Старина Луд знал, что своими действиями он давал им осознать свое предназначение. Согласно книгам, которые он читал, это было дело Божье, и Луд верил, что Бог мог быть жестоким. Да, — подумал он. — Получается, что так. Он скосил глаза на Мисс Август из «Хастлера», хорошенькую блондинку, каких он повидал немало. Ооо, дааа! Иногда получалось не сразу. Бывало, что ему не удавалось поднять свой старый «кран». Но, ешкин кот, у кого в шестьдесят один не бывает такого?

Что тогда делали бы эти девки? Подцепляли б всякую заразу, курили дурь и трахались в задницы. Луд же помогал им быть теми, кем хотел видеть их Всевышний, и давал им то, в чем они так отчаянно нуждались. Конечно не бесплатно. Сечете?

Придется Луду помогать себе кулаком. Поэтому он уставился на мисс Август, шибко хорошенькую телочку с пушистой киской и классными сиськами. Дааа!

Но он не то, чтобы он каждый день занимался этим, как какой-то пидор. Он вкладывал в жизнь этих девок настоящий смысл. Так говорилось в книгах. Давал им осознать свое предназначение.

Когда, наконец, у него встал, он задумался, как будет выглядеть девка с журнального разворота без рук и ног. Наверно, не очень хорошо, — подумал он.

Да, иногда Богу приходится делать грязную работу.

Выгружаясь из служебной машины, Типпс размышлял над принципами дидактического солипсизма и его противоречивой идеологией. Типпс не верил в позитивную телеологию. Она должна быть субъективно экзистенциальной. Должна быть, — подумал он. — Любая альтернатива являлась глупостью.

Окружные техники походили в темноте на блуждающих алых призраков. Портативные ультрафиолетовые лампы «Сирчи» испускали жуткое фиолетовое свечение. На техниках были красные полиэстеровые костюмы, чтобы ни один кусочек синтетического наполнителя случайно не попал в отдел вещественных доказательств, как относящийся к месту преступления. Но Типпс в своем серо-лиловом костюме «Брукс Бразерс» был уже на сто процентов уверен, что отдел техобслуживания впустую тратит время.

Над кукурузным полем светил бледный лик луны. Типпс направился к оврагу, где пульсировали красные и синие огни. Может, мальчики из южного округа уже сумели к этому привыкнуть. Молоденький сержант стоял на одном колене, закрыв лицо руками.

— Встать, — приказал Типпс. — Ты не кисейная барышня, а офицер окружной полиции. Веди себя подобающе.

Парень встал, часто моргая глазами.

— Еще один 64-ый? — спросил Типпс.

— Да, сэр. Еще один торс.

Мистер Торс, — подумал Типпс. Так он решил называть преступника. За последние три года на окружных дорогах было найдено уже пятнадцать комплектов конечностей. И три торса — все принадлежавшие белым женщинам. Преступник вырывал им зубы и обрабатывал кислотой лица, руки и ноги. Типпс заказал генетические анализы, но пока безрезультатно. В трех торсах нашли гель для секса и сперму. Сперма относилась к группе А. Хорошенькое дельце, — подумал Типпс.

— Там, сэр. — Коп указал на освещенный овраг. — Извините, но я не могу на это смотреть.

Что-то тяжко здесь становится, — сказал себе Типпс и стал спускаться на свет. Повсюду ползали техники в кепках, с закрепленными на них фонариками. В овраге были установлены полевые лампы — все искали следы шин.

— Мистер Торс наносит новый удар, — пробормотал Типпс, осмотревшись.

У кульверта, еще двое техников вытаскивали из трубы отчлененные руки и ноги. Потом из жуткого света выплыла какая-то фигура. Это была Бек, начальница отдела техобслуживания.

— Итак, у нас еще один торс, — сказал Типпс скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

У Бек были очки с толстыми стеклами и вьющиеся, черные как у ведьмы волосы.

— У-гу, — ответила она. — Две руки, две ноги. И еще один торс, не подходящий к конечностям. Итого? Четыре торса?

— Ага, — ответил Типпс.

Торс лежал в стороне. Дряблые белые груди свисали к подмышкам. Культи, как и у остальных, выглядели зажившими. Сожженное кислотой лицо было покрыто коростой.

— Узнаю больше, когда ее доставят ко мне в контору, но уверена, что здесь то же самое, что у остальных.

Остальные, — подумал Типпс. Со слов помощника медэксперта, предыдущие торсы были подвергнуты грубой лоботомии. Левая глазница пробита каким-то твердым острым инструментом. Барабанные перепонки проколоты. Глаза замазаны клеем. Мистер Торс отключал их органы чувств. Зачем? — задумался Типпс.

— Сделай еще один генетический анализ, — сказал он.

Бек ухмыльнулась.

— Лейтенант, до настоящего времени все было впустую. Никаких совпадений по генетическому профилю не выявлено.

— Просто сделай это, — сказал Типпс.

Сарказм Бек рассеялся, когда она снова посмотрела в овраг.

— Это так ужасно. Он выбросил уже шестнадцатый комплект конечностей, и только четвертое тело. Что он делает с телами?

Типпс понял ее вопрос. И стоит ли за этим какое-то предназначение? — задумался он. Типпс чувствовал странную уверенность. Его философская натура буквально зудела. Он знал, что предназначение есть.

Предназначение старины Луда, конечно же, состояло в том, чтобы брюхатить тех девок. Потом он ждал, когда они разрешатся от бремени, и продавал спиногрызов бездетным семьям. Но не ради наживы — «зелень» ему нужна была, чтобы оплачивать счета, а остатки он отдавал на благотворительность. Что в этом плохого?

Конечно, сперва над девками приходилось поработать. Казалось, единственно правильным и гуманным решением было избавить их от душевного смятения. А руки и ноги он отрезал им, чтобы они могли обходиться меньшим количеством провизии и не пытались сбежать. Старина Луд прокалывал им уши, потому что их «подрихтованным» мозгам негоже было слышать всякое, что могло окончательно сбить их толку. По той же причине заклеивал глаза. Видеть девкам тоже не следовало.

И потому как Луд сочувствовал им, он чуток «рихтовал» им мозги. Таким способом его папаша давным-давно усмирял особо норовистых коров и свиней. Все, что нужно сделать, это воткнуть девке в глазницу шило, пока не хрустнет кость, а потом быстро им качнуть. Убить их это не убьет, а мозги спутает, чтобы думать не могли. «Ботомировать» — так это называл папаша. Луду было не нужно, чтобы девки думали там всякое. Им было бы больно осознавать, что они больше не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить, ни брать в руки вещи. Конечно, когда он рихтовал им мозги, ему приходилось быть осторожным. Пара девок через некоторое время стали пинаться, поэтому Лад сейчас всегда дезинфицировал шило. Чтобы плохие микробы не попали им в башку. Да, Луд очень переживал, когда четверо из них умерло, но что он мог поделать?

Пришлось выбросить. Он вырвал им гаечным ключом жемчужные зубки и сжег хрюкалки, чтобы копы не опознали их и не вышли на него.

Луд уложил их всех в ряд в подвале. Двенадцать девок. Каждую поместил в свиное корыто, распиленное с одного конца, чтобы нижняя часть тела свисала наружу. Таким образом, чтобы поиметь их, Луду нужно было лишь спустить портки. Под каждым корытом он поставил по доильному ведру, поэтому они могли ссать и срать, не боясь испачкаться. Кормил он девок три раза в день, картофельным пюре с молоком и вересковым отваром — ему нужны были хорошие крепкие спиногрызы на продажу. Девки могли нормально глотать и жевать. Жевалки Луд выдергивал только у дохлых, потому что однажды увидел по «СиЭнЭн» как легавые идентифицируют трупы, сличая их зубы с записями дантистов.

График у Луда был расписан по месяцам. Вот почему у него было двенадцать девок. По одной на каждый месяц. Например, сейчас был август, поэтому в данный момент он драл «августовскую» девку. Он имел ее по три раза в день, в течение всего месяца. Так чтобы к сентябрю она гарантированно залетела. Потом, естественно, он начнет иметь уже девку в «сентябрьском» корыте. А когда он их не трахал, не кормил или не мыл, он поднимался наверх и искал в городских газетах объявления, желающих усыновить спиногрызов. Из них было немало богачей, готовых без лишних вопросов выложить хорошие бабки, лишь бы не ждать пару лет легального усыновления через опекунские агентства. А в свободное время Луд отдыхал и читал любимые книжки про смысл жизни и все такое. Ему очень нравились эти книжки.

Вот только трахать девок было проблематично. Понимаете, иногда требовалось некоторое время, чтобы поднять «петушка», да и не легко сохранять стояк, когда у девки нет ни рук, ни ног. А еще хуже были звуки, которые они иногда издавали во время траха. Какое-то мяуканье и что-то похожее на «гаааааа-гааааааа». Конечно, это из-за того, что Луд отрихтовал им мозги. Смотреть на них, да и слушать их звуки, было не очень приятно, поэтому Луд клал им на животы разворот с какой-нибудь телочкой, чтобы хоть чем-то вдохновляться.

У него неоднократно «падал», так сказать, в процессе. Вот и сейчас с этой рыжей девкой в «августовском» корыте возникли проблемы.

— Мать перемать! — ругнулся Луд, стараясь не поминать имя Господа всуе.

Так он еще никогда не обламывался. Бедняга Луд отступил от корыта со спущенными до лодыжек штанами, чтобы восстановить «стояк» вручную, но тем временем гель в девкиной дырке успел загустеть. Понимаете, прежде чем оттрахать девку, ему приходилось смазывать ей дырку гелем, потому что после «рихтовки» мозгов своя смазка у нее больше не выделялась. Но, как уже упоминалось, гель иногда загустевал, так случилось и с этой рыжей девкой. Придется Луду вставать на колени и отхаркивать мокроту прямиком ей на манду для смазки, одновременно надрачивая «петуха». Это его очень расстраивало.

— Мне что, весь день дрочить перед торсом? — громко закричал он. — Япона мать! Не стоит уже ни хрена!

Когда такое случалось, Луд старался успокоится и все обдумать. Конечно, иногда приходилось нелегко, но на то воля Божья. Он должен быть еще благодарен — у многих парней его возраста вообще уже не стоял, и они уж точно не могли трахаться. Книги все ему проясняли. Это Всевышний призвал его совершать эти деяния, и Луд ни в коем случае не хотел его подвести. Работа не всегда была легкой, да и не должна была быть такой.

Поэтому Луд уставился на разворот с мисс Август, представляя ее в корыте вместо безногой и безрукой рыжей девки, и изо всех сил дрочил, пялясь на классные «журнальные» сиськи-письки.

— Дааа, господи! — радостно воскликнул он, потому что его «петух» снова начал набухать. — Дааа, о, даа! Вот она, мисс Август! — воскликнул он, и как только у него встал, тут же снова сунул своего «петуха» в детородный орган рыжего обрубыша и до краев залил молофьей.

— Гааааа! Гааааааааа! — вырвалось из слюнявого рта девки.

— Очень приятно, крошка, — ответил Луд.

На следующее утро обутые в «Гуччи» ноги Типпса привели его в комнату районного отделения, где несколько новичков из южного округа обменивались шутками.

— Эй, а как торс играет в баскетбол?

— Как?

— С трудом!

— Эй, парни, а знаете, где спит торс?

— Где?

— В багажнике!

Взрыв хохота стих, как только тень Типпса упала на пол комнаты.

— Следующий, от кого я услышу шутки про торс, будет переведен на районную штрафстоянку, — сделал он замечание, и двинулся к своему кабинету.

Солнце в окне ослепило его. Ему не нужны были ответы, которые хотели получить большинство копов — ему было наплевать. Даже правосудие его не волновало. Правосудия добиваются лишь актуализированные личности, — подумал он. Типпс был одержим философией. Ему был сорок один год. Он ни разу не был женат, и друзей у него не было. Его никто не любил, и он не любил никого, и это был единственный аспект внешней жизни, который ему нравился. Он ненавидел копов так же сильно, как преступников. Он ненавидел негров, латиносов, узкоглазых. Ненавидел шайки педофилов и церковные кружки. Ненавидел Бога, Сатану и атеистов, веру и неверие, яппи и байкеров, гомиков, лезбиянок, эротопатов и убежденных холостяков. Ненавидел жидов, итальяшек и англо-саксов. Особенно агло-саксов, потому что сам был коренной англо-сакс. Он ненавидел всех и вся, потому что лишь нигилистические взгляды не давали ему осознавать собственную фальшь. Он ненавидел фальшь.

Он любил истину и соответствующие философские рассуждения. Истина, по его мнению, могла быть получена с помощью самооценки личности. Например, никакой глобальной истины не существовало. Ни политической, ни общественной. Только истина отдельного индивида на фоне бескрайней вселенной. Вот почему Типпс стал копом. Ему казалось, что настоящая истина может быть расшифрована лишь через выявление предназначения. А такое предназначение наиболее полно раскрывалось в духовном состоянии, близком к стрессу. Служба в полиции приблизила его к грани, за которой находился ответ.

Черт. Он задумчиво посмотрел на свой стол. Он хотел знать предназначение вещей, ибо только так мог понять собственное предназначение. Вот почему дело мистера Торса настолько заинтересовало его. Если истина может быть определена на индивидуальном уровне через понимание универсального предназначения, то что это за предназначение? Скажите мне, мистер Торс. Это должно быть нечто уникальное. Нечто…

Гениальное, — подумал Типпс. Мистер Торс довольно успешно избегал обнаружения, а значит, не был психопатом и не страдал биполярным аффективным расстройством. Заключение медика было идентично, вплоть до мелочей. Мистер Торс не был ретроградом, не страдал шизоаффективным психозом, не отличался ритуализированным поведением и не был склонен к галлюцинациям. В противном случае, отдел психиатрии это уже бы выявил, как и отдел техслужбы. Мистер Торс, — подумал Типпс. — Какое предназначение может стоять за действиями такого человека, как вы?

Скажите мне, мистер Торс.

Типпс должен был знать.

Луд всегда договаривался о встрече где-нибудь в глубинке, предварительно повесив на свой пикап фальшивые номера. Старые парковки, круглосуточные минимаркеты и тому подобное.

— Слава богу, не могу поверить, что это правда, — тараторила леди голубых кровей, получив из рук Луда новенького, свеженького спиногрыза. Спиногрыз мило агукал, его маленькие пухленькие ручки играли с жемчужным ожерельем новой мамы. Та плакала от счастья. — Ричард, отдай ему деньги.

Сидя на заднем сидении навороченного люксового седана, Луд почесал себе промежность. Дорогущая швабская тачка, — подумал он. Но седовласый парень в костюме кинул на Луда недобрый взгляд. Потом, словно колеблясь и нервничая, спросил:

— А вы можете, хм, рассказать немного о матери ребенка?

Это торс, тупица, — мысленно ответил Луд. — А забрюхатил его я. Тебе-то какое дело? У меня есть то, что вам нужно, так? Ох уж эти богатенькие!

— То есть, — сказал «костюм», — вы уверены, что сделка совершена по соглашению сторон? Ребенок не был… насильно отнят, похищен или что-то подобное, верно?

— Ни в коем случае, мистер, вам не о чем беспокоиться. — Луд почувствовал, что парню нужно кое о чем напомнить. — Мы же договорились не задавать вопросов, верно? Конфиденциально, как вы указали в своем объявлении. Если же вы пересмотрели свое решение, хорошо. Я просто забираю спиногрыза назад, а вы можете подписывать договор с опекунским агентством. Если, конечно готовы ждать пять или шесть лет.

— Отдай ему деньги, Ричард, — потребовала леди. Судя по голосу, она была злая как черт. Ну и сердитые у них бабы. — Отдай ему деньги, чтобы мы могли забрать нашего малыша домой! Я имею в виду, сейчас, Ричард. Немедленно!

— Э-э, да, — промямлил новоявленный папа в костюме. — Да, конечно, — oн передал Луду конверт, набитый стодолларовыми купюрами. Судя по весу там было тысяч двадцать. Луб улыбнулся паре. — Сердцем чую, что вы вырастите ребеночка как надо. Не забудьте научить его молиться каждый вечер и почитать Всевышнего, слышите?

— Хорошо, — ответил «костюм».

— Спасибо вам.

— Вам, вам спасибо! — рассыпалась в благодарностях новоявленная мамаша. Она сияла от счастья, с влажными от слез глазами. — Вы нас так осчастливили!

— Не меня благодарите, а Всевышнего, — сказал Луд и выскочил из большого люксового седана, припаркованного под вывеской «Квик-стоп». Потому что он призвал меня сделать это.

Когда богачи уехали, Луд сел в свой выдавший виды пикап и задумался. Сегодня он должен кое-что сделать. А все из-за той тощезадой каштанки, которая сдохла у него вчера. Луд догадался, что во время рихтовки ей в башку попали какие-то плохие микробы, поэтому она долго не протянула. Ему нужно раздобыть себе новую девку и сделать из нее торс, потому что «июньское» корыто теперь пустовало. А до этого он хотел еще вернуться домой к рыжей «августовской» девке и кинуть ей «дневную палку». В конце концов, Луда ждали новые заказы, а Божье дело не терпело отлагательств. А еще он знал из своих любимых книг, что с тех пор как Ева вкусила то яблоко, Всевышний держал руки подальше от мира. Так что не последнюю роль здесь играла физиология, поэтому Луду нужно было трахать девку много раз на дню, чтобы та гарантированно залетела.

И принесла в мир новую жизнь.

Флуоресцентный свет морга придавал Типпсу жутковатую бледность. Здесь в такой компании, он сам мог сойти за прилично одетый труп. Джен Бек, начальница отдела техсобслуживания, поставила бутылку холодного чая «Снэппл Распберри» на анализатор кислотно-основного баланса крови.

— Буду с вами через минуту, сэр, — пообещала она, сверяя исходные спектры с индексами магнитного поля.

Типпс задумался, как она применяет свое понимание истины к общей оценке человеческого предназначения. Есть ли у нее вообще такая оценка? Она проводила гистологический анализ у живых и вскрытых детей, и повидала в своей жизни кишок больше, чем мусорный контейнер рыбного рынка. Что для тебя истина? — задумался он.

— Ваш мужчина носит обувь 11-ого размера.

— Отлично! — воскликнул Типпс.

— Прошлой ночью земля была влажной. — Бек жевала кончик толстой кисти из верблюжьего волоса. — Оставила хорошее впечатление у ребят из отдела. — Потом немного потускнев, закрыла большую красную книгу, озаглавленную: «Каталог автомобильной краски, производившейся в США до 1980 года» — Я проверила индекс каждого полученного нами образца, и его здесь нет.

— Что значит, нет? — спросил Типпс.

— О, я забыла сказать. Прошлой ночью, когда он сдавал задом к оврагу, то поцарапал правое заднее крыло о край дренажной трубы. Я прогнала образец краски через масс-фотоспектрометр. Это не магазинная краска, поэтому я не могу дать вам марку и модель. Все что могу сказать — он водит красный автомобиль.

Типпс был в восторге. Наконец у них появилась зацепка…

Бек продолжила, потягивая чай.

