; это может стоить нам самого ценного, единственного, чего нельзя вернуть, — времени. А для Эрнеста время означало творчество; о деньгах он не заботился. Господь одарил его способностью слагать стихи; лишь в промежутках, свободных от творчества, он мог прислушиваться к голосу сердца — это самый странный часовой механизм, который отсчитывают время не минутами и часами, но рождением и смертью любви.

Женщина рядом с ним, казалось, прочла его мысли.

— Милое дитя, зачем ты играешь с любовью? Подобно Иегове, любовь — ревнивый бог, который потребует все твое сердце без остатка. Горе женщине, которая изберет себе в возлюбленные поэта. Я признаю, это доставляет острые ощущения, но это игра ва-банк. Искусство или любовь — что-то будет принесено в жертву. Никто не может равно служить и тому, и другому. Истинный поэт неспособен на любовь к женщине.

— Ну! Это преувеличение. Конечно, в твоих словах есть доля истины. Но это лишь одна сторона, а истина, как ты знаешь, двулика, подобно Янусу. На самом деле, зачастую у истины более двух лиц. Могу тебя заверить, что я испытывал глубокие чувства к женщинам, для которых писал любовные стихи. Надеюсь, ты не будешь сомневаться в искренности моих чувств?

— Боже упаси! Но только ты неправильно выразил свою мысль. Правильнее сказать, что ты писал про них, а не для них.

Эрнест удивленно уставился на нее.

— Ты чертовски умна! — воскликнул он.

Последовало молчание, потом Эрнест нерешительно спросил: «А ты применяешь свою теорию ко всем художникам, или только к нам, к тем, кто забавляется с рифмами?»

— Ко всем.

Он продолжал вопросительно глядеть на нее.

— Да, — сказал она с печалью в голосе. — Мне тоже пришлось заплатить свою цену.

— Что ты имеешь в виду?

— Я любила.

— А искусство?

— Оно было принесено в жертву.

— Возможно, ты выбрала лучшее из двух, — заметил Эрнест, однако в его голосе не было уверенности.

— Нет, — возразила женщина, — моя жертва оказалась напрасной.

Она произнесла это спокойно, но Эрнест чувствовал, что ее слова полны скрытого трагизма.

— Ты все еще его любишь? — просто спросил он.

Этель ничего не ответила. Ее лицо стало печальным, словно серый туман накрыл водную гладь. Молча смотрела она на море, следя за полетом чаек.

В этот момент он мог бы обнять ее и поцеловать со всей своей еще нерастраченной нежностью.

Однако нежность между мужчиной и женщиной — как спичка в пороховом погребе. Малейшая неосторожность, и последует любовный взрыв, сметая карточный домик платонических отношений. Стоит поддаться мгновенному порыву, и кровь закипит, а от огня внутри нас нет спасения.

— Да ладно, — сказала она, — ты же меня не любишь.

Он запротестовал.

— Ну и сколько сонетов ты готов посвятить мне? — с иронией спросила она. — Если бы ты добывал золото, вместо того, чтобы изобретать рифмы, я попросила бы у тебя много денег. Однако было бы несправедливо требовать плату монетой за то, что мы так мало ценим. Для человека, страдающего от голода в золотоносной шахте, кусок хлеба дороже всех сокровищ мира. Для тебя, я полагаю, мерой стоимости являются стихи. Сколько ты посвятишь мне? Один, два, три?

— Больше.

— Видимо, ты полагаешь, что любовь окупит с процентами твои затраты.

Он рассмеялся.

А когда любовь находит выход в смехе, опасность на время отступает.

Прошли три недели без каких-либо видимых изменений в их отношениях. Эрнест обладал природным магнетизмом, который постоянно и невольно применял, однако Этель решительно сопротивлялась, постоянно была начеку и отражала его напор.

Когда, наконец, неотложные дела потребовали его немедленного отъезда в Нью-Йорк, он все еще ничего не добился. Однако Этель в глубине души чувствовала, что если и не влюблена, то, по крайней мере, очарована Эрнестом. К тому же она испытывала к нему материнские чувства, которые не так уж далеки от любви как таковой. Она отважно боролась с любыми признаками пробуждающегося чувства, ни на минуту не упуская из вида разницу в возрасте и тот факт, что двадцать плюс тридцать равняется пятидесяти.

Чувствуя, как слабеет ее защита, она все время старалась избегать личных проблем в беседе и направлять ее на какие-либо общие темы, в частности, на его работу.

— Скажи, — обратилась она к Эрнесту, небрежно обмахиваясь веером, — какие новые впечатления для творчества ты почерпнул здесь, на побережье?

— Множество! — воскликнул он с энтузиазмом. — Я напишу главный роман моей жизни, как только вернусь в свое тихое убежище на Риверсайд-драйв.

— Великий американский роман?! — поддержала она его.

— Возможно.

— И кто же будет твоим героем — Кларк?

В ее тоне был легкий оттенок злости, точнее в паузе между предпоследним словом и именем. Эрнест это заметил и почувствовал, что ее любовь к Реджинальду умерла. Окоченевшее и холодное, это чувство покоилось в глубине сердца — рядом со сколькими другими? — заключенное в саркофаг памяти.

— Нет, — ответил Эрнест, несколько раздраженный вопросом. — Кларк вовсе не будет героем. С чего ты взяла, что он влияет на все мои поступки?

— Милый мальчик, я знаю его. Он не упускает случая испытать силу своей неординарной личности на каждом, с кем сводит его судьба; при этом он попирает интеллектуальную независимость других людей. Более того, он настолько одарен и настолько убедителен в своих речах, что у других пропадает стимул прилагать собственные усилия. В лучшем случае, его влияние приведет к тому, что твое развитие пойдет в соответствии с затейливыми порождениями его ума — причудливого, утонченного и развращенного. Ты станешь умственным уродом — как одно из тех искривленных японских деревьев, противоестественных и гротескных, рост которых определяется не законами природы, но болезненным восточным воображением.

— Я отнюдь не слабоволен, — возразил Эрнест, — и твое представление о Кларке в корне неверно. Его блестящие успехи являются для меня источником постоянного вдохновения. У нас есть кое-что общее, однако я осознаю, что добьюсь успеха совершенно независимо от него. Он никогда не пытался влиять на меня; на самом деле, я никогда не получал от него даже малейшего намека. — Тут призрак принцессы Мериголд внезапно встал перед ним, но он отмахнулся от него и продолжал. — Что касается моего будущего романа, то не нужно долго угадывать, кто станет главным персонажем.

— Кто же это будет? — насмешливо спросила Этель. — Ты сам?

— Этель, будь серьезнее, — ответил он с легким раздражением. — Тебе же ясно, что это будешь ты.

— Я крайне польщена. Действительно, ничто не может меня порадовать больше, чем возможность быть увековеченной на страницах книги, поскольку сейчас я вряд ли могу надеяться оставить о себе память с помощью карандаша или кисти. Меня и раньше изображали в романах, и я сгораю от любопытства по поводу твоего сюжета.

— Если позволишь, я пока не буду рассказывать. Скажу только, что ты будешь зваться Леонсией. Но все зависит от подхода. Ты же знаешь, не столь важно, что сказано; важно — как сказано. Именно это имеет значение. Так или иначе, любой намек на сюжет сейчас был бы преждевременным.

— Наверно, ты прав, — согласилась она. — В любом случае, расскажешь мне, когда сочтешь возможным. Давай сменим тему. Ты написал что-нибудь с тех пор, как издал свою прелестную книгу стихов прошлой весной? Сейчас у тебя должен быть самый разгар творческого сезона. К тридцати годам лирические страсти обычно утихают.

Вопрос Этель заставил его задуматься. Эрнест почувствовал легкую тревогу. Он не мог найти вразумительного ответа. Слова о его пьесе — пьесе Кларка — были готовы сорваться с губ, но он прикусил язык, понимая, что странное заблуждение, в плену которого он оказался тем вечером, все еще владеет его подсознанием. Нет, он почти ничего не сделал за прошедшие несколько месяцев, по крайней мере, в плане творчества. Поэтому он ответил, что зарабатывал деньги.

— Это не так уж плохо, — заметил он, будто оправдываясь. — Да и кто может каждый месяц выдавать по шедевру? Мозг художника — не автомат; к тому же, отдыхая от творческой работы, я набирался сил на будущее. Однако, — добавил он несколько раздраженным тоном, — ты меня не слушаешь.

Восклицание вернуло Этель к действительности от мыслей, которые пробудили в ней его слова. В этих объяснениях она узнала те же самые аргументы, которые неоднократно приводила самой себе, оправдывая свою бездеятельность в то время, когда она находилась под губительным влиянием Реджинальда Кларка. Да, именно губительным — она впервые решилась признаться в этом. Словно вспышка, ее озарило, что дело не только в ее любви; было что-то еще, что-то непреодолимое и таинственное, что полностью лишило ее творческих сил. Возможно ли, что та же сила теперь воздействует на мятущуюся душу талантливого юноши? Однако она не могла четко сформулировать свои опасения. В ее глазах появилось страдальческое выражение.

— Этель, — вновь нетерпеливо обратился к ней Эрнест. — Почему ты не слушаешь? Ты понимаешь, что я должен расстаться с тобой через полчаса?

Она взглянула на него с глубокой нежностью. Что-то похожее на слезу блеснуло в ее больших, по-детски раскрытых глазах.

Эрнест это заметил, и был глубоко тронут. Сейчас он страстно любил ее.

— Глупый мальчик, — нежно сказал она; потом, понизив голос, добавила. — Ты можешь меня поцеловать.

Его губы нежно прикоснулись к ее губам, но она крепко взяла голову юноши ладонями и впилась в него долгим поцелуем.

Эрнест неловко отстранился. Его еще никто так не целовал.

— Хоть ты и поэт, но целоваться пока не научился, — прошептала Этель.

Она заметила, как его рука шарит в кармане жилета в поисках часов. Этель отпустила его, заметив с легкой обидой:

— Тебе нельзя опоздать на поезд. Отправляйся.

Напрасно Эрнест пытался протестовать.

— Отправляйся к нему, к нему, — твердила она.

С тяжелым сердцем, юноша подчинился. Издали он еще раз помахал ей шляпой, потом исчез в толпе. На какое-то мгновение смутные опасения овладели Этель, что-то внутри взывало к нему: «Не уходи! Не возвращайся в этот дом!». Однако ни звука не сорвалось с ее губ. Банальные приличия и здравый смысл заглушили внутренний голос. А золотая голова юноши исчезла вдали.

Пока поезд мчался к Нью-Йорку, все мысли Эрнеста занимала Этель Бранденбург. Он все еще чувствовал прикосновение ее губ, ощущал запах ее волос.

Однако как только он ступил на паром, идущий в Манхэттен, последние три недели словно стерлись — по крайней мере, на время, — из его памяти. Все другие интересы, которые временно отошли на задний план, поскольку Этель не имела к ним отношения, вновь завладели им. Он уже предвкушал удовольствие от встречи с Реджинальдом Кларком. Привлекательность этого человека и притягательность его личности ощущались Эрнестом особенно остро, когда он какое-то время не общался с ним. Письма Реджинальда всегда были краткими. «Профессиональные писатели, — любил повторять он, — не могут позволить себе выражать свои сокровенные чувства в частной корреспонденции. Они должны беречь их для творчества». Эрнесту хотелось вновь оказаться в кабинете мастера, когда последние лучи солнца струятся сквозь оконное стекло, и до глубокой ночи обсуждать с ним глубины философских теорий. Он соскучился по голосу Реджинальда, его чуть манерному поведению, самому запаху его дома.

К тому же Эрнеста, вероятно, ожидала гора писем. Когда он спешно покидал Нью-Йорк, он намеренно не поставил знакомых в известность, куда отправляется. Только Джеку он послал короткую открытку на следующий день после того, как встретил Этель.

Он надеялся застать Реджинальда дома, хотя было уже десять часов вечера, когда Кларк обычно отсутствовал. Эрнест искренне проклинал современный транспорт, который не может мгновенно доставить его к месту назначения. Страшно подумать, сколько дней, месяцев и даже лет своего земного существования жители городов тратят в поездках — по сути, это впустую погубленное время. Раздражение, направленное против материальных обстоятельств жизни, овладело Эрнестом, пока он ехал в метро. Раздражение против всего, что приковывает душу к земле и не дает ей воспарить ввысь.

Когда, наконец, он добрался до дома, то узнал от консьержа, что Кларк вышел. В дурном настроении он вошел в квартиру и стал разбирать почту. Там были письма от редакторов с заказами, от которых он не мог отказаться. Всевозможные газеты и журналы готовы были поглотить все его время. Он сразу понял, что работу над романом придется отложить на несколько недель, если не месяцев.

Одно письмо было от Джека. Судя по штампу, тот отправил его из небольшого местечка в горах Адирондака, где отдыхал с родителями. Не без колебания — сам не зная, почему, — Эрнест вскрыл конверт. По мере чтения морщины на его лбу становились все глубже, на лице обозначились признаки недовольства. Что-то с Джеком было не так; с ним произошла какая-то трудноуловимая перемена. Казалось, их души вдруг стали чужими друг другу. Возможно, здесь лишь какой-то временный разлад; возможно, он сам виноват, однако это больно задело Эрнеста. Ему казалось, что в последнее время Джек перестал его понимать, что он уже не способен воспринимать причудливую игру его разума. Лишь один человек в целом свете имеет сходное видение мира, лишь один может понимать то, что он говорит, и то, что оставляет невысказанным. Реджинальд Кларк, неординарная личность и поэт, способен читать в его душе, как в открытой книге. Этель тоже могла бы, если бы любовь не притупляла ее зрение.