— А насчет генетического анализа, который вы запросили. На этот раз вы попали точно в цель, лейтенант. Он полностью совпал с записями в картотеке департамента уголовного розыска штата. У торса номер четыре есть имя. Сьюзен Эйч. Билкенз.

— А откуда у нас записи ее генетического профиля?

— Она проститутка, то есть была. Шесть задержаний. Пять по городу, одно — по округу. В прошлом году возбудили дело против ее первого сутенера. Поэтому из города запросили образец генетического материала. Сутенер немного ее порезал, и они рассчитывали, что образец генетического профиля совпадет с кровью на одежде парня. — Бек невесело усмехнулась. — Жаль, что в суде это не прокатило. Гребаные судьи, похоже, выжили из ума. Но в сводку хотя бы попало имя девчонки.

— Сьюзен Эйч. Билкенз, — повторил Типпс. Он бросил оценивающий взгляд на голый торс, лежащий на стальной платформе, снабженной съемным сливным баком и механизированным регулятором высоты. Сожженное кислотой лицо напоминало больше груду экскрементов, а зашитый Y-образный разрез на груди походил на какую-то жуткую застежку «молнию». — Говоришь, она проститутка?

— Была проституткой, верно, — Бек снова усмехнулась. — А теперь просто мертвый торс. Работала на Вест Стрит Блок, в нарко-барах, пока не запачкалась в деле с сутенером. В последний год обслуживала клиентов на стоянке грузовиков у окружной автомагистрали.

— Это… замечательно, — произнес Типпс нараспев.

— Вскрытие не показало ничего нового. Зубы удалены вручную вскоре после смерти. Барабанные перепонки проколоты, глаза заклеены цианоакрилатом, он же «Уондер Глю». Незначительное повреждение напротив латеральной борозды в лобной доле. Он сделал ей лоботомию, как и остальным. О, еще я смогла сличить ее тело с руками и ногами, найденными в Дэвидсонвилле четыре месяца назад. Готовы услышать новость?

Типпс посмотрел на нее.

— Подведем итог, лейтенант. Как я уже сказала, мы нашли ее руки и ноги четыре месяца назад.

— Я слышал.

Бек отхлебнула чай.

— В момент смерти она была на втором месяце беременности.

— На втором месяце беременности, — повторил он вслух, двигаясь по 154-ому шоссе в своем автомобиле без опознавательных знаков.

Было в этом что-то невероятно… чудовищное. С каждым открытием Типпса все сильнее тянуло постичь концепцию истины мистера Торса, а следовательно — его эмпирическое предназначение.

Мистер Торс, — подумал Типпс. Я доберусь до тебя, приятель, и все узнаю. Типпс был не только конклюзионно-дидактическим нигилистом, он был еще опытным следователем. Вместе с личным делом в руки ему попала жизнь проститутки. Двадцать пять лет. Белая. Волосы каштановые, глаза карие. Рост 5 футов 5 дюймов. Вес 121 фунт. Интересно, сколько она весит без рук и ног, — задумался Типпс. С тех пор как она сбежала из района красных фонарей, она работала на стоянке грузовиков рядом с окружной автомагистралью. Местечко называлось «Костер». Стоянки грузовиков — это те места, куда в первую очередь устремлялись беглые проститутки, а в южном округе была только одна такая…

Типпс припарковался между двумя тягачами «Питербилт» в конце стоянки. Напротив светилась огнями небольшая забегаловка, в чьих зеркальных окнах то и дело улавливалось движение. Напевая про себя какую-то песенку, слегка изменив текст — «Восемнадцать колес и дюжина торсов», Типпс просканировал «Костер» в маленький бинокль марки «Бушнелл». Он видел их в широкое поле бинокля — неухоженных, истощенных, доведенных до отчаяния. Большинство, как он знал, являлось клиническими наркоманками, чьим единственным предназначением во вселенной было удовлетворение аксиоматического и исконного мужского полового влечения в обмен на деньги для приобретения «крэка». Они порхали по интерьеру ресторанчика, любезничая с тучными дальнобойщиками, чьи крепкие руки были покрыты гобеленами татуировок. Некоторые девушки слонялись на улице, скрытые в гуще теней.

Типпс задумался о них, об этих секс-призраках. Осознают ли они свое место в эфирной вселенной? Задумывались ли о таких понятиях, как экзистенциальная истина, психо-социальный атомизм, трехсторонний эвдемонистичный тезис? Интересовались ли когда-нибудь своим предназначением? — задался вопросами Типпс. Имели ли они предназначение?

Вдруг Типпс выпрямился в сидении. Отличная немецкая оптика бинокля с легкостью обнаружила заехавший на парковку старенький красный пикап, с длинной свежей царапиной на правом заднем крыле.

Луд слонялся по «Костру», в своей обычной спецовке и ботинках 11-ого размера, таская сумку с журналами. Перед кассовым аппаратом стоял стеллаж с «мужской» прессой, где было уже полно свежих сентябрьских номеров. Луд никак не мог понять, почему сентябрьские номера выходят всегда на третьей неделе августа. Хотя это его не особенно волновало. На следующей неделе ему пора будет приниматься за ту маленькую блондинку, чей торсик так уютно устроился в «сентябрьском» корыте. У нее шикарное вымя, но вот в норке поместился бы даже свиной окорок. Это что ж нужно было туда засовывать ее парням, чтобы так растянуть? Свои дурные головы, что ли? Или у нее с рождения уже так? Опять же, рожать спиногрызов будет легче. Да она целый детский сад сможет родить в один присест! А вот губы вокруг ее норы свисали как куски мясной нарезки. Но она хотя бы не такая шумная, как девка из «августовского корыта», от которой Луда уже тошнило. Вот поэтому Луд каждый месяц покупал себе новые журналы. Разложенный на животе девки разворот помогал его «петушку» как следует встать и кончить. А из-за того, что у него сдохла июньская девка и ему пришлось ее выбросить прошлой ночью, Луду нужно было найти ей замену. Эти шлюхи постоянно зависали в «Костре», потому что дальнобойщики всегда старались бросить пару палок между долгими рейсами. И так повелось, что на большой, забитой грузовиками парковке, Луд мог быстро снять и увезти девку, не вызвав ни у кого подозрений.

По пути он увидел на бетоне целые кучи гандонов, и это его очень расстроило. Неужели эти парни ничего не понимают? Разве головы им нужны только для того, чтобы в них жрать? Молофья же выходит из вашего «петушка» не только ради удовольствия! Это ж эликсир жизни! Это особый дар, данный Всевышним, чтобы парни могли Его волей брюхатить девок, а те рожать спиногрызов. Давать жизнь, вот для чего нужна молофья, понимаете? Выпускать на землю новых карапузов и выполнять тем самым волю Божью. И очень обидно видеть, когда такое хорошее семя тратится впустую ради простого перепиха. Его нельзя спускать в какой-то дьявольский гандон! Эти резинки, валяющиеся по всей парковке, были все равно что пощечиной Всевышнему. У Луда была мысль собирать их каждый вечер и вытряхивать содержимое в какую-нибудь банку. Потом купить кухонную спринцовку и вводить это семя девкам, вместо того, чтобы трудиться самому. Конечно, может, это и не такая хорошая идея, учитывая, что сейчас полно ходит всякой дьявольской заразы. Просто до слез обидно видеть, как парни растрачивают свое семя, спуская частичку Бога в резиновый мешочек и смывая его в толчок или выбрасывая на грязную парковку…

— Эй, папаша, за двадцать баксов отсосу так, что обкончаешься.

Луд взглянул на маленькую худышку, выпорхнувшую из темноты. Почти все шлюхи были такими же тощими, как эта, имели длинные прямые волосы и, в основном, маленькие сиськи, за исключением, конечно, его пышногрудой «сентябрьской» девки.

— Похоже, ты крошка, что надо! — обрадовался Луд. — Только иди за мной вон в тот грузовик. Там и развлечемся.

Они забрались в пикап, и не успела она даже спрятать в карман две полученные от него десятки, как Луд тут же вытащил своего «петушка». Разинув хлебальник, девка тут же приступила к работе. Луд решил дать ей немного пососать. Не то, чтобы он собирался тратить свое драгоценное семя на ее «варежку», просто ему нужно было прийти в «рабочее» состояние, перед тем как кинуть вечернюю палку «августовской» девке. Луд знал, насколько это важно. Гораздо проще возбудиться от девки, у которой еще есть руки и ноги, чем от бестолкового, что-то мямлящего торса с дыркой, залитой гелем для смазки. А эта маленькая худышка «смолила его трубку», как заправский кавалерист, по ходу дела нежно лаская его мошонку. Боже, а она сосет, что надо! — мысленно воскликнул Луд. Как настоящая машина! Так всю кожу мне с «петушка» слижет! Тут девка перестала сосать и довольно грубо заявила:

— Эй папаша, я поработала. Ты кончать собираешься?

— Ну, еще немного, крошка. У стариков вроде меня не сразу получается.

Девка снова принялась сосать, на этот раз еще жестче и быстрее, теребя маленькой ручкой его мошонку, словно переполненное молоком коровье вымя. Она заглатывала и лизала, весьма умело обрабатывая его плоть и издавая больше шума, чем пара тысячефутовых гемпширских свиней, бузящих в грязной яме. Потом снова остановилась и заныла:

— Давай, папаша, кончай уже! У меня нет лишнего времени.

— Да у тебя, крошка, целая жизнь есть, — добродушно поправил Луд, — чтобы свернуть с грешного пути и заняться таким богоугодным делом, как продолжение человеческого рода. Я говорю о том, сладкая, что все в жизни имеет свое предназначение, — и Луд тут же нанес ей сокрушительный удар в затылок пустой бутылкой из-под «Карлинга».

Сунув девку под сидение, он выехал с парковки, с все еще торчащим после классного отсоса «петушком». Ему было даже немного стыдно за то, что ему вскоре придется с ней сделать.

А делал он это так — спускал их в подвал и заставлял проглотить миску картофельного пюре, густо замешанного на «фенциклидине», чтобы надолго отключить их. Потом заклеивал им глаза, прокалывал уши и «ботомировал» шилом, чтобы их больше ничего беспокоило. Своим полевым стругом, походившим на топор с поперечным лезвием, отрезал им руки и ноги, перед этим обязательно перевязав их у основания крепкой сизальской веревкой, чтобы девки не подохли потом от кровопотери.

Именно это Луд и проделал по возвращении домой с маленькой членосоской, которую подобрал в «Костре». С каждым разом получалось чуть аккуратнее. Луд уже мог оттяпать девке руки и ноги так чисто, что не придерешься. Ему нужен был в первую очередь живой торс. Через пару недель обрубки заживут, и можно будет «чпокать». Теперь она была абсолютно голая. У нее были довольно красивые маленькие сиськи, густой куст волос между ног, и даже маленькая волосяная дорожка, идущая от лобка до пупка, которую Луд всегда считал привлекательной. Вот только единственное, что его не особенно привлекало, это татуировки. Они были у многих девок. Например, у этой каштанки такая находилась над правым соском. Дурацкое сердечко, пронзенное кинжалом. Луду было стыдно за девок, которые так не уважали и портили свое тело. Он считал, точнее знал из книг, что тело является храмом Божьим, и портить его глупыми татуировками это все равно что мусорить в храме, писать на алтаре бранные слова или бить камнями церковные витражи. Но это уже не имело значения, потому что теперь эта тощая каштанка значительно продвинулась к истинному смыслу богоугодной жизни. Однако Луд решил повременить с укладыванием ее в «июньское» корыто. Между тем, он перевязал ей обрубки, чтобы она не подцепила инфекцию. Потом собрал ее руки и ноги и понес наверх, чтобы позднее вывезти за город, предварительно обработав ртутной кислотой. Он поднимался по лестнице, стуча ботинками 11-го размера, как на верхней ступеньке вдруг резко остановился. Перед ним стоял какой-то странный парень в костюме, а в руке у него была большущая пушка, направленная Луду прямо в лицо…

— Вот, проклятие! — воскликнул старик в спецовке. Он замер на верхней ступеньке, как вкопанный. Его руки были тяжело нагружены…

Конечностями, — догадался Типпс. Он нес отчлененные конечности.

— Не двигаться! — Типпс с удивлением уставился на этого сморщенного человечка. Он продолжал держать его под прицелом своего «Глока 17», чья обойма была полна «ремингтоновскими» патронами 9-го калибра. В его голове, казалось, происходили какие-то скрытые расчеты. — Ну же, — сказал Типпс. — Бросай… конечности.

Нахмурившись, старик выпустил ношу из рук. Две руки и две ноги со стуком упали на деревянный пол.

— Садись в то кресло рядом с комодом. Руки держи на коленях. Будешь со мной, блядь, шутить, и, клянусь богом, я тебе башку отстрелю нахер!

Морщась, старик сел в древнее тростниковое кресло, тут же заскрипевшее под его весом.

— Не произноси бранных слов, и не поминай имя Господа всуе.

Типпс продолжал держать его на мушке.

— Так ты и есть тот парень… мистер Торс.

— Меня так называют? — пробормотал мистер Торс. — Глупее имени я не слышал.

Но мысли Типпса уже вращались в калейдоскопе удивления, триумфа и тщеславия. Я взял его, — думал он. — Взял мистера Торса.

— А ты, значит, легавый, да? — спросил Луд. — Как ты нашел меня, сынок? Расскажи.

— Я шел за тобой со стоянки для грузовиков.

Луд чуть не шлепнул себя по лбу. Вот я дурак! Сам привел легавого прямо к себе домой! Япона мать! Похоже, в последний раз на толчке я все мозги свои высрал!

Но, конечно же…

Луд верил в провидение. Он верил в то, что говорилось в книгах, верил, что пути Господни неисповедимы. И он принял за провидение то, что этот легавый заставил его сесть в кресло рядом с комодом его усопшей матушки. И Луд знал, что в верхнем ящике этого комода лежит большущий папашин револьвер «Уэбли»…

Типпс огляделся. Просто фантастика какая-то! Я в доме мистера Торса!

— Я хочу знать, чем ты тут занимаешься.

— Ты о чем, сынок?

— О чем я? — рассмеялся Типпс. — Я хочу знать, зачем ты расчленил шестнадцать женщин за последние три года. Вот, что я хочу знать. Ты держишь их живыми, так?

Седые волосы мистера Торса торчали в разные стороны, подбородок был усеян белыми волосами.

— Держу кого живыми?

— Девушек! Торсы! — закричал Типпс. — Судебный техник сказал мне, что торс, который ты выбросил прошлой ночью, умер в течение последних сорока восьми часов, ты чокнутый старый засранец! Мы сличили ее тело с набором конечностей, которые ты выбросил четыре месяца назад. Она была на втором месяце беременности! Ты, что, оплодотворял их? Говори, зачем! Срань господня!

Мистер Торс закрыл глаза.

— Сынок, пожалуйста, мог бы ты не поминать имя Господа всуе?

— Говори же, ну!

Типпс сделал шаг вперед, направив «Глок» старику в лицо. Но тут скользящий взгляд Типпса зацепился за ряд стоящих на комоде книг. Какого… черта? Многие из названий он узнал, многие книги были у него самого. Основные работы самых знаменитых философов в истории мира. Сартр, Кант, Софокл, и Гегель. Платон, Хайдеггер, и Ясперс. Фома Аквинский, Кьеркегор…

— Ты… — Типпс замешкался, — читаешь… это?

— Конечно, — ответил мистер Торс. — Думаешь если я хожу в спецовке и живу в захолустье, то я тупой деревенщина, которому нет дела до смысла жизни? Позволь мне сказать тебе кое-что, сынок. Я не сексуальный извращенец, как ты, наверно, думаешь. И не психопат.

— А кто ты тогда? — голос Типпса проскрипел как гравий.

Мистер Торс спокойно продолжил:

— Я своего рода поставщик, понимаешь? Поставщик объективированной человеческой активности. Это называется волюнтаристский идеализм, сынок. Понимаешь, абсолютная воля является иррациональной силой, пока не применяешь ее к механизмам причинной положительности, как противодействующую силу к порочной конкретности нигилистичной докрины. То есть, сынок, как индивидуумы одной и той же вселенной, мы все зависим от стебля метафизического дуализма, и должны понимать, что являемся трансцендентными единицами бытия. И мы предпринимаем объективные действия, сынок, чтобы превратить такие штуковины, как наши единицы бытия в функциональное освобождение субъективной положительности в плане Всевышнего, понимаешь? Нет, я не психопат. Я — вассал, хранитель Кьеркегорианских основ человеческого предназначения.

У Типпса было чувство, будто он одним глотком выпил бутылку «Джонни Блэка». Срань господня! — подумал он. Мистер Торс… это телеологический христианский феноменалист!

— Все в наших руках, понимаешь? Это относится и к девкам, живущим в нигилистичной пустоте духовного вакуума. Я делаю то, что делаю, чтобы дать им осознать их транзитивное предназначение. Сами они бы до этого не дошли. Я спасаю их из лап человеческого абсолютизма, понимаешь, сынок? Спасаю от растрачивания своего потенциала, при том, что они являются позитивными единицами бытия. Иначе, они только и делают, что заражаются СПИДом, делают аборты, курят дурь, и становятся жертвами насильников и убийц. Но все силы во вселенной цикличны — одна единица бытия кормит другу, и так до абсолютного целого. Да, я продаю спиногрызов, но только тем людям, которые сами не могут иметь детей. И деньги мне нужны не для заботы о девках, я отдаю их на благотворительность.

Типпс буквально остолбенел. Мушка его «Глока» сместилась.

— Это все предназначение, сынок. Абсолютное человеческое предназначение.

Предназначение, — Типпс на секунду задумался…

…И в тот же момент ботинок 11-го размера взмыл вверх, ударив стальным носком Типпса в пах. От невыносимой боли тот рухнул на пол. Сквозь туман он увидел, как мистер Торс встает и начинает рыться в ящиках комода.

— Мать-итить! Где же этот «Уэбли»?

Типпс вытянул руку с дрожащим пистолетом. Он сумел нажать на спусковой крючок дважды — бах! бах! Каким-то образом обе 9-ти миллиметровые пули вошли мистеру Торсу сзади промеж ног.

— Святые Иисус, Петр и Моисей! — завопил старик, падая и хватаясь за окровавленный пах. — Проклятый нигилистичный ублюдок! Ты мне мошну прострелил!

Типпс, все еще содрогаясь от боли, пополз вперед, чтобы закончить начатое. Он едва мог дышать. Но когда он поднял пистолет…

Что за…

… рука его неприятеля взметнулась, отпихнув его в сторону. В то же миг над головой что-то просвистело.

И раздался жуткий треск.

В глазах Типпса померк свет.

— Зуб даю, что у тебя сейчас башка болит, как со страшного бодуна, верно? — Смешок. Какое-то движение. — Это я приложил тебя рукояткой папашиного «Уэбли» 455-ого калибра. Вырубил подчистую.

Очнувшись, Типпс почувствовал, будто плывет по воздуху…

— Я был готов убить тебя, но потом передумал.

Справа и слева Типпс увидел длинные ряды металлических корыт, поставленных на стойки. Всего двенадцать, на каждом изолентой приклеена метка с названием месяца. У Типпса перехватило дыхание…

В каждом корыте лежало по торсу.

— Поздоровайся с моими девками, легавый.

Все они были голыми, тощими, бледными и потными от стоящей в подвале жары. Из каждого корыта свешивались зажившие культи ног. Глядя на ряд торсов, Типпс не мог не заметить, что многие из них беременны. Животы последних торсов были так раздуты, что казалось, вот-вот порвутся. Белая кожа была растянута под бременем растущего внутри плода. Мясистые пупки вывалились наружу. Груди налились от материнского молока.

Прямо перед Типпсом лежал бледный торс со спутанными рыжими волосами. Дряблое лицо с заклеенными глазами дернулось, голова накренилась.

— Гаааа! — вырвалось у нее. — Гаааааа!

— Это моя «августовская» девка, — представил мистер Торс. Он стоял рядом с Типпсом. — Накачиваю ее ежедневно с начала месяца, чтоб забрюхатить.

— Гааа! Гааааа! — повторила она.

— Вот балаболка, да? Она такая, потому что я «ботомировал» ее, понимаешь? Отрихтовал ей чуток мозги, чтобы она ни о чем не беспокоилась. Было б нечестно оставлять им органы чувств в таком состоянии. Поэтому я еще заклеил им глаза, и проткнул уши. Но не волнуйся, все детородные органы работают исправно.

Теперь Типпс разгадал причину своего парящего состояния. Его зрение прояснилось, и он с содроганием обнаружил, что лишен всех своих конечностей. Его торс был подвешен за ремень, свисающий с крюка над корытом. Еще одиннадцать таких крюков своисали со стропил перед каждым торсом.

— О, я не собираюсь возиться с твоими глазами и ушами, — пообещал мистер Торс. — И «ботомировать» тебя тоже не буду. Понимаешь, все сексуальные реакции находятся у парней в мозгу, поэтому я не могу тебе его «отрихтовать», как девкам. С «отрихтованным» мозгом у тебя просто не встанет, сечешь?

Из груди Типпса вырвался стон. Он слегка качнулся.

— Это провидение, сынок. Ты ж мне яйца прострелил. Хотя в моем возрасте мне уже все равно тяжело поднимать свой «кран». Иногда я даже кончить не могу.

— Что, — раздался отчаянный, глухой шепот Типпса, — ты там говорил о провидении?

— Вот, сынок. Я, ты, эти девки здесь — все это дело Божье, сечешь? И я понял, почему Он послал тебя мне — чтобы ты мог продолжить Его дело. Поддерживать человеческий телелогический цикл, предопределенный для нас провидением. Сечешь?

Голова у Типпса пошла кругом. Поддерживающий его ремень продолжал слегка покачиваться. Он увидел, что бедра его обезноженного тела выровнены точно с промежностью рыжей девки.

— Жизнь не имеет особого смысла, если мы не можем осознать наше вселенское предназначение…

Типпс снова застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Слово, когда-то являвшееся для него наиважнейшим, стало его наваждением, его проклятием. Невзирая на то, что с ним случилось и на то, как он проведет остаток жизни, он нашел силы сказать себе: Ты просил это, Типпс, и ты это получил. Предназначение.

— И не о чем не беспокойся. Я здесь, чтобы помочь тебе, сынок, — сказал мистер Торс, раскрывая свежий журнал и аккуратно кладя разворотом на живот рыжей девки.

У женщины не было рук. Ее звали Спуки[1], и это имя подходило ей как нельзя кстати. Угольно-черные волосы и темно-синие глаза. Из-за дефекта, называемого эмметропическим бинокулярным отклонением один зрачок был чуть больше другого. Голос спокойный и мелодичный, только рот грязнее, чем помойка на свиноферме. И тем не менее, она была интересным человеком — разносторонним и экстраординарным.

Ростом Спуки была почти шесть футов. Весом — сто двадцать фунтов. Плоская, как доска. Под пергаментно-белой кожей проглядывали тонкие синие вены. «Лед», он же кристаллизованный метамфетамин, постоянно поддерживал ее в полуголодном состоянии. Еще одиннадцать лет назад она работала моделью подиума в агентстве «Форд». Засветилась на обложках «Аллюр» и «Наинтиз Вумэн», участвовала в проекте Бетси Джонсон, снималась для рекламы косметики. Однако после всех этих многотысячных контрактов Спуки довольно быстро превратилась в конченную наркоманку.

Падение было стремительным. Когда ищейки Винчетти засекли ее за занятием проституцией в Утике, тут же схватили ее. Винчетти нравились высокие, стройные и острые на язычок. Однажды вечером она, обдолбанная в хлам, совершила очень серьезную ошибку, попытавшись соблазнить одну из наиболее преданных «шестерок» Винчетти, Паули, чьим заданием было отвезти ее домой после ночного визита на комплекс. Она призналась:

— Паули, меня блевать тянет с вашего гребаного Винча. Член маленький, а изо рта воняет так, что с ног сшибает нахер.

Свои слова она сопровождала ловким маневрированием рукой в промежности Паули. Но Паули лишь улыбнулся, покачал головой и вернулся в комплекс, чтобы сообщить об инциденте Винчетти, который кстати являлся, по данным Департамента юстиции США, главой преступной пирамиды Винчетти-Лонна-Стелло. Винчетти контролировал практически всю торговлю героином и подпольным порно на восточном побережье. Так или иначе, в качестве компенсации за эту глупую выходку, личный врач Винчетти, бывший пластический хирург с Беверли-Хиллз по имени Уинстон Ф. Праути, безболезненно ампутировал руки Спуки чуть выше локтей. Теперь Винчетти использовал ее для секса с извращенцами и снимал на видео. Он пожелал, чтобы врач ей оставил достаточно длинные культи, чтобы она могла вводить их в других женщин во время групповухи. Материал был, что надо!

— Камера готова? — спросил Фрэнки.

Ник настроил штатив.

— Почти.

— Свет достаточно яркий, Ник? — жалобным, бархатным голосом спросила Спуки.

Она сидела, выпрямив спину, голая, на дешевом кофейном столике, дополнявшем «люксовые апартаменты», которые на самом деле были номером в отеле «Ховард Джонсонс» на окружной автомагистрали 233 близ Рима, штат Нью-Йорк. Они получили льготный тариф, десять долларов за два часа, потому что ванна была полностью выведена из строя, когда на прошлой неделе наркодилеры разнесли это место из-за сорвавшейся сделки. Ник и Фрэнки решили прикупить на сэкономленные деньги наркоты. Это же «говно-порно». Да и нахрен им ванна?

— Эти гребаные фонари жарят меня, будто я какой-то гребаный фазаний сатэй с кари и имбирем, — продолжала скулить Спуки, взяв сравнение, видимо, из воспоминаний о четырехзвездочном нью-йоркском ресторане во времена своей работы в «Форд».

— Смирись с этим, сучка, — сказал Фрэнки.

— Отсоси, импотент долбанный, — спокойно парировала Спуки.

— Подрочи мне, — огрызнулся Фрэнки. Потом он сделал паузу и расхохотался во все горло. — О, подожди-ка! Ты ж не можешь мне подрочить! Потому что у тебя нет рук!

— Да, будь у меня руки, я показал бы тебе «фак»! — она посмотрела на Ника. — Как тебе нравится этот бесполезный кусок дерьма? У гребаного парня член в три раза больше, чем у других, и он ни хрена не может им сделать. Какой прок от члена, который не стоит? Как титька на гребаном коровьем вымени.

Фрэнки явно не понравилось это замечание. Бледное лицо нарколыги-морфиниста побагровело от ярости.

— Ты, гребаная безрукая банка со спермой, я целый год был порно-звездой номер один!

— Ага, педик, и кто ты сейчас? Долбанный импотент. Опять всю ночь будешь, блядь, пытаться приподнять свой хрен, как в прошлый раз?

Фрэнк стоял голый и дрожал, словно при болезни Паркинсона. Его некогда накачанные с помощью стероидов мышцы теперь обвисли от истощения.

— Почему я должен…

Ник явно потерял терпение.

— Фрэнки, ну что ты. У нас остался всего час, а нам нужно еще наснимать двадцать минут «говна».

Спуки хихикнула, немного ссутулившись. На ее талии не было видно ни одной жировой складки, как будто ее мускулатуру покрывал слой белой малярной краски.

— Фрэнки, мать его, нервничает, потому что знает, что у него не встанет. А раз у Фрэнки не стоит, у Винча больше не будет никакого резона держать его. Через неделю он будет уже в одной из опорных стоек того нового железнодорожного моста, который строят через реку Мохок. Все наркоманы — импотенты. — Спуки нежно улыбнулась, хлопая глазами. — Смирись с этим.

Фрэнки уже был близок к конвульсиям.

— Никакой я не наркоман! — взревел он.

На его обеих руках как швы выделялись следы от инъекций.

Тут даже Ник не удержался от смешка.

— Фрэнки, признайся. Ты наркоман, — сказал он, закуривая трубку и втягивая в себя пары кристаллизованного матамфетамина. — Так что, давай, не тяни. Если не сможешь кончить, я это сделаю. А ты потом посрешь ей на лицо.

— О, только не это, — воскликнула Спуки.

Фрэнки навел на нее указательный палец, будто это был ствол «Беретты 92».

— Нет, именно это, шлюха. К тому же, я съел на обед целую тарелку жареного чеснока и равиоли с кальмарами. Специально для тебя.

Спуки была явно не рада, но теперь это было вполне естественное для нее занятие. Она вскинула свои культи вверх в знак согласия.

— Давайте уже снимем эту хрень и закончим.

— Отличная мысль. — Ник, отложив трубку, вновь настраивал фокус на кофейный столик. Он был тоже голый, и почти такой же изможденный как Фрэнки, только «достоинством» не выделялся. Но у него оно, хотя бы работало, пусть и после пары «Виагр». Он передал бутылек Фрэнки. — Ты позволяешь этой телке себя нервировать. Вот, прими и поторопись. Сегодня «Янкиз» играют!

Фрэнки, все еще дуясь, проглотил полбутылька.

— Боже, Фрэнки! Ты же помрешь! — заорал Ник.

— Хоть бы уже сдох, — сказала Спуки.

— Дайте мне минуту, — самоуверенно заявил Фрэнки.

Его член был вялым, как горсть переваренных макарон. Двадцать дюймов переваренных макарон, если быть более точным. Так или иначе, он был впечатляющих размеров. Как свиное филе между ног.

Спуки не пришлось уговаривать, когда Ник выставил перед ее неестественно привлекательным лицом свое хозяйство. Неадекватная наркоманка с жадностью набросилась на него и принялась отсасывать. Либидальная система Ника была не настолько истощена от применения наркотиков, как у Фрэнки. Ему потребовалось всего десять минут, чтобы поднять свой десятидюймовый «кран».

— Я готов, — сказал он. — А ты?

Надувшись, Фрэнки фыркнул и принялся отчаянно мастурбировать, словно работая велосипедным насосом. Вскоре его причиндалы стали набухать.

Спуки ухмыльнулась.

— Думай крепче о своем папаше, Фрэнки.

— ЧЕРТ! — взревел Фрэнки.

Он не мог представить себе ничего менее эротичного, чем образ его отца, который истязал и насиловал его с четырех- до четырнадцатилетнего возраста. Уже через секунду его гигантский пенис поник.

Из горла Спуки вырвался хохоток, нежный, как парение мотыльков.

— Хватит, Спуки, — умоляющим тоном сказал Ник. — Отстань от него. Ты его уже уделала.

— Да, я, блядь, ничего поделать с собой не могу. Ненавижу этого гребаного итальяшку. Какая, блядь, разница, что я говорю. У этого дубины даже до Пасхи не встанет. Он может резиновый шланг дрочить с тем же успехом!

Вялый член шлепнул Фрэнки по ноге, когда тот резко развернулся и свирепо уставился на Спуки.

— Я…

— Ты что? Хм? А я скажу. Лучше отрасти себе рабочий член. Гребаный макаронный зассанец! Жалкая мафиозная «шестерка»! Никчемный кусок дерьма!

Фрэнки быком бросился вперед, но Ник оттолкнул его назад.

— Я убью тебя, нахер! — заорал Фрэнки.

Спуки рассмеялась, вскинув вверх свои обрубки.

— Черт, да я уже десять гребаных лет молю, чтоб меня кто-нибудь убил. Пара миниатюрных татуировок на ее теле как бы подтверждали ее слова: перекрестие прицела в области сердца и шестидюймовая пунктирная линия, проходящая вдоль горла и подписанная «РЕЖЬ ЗДЕСЬ». — Да у тебя, блядь, духу не хватит убить меня, Фрэнки. Кишка тонка!

Ник тщетно пытался отпихнуть Фрэнки от Спуки.

— Фрэнки, Фрэнки, брось, не надо! — орал Ник. — Винчу она нужна живой. Убьешь ее, и из нас отбивную сделают.

— Да мне плевать! Я ее прикончу!

— Ты отсасывал у своего папашки, или он только драл тебя в задницу, а, Фрэнки? — продолжала дразнить его Спуки. — Бьюсь об заклад, тогда у тебя регулярно стоял.

— Я прикончу ее, Ник, я…

— Ты ничтожный импотент, Фрэнки, — не унималась она. — Сделай человечеству одолжение. Повесься.

— Тебе конец, сука! Конец!

— Остынь, Фрэнки, — взмолился Ник. — Остынь. Убьешь ее, и Винч отдаст нас своему чокнутому докторишке. Слышал, что он сделал с Тони и Дарси?

Фрэнки замер на мгновение. Нехорошая была история. Упоминание об этом случае его явно остудило.

Благодарный, что ему не дали зайти далеко, Фрэнки взял себя в руки.

— Ладно, ладно, — пошел он на попятную. Широко расставив ноги, он встал, закрыл глаза, и снова принялся мастурбировать. Спуки вздохнув, обратилась к Нику:

— Эй, ну, закури мне трубку для начала, что ли? А то уже мочи нет терпеть. — Это было единственное неудобство в ее положении. Спуки, клиническая наркоманка, не могла курить «дурь» без посторонней помощи. Ни подтереть себе задницу, ни как следует помыться, ни подстричь ногти на ногах, и т. д. — Мне нужно курнуть. А то у меня по всему телу будто жуки ползают. Что скажешь, Ник?

— Нет, — решительно ответил он. — Только когда закончим.

— Да на хрен пошло это гребаное дерьмо, мужик! Мне нужен «лед»! И немедленно!

— Только когда закончим, — повторил Ник, уже заплетающимся языком.

— Ну же, Ник. Я тебе язычок в задницу засуну.

Ник нахмурился. Звучало привлекательно. Все, что он хотел, это поймать кайф, кончить, и успеть на «Янкиз». Слава богу, что подающим сегодня будет Клеменс.

— Мне нужен «лед», мужик! Нужны «кристаллики»! Я не шучу.

— Придется подождать. Может, если б подождала, ты бы больше не трахала Фрэнки мозг.

— Ага, — проревел Фрэнки. Его лицо растянулось в горделивой улыбке. Он повернулся, демонстрируя достижение — двенадцатидюймовый эрегированный причиндал. Его глаза с сочувствием смотрели на Спуки. — Ну как тебе мой «вялый» член, старая кошелка?

Спуки повела плечом.

— Эй, Фрэнки, когда твой папаша кончал тебе в рот, ты сглатывал или сплевывал?

Двенадцатидюймовая ялда Фрэнки тут же обмякла.

— Я ее грохну! — вновь взорвался он.

На этот раз Ник, пытаясь отпихнуть Фрэнки, не удержал равновесие.

— Думаю, что сглатывал, — даже не дрогнув, предположила Спуки, пока ее противник-великан пытался до нее дотянуться. — Ты похож на «глоталу». Бьюсь об заклад, твои предки даже не покупали тебе детское питание, потому что питался ты одной спермой.

— Фрэнки, нет! — закричал Ник, но…

ШЛЕП!

Было уже поздно.

Движимый первобытной яростью кулак Фрэнки пролетел над плечом Ника и соприкоснулся с челюстью Спуки. Так же эффектно, как тайсоновский кросс справа. Голова Спуки дернулась назад, а вслед за ней и верхняя часть тела. Все произошло так быстро, что Ник лишь заметил, как мелькнуло какое-то белое размазанное пятно.

Она лежала, не шелохнувшись, на дешевом кофейном столике.

Ник и Фрэнки уставились на нее выпученными глазами. Они все поняли с первого же взгляда. Голова Спуки перевесилась через край. Глаза в кучу, язык вывалился. Тишина была абсолютной.

— Мужик. Ой, мужик, — прошептал Ник. Его лицо покрылось бусинками пота. — Фрэнки, лучше молись, чтобы она… Он даже не смог договорить.

Опустившись на колени, поднес ухо к ее груди.

Судорожно сглотнул.

Пощупал на шее пульс.

Снова сглотнул.

Потом накинулся на Фрэнки:

— Безмозглый кретин! Ты убил ее!

— Я-я-я, — изумленно раскрыл рот Фрэнки. — Нет, она…

— Дебил! Ты сломал ей шею об край стола!

— Нет, я-я-я… — Фрэнки никак не мог подобрать нужные слова. — Нет. Она сама упала, и… сломала себе шею.

— Это ты УБИЛ ЭТУ СУКУ! И теперь люди Винчетти УБЬЮТ НАС! Они подвесят нас мясными крюками за задницы и будут жечь паяльной лампой. А тот чокнутый докторишко срежет с нас кожу.

Фрэнки начал, было, скулить, что ему страшно до усрачки. Ник сидел на полу, удрученно склонив голову.

— Давай-давай-давай просто… свалим из города, — предложил Фрэнки. — Уедем куда-нибудь. Ляжем на дно.

— Винчетти нас даже на Марсе найдет. Даже если мы свалим в гребаный Египет и зароемся на тысячу футов под пирамиду, он все равно нас найдет. Мы убили его лучшую говно-порно-актрису. A Винчетти любит говно-порно. Его это больше разозлит, чем полный пройгрыш «Янкиз» «Аризоне».

— Мы — трупы, — всхлипнул Фрэнки.

Ник молча кивнул.

— Давай-давай-давай просто оставим ее здесь, — поделился Фрэнки очередной блестящей идеей. — Скажем, что она сдохла от передоза, или типа того. Да. Оставим ее здесь.

— Это же гребаный «Ховард Джонсонс»! Мы не можем оставить мертвую обдолбанную шлюху без рук в «Ховард Джонсонс»! Ты убил ее! Весь номер в наших отпечатках! Клерк видел, как мы заселялись. Это — место преступления, Эйнштейн.

Фрэнки продолжал всхлипывать, как ненормальный.

— Тогда-тогда-тогда давай выбросим ее тело. Выбросим в канал. И скажем, что это люди Перони похитили ее у нас. Перони давно пытается влезть в порно-бизнес Винча, и скинул в канал уже целую кучу трупов. Копы подумают на Перони.

Ник открыл рот, чтобы высказать очередное возражение, но…

— Хммм, — произнес он.

— Винч может поверить в это, Ник.