С волнением Эрнест услышал — было уже около полуночи — звяканье ключа Реджинальда в дверном замке. Он нашел его все тем же, неизменившимся, по-прежнему великолепным. Реджинальд обладал способностью видеть душу человека, как она есть, в первозданной наготе. Хотя они не обсуждали Этель Бранденбург — было лишь упомянуто о ее присутствии в Атлантик-Сити, — Эрнест интуитивно понял, что Реджинальд видит, какие изменения произошли в нем за время отсутствия. С этим человеком он мог быть самим собой, Ничего не стыдясь и не опасаясь, что его неправильно поймут. И — странное дело — вся привязанность, все теплые чувства, которые он испытывал к Этель и Джеку, теперь оказались обращены на Реджинальда Кларка.

На следующий день он написал Этель письмо, постаравшись вложить в него нежность, которой уже не испытывал. Она уязвила его гордость, оказавшись победительницей в игре страстей; к тому же ему нужно было всерьез заняться работой. Однако, не получив ответа на третий день, Эрнест огорчился. Он утвердился во мнении, что она ничуть не любила его, но просто играла с ним, поскольку в тот момент не имела других развлечений. При этой мысли он даже покраснел — так было ущемлено его самолюбие. И начал анализировать — по сути, препарировать, свои чувства.

Однако пора было возвращаться к работе. Именно она, а не мимолетный роман, придавала смысл жизни. Какой далекой, почти нереальной казалась ему теперь Этель! Да, она была права, он не испытывал к ней глубоких чувств; и роман будет написан не для нее, а всего лишь про нее. Его интересует именно героиня романа, а не ее прототип.

Однажды в беседе с Реджинальдом он коснулся этой темы. Тот придерживался современного взгляда, согласно которому даже фотограф не должен изображать жизнь такой, как она есть, но только в преломлении личного восприятия. «Никто, — утверждал он, — никогда не был реально воплощен в художественном вымысле. В отличие от жизни, искусство — это процесс искусственного отбора».

Исходя из этой теории, Эрнест начал лепить из имеющегося материала новую Этель, более реальную, чем в жизни. К сожалению, он посвящал роману слишком мало времени. Только в конце дня, разобравшись с пачкой лежащих на столе журналов, он мог сосредоточиться на «Леонсии». В итоге, когда он ложился в постель, воображение было занято сюжетом будущей книги, и образы героев проходили перед его мысленным взором, мешая засыпать.

Когда же, наконец, усталость смыкала его глаза, мозг Эрнеста продолжал мыслить, однако не логично и стройно, но как-то неестественно и пугающе гротескно. Ему чудилось, что домовые крадутся к постели, чтобы завладеть его сознанием, а злые духи терзают его душу.

Загар быстро сошел с лица. В углах рта пролегли тяжелые складки. Казалось, кто-то каким-то невообразимым способом высасывает из него нервную энергию. У Эрнеста появились признаки истерии. Однажды вечером, за очередной халтурой для журнала, его охватил жуткий, необъяснимый страх, и только жужжание лифта снаружи вернуло его к реальности.

Как-то раз, находясь в подавленном состоянии, он написал стихотворение, которое показал Реджинальду, когда тот вернулся домой. Кларк читал его, поглядывая на юношу с неподдельным интересом.

— Неплохо, — заметил он, откладывая листок. — Когда ты это написал?

— В ту ночь, когда вы были в городе.

— Понятно.

Нечто в его голосе насторожило Эрнеста.

— Что понятно? — спросил он.

— Ничего, — спокойно ответил Реджинальд. — Разве лишь то, что состояние твоих нервов все еще далеко от нормы.

После отъезда Эрнеста сердце Этель Бранденбург одолевали противоречивые чувства. Прежде чем она успела восстановить душевное равновесие, пришло письмо от него, дав новую пищу беспокойству. Фальшивые интонации, явственно различимые в его словах, заглушали голос любви. Изысканные фразы блестели, но не грели. В них не было той непосредственности, которая придает даже самым простым и банальным словам обаяние искренности. Этель ясно понимала, что ее влияние на юношу было всего лишь мимолетным очарованием летней ночи, и что одно слово Реджинальда способно разрушить ее чары. Ей казалось, что она видит зловещую тень Кларка на письме Эрнеста; видит между строчек его торжествующую усмешку.

Наконец, она обрела способность рассуждать здраво, и разум подсказал ей, что было крайне неумно отдавать сердце неопытному юноше. Его чувство — она это знала — стало бы слишком требовательным, порой вызывая раздражение. Он постоянно искал бы сочувствия и внимания ко всем сторонам своей жизни; ожидал бы, что она будет проявлять искренний интерес к тому, с чем она, на самом деле, давно покончила. В результате в ее жизнь вошла бы ложь, отравив ее. Когда партнеры неравны, Любовь вынуждена прибегать к косметике, а иногда и надевать маску. На губах может быть мед, но в душе — печаль и страдания.

Все это Этель повторяла себе, когда сочиняла холодный и сдержанный ответ Эрнесту. Она переписывала письмо снова и снова, и с каждым разом ей было все труднее подобрать нужные слова. В конце концов, она отложила письмо, а когда спустя несколько дней перечитала, оно показалось ей таким натянутым и неискренним, что было тут же порвано.

Прошло несколько недель, мысли об Эрнесте посещали ее все реже и реже, как вдруг в один сентябрьский день, просматривая журнал, она увидела его имя в оглавлении. Задумчивое лицо юноши вновь встало перед ее мысленным взором, и сердце Этель сжалось. Руки дрожали, когда она открывала журнал, слезы застилали глаза, когда она попыталась прочитать стихотворение. Это был блестящий образец поэзии, пронизанный, однако, мрачными настроениями. Словно одетые в черное полубезумные монахи, поглощенные мистическими обрядами, мысли поэта метались по странице. Это был вопль отчаяния измученной души человека, который чувствует, как разум покидает его, и безумие встает подобно огромной, бледной Луне. Ощущение передалось Этель. За смутными страхами, владеющими поэтом, она вновь явственно различила фигуру Реджинальда Кларка.

Страшное видение, затмевая сознание, появилось перед ней. Она увидела Кларка, каким знала его в прежние времена; потом он вдруг начал изменяться, пока не превратился в какое-то скользкое морское чудище, которое присосалось к ней своей жадной пастью и обвило ее тысячами щупальцев. Этель в ужасе закрыла глаза, стараясь избавиться от наваждения. И в ту же минуту поняла, что должна спасти Эрнеста Филдинга, вырвав его из когтей зловещей силы, уже накрывшей своей тенью его жизнь.

Лето пролетело быстро, и уже в середине сентября многие вернулись к удовольствиям городской жизни. Этель была в числе первых, кто возвратился в Нью-Йорк с курортов. После того как она решила взвалить на себя ответственность за судьбу молодого поэта, оставаться вдалеке от него казалось ей невыносимым. План был готов. Прежде чем увидеться с Эрнестом, Этель решила встретиться с Реджинальдом и умолять его освободить юношу от пагубных чар. В стремлении повидаться с Кларком играло роль и подспудное любопытство. Много лет назад, при расставании, Реджинальд, казалось, был сильно удручен и пообещал, что когда-нибудь сообщит ей нечто, что оправдает его в ее глазах. Тогда она ответила, что любые разговоры между ними бессмысленны и что она надеется никогда больше не встречаться с ним. Опыт прошедших лет не только не пролил свет на тайну личности Реджинальда Кларка; напротив, его поведение казалось еще более странным и необъяснимым. Неоднократно она ловила себя на мысли, что хотела бы встретиться с ним и беспристрастно проанализировать то удивительное влияние, которое он когда-то имел на нее. Теперь она, наконец, была готова взглянуть на него трезвым взглядом, без эмоций. Эта мысль льстила Этель. Она смутно ощущала, что смогла от чего-то избавиться. От чего-то, чем Реджинальд тогда привязал ее к себе, и без чего его магнетизм более на нее не действовал.

Поэтому, когда Уолкхэм прислал ей приглашение на один из своих приемов, она приняла его в надежде встретить Реджинальда. В последние несколько лет она не посещала мастерскую скульптора именно потому, что там часто бывал Кларк. И вот теперь Этель вновь переступила порог дома, где встретила старых знакомых, со многими из которых давно не виделась. Когда около десяти вошел Реджинальд, раскланиваясь направо и налево, ее сердце учащенно забилось. Однако она смогла овладеть собой, и, встретившись с ним глазами, устроила так, что они оказались наедине в нише гостиной.

— Наша встреча была неизбежна, — заметил Реджинальд. — Я ожидал этого.

— Да, — подтвердила Этель, — мы были обречены встретиться вновь.

Словно бурный поток, пронеслись перед нею воспоминания.

Реджинальд был по-прежнему обворожителен, но она уже не поддавалась его чарам. Впрочем, и в Кларке произошли перемены. Складки в углах рта стали жестче, в глазах появился стальной блеск. Лишь на мгновение, когда он увидел ее, в его взгляде, казалось, мелькнуло что-то, похожее на нежность. Потом он добавил с легким налетом грусти:

— Надеюсь, мы не будем начинать наш разговор со лжи?

Этель ничего не ответила.

Реджинальд разглядывал ее с некоторым удивлением, потом спросил:

— Неужели твоя любовь к этому мальчику настолько сильна, что превзошла твою ненависть ко мне?

Так, значит, он знает!

Этель поморщилась.

— Он сказал тебе?

— Не проронил ни слова.

Было что-то сверхчеловеческое в его способности читать чужие мысли. Зачем хитрить с ним, если его взгляд, словно взгляд божества, проникает в ее душу?

— Нет, — ответила она, — это не любовь, это сострадание.

— Сострадание?

— Да, сострадание к твоей жертве.

— О чем ты?

— Реджинальд!

— Я весь внимание.

— Я тебя умоляю!

— Говори!

— Ты уже разрушил одну жизнь!

Он удивленно поднял брови.

— Да, — жестко продолжала Этель, — разрушил! Неужели этого недостаточно?

— Я никогда намеренно не разрушал чью-либо жизнь.

— Ты разрушил мою.

— Намеренно?

— Как иначе я могу объяснить твое поведение?

— Я предупреждал тебя.

— Действительно, предупреждал! Как змея предупреждает птицу, гипнотизируя ее!

— Но с чего ты взяла, что змея виновата? Высшая, таинственная сила диктует нам законы жизни, которые пишутся кровью.

— Птице от этого не легче. Однако не будем о прошлом. Вернемся к настоящему. Я прошу тебя, оставь мальчика в покое; пусть он свободно развивается; не пытайся задушить в нем жизнь или разрушить его сознание.

— Этель, — запротестовал Реджинальд, — ты несправедлива. Если бы ты знала…

Тут какая-то внезапная мысль заставила его замолчать. Он с интересом взглянул на нее.

— Что бы я знала?

— Ты узнаешь, — просто ответил он. — Скажи, ты сильная?

— Достаточно сильная, чтобы не поддаваться тебе. Ты уже ничего не можешь мне дать и ничего не можешь забрать.

— Да, ничего, — согласился он. — Ты действительно изменилась. Однако когда я смотрю на тебя, тени прошлого встают передо мной, словно они реальны.

— Мы оба изменились. Теперь мы встретились на равных. Для меня ты больше не идол.

— А ты не думаешь, что для меня быть развенчанным идолом — это благо, а не унижение. Тяжело постоянно изображать из себя божество. Иногда даже самых сдержанных людей одолевает нестерпимое желание нарушить вечное одиночество, в котором пребывает душа. Именно это заставляет эксгибиционистов срывать с себя одежду и показывать людям свою наготу. Возможно, это безумие с моей стороны, или глупость, каприз, или не знаю что; однако меня радует мысль, что ты узнаешь правду.

— Ты уже давно мне это обещал.

— Сегодня я выполню обещание; я расскажу тебе такое, во что трудно поверить.

— Что же это?

— Я любил тебя.

Этель скептически улыбнулась.

— Ты часто любил.

— Нет, — ответил он. — По-настоящему я любил лишь раз.

Они сидели в итальянском ресторанчике, где в старые времена часто коротали вечерние часы за бокалом «Лакрима Кристи». Однако сейчас вино не пробуждало никаких призраков прошлого.

Лишь нечто, извивающееся, со змеиными глазами, словно гипнотизировало Этель, лишая ее дара речи, вызывая легкий озноб.

Когда официант удалился, Реджинальд заговорил — сначала лениво, в небрежной светской манере; однако по ходу рассказа его охватывало странное возбуждение, в глазах разгорался мистический огонь.

— Ты должна извинить меня за то, что я единолично завладел беседой, — пояснил он, — однако признание, которое я должен сделать, настолько необычно, что я прошу уделить мне максимум внимание. Я начну с раннего детства. Ты помнишь фотографию, где мне пять лет?

Она, действительно, помнила. Все известные ей подробности жизни Кларка глубоко врезались в память.

— В то время, — продолжал Реджинальд, — я не был особенно талантливым. Дело в том, что моему уму, безусловно, острому и крайне восприимчивому, требовалось воздействие извне, дабы он мог проявить все свои свойства. Однако когда я пошел в школу, со мной произошла странная метаморфоза. Могу прямо сказать, что я стал самым блестящим учеником в классе. Ты и сама знаешь, что до сих пор я всегда оказываюсь самой примечательной личностью в любом обществе, где бы ни появился.

Этель согласно кивнула. Она молча смотрела на Реджинальда, и смутный отблеск истины замаячил где-то вдали перед ней.

Реджинальд поднял бокал, полюбовался игрой вина в свете лампы, и осушил его. Затем, понизив голос, продолжил:

— Подобно хамелеону, я обладал способностью перенимать окраску того, что меня окружало.

— Ты хочешь сказать, что способен присваивать себе способности других людей? — перебила она.

— Именно.

— О!

В мгновение ока многое стало ей понятно. Впервые она осознала — и это понимание с каждой секундой становилось все яснее — причину своего творческого краха. И еще явственнее видела ужасную опасность, в которой находится Эрнест Филдинг.

Реджинальд заметил ее волнение, которое, казалось, позабавило его.

— Но это еще не все, — с улыбкой заметил он. — Это пустяки. В конце концов, все мы в той или иной степени обладаем этой способностью. Секрет моей силы — в способности отвергать все, что вредно или несущественно для совершенствования моей личности. Это пришло не сразу, не без усилий. Однако когда я теперь оглядываюсь на свою жизнь, мне становится ясным многое из того, что когда-то было непонятным. Теперь мне видны как на ладони все хитросплетения моей судьбы; и в этой паутине я вижу высший замысел, великий и ужасный.

В голосе звучала непоколебимая убежденность. Действительно, что-то жуткое было в этом человеке. Этель он представлялся верховным жрецом какого-то страшного, таинственного культа, который требует человеческих жертвоприношений, чтобы утолить голод божества. Она была заворожена силой его личности и внимала почти с благоговейным трепетом.

— Моим первым другом был мальчик, обладавший блестящими математическими способностями. Когда мы впервые познакомились в школе, я не мог решить даже простейшую задачку по алгебре. Однако стоило нам близко пообщаться пару недель, как роли поменялись. Отныне я стал математическим гением, ему же ответы давались все с большим трудом. Потом я расстался с ним. Скажешь, это бессердечно? Я иного мнения. Ты когда-нибудь пробовала вино, которое долгое время хранилось в откупоренной бутылке? Если пробовала, то знаешь, что оно становится безвкусным — весь аромат, весь букет испаряется. То же самое в общении с людьми. Возможно — нет, наверняка! — есть какая-то сущность в человеческой душе или мозге; и когда она исчезает, люди делаются скучными, неинтересными и бесполезными для нас. Эта сущность не всегда является лучшим качеством мужчины или женщины, но она составляет основу души. Она может исчезать по разным причинам: в процессе роста; из-за какого-то несчастного случая или из-за собственной неосторожности; или же ее впитывает кто-то посторонний.

— И тогда мы отбрасываем этих людей? — побледневшая Этель нервно сжала в руке стакан.

Ее охватила дрожь. В этот момент Реджинальд Кларк был похож на истинного Князя Тьмы, зловещего и прекрасного, словно написанного кистью талантливого художника.

Затем он вновь стал светским человеком. Улыбаясь, сохраняя полное самообладание, он наполнил бокалы, сделал глоток и продолжил свое повествование.

— После этого мальчика было много других. Я впитывал множество полезного и кое-что дурное. Я понял, что должен управлять своей способностью. И научился это делать. Я постоянно отбирал, отсеивал, впитывал. И моя сила, которую я тогда еще не до конца постиг, росла день ото дня.

— Это действительно ужасная сила, — воскликнула Этель, — тем более ужасная, что она почти неощутима. Если бы я сама не стала твоей жертвой, то никогда бы не поверила в ее реальность.

— Невидимая рука, поражающая во тьме, определенно страшнее явного врага. В то же время она более милосердна. Представь, как бы ты страдала, если бы осознавала, что с тобой происходит на самом деле.

— Однако мне все равно кажется, — заметила Этель, — что это не могло быть полностью односторонней потерей. Любое действие рождает противодействие. Даже я — как и все остальные — должна была бы получить что-то взамен того, что ты забрал у меня.

— Закон действия и противодействия, и в самом деле, работает, когда речь идет о явлениях обыденной жизни. Однако нет правил без исключений. Возьми, например, радий, который постоянно излучает энергию. Это трудно представить, но ученые принимают это как факт. Так почему же нельзя представить себе некое вещество, обладающее огромной, практически неограниченной поглощающей способностью? Я уверен, что такое вещество где-то существует. Однако любое явление физического мира имеет свой аналог в сфере психики. Есть души, подобные радию, которые излучают, не теряя при этом энергии, хотя ничего и не приобретают. А есть души, противоположные радию, обладающие неограниченной поглощающей способностью.

— Души-вампиры, — заметила Этель, зябко передернув плечами. Ее лицо было бледно.

— Нет! Не смей так говорить!

Ей казалось, что фигура Реджинальда увеличивается у нее на глазах. Его лицо осветилось, словно лицо божества. Торжественным тоном он продолжал:

— Во все века были гиганты, которым предопределено достичь величия, недоступного людям в их естественном развитии. Очень многих людей еще в детстве посещают различные видения, и они стремятся воплотить их в жизнь. Из камней воображения они строят дворец в царстве реальности, пытаясь осуществить свои мечты, порой чудовищные и неисполнимые. Большинство терпят неудачу и, падая с заоблачных высот, уже не могут подняться. Некоторые преуспевают. Это избранные. Это может быть Сын плотника, который на тысячелетия дал людям Закон Жизни, или простой Корсиканец, под орлиным взглядом которого рушатся земные царства. Однако чтобы выполнить свою миссию, они должны обладать стальной волей и мудростью сотен людей. Из стали они черпают волю, а из сотен умов — мудрость. Божественные посланцы, они появляются во всех сферах жизни. Властелины, в чьей воле находятся мир и война, они покоряют моря и открывают новые континенты. Без посторонней помощи они осуществляют то, что непосильно целым народам; подобно титанам, они тянутся к звездам и преуспевают там, где терпят неудачу миллионы людей. В искусстве они открывают новые эпохи, создают новые стили и направления. Их устами говорит Бог. Гомер и Шекспир, Гюго и Бальзак — все они, словно линзы, собирали рассеянные лучи тысяч слабых источников света и разжигали огромное пламя, которое, как гигантский факел, освещает путь человечества.

Этель потрясенно смотрела на него.

Реджинальд замолчал, утомленный; свет в его лице погас. Однако и теперь он казался воплощением силы, одновременно ужасной и величественной. Этель осознала всю грандиозность его теории; но душа женщины восстала против чудовищной несправедливости в отношении тех, чей огонь потух, как это случилось с ней, чтобы поддержать чужое пламя. И тут из бокала с вином на нее словно взглянуло бледное лицо Эрнеста.

— Жестокость! Какая жестокость! — воскликнула она.

— Ну и что? — спокойно заметил Реджинальд. — Да, у кого-то отнимают их силу, зато человечество продолжает свой триумфальный путь.

За откровениями Реджинальда последовало долгое молчание, нарушаемое лишь услужливым официантом. Чары были развеяны; они обменялись ничего не значащими фразами. Мысли Этель вновь и вновь возвращались к тому, что так и не было произнесено. Реджинальд ничего не сказал о воздействии его разрушительной силы на ее собственную жизнь и на жизнь Эрнеста Филдинга.

Наконец, испытывая некоторую робость, она решилась коснуться этого предмета.

— Ты сказал, что любил меня.

— Да.

— Но тогда почему?..

— Это сильнее меня.

— Ты хоть когда-нибудь пробовал сопротивляться этому?

— Много ужасных ночных часов я провел, пытаясь бороться с этим. Кстати, я просил тебя, чтобы ты меня оставила.

— О! Но я любила тебя!

— Ты не слушала меня, не хотела вникать в мои предостережения. Ты оставалась со мной, и постепенно твоя творческая сила иссякала.

— Но что, черт возьми, могло тебя привлечь в моих скромных работах? Что особенного ты нашел в моих картинах?

— Они были нужны мне, как и ты. В твоих картинах что-то было, возможно, богатая цветовая гамма. А потом, прямо на твоих глазах, цвета на полотнах поблекли, но они проявились в моей прозе. Мой стиль стал еще более ярким, в то время как твоя измученная душа тщетно пыталась вернуть кисти то, что было безвозвратно утрачено.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Ты бы рассмеялась мне в лицо, а этого я не хотел. К тому же, я надеялся — пока не оказалось слишком поздно, — что смогу контролировать свою таинственную силу. Однако, в конце концов, я понял, что она сильнее меня. Неизвестный бог, чьим орудием я являюсь, в своей мудрости наделил меня силой, которая мне неподвластна.

— Но зачем, — возмутилась Этель, — нужно было выбрасывать меня, как поношенную одежду, как шлюху, которая уже не доставляет наслаждения?

Ее затрясло при воспоминании о том, как тогда, несколько лет назад, Реджинальд холодно и вежливо сообщил ей, что она больше ничего для него не значит.

— Закон жизни, — ответил Реджинальд, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на печаль. — Закон моей жизни. Наверно, я должен был бы пожалеть тебя, но твои страдания были для меня постоянным упреком и лишь вызывали раздражение. С каждым днем ты все меньше значила для меня, а когда я выжал из тебя все, что мне было нужно, ты стала для меня чужой, все равно, что мертвой. У нас больше не было никаких общих интересов; поэтому я понимал, что отныне наши жизни должны протекать в разных сферах. Помнишь день, когда мы распрощались?

— Ты имеешь в виду день, когда стояла перед тобой на коленях? — поправила его Этель.

— В тот день я окончательно похоронил свои надежды на личное счастье. Я был бы рад поднять тебя с пола, но любовь ушла. Совсем. И если я сегодня более нежен с тобой, чем хотел бы сам, то лишь потому, что ты много для меня значишь как символ моего самоотречения. Когда я понял, что не могу защитить от самого себя даже то, что люблю, я стал более жестким и даже жестоким по отношению к другим. Не то чтобы я не мог испытывать добрые чувства, но никакие угрызения совести не служат для меня препятствием. В жизни для меня существует лишь моя миссия.

Казалось, он пришел в исступление. Зрачки глаз расширились и словно светились, источая угрозу. Сейчас Реджинальд был похож на безумца или пророка.

Помолчав, Этель заметила:

— Но ты стал одной из выдающихся личностей нашего времени. Почему бы не удовольствоваться этим? Неужели твоему честолюбию нет предела?

Реджинальд улыбнулся.

— Честолюбие! Шекспир остановился, когда достиг высшей точки своего творческого развития; того, что было возможно для человека его времени. Я пока что не готов отложить перо и почивать на лаврах.

— И ты продолжишь идти своим преступным путем? Будешь разрушать чужие жизни?

Он спокойно посмотрел ей в глаза.

— Я не знаю.

— Ты раб своего неведомого бога?

— Мы все рабы; марионетки, которых дергают за ниточки. Ты, я, Эрнест. Ни на земле, ни выше нет свободы. Тигр, терзающий ягненка, не свободен; я не свободен, ты не свободна. Все, что происходит, должно произойти; ни одно слово не произносится напрасно, ни одна рука не поднимется без причины.

— Тогда, — живо откликнулась Этель, — если я попытаюсь отнять у тебя твою жертву, я тоже буду действовать как орудие твоего бога?

— Разумеется. Но я — избранный.

— А ты мог бы… отпустить его?

— Мне он еще нужен. Потом можешь его забирать.

— Но не мог бы ты — я готова просить на коленях — хотя бы ослабить цепи, пока он совсем не деградировал?

— Это выше моих сил. Если я не смог спасти тебя, которую любил, то с какой стати я буду спасать его от уготованной ему судьбы? К тому же его личность не будет полностью разрушена. Я беру у него лишь часть души; что-то я оставляю нетронутым, и, возможно, когда-нибудь он окрепнет и сумеет этим воспользоваться. Ты тоже могла бы облегчить свои страдания, если бы попыталась добиться успеха на каком-то новом поприще — но не там, где я уже собрал урожай. Что касается Эрнеста, то я забираю только часть его таланта. Ничто не помешает ему воспользоваться остальным.

Он взглянул в окно, на ночное небо, словно давая понять, что никакие мольбы не смогут поколебать его несгибаемую волю, подобно тому, как невозможно изменить движение звезд по небесному своду.

Этель уже почти не думала о страданиях, которые причинил ей этот человек. Его нельзя было судить по обычным меркам, этого поразительного безумца, чья злая воля и честолюбие превосходят все мыслимые пределы. Однако на кону была молодая жизнь. Ей представилось, как Реджинальд своими руками безжалостно сжимает хрупкую душу Эрнеста Филдинга, подобно тому, как великолепный хищный цветок смыкает красочные лепестки над беззащитной мушкой.

Любовь, всепобеждающая любовь, пробудилась в ней. Она будет драться за Эрнеста, как тигрица за своего детеныша! Она встанет между ним и зловещей силой, которая разрушила ее собственные надежды. Она спасет любой ценой талантливого юношу, который ее не любит.

Лучи заходящего солнца пробивались в окно комнаты Эрнеста. Он лежал на диване, забывшись тяжелым, глубоким сном, который не потревожило даже присутствие Реджинальда Кларка.

Тот стоял рядом с юношей, спокойный, неподвижный. Недавний бурный разговор с Этель не оставил ни следов на точеных чертах лица, ни морщин на безмятежно гладком лбу. С улыбкой поправляя пурпурную орхидею в петлице пиджака, сияющий, полный жизни, смотрев он на спящего. Потом коснулся рукой лба юноши, словно хотел вытереть капельки пота. При прикосновении Эрнест вздрогнул. Реджинальд не убирал руку, и лицо спящего исказилось болью. Он застонал, но не проснулся; казалось, он не может преодолеть тонкую грань, которая отделяет сознание от беспамятства.

Наконец, с побелевших губ слетел вздох, затем другой, и Эрнест смог заговорить.

— Ради Бога, убери руку, — крикнул он, еще во сне.

В тот же миг мягкая улыбка на лице Реджинальда сменилась выражением свирепой жестокости. Теперь он походил не на культурного человека, но на хищного зверя, рассерженного тем, что добыча ускользнула от него. Он отдернул руку и осторожно вышел через приоткрытую дверь.