— Может. Просто может… — Ник оглянулся вокруг, лихорадочно соображая. План был скверный, но другого не было. — Фрэнки, одевайся. Потом отнеси камеру, свет и штативы к нашему «Кадиллаку» и загружай все в багажник. — Теперь он смотрел на длинный чемодан, в котором они носили оборудование. — Мы вынесем Спуки в нем.

— В чем? — спросил Фрэнки, влезая в свои брюки. — Имеешь в виду чемодан?

— Да. Чемодан.

Фрэнки почесал подбородок.

— Ох, Ник, не знаю. Не думаю, что поместится.

Ник встал и взял с буфета восьмидюймовый охотничий нож марки «Гербер Марк IV».

— Еще как поместится, Фрэнки. Когда я отрежу ей ноги.

Время им сэкономила защитная полиэтиленовая пленка, которую они заранее расстелили под кофейным столиком. В конце концов, они снимали говно-порно. А главным правилом здесь было, не оставлять после себя бардак. Вот только разгромленная ванна представляла небольшую проблему. Пока Ник не «включил голову». Ванная была заперта на висячий замок — следовательно, ноги отрезать было негде, и кровь сливать было некуда. Ник ловко отрезал от удлинительного шнура четыре трехфутовых куска и сделал из них жгуты, как его учили в армии. Первые два он обернул вокруг каждой ноги у самого тазобедренного сустава, вторые — на полдюйма ниже. Крепко затянул их и завязал. Потом взялся за охотничий нож. Сделал вокруг каждого бедра глубокий надрез, до самой кости. Несмотря на то, что нож был очень острым, задача оказалась гораздо, гораздо сложнее, чем можно было предположить. Однако, благодаря двойной перевязке, крови просочилось совсем немного. Молоток и долото из ящика с инструментами, хранящегося в «Кадиллаке», помоги аккуратно расколоть обе бедренные кости…

И ноги отвалились.

— Хорошая работа, Ник, — похвалил Фрэнки.

— Спасибо.

Торс Спуки идеально поместился в чемодан, ноги легли сверху. Застегнув чемодан на молнию, они сунули его на заднее сидение «Кадиллака», защитную пленку выбросили в ближайший мусорный контейнер, и покатили прочь.

Ник включил радио и улыбнулся. Лучшего вестника он и представить себе не мог. «Янкиз» уделали «Балтимор» со счетом 11-1.

И это только на пятом «иннинге».

— Не знаю насчет канала, Фрэнки. — Ник оценивающе разглядывал с дороги длинную полоску черной воды, стараясь ехать нормально. — Я видел двух копов на другой стороне.

— Да они просто заехали туда перекусить, — уверенно заявил Фрэнки. — Жуют пончики и разглядывают комиксы. Скоро снова уедут на патрулирование. Давай, пока суть да дело, покатаемся немного вокруг.

— Фрэнки, у нас на заднем сидении чемодан с гребаным торсом. И я вроде как хочу побыстрее избавиться от него, понимаешь, о чем я?

Фрэнки кивнул, уловив в словах Ника логику.

— Черт, у тебя есть демерол, Ник? А то я вообще без сил, мне нужно чего-нибудь принять.

— Потерпи, пока не вернемся на базу. И лучше молись, чтобы Винч поверил в нашу историю. Потому что в противном случае, тебе потребуется туева хуча демерола, после того как с тобой поработает его чокнутый докторишко.

— Черт. Мне определенно нужно «вмазаться».

Вдруг Ник резко развернулся.

— Мы куда это? Копы еще не свалили с канала.

— В «Квик-март» ответил Ник. — За влажными салфетками.

— За салфетками? Мы, что, едем есть ребрышки?

Ник нахмурился.

— Нет, мы не едем есть ребрышки. Нам — точнее, тебе — нужно вытереть все, к чему мы прикасались. — Ник указал себе на голову. — Подумай, Фрэнки. Чемодан весь в наших отпечатках, Спуки тоже.

— Черт. — Фрэнки был явно недоволен. — Я не хочу вытирать отпечатки с гребаного трупа влажными салфетками.

— Да мне насрать, что ты не хочешь. Ты нас впутал в эту хрень, так что будешь вытирать. Я не собираюсь проводить остаток жизни на «Рикерсе»[2], чтоб какой-нибудь чувак по имени Лютер развлекался с моей задницей. Поверить не могу, как крепко ты облажался.

— Я не виноват, Ник, — надулся Фрэнки. — Она сама напросилась. Она не должна была говорить мне такое.

Ник вытащил из кармана таблетку демерола и продемонстрировал ее своему подручному:

— Вытрешь тело сучки, тогда получишь.

— Вот, спасибо!

Фасад «Квик-марта» светился неоном. На парковке было всего несколько автомобилей. Почти как новенький «Камаро» 68-го года, с двигателем 350 лошадиных сил, зачем-то выкрашенный пульверизатором в черный цвет. Старый красный пикап. И золоченый «Додж Кольт» с наклейкой «ПИЛ» на заднем окне. Ник и Фрэнки заскочили внутрь. Фрэнки сильно потел — началась ранняя стадия «ломки».

— Зашибись! — проревел на весь магазин Ник.

Продавец в тюрбане, подозрительно напоминавший покойного Аятоллу Хомейни, даже подпрыгнул от его радостного вопля. Чему так обрадовался Ник? За прилавком стоял маленький телевизор, по которому шел бейсбол. И кто-то по имени Гьямби только что выбил «грэнд слэм». Теперь счет был 15-1.

И это только на шестом «иннинге».

— Я знал, что этот балласт на что-то сгодится! — весело зубоскалил Ник.

Фрэнки пожал плечами. Он мечтал «уколоться». Они купили влажные салфетки и по большому стаканчику кофе. Пока шли к «Кадиллаку», Ник сказал:

— Знаешь, Фрэнки, несмотря на все то дерьмо, которое случилось со Спуки, у меня очень хорошее предчувствие насчет сегодняшнего вечера, — oн оптимистично закивал головой. — Когда «Янкиз» выбивают дерьмо из «Балтимора», случаются замечательные вещи.

— О, да, — ответил Фрэнки, почесываясь. — Мне нужно «вмазаться».

Открывая дверь машины, Ник выронил стаканчик с кофе и забрызгал себе штаны.

— Ник, — спросил Фрэнки. — Ты на хрена кофе уронил?

Ник не ответил. Вместо этого он закатил глаза и без чувств свалился на тротуар.

Фрэнки посмотрел на заднее сидение и тут же заметил, что чемодан исчез.

… два «грэнд слэма» в самом конце девятого «иннинга» против работающего, как обычно, на автомате Мариано Ривера, — объявил жестяной голос. — Да, ребята, это рекордная победа: «Балтимор Ориолс» обошли «Нью-Йорк Янкиз» со счетом 16–15!

Заскорузлые, освещенные зеленым светом пальцы выключили старый радиоприемник «Филко». А между тем, Спуки не умерла. Это может показаться невероятным, но она не сломала шею об край кофейного столика. У нее не было ни перелома позвоночника, ни травмы спинного мозга. Просто при ударе произошло защемление седьмого и восьмого шейных нервов, что понизило частоту пульса и дыхания и вызвало временный нервно-мышечный паралич. Жгуты предотвратили смерть от кровопотери. Таким образом, Спуки была жива.

И, придя в себя, пребывала не в очень хорошем настроении.

Вот же, долбоёбы, — подумала она. — Итальяшки тупые, ничего как следует сделать не могут.

Она лежала перед передним сидением автомобиля, подвесные пружины которого безжалостно скрипели на рытвинах и ухабах проселочной дороги. Сперва Спуки ничего не видела. Э-э, ну, конечно она сумела разглядеть, что у нее бесцеремонно отчикали ноги, но не более того. Потом она заметила над собой слабое зеленоватое свечение, исходившее, как она догадалась, от приборной панели. Перед глазами у нее по-прежнему все плыло, поэтому водителя она не видела.

Водитель, кстати, обладал крайне непростой верой в провидение. Дважды в год он бесцельно мотался до самого восточного побережья и обратно. Вовсе не для того, чтобы навестить родню или осмотреть достопримечательности, а просто так. Ради самосозерцания. Оказалось, что это очень важный в плане самоутверждения опыт. Стоило ему остановиться у «Квик-марта», купить упаковку жевательного табака «Бичнат», и выйти из лавки, как — «Бац!» — что-то заставило его заглянуть в заднюю часть салона большого «Кадиллака». Он увидел там чемодан и просто забрал его. Это было провидение, понимаете?

Проведение сказало ему сделать это.

— Эй, там, — сказал водитель, заметив, что голова торса шевелится. — Как себя чувствуешь?

— Что за дебильный вопрос, старый пердун? — ответил торс, мягким как бархат голосом. — Я уже одиннадцать лет живу без рук, а сегодня доморощенные Лорел и Харди[3] оттяпали мне ноги в гребаном «Ховард Джонсонс». Как, блядь, по-твоему, я себя чувствую?

— Понимаю, твое состояние, крошка, но это не причина для сквернословия. Не надо. Я избавлю тебя от мучений. Подцеплять заразу, курить «дурь», трахаться в задницу… Негативные силы вселенной заставили тебя сойти с благословенного пути. Я помогу тебе, милая… Помогу тебе вернуться на этот путь.

— Хм? — произнесла Спуки.

— Погоди и увидишь, детка, — ответил водитель. Его седая голова приобрела в свете приборов жуткий зеленый оттенок. Он посмотрел на нее из темноты. — Как тебя зовут, дорогуша?

— Спуки, — ответила она.

— Что ж, очень рад познакомиться, Спуки, — улыбнулся водитель. — А меня зовут Луд.

Конечно, милый, у меня найдется время. Я расскажу тебе свою историю, пока ты принимаешь решение. И не считай мои слова дерьмом собачьим. Об этом, между прочим, писали в газетах.

Ты ведь знаешь о «личинках», верно? Нет? Черт, парень, ты приплыл из-за морей или еще откуда-то? Тогда я вкратце объясню, в чем дело. Люди называют нас «личинками», как, к примеру, черных называют «ниггерами». Отличный ярлык, не так ли? Но, я думаю, мы немного бледноваты. Только, смотри, не чуди, а то пожалеешь.

Мне говорили, что нас около десяти тысяч. Все началось с той реактивной штуки, о которой болтали пару лет назад. Господи! Я уверена, что ты слышал о ней.

Помнишь, НАСА и ВВС опробовали новый беспилотник? Они отправили его за сотни миль от побережья — летать над Атлантикой. У самолета был атомный двигатель, и в него вставили какое-то дерьмо, чтобы он мог парить без горючего и без пилота, неопределяемый радарами и управляемый военными компьютерами. Идея заключалась в том, чтобы подобные аппараты все время находились в верхних слоях атмосферы. Дешевый способ защитить народ. «Абсолютное средство сдерживания», сказал президент, когда сообщил конгрессу, что на развитие этого проекта будут потрачены миллиарды долларов. Но он промолчал о радиоактивном следе, который тянулся за их самолетом, куда бы тот ни направлялся. Правительство не беспокоилось о радиации, потому что беспилотник летал высоко, и все дерьмо, якобы, уходило из планетарной атмосферы.

Но во время одного из пробных полетов что-то пошло херовенько, и их штука, сбившись с курса, начала летать над восточным побережьем — причем на низкой высоте. Короче, через пять дней после этого инцидента власти объявили воздушную тревогу и, в конце концов, утопили самолет в заливе. А ведь чертов беспилотник летал над городами, разрази их понос!

И я была одной из тех дур, которым повезло подхватить осадки, сыпавшиеся из этой дряни.

Я как раз шла от доков к Клей-стрит — ну, знаешь, там, у торговой площади. Обычно Ром, мой сутенер, подбирал меня и еще двух цыпочек около четырех утра. Лучшее время для уличных девчонок начинается после двух ночи, когда бары закрываются, и копы перестают терроризировать район, распугивая наших клиентов. Ох, уж эти копы! В девяти случаев из десяти они хватают девочек, заставляют их делать минеты, а затем выпускают из своих вонючих машин.

Короче, после пяти случек я шла пешком по Клей, и тут мой живот завибрировал от ужасного грохота. Звук походил на затянувшиеся раскаты грома. Я посмотрела вверх и увидела эту мерзкую штуку. Она пролетела в сотне футов над моей головой. Не знаю, из чего ее сделали, но вид у заразы был как у большого бумажного змея. Из задней части беспилотника — там, где, наверное, располагались двигатели — исходило жуткое зеленовато-синее сияние. Через два часа я умерла, а на следующий день очнулась «личинкой».

Это было большое и нежданное стебалово. Внезапно на улицах появились тысячи мертвых людей. Они бродили вокруг и не знали, что с ними случилось. Президент созвал совет по чрезвычайным происшествиям… короче, какой-то сходняк. Наверное, ты слышал ту чертову байду, которую они несли с большой трибуны. Сначала они собирались устроить нам эвтаназию, чтобы «защитить общественность от потенциальной угрозы», но яйцеголовые ученые из «Центра по контролю и профилактики заболеваний» заявили, что мы не были заразными и радиоактивными психопатами. Тогда какая-то задница из Сената предложила ввести для нас «социальные ограничения». Видишь ли, республиканцев тревожила наша «измененная симптомология». Эти хитрые толстожопики хотели вывезти нас на какой-то остров! Но их планы сдулись, потому что за нас вступились активисты нескольких общественных движений. Нам позволили жить в городах. Ведь, по большому счету, «личинки» тоже были людьми.

На самом деле превращение происходило достаточно легко. Несколько минут тебя знобило, как в лихорадке, потом начиналась головная боль, кровавая рвота и дальше смерть. На следующий день сознание возвращалось, и ощущения были примерно такими же, что и всегда. Только люди после этого становились «личинками». Во всяком случае, так было со мной.

Обычные граждане называют нас «личинками». Мы называем их «розовыми» или «розочками». И это честно, потому что прозвища порождают ответные прозвища. Ром, маленький писюн, не подхватил заразу с беспилотника. Две другие его цыпочки тоже остались «розовыми». Дрянь из самолета не попадала в организм, если человек находился в машине или под крышей дома. А я и дюжины других девчонок влипли в неприятности, потому что мы были на улицах, когда чертова штука пролетала над городом. И теперь все «розовые» сучки ненавидели нас, как заклятых врагов. Понимаешь, золотце, в чем дело? Мужчин тянуло на Личинок больше, чем на «розовых» шлюх. Мы были дешевле. И мы не имели болезней: триппера, СПИДа и прочего дерьма. Я, будучи «розовой», тоже дарила клиентам гонорею и герпес, но потом они исчезли. Как рукой сняло! Поэтому мужчины были уверены, что, купив себе время с «личинкой», они не могли подхватить дурную болезнь.

Чуть позже я убила Рома. Когда я стала «личинкой», он провел мозговой штурм и решил навариться на мне, сдавая меня в аренду извращенцам. Он устроил в своей квартире импровизированную камеру пыток и продавал меня за двести баксов в час. Больные психи приходили и делали со мной все, что им хотелось. Я имею в виду ВСЁ! Бондаж, садомазо, нанесение побоев и другие мерзости. Ром лишь настаивал, чтобы они не ломали мне кости и не отрезали части моего тела. Эти извращенцы шли непрерывным потоком. Ты бы удивился, узнав, сколько моральных уродов живет в нашем мире. Они связывали меня, выворачивали наизнанку, кололи иглами грудь и даже пихали свои фекалии в мой рот, черт бы их побрал. Через несколько дней меня начало тошнить от такого дерьма. Один блевотный придурок устроил мне фистинг в задницу, а я не получила за это ни цента! И тогда я…

Ты хочешь знать подробности? Однажды ночью я разбила голову Рома о туалетный бачок, затем вспорола ему живот и съела его кишки.

Да, мать твою! Иногда девушки делают то, что им хочется!

Видишь ли, «личинки» питаются только сырыми продуктами. Если ты начинаешь использовать обычную пищу, которую потребляют «розочки», то экскременты не выходят из тела, и живот распухает во все стороны. Я знала одну девушку по имени Сью, которая стала «личинкой». Прикинь себе, блондинка, крепкий зад, большая грудь! И надо же, она ела обычное дерьмо, которым обжираются «розовые». Я как-то увидела ее на улице у гостиницы «Старс». Клянусь, она была больше Джаббы из «Звездных войн». Короче, эта Сью пришла однажды на автобусную остановку и, мать ее, взорвалась там, как бомба, окатив собравшихся людей потоками дерьма. И тот придурковатый республиканец, о котором я уже говорила, тут же взвыл, что мы чертовы зомби. На каждом собрании Сената он кричал, что «личинки» питаются сырым мясом, что мы скоро начнем поедать людей на улицах, словно в каких-то фильмах ужасов. Он раз за разом настаивал на социальной изоляции для нас. А мы радовались, что эта задница не летает. Возможно, ты посчитаешь меня немного лицемерной — ведь я только что призналась, что съела кишки Рома. Но пойми меня правильно. Мне нужно было сделать это. Я устала от той уродливой манеры, в которой он использовал меня, и мне пришлось ответить ему тем же. Его кишки ничем не отличались от других продуктов. Мы, «личинки», не имеем особых пупырышков на языке и поэтому не чувствуем вкуса.

Зато мы наделены другими преимуществами. Каждая «личинка» страстно отстаивает свои гражданские права. Пусть тебя считают полной задницей, но на обычное дерьмо ты не ведешься. В городах существует правило: девочки не играют сольных партий. Если хочешь работать на улице, найди себе сутенера. Спроси любую шлюху в любом городе нашего мира. Все, кто пытался солировать, получали жестокий урок. Одним уродовали лицо, других бросали в канавы с перерезанным горлом. Ночные феи боятся отражать удары. Они не могут постоять за себя, понимаешь? Черт! Вот почему девочки бегают за сутенерами, как веревочкой привязанные. Я тоже была такой «розочкой». Я заряжалась героином по четыре раза в день и кололась в ноги, потому что вены на руках уже, высохнув, стали черными. Каждую ночь я, как часы, отдавала Рому заработанные баксы, и он держал меня на порошке. Все мои помыслы вращались вокруг одной цели — уколоться вовремя. Когда ты зависаешь на герыче, то теряешь душу. Да, детка! Вращай задницей, ублажай Рома и получай свою дозу! Это все, чем я жила. Поверь скромной девочке на слово. Но, став «личинкой», я поняла, что мне не нужен герыч. До меня, наконец, дошло, что я больше не нуждалась в Роме. И все «личинки», работавшие на улицах, пришли к такому же выводу. Внезапно многие сутенеры отъехали в морг в мешках для трупов. Конечно, «розовые» девочки по-прежнему стояли в своих стойлах, но городские сутенеры перестали связываться с нами. Они быстро просекли, что, если начнутся разборки, их сдует в ад, как Рома и его коллег. Черт бы их всех побрал!