Едва он исчез, как Эрнест проснулся. Он испуганно огляделся вокруг, словно загнанный зверь, потом облегченно вздохнул и закрыл лицо руками. Тут раздался стук в дверь, и вновь вошел Реджинальд, спокойный, как и прежде.

— Можно сказать, ты спал сном праведника, — заметил он.

— Это не из-за лени, — ответил Эрнест, явно довольный тем, что Реджинальд нарушил его одиночество. — Просто у меня очень болит голова.

— Возможно, дневной сон тебе не на пользу.

— Может быть. Но в последнее время мне часто приходится отсыпаться днем, поскольку по ночам меня мучает бессонница. Наверно, это из-за несварения желудка, как ты и предполагал. Поистине, желудок — источник всех недугов.

— Но также и источник добра. Древние греки считали его вместилищем души. Я всегда полагал, что важнейшей частью биографии любого великого поэта является подробное описание его меню.

— Действительно, тот, кто ест сытный бифштекс утром на завтрак, не сможет в полдень написать сонет.

— Да, — согласился Реджинальд, — мы есть то, что едим, а также то, чем питались наши отцы и деды. Я приписываю пресность американской поэзии тем лепешкам, которые ели наши предки-пуритане. К сожалению, сейчас мы не можем подробнее обсудить этот предмет. Я приглашен на ужин, где намерен на практике изучить влияние французских соусов на мои поэтические способности.

— Счастливо отдохнуть.

— Оревуар.

Махнув на прощание рукой, Реджинальд вышел из комнаты.

Когда дверь закрылась, мысли Эрнеста приняли более серьезное направление. Легкий, шутливый тон беседы скрывал неприятную проблему. В последние несколько недель кошмары мучили его по ночам, а мысли о них отравляли часы бодрствования. Дурные сны становились все реалистичнее, все ярче и все страшнее. Даже сейчас ему виделись длинные, тонкие пальцы, которые каждую ночь словно ощупывали извилины его мозга. Это были пальцы изящной формы, с ухоженными ногтями, которые проникали сквозь череп в ту священную обитель, где живут мысли.

Это было мучительно! Человеческий разум — не мертвый камень; он живой; он способен испытывать боль, ужасную боль! Что искали эти пальцы? Какие загадочные сокровища, какие драгоценности, спрятанные в глубинах сознания? Его мозг был подобен золотоносному руднику, содрогающемуся под ударами кирки шахтера. Шахтера, который день за днем, основательно и неумолимо вскрывает жилу за жилой и извлекает бесценные сокровища из содрогающейся земли. Но каждая золотоносная жила — это его вена, а каждый золотой самородок — его мысль!

Неудивительно, что у него нервный срыв. Какая бы идея у него ни зарождалась, рука из ночных кошмаров похищала ее, грубо разрывая тонкие нити мыслей. А когда наступало утро, голова Эрнеста раскалывалась от боли. Это была не острая боль, но тупая, тяжелая, непрекращающаяся.

Эрнест пытался убедить себя, что все это лишь болезненная игра воображения. Однако сумасшедший, которому кажется, что ему отрезали руки, может, в конце концов, на самом деле лишиться рук. Разум способен как уничтожать препятствия, так и создавать их. Эрнест немного разбирался в психологии, и ему нетрудно было из разрозненных обстоятельств вывести объяснение видениям, которые преследовали его день и ночь. Но он также понимал, что объяснить проблему — не значит решить ее. Человек, способный анализировать свои эмоции, не всегда может избавиться от них; тень страха — примитивного, необъяснимого — может в моменты слабости омрачать жизнь даже самого тонкого психолога и глубокого мыслителя.

Он никогда не говорил Реджинальду о ночных кошмарах. Дойдя в своих фантазиях до крайности, когда он вообразил, что сам написал «Принцессу с желтой вуалью» (а в последнее время эта идея снова овладела им), Эрнест понимал, что Реджинальд может всерьез усомниться в его психическом здоровье. Возможно, тот отправит его в санаторий и уж точно не оставит в своем доме. Будучи радушным хозяином, Реджинальд, тем не менее, не потерпел бы ничего, что могло помешать его работе. Его реакция последует незамедлительно и будет жесткой.

Впервые за последние месяцы Эрнест подумал об Абеле Фельтоне. Бедный мальчик. Что сталось с ним после того, как ему указали на дверь? Сам Эрнест не стал бы дожидаться, пока ему предложат паковать вещи. Впрочем, это невозможно; Реджинальд так хорошо к нему относится.

Внезапно его размышления были прерваны шумом у входной двери. Раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Наверно, это Реджинальд — но почему так быстро? Что заставило его вернуться домой в столь ранний час?

Эрнест вышел из своей комнаты в прихожую. Фигура, которую он увидел, определенно принадлежала не тому, кого он ожидал. Это была женщина в длинном плаще; наверно, она пришла к Реджинальду. Эрнест уже собрался тактично удалиться, когда свет упал на лицо вошедшей.

Эрнест застыл в изумлении.

— Этель?! — воскликнул он.

Эрнест провел женщину в свою комнату и помог ей снять плащ. Пока он вешал его на спинку стула, она убрала маленький ключ в сумочку. Он вопросительно взглянул на нее.

— Да, — подтвердила она. — Я сохранила ключ, но и не предполагала, что когда-нибудь снова переступлю этот порог.

Стемнело. Тусклый свет уличных фонарей рождал фантастически пляшущие тени.

Аромат духов наполнил комнату, и в юноше вспыхнули романтические чувства. Долго подавлявшаяся нежность вновь наполнила его сердце. Вечерний полумрак, необычность и неожиданность ее визита, а также, возможно, свойственное юности тщеславие пробудили страсть и оживили в душе Эрнеста призрак любви. Руки обвили ее шею, а губы шептали бессвязные, безумные, нежные слова.

— Включи свет, — попросила она.

— Ты не всегда была так неприступна.

— Забудь об этом. Я пришла не для того, чтобы говорить о любви.

— Тогда зачем же ты пришла?

Что заставило ее прийти сюда? Эрнест отпустил Этель и включил свет.

Какой бледной она казалась в ярком электрическом свете, какой красивой! Определенно, он ей небезразличен. Но почему она не ответила на письмо?

— Твое письмо? — грустно улыбнулась Этель. — Неужели ты рассчитывал, что я отвечу?

— Почему нет?

Он снова приблизился к ней; их губы были так близко.

— Почему нет? — повторил он. — Я скучал по тебе. Я люблю тебя.

Его дыхание опьяняло ее, как наркотик, но она сумела взять себя в руки.

— Ты любишь меня сейчас — ты не любил меня тогда. Музыка твоих слов была холодной — механической, натянутой, неестественной. Я решила не отвечать; я сказала себе: в своем сердце он забыл тебя. Я тогда не осознавала, какая страшная сила завладела твоей жизнью и твоим разумом.

— Я не понимаю.

— Неужели ты думаешь, что я пришла бы сюда, если бы речь шла о пустяке? Нет, уверяю, для тебя это вопрос жизни и смерти, по крайней мере, как Для художника.

— О чем ты говоришь?

— Ты написал хотя бы строчку с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Да конечно, статьи для журналов, стихотворение…

— Я говорю не об этом. Ты создал какое-либо большое произведение? Ты вырос за это время как художник? Как обстоят дела с твоим романом?

— Я… Я почти закончил его, в голове; но у меня не было возможности начать писать. В последнее время я плохо себя чувствовал; можно сказать, болел.

Никаких сомнений! Его лицо было бледным и осунувшимся, вокруг рта залегли болезненные складки, как у человека, которого терзает постоянная боль.

— Скажи, — продолжала допытываться она, — у тебя никогда ничего не пропадало?

— Ты спрашиваешь, нет ли здесь воров?

— Воры! От воров можно защититься!

Эрнест испуганно уставился на нее, ожидая услышать какие-то ужасные откровения. Его сны! Его ночные кошмары! Эта рука! Неужели это нечто большее, чем сон? О, Господи!

Губы юноши дрожали.

Этель заметила его возбуждение и продолжала, более спокойно, но настойчиво:

— У тебя когда-нибудь были какие-то идеи, планы, осуществить которые тебе не хватало сил? Тебя посещают видения, которые кажутся ужасающе реальными? Ты никогда не ощущал, будто какая-то мистическая злая воля грубо вмешивается в работу твоего мозга?

Ощущал ли он это? Эрнест и сам не смог бы точнее сформулировать то, что с ним происходит в последние месяцы. Каждое слово отдавалось в его голове, как удар колокола. Дрожа всем телом, он прижался к ней, ища не любви — утешения. На этот раз она не оттолкнула его, и Эрнест доверчиво, как дитя матери, рассказал ей обо всех страданиях, превративших его жизнь в ад.

Она слушала, и в ней вскипали гнев и негодование, а на ресницах дрожали слезы любви. Зрелище страданий несчастного юноши было для нее невыносимым.

— Бедный мальчик! — воскликнула она. — Знаешь ли ты, кто твой мучитель?

Словно вспышка молнии страшная правда озарила его сознание. Ее намек подсказал ему то, что она не решилась выразить словами.

— Нет! Ради Бога, не произноси его имя! — воскликнул он. — Я этого не вынесу. Я сойду с ума!

Спокойно, с трудом сдерживая собственные эмоции, чтобы еще больше не возбудить Эрнеста, Этель рассказала ему об удивительном разговоре с Реджинальдом Кларком. Последовало длительное молчание.

Впервые душа Эрнеста искренне потянулась к ней, и Любовь тысячами невидимых цепей пережитых страданий объединила их в одно целое.

Тонкие пальцы Этель нежно ласкали золотистые волосы юноши, гладили его лоб, словно стараясь отогнать мысли о страшном чудовище, горящие глаза которого следят за ним. Однако Эрнесту невольно припомнились многочисленные случаи, подтверждавшие ужасную правду. Его пьеса, его ночные кошмары, его неспособность сосредоточиться на новом романе — все, что он ранее приписывал своему нервному заболеванию, теперь, факт за фактом, сложилось в один чудовищный монумент преступлению Реджинальда Кларка. Теперь Эрнест понял, что означали прощальные слова Абеля Фельтона и тот взгляд Этель, когда она впервые увидела его вместе с Реджинальдом. Случай с Уолкхэмом и замечания Реджинальда по поводу бюстов Шекспира и Бальзака также ясно раскрывали Эрнесту новую и страшную сторону личности Реджинальда и подтверждали рассказ Этель.

А потом перед ним предстал другой Реджинальд, увенчанный лаврами выдающийся писатель. С его губ слетают сладкие звуки, нежнее запаха цветов или звона серебряного колокольчика. Он божественный мастер, в чьем благородном облике нет ни следа порока; он возвысил Эрнеста, допустив его так близко к своему сердцу.

— Нет! — закричал он. — Это невозможно! Это лишь дурной сон, кошмар!

— Но он сам признался мне, — возразила Этель.

— Возможно, он говорил иносказательно. Мы все в какой-то степени впитываем мысли других людей, но это не означает, что мы их обворовываем и разрушаем их жизнь. Реджинальд злоупотребляет своей способностью влиять на других людей, внушать им свои идеи. Такой способностью обладал и Шекспир. Нет-нет! Ты ошибаешься; мы оба в какой-то момент поверили столь колоритному объяснению вполне обыденных фактов. Возможно, Реджинальд подшучивал над тобой, развлекался, играл с этой идеей; но, конечно же, ой не мог говорить все это серьезно.

— А твой собственный опыт, а случай с Абелем Фельтоном, а я? От этого ты хочешь просто отмахнуться?

— Но подумай сама, вся твоя теория абсурдна. И абсолютно антинаучна. Это даже не случай гипноза. Если бы он сказал тебе, что гипнотизировал свои жертвы, все выглядело бы совершенно иначе. Я признаю, что где-то что-то не так и пребывание в квартире Реджинальда Кларка плохо влияет на мое здоровье. Однако ты должна учитывать, что у нас обоих расшатаны нервы; мы на грани истерии.

Однако его слова не могли переубедить Этель.

— Ты все еще находишься под властью его чар, — с тревогой заметила она.

Ее настойчивость поколебала уверенность Эрнеста, однако он продолжил:

— Реджинальд абсолютно не способен на такие поступки, даже если представить, что он действительно обладает ужасной силой, о которой ты говоришь. Человеку блестящих талантов, литературному Мидасу, превращающему в золото все, к чему он прикасается, нет никакой необходимости красть чужие мысли. Я согласен, что некоторые обстоятельства подозрительны. Однако, по здравом размышлении, вся эта фантастическая теория просто рассыпается. Любой суд отверг бы наши свидетельства как бред сумасшедшего. Все это слишком невероятно и полностью противоречит жизненному опыту».

— Неужели? — заметила Этель с какой-то странной интонацией.

— На что ты намекаешь?

— Ты наверняка знаешь, что в легендах всех народов мы встречаем мужчин и женщин, которых называют вампирами. Это существа — и не всегда они абсолютное зло, — которых каждую ночь какая-то мистическая сила заставляет пробираться в спальни людей и высасывать кровь у спящих. Это восстанавливает их жизненные силы, после чего они скрываются до следующей ночи. Губы таких людей неестественно красны. Говорят также, что они не находят успокоения в могилах, но часто возвращаются туда, где жили до того, как якобы умерли. А их жертвы без всяких видимых причин начинают слабеть и бледнеть. Врачи качают головами и предполагают чахотку. Однако иногда, как гласят предания, у людей возникают подозрения, и тогда они, под предводительством благочестивового священника, идут на кладбище к могиле подозреваемого лица. Когда могилу вскрывают, оказывается, что гроб уже почти сгнил, однако тело не подверглось тлению, в пустых глазницах не копошатся черви, а губы окрашены кровью.