А что же сделал республиканский сенатор? Он назвал нашу борьбу за права «чудовищной дестабилизацией основ рабочих отношений». Он вновь призвал власть изолировать нас, указав на то, что при нынешних условиях мужчины предпочитают «сотрудничать» с «личинками», а не с бедными «розочками» — тем более, что мы могли работать круглосуточно. Естественно, конгресс отклонил его предложение. Проституция по-прежнему считалась нелегальным бизнесом, но, по крайней мере, копы перестали трахаться с «личинками», и этот факт был воспринят сенаторами, как улучшение правоохранительной системы. И, знаешь, действительно! Смех — да и только! Копы боялись связываться с нами. В присутствии «личинок» у них «мурашки» бегали по коже, поэтому они оставили нас в покое и прекратили заниматься поборами.

Да, я могу сказать, что общество приняло нас. Но когда на следующих выборах выиграли республиканцы, все быстро изменилось. Новый конгресс принял жесткие законы, и началось время облав. Если «личинка» совершала малейшее правонарушение — ну, допустим, случайно плевала на тротуар — то тут же находились бдительные граждане, ожидавшие возможности «закрыть» ее на годы тюремного срока. И мне тоже повезло, мать твою так! Меня арестовал коп, переодетый в гражданское.

— Вы арестованы за сексуальное подстрекательство, — сказал он после того, как кончил мне в рот.

— Ах, ты, сраный ублюдок с вонючими яйцами! — закричала я. — Какое подстрекательство? Я сделала тебе минет!

Мне хотелось откусить его «банан» до черенка, но прежде чем я оскалила зубы, он выстрели в меня из особого оперативного пистолета. И этого хватило, чтобы остудить мой пыл. Возможно, ты знаешь, что обычное оружие не действует на «личинок». Мы же мертвые, понимаешь? Так эти свиньи создаали оружие, которое вводило нас в паралич. Тубокурарные дротики, электромагнитные импульсные сети, электрошокеры с миллиметровым диапазоном волн. Когда я пришла в себя, какой-то толстый офицер — надзиратель по имени Страйкер — заканчивал осмотр моих телесных полостей. Я болталась в цепях, закрепленных к стене, а этот жук копался в моей прямой кишке. В какое-то мгновение мне даже показалось, что еще немного, и его пальцы появятся из моего рта.

— Мне полагается встреча с долбаным адвокатом! — завизжала я.

— С адвокатом? Ты, наверное, не смотришь новости, мертвая сучка? С недавних пор все мертвякам отказано в гражданских правах. Слава Богу, республиканцы вернулись к власти. Мы можем делать с вами все, что угодно. Проклятые «личинки».

Закончив ловить рыбу в моем кишечнике, он подрочил и кончил мне на задницу. Чуть позже полдюжины его помощников-надзирателей оттрахали меня во все дыры, а последний парень смыл струей горячей мочи следы их мерзких надругательств.

Чтобы не растягивать историю, я объясню тебе в двух словах сложившуюся ситуацию. Новая администрация президента отменила прежние законы о терпимости к «жертвам радиоактивного облучения». Началась тотальная дискриминация. «Личинок» больше не считали людьми, и к нам не применялось человеческое обращение. То есть, за простой минет в десять долларов мне дали пятилетнюю отсидку в каменном отеле, который назывался «Федеральным реабилитационным центром Элдертона». По улицам уже ходили слухи об этом притоне — отвратительной тюрьме, в которой содержали «личинок». Пытки, рабский труд, эксперименты. Я быстро узнала истинный масштаб того, что там происходило. Симпатичных «личинок» отправляли в корпус поведенческой сегрегации. Надзиратели назвали его «Трахофермой». Групповые изнасилования по заказам офисов и предприятий, индивидуальные визиты извращенцев всех мастей. В прежние дни, если «розовые» проявляли к нам неуважение, мы отрывали им головы и выжимали мозги из ушей — «личинки» были сильнее «розочек» в несколько раз. Но здесь мы не могли противостоять насилию. Всем заключенным имплантировали ультрафиолетовые генераторы боли.

Я до сих пор вспоминаю тот день, когда меня привели на «операцию». Табличка на двери гласили: «Подчинение — это достоинство». Ниже виднелась другая надпись: «Имплантационное отделение».

Страйкер и какой-то яйцеголовый технарь привязали меня к операционному столу. Техник вскрыл скальпелем мои соски, вставил в них какие-то устройства размером с бусину, а затем зашил меня. То же самое он сделал и с моим клитором. Я слышала мерзкие звуки, но боли не чувствовала — «личинки» не восприимчивы к ней… по крайней мере, мне так тогда казалось.

Надсмотрщик Страйкер усмехнулся.

— Отныне, мертвая мразь, ты будешь делать все, что я тебе скажу.

— Не рассчитывай на это, поросенок, — ответила я. — Послушай, это правда, что твоя мамаша увлекалась сексом с животными на свиноферме? Теперь понятно, в кого ты уродился.

— То, что мы сделали, зэчка, называется «хирургической имплантацией», — информировал меня техник. — Модель «Бофорс 250»! Ультрафиолетовые генераторы боли устанавливаются в молочных железах и в точке скопления генитальных нервов. При активации каждый генератор излучает двадцать тысяч наноединиц энергии. Хотя ты клинически мертва, эти синаптические импульсы, попав в целевой дендрон или аксонову ганглию, будут вызывать у тебя неимоверную боль, которую я назвал бы «физически неизмеримой».

— Освежись моей зомби-мочой, — ответила я.

— Болтливая шлюха, — пошутил Страйкер, снимая с меня ремни.

Я слезла со стола, все еще покачиваясь от тубокурарных дротиков, которыми они обездвижили меня.

— Скоро ты поймешь, что молчание — золото.

— Когда я выберусь из вашей богадельни, ты тоже кое-что поймешь. Жаль, что твой папочка не высунул член на минуту раньше и не оставил свой голубиный помет на пупке уродки, что родила тебя. Мир бы стал лучше от этого.

— Я принял бы предупреждение мистера Страйкера за добрый совет, — сказал техник. — Модель «Бофорс 250» действует мощно и эффективно.

Когда ты становишься мертвой, твоя жизнь превращается в ад. Вот почему угрозы «розовых» людей нервирую «личинок». Хотя, честно говоря, у меня действительно вспыльчивый характер.

— Если будешь трепать языком, я отрежу твою сосиску и засуну тебе ее в зад.

— Так ты думаешь, это шутка?

Страйкер схватил какое-то устройство, похожее на телевизионный пульт.

— Сейчас я велю тебе нагадить на пол и съесть все дерьмо до кусочка.

Я шмыгнула носом, сплюнула на ладонь зеленоватую слизь и поднесла ее к лицу надзирателя.

— На-ка, полакомься вкусненьким.

Вы когда-нибудь слышали о чикагском пожаре? Вот, что я почувствовала, когда Страйкер набрал на пульте мой идентификационный номер. Сначала мои соски и клитор вспыхнули, как спички, а затем я обрела чувствительность живых существ. Этот техник не шутил о боли. Она, как бритва, медленно вонзилась в мое тело — будто лезвие дьявольской бритвы медленно протаскивают через середину моего клитора, будто иглы в каждом глазу, будто длинное сверло в мозгах и вагине. Как только надзиратель «активировал» меня, я буквально спятила от невыносимых страданий.

— Теперь ты будешь хорошей девочкой? — спросил Страйкер.

Ультрафиолетовые волны прокатывались через меня товарными составами. Позвоночник болел, словно его согнули пополам. Я упала на пол. В мои уши ворвался звук, напоминавший визжавшие тормоза. Вскоре я поняла, что это был мой крик.

— Вот твоя расплата, сучка!

Я лежала и корчилась в судорогах, как рыба на горячем песке. Страйкер выпустил мне на грудь струю мочи, и это еще больше усилило чертовы импульсы. Боль удвоилась…

— Делай, что я тебе приказал.

Иглы, сверла и бритвы терзали меня… Когда мне начало казаться, что из моей головы скоро выпадут глазные яблоки, я сделала это… Присев, как ребенок, посаженный в печь, я обгадилась и съела свое дерьмо до последнего кусочка.

Корпусом поведенческой сегрегации заправляли дебилы, похожие на Страйкера. Поскольку «личинки» никогда не спали, их заставляли работать круглые сутки. Каждое утро нас отводили в «столовую». О, милый, никакого сходства с Макдональдсом. Нам скармливали месиво, которое в меню называлось «гуляшем» — нарубленное мясо больных свиней и кур, не прошедшее проверку эпидемической станции. Тюрьма получала его с ближайших ферм. Вкуснятина, правда?

Затем нас вели в рабочий блок. Девочек распределяли на поденные работы: уборка помещений, мытье полов и туалетов, очистка выгребных ям и мусорных баков. Во время работы нам удавалось побывать в других корпусах тюрьмы. Несимпатичных «личинок» использовали для медицинских опытов и военных экспериментов. Все эти издевательства объяснялись, скорее, любопытством, чем садизмом. Правительство не знало о «личинках» почти ничего, поэтому ученые проводили исследования, пытаясь найти эффективные способы для нашего уничтожения. К примеру, голод и жажда не убивали «личинок». Мы просто худели до кожи и костей. В тюрьме имелось целое крыло, где сидевшим там «личинкам» не давали пищу больше года.

В соседнем здании опробовали трансплантаты: в мертвых людей вставляли живые органы — обычно кишки животных и всякую подобную хрень. Ходили слухи, что техникам удалось приживить какой-то женщине две головы. Самым ужасным было стрелковое отделение. Там военные испытывали на «личинках» новые модификации мин и ракет. После проведенных тестов нас отправляли на уборку помещений. Господи! Мы ведрами выносили оттуда кровавую жижу и куски разорванных тел.

Еще имелась «эктогенная лаборатория», в которой изучали «половинок»: женщин, частично превратившихся в «личинок» — наполовину мертвых и наполовину живых. Ученые мудрили с их яичниками — препарировали, разбивали молотком… короче, смотрели, как они видоизменялись при радикальных воздействиях. Экспериментаторы варили, морозили и помещали в микроволновку детородные органы несчастных «личинок». Больные уроды! Желая превратить своих жертв во что-нибудь другое, они втыкали им в головы иглы, проводили лоботомию и переливали кровь различных животных. Иногда при виде этого даже у нас, мертвых девушек, выворачивало желудки наизнанку.

После полудня с нами проводили РТ — реабилитационную терапию. Надзиратели загоняли нас в темный зал, где мы по четыре часа в сутки смотрели мерзкие фильмы с реальными убийствами и садомазохистскими наказаниями. Затем шел фотомонтаж с жертвами дорожных аварий и неудачных хирургических операций. Трупы, трупы, трупы… По идее, эти кадры должны были «вылечить» нас — они показывали, к какому концу вела криминальная жизнь. Заодно сеанс РТ считался перерывом в нашей круглосуточной работе. Однажды они показали фильм, в котором группа дебилов, с десятидюймовыми герпесными членами, выстроилась в очередь к какой-то девушке с большим животом. Она была на восьмом месяце беременности. Эти уроды насиловали ее так мерзко и жестоко, что у нее отошли воды, и случился выкидыш прямо на пол. В тот момент я посмотрела на охранников, сидевших у дверей, и увидела, что у половины из них штаны топорщились от возбужденных пенисов. Другая половина занималась мастурбацией. И вот скажи, приятель! Кто из нас нуждался в реабилитации? Они или мы?

Затем нас возвращали в рабочий блок — прямиком в отделение гигиены. Там мы натирали друг друга мочалками, а надзиратели поливали нас из шлангов. Им хотелось, чтобы мы стали скрипуче чистыми перед тем, как начнется забава. Они могли бы установить в наших камерах вращающиеся двери — визитеры входили и выходили, входили и выходили. Первой сменой были ВИПы: большие боссы из правительства, городская администрация, руководители правоохранительной системы, начальники, директора и их заместители. Один твердый член за другим. Затем наступала очередь простых чиновников, законопослушных граждан, охранников и надзирателей. Последние были хуже всего. Казалось, что их набирали из психов и извращенцев. Начиналось прокалывание тел, игры с фекалиями и коллективные минеты. Постепенно лица девушек превращались в «сливочные пироги». Как-то раз одна «личинка» сказала, что откусит любой следующий член, который ей попытаются сунуть в рот. И тогда эти уроды активировали ее генераторы боли, бросив в карцер на всю оставшуюся ночь. Господи, как она кричала! На следующий день нас отвели в медицинское отделение, где каждой девушке на всякий случай вырвали все зубы.

Страйкер отличался особой жестокостью, и он взъелся на меня не на шутку. Его любимыми забавами были фистинг и использование моего рта в качестве отхожего места. Оттрахав какую-нибудь цыпочку в зад, он заставлял меня вылизывать дерьмо из ее «шоколадного глаза». А что я могла сделать? Собачья жизнь! Как только я проявляла норов, он вытаскивал пульт и активировал мои генераторы боли. В тюрьме ты быстро учишься покорности…

Но ты не огорчайся, милый. Я знала, что даже в аду извращенцев найду себе дорожку на волю. Я не стала бы торчать в тюрьме всю жизнь.

У меня имелся план.

Трехступенчатый план! Все нужно было сделать по уму, поэтому на подготовку ушло несколько месяцев. Я хотела не только вырваться из отхожей ямы «Федерального центра», но и забрать с собой всех «личинок». Поверь, такой побег требовал хитрости и огромных усилий.

Однажды меня целую неделю направляли на уборку гостевых номеров. Там, в мусорных корзинах было много использованных тубокурарных дротиков. При каждой возможности я забирала несколько штук и прятала их в своей камере. Ты спрашиваешь, зачем? Потому что в картриджах оставалось немного яда кураре…

Вторая стадия плана имела отношение к прыщавому задохлику из лаборатории имплантов. Это был абсолютный ЗАДОХЛИК. На его фоне любой костлявый доходяга выглядел бы крутым бодибилдером. Однажды, когда я мыла пол в его лаборатории, он начал коситься на мои округлости. А я без хвастовства должна признаться, что знаю, как пользоваться своим привлекательным видом. В своем коротком тюремном халатике я могла бы свести парня с ума — особенно, когда достала из штанов его девственный маленький пенис. Чуть позже он закрыл глаза от удовольствия, я, воспользовавшись этим, позаимствовала один из его скальпелей.

Третья часть плана была самой крутой. Если помнишь, в 2003 году Комиссия по ядерному урегулированию согласилась на бытовое применение миниатюрных реакторов. Они работали на жидко-плазменных изотопах. Такой реактор построили и на Трехмильном острове, где находилась наша тюрьма.

Вот мне и подумалось — а что если достать ключ от помещения с ядерной установкой…

В ночь перед побегом — после оргий извращенцев — я сидела в камере и вспоминала прошлое. Даже мертвые люди иногда вспоминают счастливые времена. Перед моим внутренним взором проносились дни, когда я работала на улицах. Простые отношения с парнями — я никогда не требовала от них многого. Конечно, я убила нескольких злодеев, но они сами заслужили это. Мне просто хотелось делать все по-своему, вести свой бизнес, жить собственной жизнью. А федералы, бандиты и копы все время лезли ко мне со своей любовью «больших братьев». Что я должны была делать? И разве это моя вина, что их чертов беспилотник сломался? Что десять тысяч женщин превратились в «личинок»? Черт бы побрал эту власть… побрал и затрахал бы до смерти!

Свой первый акт побега я запланировала на период оргий. Мне хотелось, чтобы в тюрьме собралось как можно больше правительственных упырей. План вовлекал конфликт со Страйкером. Мне нужно было остаться с ним наедине. Когда нас погнали на ужин, я плюнула тюремщику в лицо и сказала, что его покойная мамаша сосет теперь у всех чертей в аду. Жирдяй усмехнулся. Он обрадовался возможности поглумиться над мной.

— Ах, ты грудастая шлюшка. Понравилось, когда десять парней насилуют тебя во все дыры?

— Знаешь, почему ты такой вонючий? Перед тем, как зачать тебя в утробе матери, твой отец измазал член дерьмом. Вот и получился человек-какашка.

Усмешка Страйкера стала демонической.

— Я сейчас устрою тебе такую еблю, что твои мозги польются через рот.

— Какая ебля, мальчик? — с хохотом ответила я. — С тво ей игрушечной пипиркой? Как тебе удается находить его под своим обвисшим брюхом? Наверное, в туалете по часу стоишь над унитазом.

— Я проткну им тебя, болтливая шалава!

— Отдохни, импотент. Знаешь, как девочки о тебе говорят? Вялый член, любитель женского белья, сахарная попка для других охранников.

— Ты хочешь, чтобы я активировал тебя? Будешь биться в конвульсиях, пока твои сиськи не лопнут от боли! Проклятая «личинка»!

— Дешевый базар. Ты можешь жечь меня этой ультрафиолетовой дрянью. Только к боли мне не привыкать. А вот ты возбуди меня! Чтобы я стонала в твоих руках. Докажи, что ты настоящий мужчина. Ставлю десять баксов, что твой член и минуты не продержится в моем влагалище.

Он посмотрел на меня и кивнул головой.

— Ты попала, сучка. Я буду долбить тебя до тех пор, пока твои кишки не полезут из ушей. А потом я брошу тебя в изолятор и оставлю активированной на целый месяц.

— Ну, что же! Давай поспорим, хвастливый гомик!

— Отведите остальных мертвячек на кормежку, — приказал охранникам Страйкер. — Я проведу с этой девкой воспитательную беседу.

Он намотал на кулак мои волосы и потащил меня в камеру. Я поняла, что он мой. К тому времени мне удалось собрать целую кучу использованных картриджей, и я наполнила ядом целый дротик. Едва надзиратель успел снять штаны, как я воткнула дротик в его жирную красную шею.

— Что… что ты… сделала?

Он был в отключке почти час, и я успела проделать большую работу. Когда Страйкер открыл глаза, я поднесла к его лицу скальпель, похищенный из лаборатории.

— Ты видишь лезвие, поросенок? Я вырезала им свои импланты.

Его мутные окосевшие глаза постепенно начали проясняться. Лицо тюремщика недоуменно нахмурилось.

— Что-о-о…

— Затем я зашила их в твой мешочек с орешками.

Его непонимание сменилось ужасом. Он потянулся к мошонке, ощупал ее и застонал. Мы оба могли слышать, как там щелкали маленькие бусинки электронных устройств.

— Пожалуйста… не надо…

— Может, опробуем их?

— Нет! Прошу тебя!

Как только я набрала на пульте свой идентификационный код, Страйкер вспыхнул, как салют на День независимости. Да, красавчик! Шестьдесят тысяч наноединиц энергии в ультрафиолетовом диапазоне вонзились в его семейные ценности. Он ревел, словно гудок грузовика, и, честно говоря, мне нравилось смотреть, как этот лузер крутился на полу, будто головастик в луже. Я хотела оставить его в таком положении, но нужно было выполнять план побега.

— Дай мне карточку с электронным ключом, — велела я.

Мы пошли по пустым коридорам тюрьмы. Пересменка закончилась, и надзиратели готовились к вечерним оргиям.

— Дальше пути нет, — сказал Страйкер. — Здесь начинается особая зона безопасности. Атомный реактор защищен…

— Набери код и открой дверь. Иначе я зажарю твои яйца. Буду нажимать на кнопку пульта до тех пор, пока ты не превратишься в копченый окорок.