Эрнеста невольно впечатлила нарисованная ею картина, однако он не собирался легко сдаваться.

— Должен признать, все это весьма занятно. Но ты сама говорила об этих историях как о легендах. Они не основаны на каких-либо доказанных фактах, и вряд ли ты ожидаешь, чтобы человек, получивший современное образование, поверил, что примитивные представления Средневековья могут иметь какое-то отношение к его жизни.

— Почему бы и нет? — ответила Этель. — Наши ученые подтвердили некоторые из самых невероятных средневековых теорий. Сегодня превращения металлов уже не кажутся пустыми фантазиями, а радий делает в перспективе возможным осуществление мечты о вечном двигателе. Многие выдающиеся умы, пытаясь проникнуть в сокровенные глубины природы, обращаются к спиритизму. Мир преодолевает скептицизм девятнадцатого века. Жизнь снова наполняется чудесами и загадками. Однако вместе с чудесами прежних веков в нашу жизнь возвращаются старые ужасы, кошмары и монстры, хотя и в современном обличье.

Эрнест задумался.

— Да, — согласился он, — в твоих словах что-то есть.

Он нервно зашагал взад-вперед по комнате, потом воскликнул:

— И все же мне невозможно поверить в твое объяснение. Реджинальд — вампир?! Это смехотворно! Если бы ты сказала мне, что такие существа живут где-то далеко отсюда, я еще мог бы обсуждать такую возможность; но здесь, в этом огромном городе, в тени небоскребов — нет! Это просто невозможно!

— И, тем не менее, они существуют, — мягко ответила Этель. — Они всегда существовали. Не только в Средние века, но во все времена и во всех странах. В той или иной форме предания о вампирах есть у всех народов. А если какая-то идея — пусть даже она кажется нам совершенно абсурдной, — занимает умы людей на протяжении многих веков, вновь и вновь повторяется у всех поколений, — разве не можем мы предположить, что она основана на реальном опыте человечества?

Эрнест нахмурился, преждевременные морщины избороздили его лоб. Каким изнуренным и хрупким выглядел он в эту минуту. Он словно оказался в темном лабиринте; и вопреки своей воле, точнее, вопреки своим научным взглядам, он все больше склонялся к мысли, что Этель не слишком ошибается в своих предположениях.

— И все же, — возразил он, — твои вампиры сосут кровь; а Реджинальд, который, по твоему мнению, тоже вампир, охотится за душой. Каким образом кто-либо может извлечь из мозга человека столь тонкую, неосязаемую сущность, как мысль?

— Ах, — вздохнула Этель, — мысль не менее реальна, чем кровь.

Прошло всего лишь три часа с тех пор, как приход Этель вывел Эрнеста из мрачного забытья, но за это короткое время их чувство созрело, словно каждый час был годом. Легкий румянец окрасил щеки Эрнеста, взгляд стал более спокойным и уверенным. Присутствие Этель пробудило его к жизни и вдохнуло силы для борьбы с могущественной властью Реджинальда Кларка. Теперь он уже ощущал себя не ребенком, но зрелым мужчиной. Он не намерен сдаваться без борьбы, и Этель чувствовала, что может поручить ему его собственную судьбу. Любовь одела его в броню. Теперь он предупрежден и не окажется безвольной жертвой. Тем не менее, она еще раз попыталась убедить его немедленно, вместе с ней, покинуть дом Реджинальда Кларка.

— Мне пора уходить. Может, ты пойдешь со мной? Мне страшно оставлять тебя здесь.

— Нет, дорогая, — возразил он. — Я не покину поле боя. Я должен разрешить загадку этого человека; и если он действительно тот, кем мы его считаем, я попытаюсь вернуть себе то, что он у меня похитил. Я имею в виду свой ненаписанный роман.

— Не пытайся бороться с ним в открытую. Ты не справишься с ним.

— Я буду начеку. За последние несколько часов я пережил такое, что наполнило мою жизнь смыслом; и я не намерен безрассудно рисковать. Тем не менее, если наши подозрения небеспочвеины, я не могу уйти, не разрешив свои сомнения; не могу оставить здесь лучшую часть самого себя.

— Что ты собираешься делать?

— Моя пьеса — а теперь я твердо уверен, что она моя… — увы, ее мне уже не вернуть; она потеряна безвозвратно. Он прочел ее своим знакомым и подготовил к изданию. И как бы мы ни были убеждены в том, что Реджинальд обладает таинственной силой, никто нам не поверит. Нас просто объявят сумасшедшими. Возможно, мы действительно безумны.

— Нет, мы не сумасшедшие. Но с твоей стороны действительно безумство оставаться здесь.

— Я не останусь ни минутой дольше, чем это необходимо. За неделю я добуду решающее доказательство его вины или невиновности.

— Каким образом?

— Его письменный стол…

— О!

— Да, я надеюсь найти там какие-то записи, какой-то намек, доказательство…

— Это опасная игра.

— Но и ставка для меня велика.

— Жаль, что я не могу остаться здесь, с тобой, — вздохнула Этель. — У тебя есть кто-то, какой-нибудь друг, кому ты мог бы довериться в столь деликатном деле?

— Ну, пожалуй, Джек.

Тень пробежала по ее лицу.

— Мне кажется, ты любишь его больше, чем меня.

— Глупости, — решительно возразил Эрнест. — Он мой друг, а ты — неизмеримо большее.

— Вы так же близки, как и прежде?

— Не совсем. В последнее время словно какая-то невидимая преграда возникла между нами. Но он придет, если я его позову. Джек не оставит меня в беде.

— Когда он сможет приехать?

— Через два-три дня.

— А пока будь осторожен. И, кстати, запирай дверь на ночь.

— Я не только буду запирать дверь, я буду ее подпирать изнутри. Короче, я приложу все силы, чтобы разгадать эту загадку, не подвергая себя ненужному риску.

— Ладно, я пойду. Поцелуй меня на прощание.

— Проводить тебя до такси?

— Не стоит.

У двери она повернулась к нему.

— Пиши мне каждый день или звони по телефону.

Эрнест расправил плечи, словно стремясь доказать ей свою силу. Однако когда дверь за ней закрылась, мужество на какой-то момент покинуло его. Если он не стыдился проявлять свою слабость даже перед любимой женщиной, то кто знает, что сможет придать ему силы, когда он один, в доме, где в каждом углу прячутся страшные тайны?!

Сердце Этель тоже терзали дурные предчувствия, когда она покидала дом Реджинальда, оставляя юношу одного — беспомощная жертва неведомой силы, появляющейся в разных обличьях, создающей и низвергающей императоров, пророков и поэтов.

Когда она садилась в такси, перед нею, словно видение, встало лицо Реджинальда Кларка. Оно казалось очень бледным, искаженным голодом. В его лице не было ни следа доброты — лишь угроза и презрительная усмешка.

Целый час Эрнест метался по комнате, крайне взволнованный откровениями Этель. Ему потребовалось все самообладание, чтобы суметь написать несколько строчек Джеку: «Ты мне нужен. Приезжай».

Вручив письмо консьержу, Эрнест немного успокоился и обрел способность оценивать ситуацию если не хладнокровно, то, по крайней мере, с некоторой долей здравого смысла. Самым странным было то, что он не мог заставить себя ненавидеть Реджинальда, в чьем пагубном влиянии на свою жизнь теперь совершенно уверился. Перед ним был еще один поверженный идол; однако — словно лик полуразрушенной статуи древнего бога в пустыне — он и сейчас сохранял невероятную притягательность.

Повинуясь внутреннему импульсу, Эрнест стал пересматривать фотографии, и его вновь поразил строгий, благородный облик хозяина и друга. Нет — это совершенно нелепо; этот человек не может нести в себе зло. В его лице нет ни следа греха или злобы; это лицо пророка или вдохновенного безумца, поэта. И все же, когда он внимательно рассматривал фотографии, странные изменения происходили с лицом Реджинальда: в углах рта пролегли жесткие складки, а в глазах появилась ехидная усмешка удачливого вора. Однако Эрнест не испугался. Прежние опасения обрели конкретную форму, и отныне он будет начеку. Наиболее опасны именно невидимые, неопределенные и непонятные страхи, таящиеся в ночной темноте, которые доводят чувствительные натуры до грани безумия и превращают мужественных воинов в трусов.

Эрнест понимал, что изучение бумаг Реджинальда придется отложить до утра, поскольку было уже около одиннадцати, и он ожидал в любой момент услышать звук шагов. Он тщательно запер дверь и придвинул к ней стул. Чтобы дополнительно подстраховаться, Эрнест привязал ручку двери к изысканной китайской вазе (подарок Реджинальда), так что при малейшей попытке проникнуть в комнату она бы с грохотом разбилась.

Потом он лег в постель, хотя и полагал, что не сможет сомкнуть глаз всю ночь. Однако, как только голова коснулась подушки, веки налились свинцовой тяжестью. Все волнения и тревоги этого дня оказались слишком утомительны для него. Эрнест привычно накрылся одеялом с головой и заснул.

Всю ночь он крепко спал, и было уже позднее утро, когда стук в дверь заставил его пробудиться. Это был слуга Реджинальда, который сообщил ему из-за двери, что завтрак готов.

Эрнест поднялся, протирая глаза. Вид баррикады у двери сразу заставил его вспомнить все, что произошло накануне вечером.

В комнате все было по-прежнему; определенно, никто не пытался проникнуть к нему, пока он спал. Он не мог сдержать улыбки по поводу своих предосторожностей, припомнив детство, когда подобным образом пытался защититься от грабителей и домовых. Сейчас, в ярком свете дня, сказки Этель про вампиров вновь показались ему невероятными и абсурдными. Однако теперь у Эрнеста были многочисленные свидетельства странного влияния Реджинальда на других людей, и его переполняла решимость узнать правду еще до наступления ночи. Слова Этель о том, что мысль не менее реальна, чем кровь, до сих пор звучали в ушах. Если это так, он найдет доказательства интеллектуального грабежа со стороны Реджинальда и, возможно, сумеет вернуть утраченную часть самого себя, похищенную безжалостной рукой ночных видений.

Однако Эрнест ни в коем случае не мог сейчас, в нынешнем состоянии, предстать перед Реджинальдом. Ему казалось, что, столкнувшись с ним и зная о его подлинной сущности, он придет в ужас, и его будет трясти от страха. Поэтому он одевался намеренно медленно, дабы избежать встречи с хозяином. Но судьба разрушила все надежды. Этим утром Реджинальд необычно долго засиделся за чашкой кофе. Он как раз допивал последний глоток, когда Эрнест вошел в столовую. Лицо Кларка, казалось, излучало доброту и благодушие, однако юноша теперь смотрел на него другими глазами, и ему виделось в нем что-то зловещее.

— Что-то ты сегодня поздно, Эрнест, — заметил он в своей обычной небрежной манере. — Поздно вернулся или всю ночь писал стихи? И то, и другое одинаково вредно для здоровья.

Произнося все это, Реджинальд рассматривал юношу, и на его губах играла загадочная улыбка. Раньше Эрнест сравнивал ее с улыбкой Моны Лизы, но теперь обнаруживал в ней приторность лицемера и жестокость преступника.

Он не мог выносить ее, он не мог больше видеть перед собой это лицо. Ноги подкосились, на лбу выступил холодный пот, и он тяжело опустился на стул, дрожа и старательно избегая взгляда Реджинальда.

Наконец, тот поднялся из-за стола. И вновь Эрнесту показалось, что невозможно обвинить это блестящее воплощение мужественности в каких-либо недостойных и коварных поступках, в плагиате и воровстве. Сейчас Реджинальд напоминал великолепного тигра, существо, олицетворяющее силу и страсть, неукротимую и ненасытную. Однако, как знать, не используются ли все эти качества для паразитирования на других? Если подозрения Этель правильны, то Реджинальд мог забрать у него гораздо больше, чем он, Эрнест, может предположить. Неужели его кровь, его жизнь течет в венах этого человека, окрашивая алым цветом губы, а мысли Эрнеста питают его интеллект?

Едва Реджинальд Кларк вышел, как Эрнест вскочил со стула. Поскольку, судя по всему, этим утром квартира оставалась в его единоличном распоряжении, нельзя было упускать такой случай.

Сердце бешено колотилось в груди, когда он, немного робея, вошел в кабинет, где меньше года назад Реджинальд предложил ему свое гостеприимство. Ничто не изменилось здесь за прошедшее время, однако теперь Эрнест воспринимал эту комнату как обитель зла. Антиной, фавн, образ Христа — все было на своих местах, но теперь их соседство казалось богохульством. Шекспир и Бальзак, чьи бюсты украшали кабинет, словно осуждающе нахмурились, когда он начал просматривать бумаги Реджинальда. Случайно Эрнест задел стоявшую на письменном столе фигурку Наполеона, которая опрокинулась со стуком, гулко разнесшимся по пустой комнате. В этот момент его поразило странное, словно фамильное, сходство между Шекспиром, Бальзаком, Наполеоном — и Реджинальдом. Во всех определенно было нечто, чем отмечены избранные; те, кто способен в максимальной степени воплотить в себе страсти всего человечества. В лице Бальзака явственно читалась доброта, в то время как в Наполеоне преобладала откровенная жестокость. Образ того, кто, как говорят, был самым богатым человеком на свете, также встал перед глазами Эрнеста. Возможно, это была всего лишь игра воспаленного воображения, но он готов был поклясться, что его черты тоже несут на себе печать, отмечающую обладателей разума несамостоятельного, но обладающего мощной способностью впитывать чужие мысли; такие люди, на радость или на горе остальным, предназначены для того, чтобы грабить и править. Сейчас все они казались Эрнесту чудовищами, не знающими ни справедливости, ни жалости, подчиняющимися лишь закону собственного существования, закону своего развития.

Обычное оружие бессильно против этой силы. В одиночку такие люди сильнее целых армий, их невозможно одолеть в честном единоборстве. Хитрость, притворство, ложь вполне допустимы в борьбе с ними. Вот случай, когда цель оправдывает средства, даже если речь идет о краже со взломом.

Быстрый осмотр стола не дал никаких результатов. Тогда Эрнест попытался открыть секретный ящик, о существовании которого узнал совершенно случайно. Он перепробовал несколько ключей и уже хотел отложить обыск до того времени, когда сумеет раздобыть отмычку, как вдруг замок поддался.

В ящике оказалась большая стопка рукописей. Эрнест на секунду замер и глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться. Потом его дрожащие пальцы начали нервно перелистывать страницы. И вот — наконец — взгляд упал на толстую рукопись, на первой странице которой было написано: «Леонсия. Роман».

Итак, все это правда — его сны; признание, которое Реджинальд сделал Этель. И дом, который так гостеприимно распахнул перед Эрнестом двери, оказался домом вампира!

Наконец, любопытство пересилило негодование, и он начал читать. Сначала буквы плясали перед глазами — так дрожали его руки. Однако постепенно он немного успокоился, и буквы стали складываться в слова. Эрнест ощутил радость и потрясение. Это была настоящая литература. Его литература! Он по-прежнему блестящий поэт. Он снова глубоко вздохнул. Сердце переполнилось гордостью. Вся эта история, записанная чужой рукой, каждая ее глава, была порождением его разума и вдохновения.

В романе были некоторые незначительные отличия от первоначального замысла. Искусная рука внесла некоторые штрихи, и, тем не менее, это было его произведение. Оно не принадлежало этому вору.

Кровь прилила к щекам, когда он произнес это слово; в отношении Реджинальда оно казалось почти кощунственным.

Эрнест дошел почти до последней главы, когда услыхал шаги в прихожей. Он торопливо вернул рукопись на место, запер ящик и на цыпочках вышел из комнаты.

Это был Реджинальд. Но он вернулся не один. Он с кем-то разговаривал. Голос показался Эрнесту знакомым, но слов было не разобрать. Он напряженно прислушивался и… — возможно ли это? Джек? Он не мог так быстро приехать в ответ на письмо Эрнеста. Тогда что привело его сюда? И о чем он так долго говорит с Реджинальдом; почему не спешит увидеть друга? Эрнест осторожно придвинулся поближе к двери. Теперь он расслышал слова Джека:

— Это было бы очень удобно и приятно. Однако, мне кажется, что с моей стороны было бы нехорошо претендовать на его место в этой квартире.

— Пусть это тебя не беспокоит, — спокойно ответил Реджинальд. — Мальчик сам выразил желание покинуть меня через пару недель. Думаю, он отправится в какой-нибудь санаторий. У него совсем расшатаны нервы.

— Это неудивительно после того ужасного срыва, когда вы читали свою пьесу.

— С тех пор мысль о пьесе превратилась у него в манию.

— Мне очень жаль его. Я так любил Эрнеста: возможно, даже слишком сильно. Но я всегда опасался, что он может прийти к такому концу. В последнее время из его писем было видно, что он стал крайне неуравновешенным.

— Ты сам увидишь, что он очень изменился. По сути, он уже не тот, что был раньше.

— Да, — согласился Джек, — он уже не тот Эрнест, которого я любил.

Эрнест прислонился к стене. Его лицо исказилось, словно от острой боли. Каждое услышанное слово впивалось, словно игла. Бледный и трепещущий, распятый на кресте собственных чувств рукой человека, которого любил, он чувствовал себя совершенно опустошенным. К глазам подступили слезы, но он не смог даже заплакать.

Он прокрался в свою комнату, бросился на постель и так лежал, несчастный и одинокий.

Ужасным было одиночество; но еще невыносимей оказалась бы для него теперь встреча с Джеком. И, в конце концов, это было правдой; между ними действительно разверзлась пропасть.

Лишь Этель могла бы принести утешение измученной душе, заполнить образовавшуюся в сердце пустоту. Он тянулся к ней, как сластолюбец стремится к наслаждению, или как уставший от невыносимых страданий человек призывает смерть.

Он бесшумно прокрался к двери, стараясь не привлекать внимания беседующих, каждое слово которых будто кинжалом пронзало его сердце. Когда он добрался до дома Этель, оказалось, что она вышла прогуляться. Слуга провел его в гостиную, он сел и стал ждать, ждать, ждать…

Эрнест вновь и вновь мысленно возвращался к услышанному разговору, и в нем росло убеждение, что его друг Джек не виноват в таком повороте событий. Очевидно, Реджинальд подчинил душу юноши своему демоническому влиянию и наметил его в качестве очередной жертвы. Этого нельзя допустить! Он, Эрнест, должен его спасти. Он предупредит друга об опасности, которая ему угрожает, даже если ему придется выставить себя безумцем; ведь Реджинальд с нечеловеческой изобретательностью уже внушил Джеку мысль, что заблуждения Эрнеста переросли в манию, и любая попытка предостеречь лишь подтвердит эту теорию. Он должен самостоятельно разобраться с Реджинальдом, этим похитителем душ, как бы это ни было опасно. Сегодня ночью он не будет спать. И если Реджинальд проникнет в его комнату, если Эрнест ощутит его зловещее присутствие, он должен будет объясниться с ним; если надо — прибегнуть к угрозам, чтобы спасти друга.

Эрнест полностью утвердился в этом намерении, когда радостный вскрик прервал его размышления — Этель вернулась с прогулки. Но ее радость сменилась беспокойством, когда она увидела, как он бледен и взволнован. Юноша рассказал ей о событиях дня — от находки своего романа в столе Реджинальда до разговора, который он невольно подслушал. Эрнест заметил, что к концу его рассказа лицо женщины прояснилось.

— Твой роман закончен? — вдруг спросила она.

— Полагаю, что да.

— Тогда ты вне опасности. Ему больше ничего от тебя не нужно. Но тебе следовало забрать роман с собой.

— Меня чуть не застали врасплох, и я лишь успел положить его на место. Завтра я попросту потребую его у Кларка.

— Не вздумай делать ничего подобного! Ведь он написан им от руки, и у тебя нет никаких законных доказательств, что он твой. Ты должен забрать его тайком. В этом случае он вряд ли осмелится открыто потребовать его назад.

— А Джек?

Она совершенно забыла о нем. Любящие женщины так эгоистичны!

— Ты должен предупредить его, — наконец, ответила она.

— Он просто рассмеется мне в лицо. Однако я должен поговорить с Реджинальдом.

— Бесполезно. В любом случае, тебе не следует делать этого до тех пор, пока ты не завладеешь рукописью. Ты лишь напрасно поставишь под угрозу наши планы.

— А после?

— После? Возможно… Однако ты не должен рисковать собой.

— Но, дорогая, — возразил Эрнест, целуя ее, — какая опасность может угрожать мне, когда я предупрежден и сохраняю присутствие духа? Он посягает на чужой разум лишь во мраке ночи, когда люди спят.

— Все равно будь осторожен.

— Буду. Собственно, я полагаю, что сейчас его уже нет в квартире. Если я отправлюсь немедленно, я успею забрать рукопись и спрятать до его возвращения.

— И все же мне страшно при мысли, что ты должен вернуться в этот дом.

— Через день-другой у тебя уже не будет поводов для беспокойства.

— Мы увидимся завтра?

— Не думаю. Я должен собрать вещи и бумаги, чтобы в любой момент быть готовым покинуть его квартиру.

— Потом…

Эрнест сжал ее руки и долго смотрел ей в глаза.

— Да, — ответила она, — может быть, все возможно…

Он собрался уходить, счастливый и полный решимости. Как он повзрослел за последние месяцы, — подумала Этель. Ее сердце учащенно забилось при мысли, что именно ее любовь так его изменила.

— Раз ты завтра не придешь, я, пожалуй, пойду вечером в оперу. Однако вернусь к полуночи. Обязательно позвони мне! Я буду чувствовать себя спокойнее, зная, что с тобой все в порядке.

— Позвоню. Все-таки в этом отношении мы, современные люди, имеем преимуществ перед нашими предками: современный Пирам может говорить с Тисбой[8], даже если множество стен отделяют их друг от друга.

— Приятное утешение. Однако будем надеяться, что наш роман закончится не так трагично, — ответила Этель, ласково играя его волосами. — Мы обязательно будем счастливы. Уже совсем скоро. Рука судьбы, чью стальную хватку мы ощутили на своей жизни, уже разжалась. Почти разжалась. Почти…

Внезапно ею снова овладел страх.

— Нет! — закричала она. — Не ходи туда! Не надо! Останься здесь, со мною! Мне страшно. Я не знаю, что со мной происходит. Я просто боюсь — за тебя.

— Но, дорогая, — возразил Эрнест, — ты не должна бояться. К тому же в глубине души ты сама не хотела бы, чтобы я покинул друга в опасности, по сути, предал его, а также оставил в руках Кларка свое лучшее произведение.

— С какой стати ты должен подвергать себя Бог знает какой опасности ради друга, который готов предать тебя?

— Ты забываешь, что дружба — священный дар. Если за нее требовать плату — в любой форме, — то это уже не дружба и не дар. К тому же ты сама убеждала меня, что больше мне нечего бояться Реджинальда; он уже не сможет ничего у меня отнять.

Его слова немного успокоили Этель; к ней вернулось самообладание.

Дверь за Эрнестом закрылась.

Быстрым шагом он прошел несколько кварталов, потом пошел медленнее. Слова Этель несколько поколебали его уверенность, и, вернувшись в квартиру Кларка, он не стал сразу копаться в его бумагах. И хорошо; едва он закурил, как услышал скрежет ключа в замке — Реджинальд вернулся необычно рано.

Эрнест быстро выключил верхний свет в своей комнате, оставив лишь лампу, и забаррикадировал дверь, как прошлой ночью. Затем лег в постель, однако заснуть не мог.

Наступила мертвая тишина. Даже лифт не гудел. Эрнест весь обратился в слух. Он слышал, как Реджинальд расхаживает по кабинету. Ни малейшее движение не ускользало от его внимания. Проходили часы. Пробило двенадцать, а Кларк все ходил и ходил.

Час ночи.

Звуки шагов не прекращались. В их размеренности было что-то гипнотическое. Наконец, усталость взяла свое, и Эрнест заснул.

Едва сомкнув глаза, он вновь оказался во власти ужасного ночного кошмара — или уже не кошмара. Эрнест почувствовал, как тонкие пальцы осторожно проникают по нервным каналам в сокровенные глубины его сознания…

Подсознательное ощущение опасности заставило его проснуться, и он почувствовал, как осторожные пальцы отпустили его.

Эрнест готов был поклясться, что слышит быстрые шаги в своей комнате. Его прошиб холодный пот. Он быстро включил свет.

Комната была пуста — никого постороннего, ни малейших следов чьего-либо присутствия. Баррикада у двери не потревожена. Однако страх овладел его душой.

Ничто не могло поколебать его убежденности в том, что Реджинальд Кларк был рядом с ним лишь несколько секунд назад, собирая свою ужасную жатву.

В большом зеркале над камином отразилось лицо Эрнеста — бледное, искаженное волнением. Лицо безумца.

На следующее утро с почтой ему пришла записка от Этель — несколько строк поддержки и любви.

Да, она права, ему нельзя больше оставаться под одной крышей с Реджинальдом. Он должен лишь завладеть рукописью и, если удастся, уличить его при попытке воспользоваться своей мистической и преступной властью. Тогда Эрнест сможет диктовать свои условия и потребовать, чтобы он оставил в покое Джека в обмен на молчание.

Однако в этот день Реджинальд заперся в кабинете, видимо, поглощенный работой. Лишь стук пишущей машинки выдавал его присутствие в квартире. Так что у Эрнеста не было возможности поговорить с ним или вернуть себе рукопись «Леонсии».

Эрнест просматривал бумаги и паковал вещи, чтобы можно было съехать в любой момент. Поглощенный этим занятием, он потерял счет времени.

Когда стемнело, он не стал полностью раздеваться и прилег на кровать. Было десять часов. В двенадцать он обещал позвонить Этель. Сегодня Эрнест вообще не собирался спать. Он надеялся выяснить, действительно ли Реджинальд каким-то загадочным образом пробирался по ночам в его комнату.

Прошел час, и бдительность Эрнеста несколько ослабла. Его веки уже слипались, когда у двери послышалось какое-то движение, и китайская ваза упала на пол, с грохотом разлетевшись на кусочки.

Эрнест вскочил, его лицо исказил ужас. Он был белее простыни, на которой лежал, однако в душе чувствовал непоколебимую решимость.

Он включил свет. В комнате было пусто. И, определенно, там не было ни одного уголка, где кто-то мог бы спрятаться. Из-за двери не раздавалось ни звука.

Вдруг что-то мягкое коснулось его ноги. Он едва сдержался, чтобы не завопить. Затем все понял и рассмеялся. Влажный нос ткнулся ему в ногу, пушистый хвост обвил ее. Причиной переполоха была кошечка мальтийской породы, его любимица; видимо, он не заметил, как она зашла в комнату и осталась там. Теперь киска успокоилась и легла в ногах постели.

Присутствие живого существа несколько успокоило Эрнеста, однако силы его были на исходе.