Он заплакал и начал пускать слюни, как ребенок. Я показала ему пульт, и это помогло ему сосредоточиться. Он набрал код. Дверь в подвал открылась. Вспыхнула табличка: «ВНИМАНИЕ. Реактор находится в активном состоянии. Через двадцать минут вы получите смертельную дозу радиации».

Смертельную? Ха-ха! Но только не для тех, кто уже умер.

Я оттолкнула Страйкера в сторону и вытащила несколько стержней из ячеек реактора. Тут же завыла сирена.

— Не оставляй меня здесь, — взмолился надзиратель. — Иначе я умру.

— Дружище, через пять минут ты будешь умолять меня о смерти.

Нажав на кнопку пульта, я снова активировала его. Меня терзало искушение остаться здесь и посмотреть немного на его мучения. Тем более, что радиация ни капли не вредила мне. К сожалению, я должна была вызволить из камер других «личинок». Страйкер вопил от боли. На полу вокруг него расползалась лужа мочи. Из его глаз, ушей и рта сочилась кровь. Волосы на голове спеклись в коричневую корку. Мошонка дымилась. О, милый, это было сладко.

Затем я вышла и закрыла дверь.

Через полчаса реактор взорвался. Радиация убила всех «розочек» на острове, прежде чем они достигли безопасного расстояния. Тем временем я воспользовалась электронным ключом Страйкера и открыла все тюремные камеры. Девочки танцевали в коридорах, как будто это был праздничный бал для «личинок». Мы смеялись и смотрели на правительственных чиновников, пока эти извращенцы с воем и стонами ползали по асфальту. За их телами тянулись куски кожи. Вот такая у них получилась оргия!

Ну, как тебе моя история, парень? Ты, что, не веришь мне? Почитай об этом в газетах! А помнишь того переодетого копа, который арестовал меня за минет? В газетах тоже о нем написано. Через неделю, вернувшись работать на улицы, я выследила его в глухом переулке — сначала вырвала ему пенис с яйцами, а затем вытащила кишки через задний проход. Он выглядел так, как будто у него вырос хвост. Но ведь он сам напросился на это. Я наказываю только тех, кто обижает меня.

А как насчет тебя, паренек? Ты еще не принял решение? Надеюсь, ты умный мальчик и не станешь отказывать мне? Господи! Какой «годзилла» в твоих штанах! Так ты хочешь покувыркаться со мной? Десять баксов, партнер, и я сделаю лучший минет в твоей жизни. Если не понравится, я верну деньги обратно.

Ну? Что скажешь?

Умница!

— Есть у меня такая… проблема, — признался он.

— Поверьте мне, у каждого, кто когда-либо сидел в этом кресле, была проблема, — сказала доктор Марша Унтерманн. — И не обычная проблема, а весьма сложная. Настолько невероятная и аномальная, что поражает воображение. — Взгляд женщины заострился. Длинный изящный палец очертил точёный подбородок. — Причина вашего нахождения здесь — ваше выздоровление. Вы напуганы. Вы боитесь, что я могу счесть вашу «проблему» такой извращённой, или настолько отвратительной, что буду настаивать, чтобы вы покинули мой кабинет раз и навсегда.

Взгляд карамельно карих глаз поравнялся на мужчину.

— Да, — прохрипел он. — Я… очень этого боюсь.

— Потому что, если это произойдёт, вам некуда будет идти.

— Да, — ответил мужчина.

— И вы, наверное, думаете, что в мире нет никого вроде вас. Поэтому, в прошлом, вы воздерживались от поиска помощи, верно?

— Да.

Доктор Унтерманн откинулась в кресле за своим столом. Её улыбка была столь же скупой, сколь и взгляд:

— Тогда ваши страхи безосновательны. Я не отказываюсь от пациентов, какими отвратительными не казались бы их проблемы, или преступления. Это моя работа. И я делаю мою работу. И мне кажется, я с уверенностью могу сказать про эту вашу «проблему», — Марша прикурила длинную сигарету и покачала головой. — Я слышала гораздо худшее.

Дым струился с её губ как призрачная жидкость. Глаза открылись шире: изучающие, спокойно обнадёживающие.

— Расскажите мне об этой вашей проблеме, — сказала она.

Костюм Бэрроуза стоил больше, чем типичный житель Сиэтла зарабатывал за год. Как инвестиционный банкир компании «Дженкинс, Харрис и Люс», Бэрроуз мог себе это позволить. Он мог позволить себе «Aston Martin Zagato» с турбодвигателем V8, объёмом в 5.3 литра; мог позволить золотые часы «Movado» и апартаменты в пентхаусе на набережной Аляска-авеню.

При всём этом, единственное, чего Бэрроуз не мог себе позволить, так это допустить, чтобы кто-нибудь из начальствующих увидел, как он…

Ну…

Лучше сказать так. Год, за который Бэрроуз заработал полмиллиона долларов — отстойный год. В инвестиционном банкинге присутствует некая алхимия, а Бэрроуз обладал каббалистической волшебной палочкой от неё. По сути, его профессия заключалась в переводе денег клиента из одного банка в другой, что звучит просто. Хотя, на самом деле, знание, когда, куда и на какой срок перевести деньги было тем, что делало клиентов и его самого безумно богатыми. Другими словами, у Уильяма Бэрроуза была репутация, которую следовало поддерживать; репутация от которой зависело его финансовое благополучие.

В неуместном теперь костюме «Армани», он медленно прогуливался по тротуару возле здания окружного суда на Третьей авеню, прямо среди бомжей и наркоманов, влачивших своё бедственное положение в вонючей неизвестности. Но Бэрроуз едва видел их. Он шёл прямо вперёд, блуждая взглядом по бетону тротуара в поисках…

Его сердце подпрыгнуло, когда он услышал звук…

Звук, исходящий от человека, который громко прочистил глотку и сплюнул.

Затем последовал до боли знакомый шлепок на тротуар, а после — почти моментальный стояк у Бэрроуза. Впереди он увидел его. Бомж с грязной бородой и в обносках выкашлял из своих измученных бродяжничеством лёгких комок мокроты и отхаркнул его на тротуар.

О, боже, — подумал Бэрроуз. Так отреагировал бы нормальный мужчина, войдя в первый раз в спальню к прекрасной женщине; или наблюдая, как акции рискового фонда взлетают до небес и раскупаются.

Бэрроуз уловил отблеск драгоценного комка. Он лежал там, ожидая его, освежающе зелёный, пикантный и загадочный. «Гуччи» Бэрроуза цокнули, остановились, и теперь он стоял над сокровищем, носки врозь.

Он незаметно оберегал его от случайного затаптывания.

Пройти по нему будет кое для кого актом вандализма. Словно выдернуть иглу из вены наркомана и безжалостно опустошить шприц в окно. Другими словами, Бэрроуз охранял его, пытаясь в то же время выглядеть нормально.

Как ожидающий автобус актёр, играющий по системе Страсберга, Бэрроуз глянул на часы и нахмурился; он был Хичкоком в телефонной будке. Следовало быть осторожным. Он не мог себе позволить быть увиденным за тем, что собирался сделать.

Постукивая ногой, Бэрроуз спокойно ждал, Вскоре, поток пешеходов прекратился: никто не шёл ни с одной стороны квартала.

О, Боже…

Затем Бэрроуз как фокусник извлёк из карманов своего костюма две карточки для записей. Он быстро присел, сгрёб карточками комок слизи, затем повернулся и быстро пошёл по тротуару обратно.

Бэрроуз шмыгнул за одну из высоких, кирпичных колонн здания суда. Там никого не было.

Слава тебе, Господи…

Затем он слизнул с карточки комок мокроты, обсосал его во рту, словно вкуснейшую сырую устрицу, и проглотил целиком.

Стоя там как парализованный, Бэрроуз закрыл глаза. Он почувствовал, как всё ещё тёплая слизь опускается ему в живот, а затем ощутил блаженство, близкое к тому, что ощущают наркоманы от первой дозы, после дня без наркоты.

Это и был кайф Бэрроуза — не кокаин, не героин, не секс, алкоголь или азартные игры.

Это была мокрота.

И, вследствие этого, — его участь; жуткое проклятие, поработившее большую часть его сознательной жизни.

Бэрроуз был пожирателем плевков.

Он ничего не мог с собой поделать и никогда не понимал почему.

Каждый раз, соскрёбывая плевок и съедая его, он думал: Это так неправильно. Ещё более неправильным казалось то, что следовало за проглатыванием: невероятный сексуальный всплеск. Чаще всего, Бэрроуз мог сдерживаться до возвращения домой, но иногда — нет. Иногда он забирался в воняющий мочой переулок, или в заросли высоких кустов, чтобы бурно помастурбировать.

Вид плевка на улице зажигал в нём пламя оракула. Он практически уничтожал всё его благоразумие и всё, что могло называться нормальностью.

Бэрроуз должен был заполучить его.

Должен был его съесть.

Представьте человека, бредущего по пустыне. Он не пил воды несколько дней. И вдруг, на волоске от смерти, этот человек наталкивается на чистый, холодный, журчащий ручеёк.

Для Бэрроуза этим журчащим ручейком была мокрота. Чем грязнее, тем лучше. Чем катастрофически отвратительней, тем более желанной. Предпочтительней всего — бездомные бродяги: люди, буквально гниющие на улицах, выхаркивающие из грязных и эмфизематозных лёгких комья дыхательных выделений. Виртуальные пробки заложенности. Порой слизь была красноватой от крови, изредка включала в себя кусочки раковой ткани лёгких. Иногда в ней были странные крупинки.

Тем лучше для Бэрроуза.

Он должен был заиметь её. Должен был соскоблить прямо с тротуара и съесть, надеясь, что никто этого не заметит. Он мог представить себе реакцию партнёра, проходящего однажды по улице и заметившего Бэрроуза, пожирающего плевки бездомных. Он мог представить себе, что сказал бы президент фирмы, услышав об этом. С каждым прожитым днём и с каждым съеденным плевком какого-нибудь забулдыги, Бэрроуз понимал, что это лишь вопрос времени.

Однажды в Сиэттле его остановил коп, и хотя Бэрроуз и предположить не мог, что поедание плевков с тротуара противозаконно, он был благодарен, что в это же время констебль получил вызов по рации. Бэрроузу не хотелось объяснять, что он делал. Многие бездомные тоже его видели, но им он не был обязан объясняться.

Порой он платил отребью из местных проституток, чтобы те откашлялись ему в рот. Иногда он подходил к гниющим в подворотне парализованным бродягам и давал им сто баксов, чтобы те выудили и сплюнули ему в руку гигантскую соплю, после чего Бэрроуз съедал её, как гурман, смакующий осетровую икру с тоста. Однажды он заплатил жирной бомжихе с Джексон-стрит, чтобы она отхаркнула ему в рот побольше. Её вонь была самым ужасным из того, что обоняние Бэрроуза когда-либо испытывало, но она постаралась и выплюнула комок слизи размером с кулачок младенца. Покатав его на языке, Бэрроуз нашёл в нём гнилой зуб, который проглотил вместе с остальным подарком.

Бомжи, шлюхи и неизменное отребье улиц Сиэттла — это одно, но Бэрроуз знал, что ему следует быть осторожным, ещё осторожнее, чем раньше. Нельзя чтобы люди на улице узнали его, о нет, не с его фотографией, постоянно висящей в рыночных новостях, не с его фотографиями в «Форбс» и финансовых журналах. Но всё чаще казалось, что чем дольше это гротескное проклятие длится, тем больше он в нём теряется.

С каждым проглоченным комком Бэрроуз понимал насколько это неправильно, насколько безумно и ненормально. И за два десятилетия, что прошли со времён первого причастия в двадцать лет, он всегда полагал, что его недуг был настолько редким и обособленным, что принадлежал исключительно ему.

Что он мог сказать своему врачу? Что он мог сказать психоаналитику? Видите ли, у меня есть одна проблема? Я ем мокроту.

Нет и нет. Он не может этого сказать, потому что не верит, что кто-либо на земле может быть одержим столь странным и грязным пристрастием.

Со своим проклятием Бэрроуз чувствовал себя единственным в мире. До тех пор, пока…

Как обычно после работы, он охотился за свежим комком слизи, обследуя «Бомжатник» — самые стрёмные кварталы Третьей и Йеслер. Чёрт побери! — пришла безнадёжная мысль. Увидев толпы прогуливающихся туда-сюда людей, Бэрроуз зачесался как наркоман. Видневшийся «Кингдом»[4] напоминал, что бейсбольный сезон в самом разгаре; увеличившееся количество прохожих сильно осложняло его мучения.

Жди, — подумал он. — Другого выхода нет.

Бэрроуз нырнул под колоннаду здания окружного суда, в компанию вышедших на перекур служащих.

Он простоял там несколько часов.

Он ждал.

К восьми вечера, у него глаза на лоб лезли от нужды. Ногти вырыли ямки-полумесяцы в мякоти ладоней, а лицо казалось скользким от пота. Бэрроуз наблюдал за порхающими по улице шлюхами, каждой из которых он был бы благодарен за стобаксовый плевок в его рот; наблюдал за вознёй бомжей, отхаркивающих свои драгоценности на тротуар.

Слишком далеко от Бэрроуза, чтобы претендовать на них.

Солнце садилось. В ожидании, он почти прогрыз дыру в нижней губе. А затем…

Проехавший мимо бородатый толстяк в инвалидной коляске (в клетчатой рубашке, кто бы мог подумать, но это же Сиэтл) громко сплюнул. Комок черноватой слизи приземлился всего в футе от места, где стоял Бэрроуз.

Сердце Бэрроуза заколотилось.

Он выскочил с карточкой в каждой руке. Опасливо глянул вверх и вниз по улице, показывающей ему редких прохожих.

Бэрроуз соскрёб комок, подошёл к большому коричневому мусорному контейнеру за автобусной остановкой, затем наклонился, будто завязывает шнурок на туфле.

Он не завязывал шнурки.

Его губы подобрали с карточки свежий сгусток. Со вздохом, Бэрроуз раздавил языком солоноватый комок между языком и нёбом. Посмаковал и проглотил.

Иисусе…

Это было всё, что он мог тогда сделать, не засовывая руку прямо в свои итальянские слаксы в тонкую полоску и не мастурбируя. Его колени тряслись как в лихорадке. Он сосредоточился на сгустке, спускающемся вниз.

Господи Иисусе…

Когда возбуждение унялось и взгляд прояснился, он услышал слева шарканье. На остановке, нисколько не волнуясь подумал Бэрроуз. Вдруг, несмотря на то, что тротуар и остановка были безлюдными, он увидел…

Ещё одного бомжа — высокого, тощего мужика. Чёрные от грязи джинсы, длинные волосы, борода с запутавшимися в ней козявками и крошками еды. На спине серо-коричневой куртки — надпись: «Приют для бездомных Кинг Стрит госпел», и он делал нечто совершенно необычное: он…

Какого…

Куском картона бомж собирал в кучку блевотину с автобусной остановки, причём действовал весьма тщательно.

Блевотина походила на комковатую розовую овсянку.

Затем бродяга вывалил зернистую рвоту в пластиковый пакет с застёжкой. Вытянул длинную шею, заметив, что Бэрроуз его разглядывает.

Зарычав как животное, мужик ушёл, унося с собой пластиковый пакет, наполненный бродяжьей блевотиной.

— Именно тогда я это понял, — признался Бэрроуз доктору Унтерманн. — Когда увидел того парня, того бомжа, собирающего блевотину с тротуара и уносящего её с собой… — он прикрыл глаза, потёр виски. — Именно тогда я понял…

— Что такая тяжёлая и необъяснимая проблема не у вас одного, — закончила за него Марша Унтерманн. — Хмм. Собирал рвоту.

— Да. Собрал, положил в пакет. — Бэрроуз поднял взгляд на привлекательного психиатра. — Даже думать не хочу о том, что он потом с ней будет делать.

— Возможно, он съест её, — прямолинейно предположила доктор Унтерманн. — Это форма дритифилии.

— Форма чего? — нижняя губа Бэрроуза отвисла в недоумении.

— Дритифилизм, или дритифилия. Это часть клинической области того, что мы считаем ОКР — обсессивно-компульсивным расстройством, — eё ухоженный указательный палец поднялся. — Но весьма редкая, до такой степени, что уже не диагностируется, — идеально подведённые глаза моргнули раз, другой. — Не знаю точно почему.

Но Бэрроуз сидел перед элегантной, утончённой женщиной за широким столом вишнёвого дерева в растерянности. Как она сказала? — подумал он:

— Дрит…

— Дритифилия, — повторили её слегка накрашенные губы.

— Это такое название? Это… диагноз?

— Да, вернее… был. Он исчез из диагностических индексов в конце шестидесятых. Тридцать лет он был в списке ДСР. Это настольная книга мозгоправов — «Диагностическое и Статистическое Руководство по психическим расстройствам». Но из последних переизданий «дритифилия» как диагноз исчезла. По сути, она была подразделена на некоторые новые отклонения.

Бэрроуз чувствовал себя потрясённым:

— Вы хотите сказать, у моей… проблемы… действительно есть название?

— Да, — живо ответила Марша. — И вам очень повезло, что мой главный офис находится в Сиэтле. Кроме меня на западном побережье есть лишь два других специалиста разбирающихся в подобных заболеваниях. Один в Лос-Анджелесе, другой в Сан Диего.

Бэрроуз сделал передышку, чтобы посмотреть на неё — эту изящную и уникальную специалистку, которая за 450 долларов в час согласилась принять его. Для Бэрроуза эта оплата, была как карманные деньги для обычного человека. Он отдал бы всё; всё, чтобы ему помогли.

Доктору Марше Унтерманн было примерно за пятьдесят, модно одета, изящные манеры, невозмутимое лицо, но пристальный взгляд тёмно-зелёных глаз. Постриженные до плеч, прямые, блестящие, тёмно-серые волосы не старили, но придавали ей экзотические черты; она была убийственно привлекательна. Бэрроуз подумал о Лорен Хаттон, или о Жаклин Биссе. Он нашёл Маршу просто просматривая сайт Департамента Ментальной Гигиены; телефон и адрес офиса доктора Унтерманн были единственными под заголовком «Кризисные амбулаторные больные/аномальная психиатрия».

Для Бэрроуза «аномальная» было слабо сказано.

— Значит, это тот изгой, тот бродяга побудил вас связаться со мной, — она скорее констатировала, чем спрашивала.

— Верно, — из-за своих откровений, Бэрроуз всё ещё чувствовал себя крайне неудобно.

Но всё-таки, что-то в ней его успокаивало, словно признание безымянному священнику за ширмой. И он помнил то, что Унтерманн говорила ему раньше: я слышала гораздо худшее. Слова, для Бэрроуза, утешающие, но всё же…

Насколько худшее? — гадал он. Этот вопрос пугал.

— Я полагаю, судя по вашей внешности, вы человек состоятельный?

— Я богат, — без энтузиазма сказал Бэрроуз. — Я инвестиционный банкир.

— Тогда вы, наверное, вряд ли это оцените. Этот отщепенец, которого вы видели; этот недочеловек; этот кусок человеческого мусора, который собирал рвоту с автобусной остановки… он и вы, по сути, одинаковы.

Бэрроуз задумался над этим.

— Вы богаты, он бедный и бездомный. У вас всё самое лучшее, у него нет ничего. Инь встречает Ян, капиталист встречает жертву капитализма. Человек, которого все принимают, и человек которого все отвергли. С социальной точки зрения, вы двое не могли бы различаться ещё больше, — она на мгновение поджала губы. Затем добавила: — Но болезнь, мистер Бэрроуз, относительна.

Бэрроуз нашёл эту точку зрения малополезной — возможно из-за эгоизма. Своего забвения в благосостоянии.

— Не хочу прозвучать грубо, — сказал он, — но я устроил этот приём не для того, чтобы вы внушали мне вину за моё богатство.

— Вы не должны чувствовать вину, — ответила Марша. — Вы должны чувствовать превосходство. Вы должны чувствовать гордость. Вам удалось то, что большинству не удаётся.

В этом Бэрроуз тоже не нашёл пользы, и он был не тем человеком, что ходит вокруг да около. Его голос погрубел:

— Обычно я делаю миллион в год, но подъедаю плевки с улиц. Это звучит безумно, но я не сумасшедший. Мне нужна помощь. Вы — эксперт. Не поучайте меня. Помогите мне.

Грудь Унтерманн приподнялась, когда она откинулась в своё роскошное кресло.

— Вы дритифил со склонностью к эротомании. Вы поедаете плевки и мастурбируете после этого — это не то же самое, что какой-нибудь астматик или даже шизофреник. Для дритифилии нет волшебной таблетки.

— Долгосрочная психотерапия? — нахмурился Бэрроуз, — вы о ней?

— Возможно. Но не высмеивайте так быстро бихевиористику. Фрейд был абсолютно прав во многих своих убеждениях. У большинства психологических отклонений сексуальная основа. И Сартр тоже был прав. Существование человека предшествует его сущности. Это наше существование, мистер Бэрроуз, делает нас теми, кто мы есть. Верно и обратное: непостижимые детали этого существования являются причиной наших психических проблем.

Бэрроуз разочарованно вздохнул.

Подсвеченные заходящим солнцем из окна на Пайонер-сквер, блестящие, тёмно-серые волосы Марши Унтерманн казалось сияли, походя на ауру ангела. Но этот ангелочек — реально хладнокровная стерва, — подумал Бэрроуз.

— Давайте угадаю, — предложила доктор Унтерманн. — У вас было нормальное детство.

— Да.

— Вас вырастили любящие и обеспеченные родители.

— Да.

— И вы получили превосходное образование.

— Частная школа и Гарвард.

Женщина не выглядела хоть сколь-нибудь впечатлённой:

— И эта ваша беда, она началась, когда вы повзрослели?

— Мне было двадцать…

— А ваш первый сексуальный — или я должна сказать половой — опыт произошёл незадолго до этого?

— В девятнадцать… — глаза Бэрроуза сузились. Её стрелы попадали точно в цель, что заставляло его чувствовать себя лучше. — Вам многое известно.

— У обсессивно-компульсивных расстройств множество общих черт, — внезапно доктор Унтерманн показалась небрежной, даже скучающей. — Все они разные, но, в определённом смысле, все одинаковые. Женились вы, вероятно, вскоре после колледжа.

— Сразу после.

— Но вы её не любили, не так ли.

Бэрроуз озадачился. Поначалу он обиделся на то, что доктор Унтерманн подобное предположила, но потом вспомнил, что это правда.

— Нет, — продолжила она. — Вы женились на ней, думая, что брак — подобающее событие — сможет вернуть вас к нормальности.

— Да, — он раздражённо поёрзал в кресле.

Доктор Унтерманн прикурила другую длинную, тонкую сигарету. Кремовое пятно дыма появилось между её губ и мгновенно исчезло.

— Расскажите мне об обстоятельствах вашего развода.

— Я не разведён, — сказал Бэрроуз с вызовом. — Всё ещё в счастливом браке.

— Мистер Бэрроуз, — тут же вздохнула она, — если вы хотите платить мне 450 долларов в час за враньё — валяйте. Я возьму ваши деньги. Но это довольно непродуктивно, не так ли.

Его лицо горело от ухмылки. Он чувствовал себя непослушным ребёнком. Эта снежная королева — та ещё штучка.

— Полагаю, что нет, — признался он.

— Ваш брак не вернул вас к нормальности, не так ли?

— Нет.

— Ваша «склонность» лишь возросла, и вы прятали её от жены до тех пор…

— Да, пока она не поймала меня с поличным, — Бэрроуз ослабил галстук. — Однажды жена заболела ангиной. Она…

— Продолжайте. Я ваш психиатр, мистер Бэрроуз. Чем больше вы расскажете, тем больше я смогу помочь.

— Жена застала меня за поеданием её салфеток из мусорной корзины. На самом деле…

— Да?

— …мне нравилось… когда у неё были простуда или ангина, — oн потёр лицо руками. — Все эти салфетки. Все эти сопли и мокрота. Это было как лакомство, как полночные перекусы.

Когда Бэрроуз снова посмотрел на Унтерманн, это был пристыженный взгляд сквозь пальцы. Но её холодное, элегантное лицо оставалось неизменным. Не шокированным. Оставалось изучающим и расчётливым.

— Как вам может быть не противно? — он откинулся в кресле и выпрямился.

— По тем же причинам, по которым пластическому хирургу не «противны» жертвы критических ожогов. По тем же причинам, по которым стоматологу не отвратителен гнойник. Ваша профессия — помогать с финансовыми тонкостями. Моя профессия — лечить странные и порой отвратительные умственные расстройства. В любом случае, для меня они не являются ни странными, ни отвратительными. Это просто расстройства.

Бэрроуза поразило её профессиональное бесстрастие… поэтому он попытался ещё раз бросить ей вызов, на этот раз не ложью, но простым вопросом, реакцию на который он хотел оценить.

— Вы позволите мне спросить у вас кое-что?

Едва заметные завитки дыма поднимались вверх.

— Да, но я отвечу, только если сочту это продуктивным для вашей терапии.

Хорошо. Теперь Бэрроуз уже не мог отрицать стремления пофлиртовать с ней, и эта мысль казалась жалкой. Я только что рассказал этой женщине, что ем плевки и плачу бомжам, чтобы они харкали мне в рот. Уверен, она до смерти хочет сходить со мной в оперу…

— До этого, — неуверенно начал он, — вы сказали… что слышали и худшее…

— О, боже мой, да, — непринуждённо ответила она. — Мистер Бэрроуз, вы пришли сюда думая, что из-за вашей дритифилии вы отвратительный человек, но поверьте мне, это ничто, по сравнению с некоторыми пациентами которых я практикую.

— В самом деле? — недоверчиво спросил он.

Доктор Унтерманн перечислила свой список так обыденно, словно объявляла счёт в мини-гольфе.

— Я практикую зоофилов, скатофилов и педофилов. Я занималась синдромом Мюнхгаузена, при котором женщина по-настоящему любила своих детей, но не могла удержаться и доводила их до полусмерти. Я лечила женщину с Хельсинкским синдромом[5], которая влюбилась в мужчину, пытавшего её способами, которые не поддаются описанию. У меня был странный случай пикацизма, при котором девочка-подросток помимо воли собирала собачьи фекалии — она их тщательно высушивала и ела; и у меня однажды был копрофил — человек, помешанный на мастурбации с горстью собственных фекалий. Когда я была в Джорджтауне, одним из изучаемых нами казусов был бухгалтер, который собирал в переулках района красных фонарей Вашингтона использованные презервативы и глотал их. Его оперировали более десятка раз, потому что презервативы раздувались от его собственных газов, становясь причиной серьёзной и потенциально смертельной кишечной непроходимости. У нас был другой человек, который пристрастился к слизыванию грязи с ног, и ещё один мужчина — фермер из Вирджинии — который мог достичь эрекции, лишь обсасывая слюну с губ крупного рогатого скота. — Унтерманн невозмутимо выдохнула ещё дыма. — Кроме того, у нас есть те, кого мы называем «вставляльщики».

— «Присовыватели»? — отважился Бэрроуз.

— Мужчины и женщины, которые за закрытыми дверями привыкли заполнять свою прямую кишку и репродуктивные полости, эмм… всем, чем вы сможете себе представить. Хомячками, рыбками, бильярдными шарами, живыми змеями и лягушками, винными бутылками, садовыми слизняками. Сами придумайте. Один мужчина из Аннандейла, Вирджиния, вдувал через пластиковую трубочку мучных червей себе в уретру. Четырнадцатилетняя девочка — член семьи военнослужащего из школы Уолтер Рид — вставляла себе в мочеиспускательный канал наконечник спринцовки, систематически вдувая воздух в мочевой пузырь. Некоторым людям, мистер Бэрроуз, просто нравится быть наполненными по причинам, которые невозможно выявить клинически. Кроме того, у нас есть другие отклонения — «коллекционеры»: учителя физкультуры, которые собирают грязные носки; уборщики, коллекционирующие использованные тампоны; фетишисты, которые проникают в дома и собирают нижнее бельё испачканное, так сказать, «коричневыми пятнами». Педикюрши, которые хранят обрезки ногтей с ног своих клиентов. Врачи, которые коллекционируют пропитанные гноем бинты, и медсестры, тайком забирающие домой клизменные насадки, чтобы нюхать их и облизывать.

Слушая всё это, Бэрроуз ощущал усталость и отвращение. Но следовало продолжение…

— Одна из моих коллег из Аттестационного Центра Клифтон Т. Перкинс, написала целый диагностический доклад на дерматолога, который делал определённым тюремным пациентам местное обезболивание, выдавливал из больших родинок «молочко» с помощью плоскогубцев, и слизывал его. Во время моей стажировки в психиатрическом отделении Медцентра Фоллавэй, была монашка, которая постоянно вызывалась служить в таких местах как Калькутта, Карачи и Судан. Её сёстры-настоятельницы предупредили нас о её проблеме: она чистила уши умирающих ватными палочками, а затем обсасывала с них серу.

Пиздец, — подумал Бэрроуз.

— На деле, ещё больше распространён фекальный синдром, — продолжала она. — Люди одержимы человеческими экскрементами — чужими, или своими собственными. Говорили, что Адольф Гитлер был стеркораманиаком — ему нравилось испражняться на лица женщин — бедная Ева Браун, да? Обратный синдром предполагает противоположное, прямо-таки по Фрейду: люди который могут сексуально возбудиться лишь при дефекации. Настоящих говноедов называют копрофилами или какофилами — отсюда детское выражение «кака». Вы будете удивлены, как много поедателей испражнений в области современных психиатрических расстройств.

От шока у Бэрроуза закружилась голова.

— У нас даже было несколько поедателей рвоты, — добавила в продолжение элегантная женщина, — как тот отщепенец, которого вы видели на автобусной остановке. Люди — кстати, их называют рефлюксоманами — которые не могут самореализоваться без самоуничижения в виде потребления рвоты незнакомцев. И хотя, на самом деле, до сих пор я ни разу не встречала поедателя плевков, несколько исследований на эту тему я прочитала. Поэтому, мистер Бэрроуз, вам нет нужды чувствовать исключительность. Определённо, есть другие люди, сидящие в той же лодке, что и вы.

Бэрроузу нужно было выпить. Очень нужно. Плевкоед, — подумал он. — Там ещё был один простой термин.

— Но вы также назвали это… как?

— Дритифилия — от среднеанглийского существительного «drit», означающего нечто сродни человеческим выделениям. Вы видите, какое малопонятное базовое слово? Оно даже уже не используется активно в нашем языке. Но обсессивно-компульсивная симптомология определённо существует, вместе с широким диапазоном клинических проявлений. От совершенно незначительных, до крайне outré[6]. Ваш прискорбный недуг — ваша дритифилия — является самым экстремальным выражением симптома, при котором приходится считать до десяти каждый раз, когда видишь красный грузовик, или наступать на каждую третью трещину на тротуаре.

Даже пребывая в полном шоке, Бэрроуз сделал исключение:

— Платить алкашам и больным уличным шлюхам, чтобы они сплюнули в мой рот, это не то же самое, что наступать на трещины в тротуаре.

— Внешне — нет. Но, по сути, у всего этого одно начало, — ответила спокойно женщина. — Мы просто выясним эту начальную стадию — конкретно в вашем случае мистер Бэрроуз — а затем разузнаем точный путь к вашему…

— Моему излечению? — с надеждой сказал Бэрроуз.

— Да.

Она повернула руку, подняла белоснежное запястье, чтобы глянуть на часы.

— У нас осталось довольно много времени. Думаю, нам следует продолжить.

— Хорошо, — согласился Бэрроуз. — Будьте добры.

— Так, что же мы выяснили на текущий момент? Мы определили самые неоднозначные проявления вашей дритифилии. Через ваши откровения, мы установили, что вы привыкли есть плевки и что это поедание является для вас единственным способом достичь сексуального возбуждения. Верно?

Бэрроузу не понравилось, как это звучит, но он продолжал напоминать себе для чего он здесь. Поэтому ответил:

— Да.

— Нормальное детство, нормальное взросление, — сказала она больше сама себе. — Ничего необычного. Плохое детство ненормальное взросление — вот те обстоятельства, которые взращивают Генри Ли Лукасов, Джонов Уэйнов Гейси и Джеффри Даммеров. Но вы успешный финансовый инвестор, а не психопат и не серийный убийца.

Спасибо, подумал Бэрроуз.

— На самом деле, ваша аномалия коренится между этих понятий. Она скрыта. Где-то запрятана. Представьте себе часы: сделаны они мастерски, но зубчик одной из шестерёнок сломан. Мы найдём этот зубчик, мистер Бэрроуз, и мы его починим.

— В ваших устах это звучит просто, — его голос скрежетал.

— Возможно, так и есть. Насколько сильно вы хотите излечиться?

Он быстро поднял взгляд:

— Я всё сделаю. Заплачу… сколько угодно.

— Вы привыкли забрасывать ваши проблемы деньгами, — допустила Унтерманн. — Но здесь это может не сработать. Ваш разум не карбюратор, которому просто нужно несколько новых прокладок. Но, поскольку я ваш нынешний психиатр, с моей стороны было бы халатностью не проинформировать вас о некоторых возможных «быстрых решениях». Есть, например, некоторые радикальные способы излечения не одобренные ААП[7], доступные в Южной Америке. Кариотиазиновые капельницы, которые изменяют химию вашего мозга, акупунктура, различные арома- и термотерапии. Наркосинтез и циклы процедур биологической обратной связи. Признаю, иногда они срабатывают, но я не могу их порекомендовать.

Бэрроуз сел ближе к краю стула сжимая руки:

— Я испробую всё, и… я заплачу. Я много заплачу.

— Как скажете. Единственное, что я могу посоветовать чуть больше чем остальное, это клиника терапии отвращения в Кёпинге в Швеции. Поверьте, они излечат вас от чего угодно — жёстким способом.

— Я сделаю это! — почти крикнул ей Бэрроуз.

— Не думаю, что 30.000 долларов за месяц стационара вас побеспокоят. Но хочу быть честной и довожу до вашего сведения, что зачастую эти весьма Павловские методики отвращения искореняют одно расстройство, лишь оперативной его заменой на другое.

— Отлично. Я перейду от поедания мокроты к поеданию дерьма? Нет уж, спасибо, — резко ответил Бэрроуз. Беспомощно вытянув руки, он откинулся на спинку стула. — Что же тогда?

— Ваш лучший шанс на успешное выздоровление?

— Говорите же!

Её длинные пальцы лениво покрутили сигарету, а затем раздавили.

— Ваш лучший шанс на успешное выздоровление — продолжить то, что раньше вы не одобрили. Дорогая, поддерживающая психотерапия, — сказала она. — Естественно, я в курсе того, что вы человек состоятельный и, в силу вашей профессии, можете подумать, что я просто рекомендую самый привлекательный для меня в финансовом плане вариант. Поэтому, чтобы снизить все подобные опасения, я буду рада выдать вам список других психиатров, которые будут счастливы предоставить другое мнение.

Чёрт с ним, — подумал Бэрроуз. Её хладнокровная речь и непреклонная манера держаться сказали ему достаточно: она то, что нужно. Куда ещё мне обращаться? Ебаная Швеция? Чёртова Латинская Америка? Кроме того, она хотя бы привлекательна; — на самом деле у Бэрроуза в уме промелькнула мимолётная фантазия: высасывая большую зелёную соплю, трахнуть доктора прямо здесь, на столе. Может Марша сплюнет ему в рот, если он приставит пушку к её голове.

— В этом нет необходимости. Я хочу, чтобы вы лечили меня. Пожалуйста.

— Отлично, — решительно сказала Унтерманн и наклонилась вперёд. Начала писать в небольшом блокноте. — Первый месяц мы будем встречаться пять раз в неделю, семь, если понадобиться. Вы говорили, что обычно удовлетворяете свою… потребность… после ухода с работы, верно?

— Да.

— Значит, я запишу вас, скажем, на шесть вечера. Так подойдёт?

— Да, — согласился Бэрроуз.

— Каждый день после работы, вместо того, чтобы бродить по Джеймс-Стрит вы будете приходить сюда. — Закончив писать, она протянул ему небольшой листок бумаги. — Вот рецепт на лекарство под названием «Гидроксизин». Десять миллиграммов, четыре раза в день. Это поможет облегчить физические аспекты зависимости. В то же время, я назначу вам медосмотр в «Харборвью»: анализы крови, анализы на гистамин, и тому подобное, а также ваш первый укол атропина, который тоже поможет расслабиться. Затем мы направим вас на группу письменных текстов — ММЛО, ТТА[8], тест на психопатию, тесты по Бейли и Роршаху — вам они могут показаться несерьёзными, но выводы на их основе помогут мне лучше систематизировать аспекты вашего психологического состояния.

— Будет сделано, — без промедления ответил Бэрроуз.

— Постарайтесь сдерживать свои побуждения. Возможно, поначалу вы потерпите неудачу, но ничего страшного.

Он взял рецепт, посмотрел на него, как на какую-то драгоценность. На миг ему захотелось заплакать.

Спустя все эти годы, он нашёл того, кто поможет ему.

Пора снова начать ходить в церковь, — подумал он.

Царственное лицо доктора Унтерманн вгляделось в него, и она улыбнулась:

— Не бойтесь, мистер Бэрроуз. Вы сделали первый, самый важный шаг. Обратились за помощью. И я вам помогу. Многие другие никогда этого не делают. Мы пройдём через это… и всё исправим.

Бэрроуз стоял растерянный.

— Спасибо вам… — его взгляд переместился с лица Марши на стену позади, увешанную дипломами и сертификатами. — Должно быть вы… весьма хороши.

— Не хочу звучать пафосно мистер Бэрроуз, но в излечении случаев подобных вашему я, возможно, лучшая в стране. А теперь идите домой. Поразмышляйте о том, что мы здесь обсуждали и представьте, что ваши страдания закончились.

— Так и сделаю.

— Тогда завтра, в шесть?

— Да…

— И примите предписанное сегодня вечером.