Он смутно помнил о своем обещании позвонить Этель, но глаза закрывались сами собой. Наверно, еще час он пролежал в полудреме, как вдруг кровь застыла от ужаса у него в жилах.

Он ощутил руку Реджинальда Кларка — в этом не было никаких сомнений, — проникшую в его мозг, словно отыскивающую там что-то, чего он еще не успел похитить.

Эрнест попытался подняться, закричать, но его тело словно парализовало. Когда он, наконец, нечеловеческим усилием сумел стряхнуть оцепенение и приподняться на кровати, то увидел человеческую фигуру — мужскую, — которая исчезла в стене, отделяющей комнату Эрнеста от покоев Реджинальда.

Это явно не было галлюцинацией. Он услышал какой-то звук, словно тихо закрылась секретная дверь; потом легкие удаляющиеся шаги. Внезапная злость охватила юношу. Все смешалось в его душе: опасность, которую представлял для него этот человек, обладающий страшной, загадочной силой; любовь, которую он когда-то питал к Реджинальду; оскорбленное чувство справедливости и мысль о бесчеловечности его мучителя.

Закон разрешает пристрелить грабителя, проникшего ночью в наш дом. Так неужели мы обязаны терпеть в тысячу раз более подлые и опасные посягательства на наш разум? Неужели Реджинальд может безнаказанно пользоваться плодами интеллектуального труда других людей? Неужели он и дальше будет считаться одним из величайших писателей своего времени, воруя достижения тех, кто талантливее его? Абель, Уолкхэм, Этель, он сам, Джек… все они окажутся неотомщенными Жертвы этого ненасытного чудовища?

Неужели невозможно сопротивляться этой безжалостной силе?

Нет, тысячу раз — нет!

Эрнест кинулся к стене, к тому месту, где, как он помнил, исчезла тень Реджинальда. Ощупывая стену, он случайно нажал на секретную пружину. Бесшумно открылась потайная дверь. Вне себя от гнева, он прошел через соседнюю комнату и оказался в кабинете Кларка. Он был ярко освещен; Реджинальд, полностью одетый, сидел за столом и что-то писал.

Когда Эрнест приблизился, он поднял глаза на него; во взгляде не было ни испуга, ни удивления. Спокойно, даже величественно он сложил руки на груди. Однако глаза угрожающе блеснули — это был взгляд хищника, разглядывающего жертву.

Мужчины молча смотрели друг на друга. Потом Эрнест прошипел: «Вор!».

Реджинальд пожал плечами.

— Вампир!

— Так значит, Этель заразила тебя этими нелепыми фантазиями. Бедный мальчик. Я думаю… Я уже давно хотел тебе сказать… Я полагаю, что отныне наши пути расходятся.

— И у тебя хватает наглости говорить мне это?!

Чем больший гнев охватывал Эрнеста, тем, казалось, спокойнее становился Реджинальд.

— Я тебя не понимаю. Вынужден просить тебя покинуть мою комнату.

— Не понимаешь? Мерзавец! — выкрикнул Эрнест.

Он шагнул к письменному столу и рывком открыл секретный ящик. Пачка рукописей упала на пол. Эрнест схватил одну из них и швырнул на стол. И увидел на последних страницах исправления, которые явно были внесены совсем недавно.

Реджинальд улыбнулся.

— Ты явился, чтобы перепутать все мои рукописи?

— Твои рукописи?! Реджинальд Кларк! Ты — бесстыдный самозванец! Ты самостоятельно не написал ни строчки! Ты крадешь чужие мысли; ты идешь по жизни, рядясь в чужие одежды, украденные тобой!

Маска спала с лица Реджинальда.

— Почему украденные? — холодно ответил он, и в его голосе прозвучало раздражение. — Я впитываю. Я воспринимаю. Это наибольшее, на что может быть способен художник. Бог создает; человек воплощает. Он дает нам краски; мы их смешиваем.

— Речь не об этом. Я обвиняю тебя в том, что ты сознательно и злонамеренно вторгся в мою жизнь; я обвиняю тебя в том, что ты обокрал меня; я обвиняю тебя в том, что ты — подлый и корыстный лицемер и паразит!

— Глупый мальчишка, — холодно ответил Реджинальд. — Именно благодаря мне и через меня лучшая часть тебя сохранится в веках, подобно тому, как через рожденного в Стратфорде-на-Эйвоне проявили себя малозаметные елизаветинцы. Шекспир впитывал в себя все существенное, что имелось в обычных людях — все то ценное, что иначе было бы безвозвратно утрачено, — и придавал драгоценную огранку их мыслям и чувствам, вдохнул в них подлинную жизнь.

— Любой вор стал бы оправдываться точно так же. Но меня ты не обманешь, я тебя раскусил! Это неуемное тщеславие заставляет тебя использовать твою чудовищную власть.

— Ты ошибаешься. Мною никогда не руководил эгоизм. Личная слава мне безразлична. Взгляни на меня! Вот я стою перед тобой… я и Гомер, и Шекспир… Я присутствую в любом великом проявлении Искусства. Но люди не всегда осознают это. Историки могут больше рассказать о каком-нибудь афинском писаке или рифмоплете елизаветинских времен. Блеск моего творчества затмевает мою собственную личность. Ну и пусть… Я исполняю миссию. Я — слуга Господа. Я — сосуд, вмещающий Хозяина!

Он выпрямился в полный рост — живое воплощение величия и власти. Чудовищная сила исходила от него. Реджинальд казался огромным электродвигателем, в котором бушуют бесчисленные токи, сотрясающие Землю на ее орбите и гонящие мириады планет сквозь бесконечность космоса…

Наверно, при иных обстоятельствах, Эрнест, как и любой другой обычный человек, дрогнул бы перед ним. Но в этот драматический момент юноша словно вырос, силы его удесятерились; в руках он почувствовал меч возмездия. Абель, Уолкхэм, Этель — все они взывали к отмщению. К тому же речь шла о судьбе Джека. Сейчас Эрнест в одиночку сражался против слепой и жестокой силы, которую в первобытные времена олицетворяли динозавры и мастодонты.

— По какому праву ты присвоил себе роль литературного мессии? Кто тебя назначил? Какая божественная сила позволила тебе распоряжаться моей судьбой и жизнями других, кого ты ограбил?

— Я несу свет человечеству. Я покоряю вершины, недоступные другим… Я указываю путь в будущее. Я разгоняю мрак прошлого. Если бы я не был столь велик, то не смог бы держать свой факел так высоко. Даже те души, которые я попираю, понимают, провожая меня последним потухшим взглядом, что они гибнут во имя будущего. Вечно присутствуя в этом мире, я несу в себе космическую, божественную сущность… Я Гомер… Гёте… Шекспир… Я воплощение той силы, которой были наделены Александр, Цезарь, Конфуций, Христос… Никто не может противостоять мне.

Внезапное бешенство овладело Эрнестом при этом хвастливом монологе. Он должен нанести удар, сейчас или никогда! Он должен избавить человечество от этого опасного маньяка, от этого демона власти.

Эрнест легко подхватил тяжелый стул, чтобы запустить его в голову Реджинальда.

Тот стоял спокойно, с улыбкой на губах… Однако от него исходил флюиды первобытной жестокости… Тем не менее, он по-прежнему улыбался; его сверкающий взгляд впился в юношу… и вот!… рука Эрнеста дрогнула… стул упал на пол… Он попытался закричать, позвать на помощь, но ни звука не слетело с его побелевших губ… Его словно парализовало… Перед ним была… воплощенная Сила!

Проходили минуты… вечность.

Этот взгляд был по-прежнему прикован к Эрнесту.

Но это уже был не Реджинальд.

Это был мозг… один лишь мозг… огромная мыслящая машина… чудовищной сложности… ужасающей мощи.

Всего в нескольких милях от Эрнеста Этель пыталась дозвониться до него. Телефон все звонил и звонил. Но Эрнест ничего не слышал. Что-то сковало его… какая-то сила вытягивала нервы из его тела. Это было опустошение — бесстрастное и безжалостное, которому невозможно сопротивляться.

Казалось, от этой живой электрической батареи во все стороны разлетаются искры — синие, алые, фиолетовые. Они проникали в мозг Эрнеста, в самые его глубины… Медленно… постепенно… исчезали все признали интеллекта… Сначала воля… потом — чувства… рассудок… память… даже страх. Все, что хранилось в клетках его мозга, было поглощено этой чудовищной машиной…

Появилась Принцесса с желтой вуалью, легко пронеслась через комнату и растворилась. Потом детские воспоминания… лица мальчиков, девочек… Он увидел, как ему помахала рукой умершая мать… Поцеловала его. Потом спокойные черты лица вдруг исказила агония смерти… и она тоже исчезла. Одна картина сменялась другой… Слова любви, когда-то произнесенные им… грехи, добродетели, хорошие и плохие поступки, страхи… Появилась Леонсия, и… Нет, это была Этель, она пыталась что-то сказать… предостеречь его… В отчаянии взмахнула рукой… и тоже исчезла. Бледное лицо, темные волосы… Джек! Как он изменился! Он уже во власти вампира. «Джек!», — закричал он. Друг должен ему что-то объяснить… произнести какие-то слова, которые принесут покой его душе. Эрнест видел, как тот пытается что-то сказать, но прежде чем слова слетели с его губ, образ Джека растаял. И Реджинальд… Реджинальд тоже исчез… Остался лишь мозг… огромный… пульсирующий… А потом уже не было ничего… Уничтожение Эрнеста Филдинга завершилось.

Пустым, бессмысленным взглядом обвел он комнату; потом тупо уставился на хозяина. Тот тяжело дышал и отирал пот со лба. Однако лицо его светилось молодостью, глаза сияли зловещим огнем… Он взял за руку то, что когда-то было Эрнестом Филдингом, и отвел это в его комнату.

Едва рассвело, Этель уже спешила к дому на Риверсайд-драйв. Она так и не получила никакой весточки от Эрнеста и не смогла до него дозвониться. Беспокойство подгоняло ее. У двери она столкнулась с Джеком, который направлялся к Реджинальду Кларку.

В то же самое время нечто, напоминавшее Эрнеста Филдинга, появилось из дома вампира. Это было отвратительное, тупое и примитивное существо, без малейшего проблеска разума в глазах.

Чудовищная трансформация, происшедшая с ним, ужаснула Этель.

— Мистер Филдинг! — окликнула она его.

— Эрнест! — крикнул Джек, также пораженный переменой в облике друга.

Голова Эрнеста повернулась в сторону, откуда раздались эти звуки, однако в мертвом взгляде не мелькнуло даже искры узнавания. Без прошлого, без настоящего… будто слепой… что-то невнятно бормоча про себя… — полный идиот, — он, спотыкаясь, стал спускаться по ступенькам крыльца.

Однажды — думаю, в начале 1915 г. — я сидел на верхней площадке автобуса <…> погруженный в собственное тщеславие. Из Англии мне прислали подборку вырезок, в которых меня именовали величайшим поэтом, философом, мерзавцем, альпинистом, магом, дегенератом и святым всех времен. Я думал о том, что в них не сказано и половины — как в истории о посещении Царя Соломона Царицей Савской.

Легкое прикосновение к плечу вывело меня из состояния задумчивости, в котором признательность перемешалась с разочарованием. Голос извинился за беспокойство. Его обладатель, увидев вырезки с лондонской «шапкой», решил, что читающий их как минимум говорит по-английски — в городе, где романтика изъясняется на идише. Если так, спросил он, стою ли я за честное отношение к Германии и Австрии? «Да», — ответил я. Я часто Думал, что немцы и австрийцы были бы куда лучше, если мелко покрошить их в суп, но не стал говорить об этом собеседнику, поскольку интуиция приучила меня к осмотрительности. Незнакомец, с чисто ирландским добродушием назвавшийся О'Брайеном, сказал, что выходит на 37‑й улице, но если я буду любезен взять его визитную карточку, готов продолжить беседу у себя в конторе. <…>

Я отправился к О'Брайену, но его там не было. Думаю, я его больше не видел. Контора оказалась редакцией еженедельника «Fatherland». К моему изумлению, обо мне там знали, кажется, всё. О'Брайена заменяло необычное создание — наполовину крыса, наполовину кролик, если я что-то понимаю в зоологии, — по имени Джозеф Бернард Рети[63]. На эту Божью тварь я смотрел со смешанными чувствами, склоняясь к пессимистическому атеизму, особенно когда узнал, что передо мной светоч Поэтического общества — как любой в Нью-Йорке, кто мог сплести вместе дюжину слов без мелодии и смысла. (Вообще он был довольно славным малым).

Должен признаться, я не знал, как с ним разговаривать. Быстрота еврейской смекалки подсказала ему, что я пришел к хозяину, за которым он послал с помощью загадочных жестов, составляющих подлинный язык евреев и других человекообразных. К моему удивлению, хозяин узнал меня и бросился навстречу с протянутыми руками, выпученными глазами и ртом, выражавшим запоздалое раздумье. Человека звали Джордж Сильвестр Вирек.

По-своему, я восхищался им. Он обладал необыкновенным даром вызывать у большинства людей инстинктивное отвращение, похожее на ощущение при взгляде на жабу. Он низок и труслив до психологически необъяснимой степени, однако его трусость настолько скрыта хитростью, что он способен до конца идти к безнадежной цели. Рискуя вызвать бурю возмущения, я считаю его, в основе своей, храбрейшим из храбрых. Он все время пускается в бегство, но никогда не забывает «сразиться в другой раз». Однажды он хвастался, что приходится внуком первому германскому кайзеру, от его союза с актрисой Аделью (так — В. М.) Вирек. Заявление уязвило Америку в два самых больных места. Оно утверждало превосходство и игнорировало приличия. Вирек попытался загладить свою похвальбу, но я уверен, что в глубине души он при каждой трудности утешал себя, тайком говоря: «Я не из отбросов, как эти американцы».

Его манеры были приятны — слишком приятны для джентльмена. В душе он гомосексуалист — уверен, что не на практике — и знает о своей неполноценности, которая делает его робким. Это подчеркивается нервной натурой. Он наделен выдающимся талантом к отточенным фразам, сильным чувством ритма и большим критическим даром, который спрятан под оппортунизмом. Его «Признания варвара», возможно, самая умная книга, написанная американцем о Европе. Некоторые его стихотворения настолько отличаются простотой и прямотой, что, если им не хватает возвышенности, то в этом виновата опасная еврейская черта сознательной искусности, почти Уничтожившая величие Гейне.

Вирек напомнил о себе, сказав, что мы встречались у Остина Гаррисона[64], редактора «English Review» (в Лондоне — В. М.). Я давно выработал себе правило не замечать современников. Мои спутники — великие люди прошлого, мои дети — великие люди будущего. Я не помнил его, но другим моим правилом была вежливость, даже по отношению к поэтам. Я сделал вид, что узнал его и проявил воодушевление, какое счел уместным.

Вирек — большой мастер вести беседу. Он хорошо знает мир. Его не вводят в заблуждение притворство людей общества и проститутские ужимки прессы. Он способен видеть обе стороны проблемы. Его точка зрения отмечена здравомыслием, которое происходит от ощущения необходимости компромисса, присущего второсортным натурам. Я мог говорить с ним, как говорил бы с англичанином, получившим такое же образование.

Однако его ум оказался недостаточно тонок, чтобы осознать моральный парадокс во мне. Я восхвалял Германию, я симпатизировал Германии, я оправдывал Германию — и он ошибочно заключил, как сделал бы любой средний англичанин, что я настроен прогермански. Он не мог понять мою позицию. Не виню его, поскольку сам бы удивился, если бы позволил себе беспокоиться на этот счет. Я могу быть или не быть грабителем; но если я грабитель, то продырявлю домовладельца, который помешает мне заниматься делом. Такова моя позиция, но Виреку не постичь ее. Я могу быть возвышенным космополитом, вроде Ромена Роллана, ирландским фанатиком, вроде Роджера Кейсмента, грязным предателем, вроде Маты Хари. Но Виреку не уразуметь, что я способен искренне думать, как Бернард Шоу (если бы он мог думать), и при этом столь же искренне действовать, как сэр Эдуард Грей (если бы он мог действовать).

По ходу беседы до моего ленивого ума дошло, что здесь — штаб германской пропаганды. У Вирека учтивые и вкрадчивые манеры, немалый политический опыт и огромные умственные способности, усиленные хитростью человека, который долго учился в тяжелой и беспощадной школе жизни, каковой мир является для гомосексуалистов. Бедняга, его нескромность выдала его неопытность! Гомосексуалист комически невинен и не может понять, что отвращение, с которым на него смотрит обычный человек, является естественным позывом. Сорвав фиалку с могилы Оскара Уайльда, он поместил ее под стекло в рамку вместе с автографом одного их сонетов лорда Альфреда Дугласа. Кому придет в голову, что выставляя напоказ свои сексуальные предпочтения столь явным образом, он не привлечет внимание людей, подверженных самым грубым сексуальным предрассудкам? Но Вирек усвоил урок. Он научился всё отрицать. Он ни в чем не признался бы даже мне, знаю мою репутацию — совершенно незаслуженную — в связи с аналогичными отклонениями. Это особенно примечательно, поскольку преследование данной страсти превратило ее адептов в своего рода масонов, которые до нескромности откровенны, когда чувствуют симпатию в собеседнике. Инициация Вирека должна была быть жестокой, если научила его настолько экстравагантной осторожности; но она же сделала его пригодным для управления германской пропагандой.

Ставлю себе в заслугу, что с самого начала распознал в нем мастера своего дела, противника, способного на любую хитрость. До сих пор не могу согласиться с капитаном (ныне коммодором) Гонтом[65] (в то время главой британской разведки в Нью-Йорке), который оценил его в письме ко мне как «одного из мелких шакалов вокруг фон Папена». Я также ставлю себе в заслугу, что понял ограниченность возможностей Вирека. При всем блеске ему не хватало зрелости, основательности, бескорыстия и возвышенности духа, чтобы заслужить доверие, необходимое для ведения пропаганды, от которой зависит судьба целого народа. <…>

Моей немедленной задачей было укрепить Вирека во мнении, что я настроен прогермански. Но тут вышла загвоздка: в ноябрьском номере «English Review» за 1914 г. появилось мое стихотворение «Призыв к Американской республике», агитировавшее за англо-американский союз. Я написал его еще в 1898 г. и просто поменял «русского предателя» на «прусского предателя», чтобы соответствовать моменту. К счастью, мне не составило труда убедить Вирека, что это всего лишь маскировка, рассчитанная на глупость британской публики в целом и Остина Гаррисона в частности. Помогло то, что он лично знал Остина Гаррисона.

Но сам-то я выглядел страшно по-английски! Выговор выдавал меня, как когда-то выдал Петра. Мои костюмы были определенно с Сэвил Роуд. Не потрудившись замаскироваться под иностранца, я даже не заплатил за них. Тогда я, как за соломинку, уцепился за свою фамилию. В древних мифах фигурирует какой-то призрачный Кроули из-под Килкенни (откуда приходят коты), и хотя мои предки Кроули — после носившего это имя епископа, который публиковал озорные эпиграммы при королеве Елизавете, — вели себя в Англии вполне благонравно, в Америке было полно Кроули, происходивших прямо из Ирландии.

Я понял, что Вирек симпатизирует ирландской независимости, и выставил себя единственным и подлинным шинн-фейнером. Трудность была в том, что я ничего не знал об «ирландском вопросе» за исключением туманных общеанглийских представлений (впрочем, присущих даже знатокам), что это какой-то чертов балаган. Но Вирек хотел верить и верил, как тот католик, который боялся засыпать в темноте. Отрекомендовавшись ирландским мятежником и сторонником Германии, я ушел и принялся думать, что можно предпринять. Читая «Fatherland», я нашел немецкие доводы, изложенные с ученостью, логикой и умеренностью. Там доминировали наука, статистика и здравомыслие. С учетом особого настроения в Соединенных Штатах, народ которых, несмотря на невежество и индивидуальную непорядочность, странным образом жаждет знать правду и творить справедливость, такая пропаганда показалась мне адски опасной для британских интересов. Об этом я сказал друзьям. Они могли лишь ответить, что презирают Вирека. Некоторые, как капитан Гонт, подчеркнуто игнорировали значение «Fatherland». Другие (по-моему, еще худший вариант) думали, что могут заставить журнал замолчать, продолжая демонстративно не приглашать Вирека на обеды, не вызывающие ничего кроме скуки и несварения желудка.

Тогда я выбрал курс, казавшийся мне единственным возможным в ситуации, которая представлялась исключительно серьезной. Я буду писать для «Fatherland». Поступая так, я временно отрезал себя от всех друзей и от всех источников заработка, покрывал позором имя, обессмертить которое считал своей миссией. Более того, мне приходилось общаться и изображать дружбу с людьми, один вид которых вызывал у меня то, от чего наступает облегчение при пересечении Ла-Манша в бурную погоду. Но германская пропаганда велась так же хорошо, как британская — плохо. Не превосходя Вирека в морали, я мог испортить ему всю игру. <…>

Постепенно я разогрел Вирека от относительно разумных выпадов против Англии до нелепостей, которые достигли поставленной цели — возмутить любое мало-мальски вменяемое существо. Я доказывал, что «Лузитания» была военным кораблем. Я раскопал все зверства бельгийского короля Леопольда, от изувеченных негров в Конго до Клео де Мерод и Анны Робинсон[66]. Я возвел жестокость до уровня высокой морали, а не только военной необходимости. Я нарисовал нимб вокруг деревянной головы Гинденбурга. Но в целом я не давал немцам повода заметить иронию.

Однажды я был по-настоящему пьян, но не от вина, а от негодования. Это был день убийства Эдит Кэвелл[67]. За один присест я написал статью — сияющий витраж, изобразивший фон Биссинга[68] в виде Иисуса Христа, «добросердечного, простодушного и доверчивого немца». Он протянул ей руку и со слезами на глазах сказал: «Мисс Кэвелл, я верю вам!». Она повела себя как Иуда. Статью я завершил бурлеском о том, как в аду ее приветствуют Лукреция Борджиа, маркиза де Бринвильер[69] и прочие вампиры, имена которых я позабыл.

Мне было до слез жаль Германию, когда я думал, что Вирек без малейших колебаний публикует такую ужасную и откровенную иронию! Американцы совершенно не понимают иронии. Однако Вирек должен был понимать, числя среди своих предков еврейскую блудницу (Эдвина Фирек — В. М.) и старого хитрого барона-грабителя (Вильгельма I — В. М.). Но в каких слезах было бы достаточно боли за Англию, когда я думал, что никто из соотечественников не прочитает мою горечь и гнев за строками пародии на кощунство?

Поначалу журнал «International» был сугубо литературным, причем единственным авторитетным изданием такого рода в Соединенных Штатах. К несчастью, его редактором, а также владельцем, был Джордж Сильвестр Вирек. С началом войны он изменил характер «International», начал вести прогерманскую пропаганду и тем самым погубил его репутацию. Почтовое ведомство Канады занесло его в «черный список». Лучшие друзья отказали ему в поддержке, тираж упал почти до нуля, и журнал продолжал механически ползти из месяца в месяц без надежды на лучшее. За восемь месяцев я поднял его до такой степени, что он начал продаваться. Его купил профессор Кисби[70], выпустивший всего один номер, — настолько скучный, невразумительный и пустой, что журнал сразу отдал концы.

Вирек был первым американским журналистом, взявшим интервью у Гитлера. Их встречу весной 1923 г. в Мюнхене организовал пресс-секретарь будущего фюрера Эрнст Ханфштангль, сын мюнхенского издателя, выпускник Гарвардского университета и представитель отцовской фирмы в США в 1910‑е годы, когда он, по всей вероятности, познакомился с Виреком (среди их общих знакомых были Теодор Рузвельт, Ханс Хайнц Эверс, Рандольф Хёрст и Франц фон Папен). Ханфштангль впервые услышал о Гитлере в ноябре 1922 г. от помощника американского военного атташе в Берлине Трумэна Смита (будущий военный атташе в Третьем Рейхе и видный изоляционист), которого отправили в Баварию собирать сведения о местных националистах[81], познакомился с ним и сразу стал его сторонником. Позже он познакомил Гитлера с американским журналистом Уильямом Байярдом Хэйлом, который сотрудничал с Виреком в годы Первой мировой войны, а после нее «отошел от дел и решил остаток дней прожить в Мюнхене. Он был очень умен и проницателен в оценке событий, и я часто сводил их». По словам Ханфштангля, Гитлер был рад случаю побеседовать с человеком из Нового света: «хотел знать всё о небоскребах и восторгался деталями технического прогресса, но был абсолютно не в состоянии сделать выводы из этой информации»[82].

Встреча оказалась одной из главных удач Вирека-интервьюера, хотя в 1923 г. ни одно издание не купило интервью, и автору пришлось напечатать его под заглавием «Гитлер, немецкая взрывчатка» в собственном журнале (American Monthly. 1923. October). «Когда Гитлер был неизвестен остальному миру или считался политическим сумасшедшим без будущего, задолго до того, как сам Вирек, — вспоминал его биограф Элмер Герц, — заработал первый грош благодаря нацистским связям, он почувствовал, что этот несмешной нелепый человечек колоссально повлияет на историю. Собирая материалы (для биографии — В. М.), я нашел первую статью Вирека о Гитлере, возможно, вообще первую статью о нем в американской прессе. <…> Вирек забыл о ней, пока я не обратил его внимание»[83]. Фамилия Гитлера среди прочих германских националистов несколько раз мелькнула на страницах «American Monthly» в связи с «Пивным путчем», а затем исчезла из поля зрения редактора. Находка пришлась кстати. По совету Герца, Вирек посвятил Гитлеру статью «Когда я встану во главе Германии» (Liberty. 1932.09.07), включив в нее давнее интервью, но по настоянию редактора смягчил высказывания собеседника о предлагаемых мерах против евреев.

Следующая встреча Вирека с Гитлером состоялась в конце августа или начале сентября 1933 г. (видимо, при посредничестве Папена, занимавшего пост вице-канцлера). Никаких публикаций по ее итогам не последовало, но на слушаниях о нацистской пропаганде в Конгрессе США 11 июля 1934 г. Вирек заявил, что, сообщив канцлеру «некоторые идеи, подсказанные мне американским послом в Берлине» Уильямом Доддом, посоветовал тому умерить публичную дискриминацию евреев, негативно влияющую на имидж Германии за рубежом, и делать различие между евреями-интернационалистами и евреями-германскими патриотами[84].

По возвращении в Америку Вирек хотел рассказать о беседах с лидерами Третьего Рейха президенту Франклину Рузвельту и госсекретарю Кордэллу Хэллу, но те не пожелали его выслушать и отправили к заместителю госсекретаря Уильяму Филиппсу[85]. В качестве эксперта по Германии Вирек несколько раз писал о Гитлере, в том числе в «Liberty»[86], но больше не брал у него интервью. Их немногочисленные встречи, о которых известно мало, сводились к обмену приветствиями во время публичных мероприятий, вроде нюрнбергских «партайтагов».

В настоящем издании текст из «Liberty» публикуется в анонимном переводе сайта www.inosmi. ru, отредактированном в соответствии с оригиналом.

(Василий Молодяков)