— Хорошо.

Она закурила ещё одну сигарету — длинную, тонкую и изысканную, как и она сама:

— Всего хорошего, мистер Бэрроуз.

Он покинул офис с затуманенным взглядом. Конечно же, часть его души призывала проследовать прямо на его охотничьи угодья, для поиска странных, нежных, так необходимых ему лакомств.

Но не сегодня.

Потому что, покидая офис хладнокровной и привлекательной женщины, Бэрроуз осознал, что уходит с чем-то, чего не испытывал последние две декады.

Он уходит с надеждой.

Это было похоже на героин. Это было похоже на высококлассный крэк или свежеприготовленный мет. Экстремальные обсессивно-компульсивные расстройства задействуют те же самые нейротрансмиттеры, что и большинство быстропривыкаемых наркотиков. Марша Унтерманн повидала достаточно жертв, чтобы понимать не только это, но и конечные последствия.

Вы всегда начинаете с пациентом с позитива — это важно, но остальное никогда не бывает лёгким. Иногда это невозможно и доктор Унтерманн распознавала невозможное, когда видела это.

Она знала, что у Бэрроуза ничего не получится.

Её чёрные шпильки от «Болли» цокали по чистому бетону подземной парковки под двадцатиэтажным зеркально-гранёным зданием «Миллениум Тауэр» и это было здорово. Марша скользнула в новый чёрный «мерседес 450», прикурила ещё одну сигарету — чудовищная привычка, она это знала — но ещё не завела двигатель и не уехала в свой кондо, на набережной озера Фримонт. Вместо этого…

Она размышляла.

ОКР — экстремальные обсессивно-компульсивные расстройства? Особенно, действительно радикальные случаи? Трихотилломаны, афазики, дисгевзики? На самом деле, они едва ли заслуживали лечения, настолько был низок процент выздоровления. Фактически, он был меньше семипроцентного успеха у наркоманов. Намного меньше.

То же самое происходило с расстройствами вроде дритифилии.

За свои почти тридцать лет аномальной клинической психиатрии доктор Унтерман поняла многое. Она поняла, что некоторые вещи даже не стоит пытаться вылечить.

Шаги она услышала раньше, чем из-за угла показалась фигура. Марша опустила окно со стороны водителя.

— На этот раз я принёс довольно много, — сказал ей шершавый голос.

— Я рада.

Грязные руки передали пакет. Унтерманн взяла его и протянула фигуре 100 долларовую купюру.

— Спасибо, — сказала она. — Увидимся завтра.

Её поставщик ничего не ответил. Он просто взял деньги и ушёл. На спине его куртки читалось: «Приют для бездомных Кинг Стрит Госпел».

Открыв посылку, Унтерманн возбуждённо вздохнула: в бумажном мешке находился галлоновый пластиковый пакет с застёжкой. Она открыла пакет, вдохнула аромат и почти пришла в экстаз: пакет был тяжёлым от разнообразной блевотины. Зернистой. Дымящейся.

Похожей на комковатую, розовую овсянку.

Нет, некоторые вещи даже не стоит пытаться излечить. Но капитуляция сама по себе была лечением, не так ли? Иногда вам просто нужно отдаться неопровержимой истине.

Будь тем, кто ты есть, — подумала Унтерманн в ультимативно-фрейдистком духе. Она вытащила сигарету. — Прими это и приспособься к этому.

Так поступила она сама. И это сработало. Истинную сущность, какой бы непристойной она ни была, всегда нужно принимать. А не игнорировать, или бороться с ней.

Принимать.

И теперь этот матёрый финансист, этот Бэрроуз. Умный, успешный, богатый. И более чем привлекательный. Когда Бэрроуз поймёт, что на самом деле от его болезни нет лекарства, он тоже капитулирует… и они двое примут друг друга.

Неожиданно, под блузкой «Биаджотти» из чистого кашемира и кружевным хлопковым бюстгальтером напряглись её соски. Марша стиснула зубы, её женственность увлажнилась. В уме она представила Бэрроуза, который сиротливо скитается по самым зловонным улицам и переулка города, разыскивая эти бесценные комочки, соскрёбывая и всасывая их, как бесчисленные растаявшие бриллианты. Она видела, как его измученные нуждой, дрожащие губы открываются и как немытые бродяги и грязные, больные шлюхи сплёвывают целые шматки мясистой слизи ему в рот. Исключительность Бэрроуза так походила на исключительность самой Унтерманн.

Я покажу ему, как приспособиться, так же, как приспособилась я…

Научу его действовать без последствий для себя.

Мы оба будем теми, кто мы есть на самом деле. Не в социальных условностях, но по-настоящему, на самом деле.

Два человеческих существа единых в одном и том же.

Вместе.

Доктор Унтерманн наконец-то завела машину и выехала из подземной парковки. Рядом с ней, на шикарной коже пассажирского сиденья лежал пакет. Она с нетерпением ждала, когда приедет домой…

О, да…

…чтобы поесть.

Каспарца был мерзким — этакий «человек-капля». Он не мог запихать еду в свою жирную морду достаточно быстро. Посмотрите на него, — подумал Халл с отвращением. — Просто очередной жирный дирижабль.

Но эта девушка — она была красивая, высший класс. Она сказала, что ее зовут Дженис. Слишком старая для потрахушек без обязательств, — решил Халл. — Лет 25–30. Он слышал все эти истории; толстяк был «любителем деток» — все, что было старше 15, было слишком «старым» для него. Но как Дженис замешана в этом? Она выглядела как типичная американская бизнесвумен. Если подумать, Халл видел много американцев, толпящихся на этой шикарной вилле. Но что могли делать так много американцев здесь? Ведь это — Перу.

А этот черный парень? Халл сразу заметил его. Странный. Парень просто стоял там, возле деревьев. Что это такое? Какое-то ебаное шоу уродцев, вуду-шмуду? — подумал Халл. У парня были «дреды», свисающие до плечей, и одет он был в какую-то «дашикскую»[10] штуку, с чем-то свисающим с пояса. Халл никогда не видел такого черного человека. Черного как антрацит. И он не двигался. Он просто, с пустым лицом, смотрел на них издалека.

— Что ж, мистер Халл, — подытожил Каспарца. — Это крайне необычно. Мы очень редко договариваемся напрямую, особенно с мелкими сошками. Но я знаю некоторых из ваших людей. Они хорошо о вас отзывались. Приятно слышать, ты, жирное дерьмо.

Каспарца весил больше 180 кило. Ухмыляющееся лицо едва казалось человеческим — скорее карикатурные черты, вдавленные в тесто. Он носил нелепую белую соломенную шляпу, штаны и рубашку, которая могла бы накрыть слоненка.

— Проклятые налеты УБН[11] убивают нас, — сообщил ему Халл.

— Так же, как и основные картели, — заметила Дженис.

Голос у нее был сдержанным, приглушенным. Возможно, она была пресс-секретарем Каспарцы. У нее были прямые, светло-пепельные волосы и носила она довольно консервативное, бежевое деловое платье. На шее у нее висел крошечный кулон, но Халл не смог разобрать, что это. Она чопорно держала зажженную сигарету, хотя он еще не замечал, чтобы она затягивалась. Также, она ничего не ела. Слуги приносили еду только Халлу и Каспарце: какое-то коричневое месиво под названием «аджи»[12], вонючую, тушеную в горячем напалме, рыбу и куски чего-то, что толстяк назвал просто: — «Мясной рулет»! Мой любимый! — На десерт были «антикучо», жареные биточки из бараньих сердец на шампурах.

Халл почти ничего не ел.

— И теперь мой Амиго хочет покупать у меня, — продолжал Каспарца. Его акцент булькал, как потеки жира, стекавшие по груди.

— Верно, господин Каспарца. Мы отказываемся от наших посредников. Боливийцам нельзя доверять, а колумбийцы теряют 80 % своих заказов из-за изъятий. Весь мой регион сходит с ума.

Что было преуменьшением. Перу было производителем номер три, а теперь стало — номер один. Овладев ситуацией, командование тактической авиации разгромило колумбийские опорные пункты, а «Агент Оранж»[13] — сотню тысяч акров их лучших кокаиновых полей, и теперь ходили разговоры о том, чтобы сбросить легкую пехотную дивизию в Боливию. Это было плохо для бизнеса; у Халла были деньги, чтобы покупать/производить и клиенты, которым угождать. Ему нужно было десять кило в месяц, чтобы сохранить свой регион довольным, но теперь он был счастлив, если смог найти хотя бы два. Чертовы федералы все испортили. У него не было никакого выбора, кроме как прийти, чтобы встретится с Каспарца лично. У толстяка был секрет.

— Вы гарантируете доставку, — сказал Халл. — Никто больше так не делает. Вы стали прям легендой в Штатах. Говорят, вы не потеряли ни грамма из-за федералов.

— Это правда, мистер Халл, — огромная, черная дыра рта Каспарцы широко раскрылась и всосала кусок бараньего сердца из шампура. Мясо хрустело как орех, когда он жевал. — Однако, моя производственная прибыль не очень хороша.

— Приток заказов исчерпывает наши лимиты, — хладнокровно добавила Дженис.

— Я прекрасно это понимаю. — Халл сфокусировал свое внимание на Каспарце, хотя прямолинейность красавицы раздражала его.

Сначала он подумал, что кулон у нее на шее был медальоном; при ближайшем периферийном осмотре он увидел крохотный мешочек с чем-то или просто завязанный мешочек. Она, вероятно, какая-то чокнутая оккультистка из Калифорнии, — ехидно подумал Халл. Он ненавидел Калифорнию. Вероятно, этот мешочек полон кристаллической пыли или какого-то другого дерьма, чтобы очистить ее ебаную ауру. И, конечно же, он не сочетался с остальной ее внешностью — высший класс, аккуратной «как с иголочки». И в ее глазах было что-то… просто… что-то…

— Мы — небольшой оператор, господин Каспарца. Я хочу покупать только десять кило в месяц.

— Вы знаете мою цену?

— Да, — ответил Халл. Проклятье, он сделал правильно.

Война с наркотиками подняла цены до небес. Год назад килограмм «продукта» стоил $13,5 за кило. Теперь они хотели $25. Каспарца считает по $30 — и получает это. Никто не знал, как он избегает потерь при захватах, да и всем было все равно. Они просто хотели «дерьмо» толстяка. Даже по $30 кусков, с уменьшением прибыли, маржа оставалась огромной, учитывая цену на улице и более дорогую — «цену на кармане». Но, Каспарца был миллионером. Ему нужен был копеечный бизнес Халла, как нужна еще одна порция мясного рулета.

— Я могу платить $35 за кило, — наконец сказал Халл. Это предложение будет воспринято либо как любезность, либо как серьезное оскорбление. Халл нервно постукивал ногой под столом.

— Хммм, — заметил Каспарца. — Дайте подумать. Я думаю лучше, когда ем.

Ты должен хорошо подумать, кусок дерьма.

Солнечный свет пробивался пятнами на огромный стол через плюшевые деревья. Халл мог чувствовать свежие запахи джунглей. Он снова посмотрел на Дженис. Да, это был крошечный мешочек на конце ее ожерелья. Она кротко улыбнулась, но в глаза не посмотрела.

— Ты напоминаешь мне дом, — сказала она.

— Где он?

Она ничего не ответила. Ее глаза, казалось, умоляли его, но лицо оставалось спокойным. Халл подумал, что может угадать ее историю; многие из боссов картелей платили большие деньги за белых девушек. Это говорили ее глаза? Ее глаза, — подумал Халл. Они выглядели грустными, загнанными.

Каспарца запихнул больше жареного мяса в рот, а затем выпил третий стакан «ярчи», местного напитка, который пахнул канализационной водой, но был неплохим на вкус. Халл, вытянув шею, огляделся; негр в «дашики» все еще стоял возле деревьев. Он не мог быть телохранителем; он был как полено. Кроме того, у Каспарцы было больше пушек, чем в Белом доме. Черный парень не двигался уже час.

— Кто Ваша «тень»? — в конце концов спросил Халл.

— Рака, — хрюкнул Каспарца, напихивая щеки.

— Духовный наставник господина Каспарцы, — добавила Дженис. Духовный наставник, в рот мне ноги, — подумал Халл. Он не верил в душу. Он верил в тело и в то, чего телу недоставало. Он верил в простые объективности спроса и предложения. Душа может пойти нахуй мелкими шагами. Душа была плохим подспорьем для бизнеса.

— Рака из Африки, из провинции Шэйнайки, — Каспарца вытер толстые пальцы о скатерть. — Он помогает мне. Он мой «путеводный свет».

Определенно, тебе нужен «путеводный свет», Дамбо. Ты такой толстый, что закрываешь солнце.

Халл прищурился. Черное, безразличное лицо немигающе уставилось на него. Он смотрел на Халла или сквозь него? Плетеные «дреды» болтались, как бечевки. Халл все еще не мог опознать вещь, которая висела на поясе Раки.

Каспарца хмыкнул, покачивая щеками: — Вам интересно, как я это делаю, да? Вы задаетесь вопросом, как это может быть, что я не теряю «продукт», в то время, как все остальные теряют, в придачу со своими задницами.

Конечно, жирная голова. Мне интересно.

— Это Ваши делишки, господин Каспарца. Я просто бизнесмен, пытающийся удержаться на плаву.

Оскал Каспарцы растянулся шрамом на его огромном лице:

— Истина есть сила, а душа есть истина. Подумай об этом, Амиго. Хорошенько подумай.

Халл разбирался в дерьме, когда оно начинало попахивать. Они играли с ним? Черный парень, наблюдающий за его спиной, и ухмыляющееся, жирное лицо Каспарцы перед ним, превратили нервы Халла в натянутую струну. Но как только он убедился, что все это было ошибкой, Каспарца встал и его тень поглотила стол. Он протянул свою жирную руку.

— Мы договорились, мистер Халл. Десять кило в месяц, по $35 за кило.

Халл подпрыгнул. Он пожал руку толстяка, подавляя резкий порыв облегчения.

— Не знаю, как Вас отблагодарить, господин Каспарца. Для меня честь иметь с Вами дело.

— Просто помни, что я сказал, — просияла толстая ухмылка, — о душе.

Халл не знал, что ответить.

Каспарца рассмеялся. Его глаза выглядели как шарики, утопленные в жире.

— Мы составим соглашение утром. А пока, чувствуйте себя как дома.

— Благодарю Вас.

— Дженис покажет тебе все тут.

Толстяк неуклюже удалился. Оказывается, он сидел на упаковочном ящике — Халл заметил это только сейчас — так как ни один стул на земле не смог бы вместить его тушу. Рулоны жира свисали с его сторон и извивались, как желе.

— Готов к туру за 25 центов? — спросила Дженис.

— Конечно, — сказал Халл. Он был в восторге. Он сделал это, он заключил свою сделку. Но какой-то импульс отвлек его взгляд. Халл повернул голову с дрожащей медлительностью.

Рака, черная тень, исчез.

— Ты либо очень тупой, либо очень отчаянный, — сказала Дженис. Она провела его мимо бассейна. Несколько девушек-блондинок резвились в воде, полностью обнаженные, а еще несколько, уже «под кайфом», легли на шезлонги. Никто не был старше 16-ти.

— Всего понемногу, — ответил ей Халл. — Но, что заставляет тебя так думать?

Дженис закурила сигарету.

— У тебя железные яйца, чтобы припереться сюда. Одному. Независимому, с небольшим заказом.

Услышать, как эта чопорная и правильная женщина говорит яйца, было странно эротично. — У меня есть бизнес, который нужно запустить, — заметил Халл. — Сделка напрямую была моим последним средством. Ты не поверишь, как в Штатах сейчас «закрутили гайки». Я ненавижу думать, сколько раз я мотался всю ночь с чемоданом, полным сотенных, и никто не продал мне ни грамма. Но ваш босс гарантирует доставку. Я должен был попробовать.

Обдолбанные девушки повернулись на шезлонгах, продолжая ухмыляться в своем сладком ступоре. Еще две вылезли из бассейна, дожидаясь своей очереди; одна была такой молоденькой, что у нее едва были лобковые волосы. Халл не чувствовал даже абстрактной ответственности. Чья-то потеря всегда была чьей-то выгодой. Почему он не должен участвовать в этом? Он был просто поставщиком для нужд. Спрос и предложение, детки. Это не моя вина, что мир — кусок дерьма. Если я не продам его, это сделает кто-то другой.

Одна из блондинок улыбнулась ему, широко раздвинув свои белые ножки на шезлонге. Минет может быть, но, ни под каким предлогом, Халл не хотел бы трахнуть какую-либо девочку из бассейна. Слишком молоды; дети не в его стиле. Видишь? — подумал он, забавно свидетельствуя Богу. — У меня есть мораль. Торговец наркотиками, Халл не был новичком в сексе; больше всего ему нравилось пару раз в день загонять пару орехов в красивую, горячую коробочку. Но он любил присунуть бывалой женщине. Женщине с опытом. Женщине, которая знала себя и была уверена в себе. Такой как…

Ну, как его сопровождающая, например.

Он попытался поймать взгляд Дженис, когда она выводила его со двора. Отличная фигура, отличные ноги. Не возраст, а скорее изысканность проникла в ее лицо модели, ужесточив рот, вытравив крошечные линии в уголках глаз. Ее глаза, — задумался он снова. Наверное, когда-то они были очень красивыми. Теперь они выглядели тусклыми. Как давно она была одной из девушек в бассейне? Ее глаза показывали все сломанные части ее мечты, но Халл не чувствовал себя особо виноватым в этом. Зачем ему это? Он не собирался трахнуть ее, хотя и впрямь — почему нет? Это было бы здорово, не так ли? Хорошенько загрузить ее щель. Он мог себе это представить: мокрая и готовая, с великолепной темно-белокурой растительностью. Тогда, возможно, он развернет ее и угостит второй загрузкой через «заднюю дверь». Хммм. Хорошая мысль. Он, вероятно, теперь имеет право, так как был клиентом Каспарцы.

Но что это была за чертова штучка у нее на шее?

Она повела его вниз по склону. Как и прежде, она проигнорировала зажженную сигарету в руке.

— А вот и «предприятие», — сказала она.

Каспарца провел впечатляющую работу. Это была не кокаиновая дыра в джунглях, это был целый комплекс. Целые склады были посвящены созреванию и промывке траншей. Самосвалы один за другим грохотали с полей, их кузова были завалены листьями коки. Переработчики на большом количестве складов обрабатывали и измельчали листья до состояния пасты. Дальнейшая обработка и высушивание превращали пасту в очищенный порошок, который после дистиллирования превращался в «крэк». Его то и получали люди на «точках» в Штатах.

Затем они прошли лагерь.

Сначала Халл подумал, что это должно быть то место, где спали рабочие. Ряды замаскированных палаток выстроились вдоль поля. Посреди всего этого стояла одна, гораздо большая палатка.

Халл заприметил несколько человек в деловых костюмах, идущих вдоль рядов палаток. Очевидно, они были американцами.

— Что здесь делают все эти американцы?

— Не беспокойся об этом, — сказала ему Дженис.

Пара согнутых рабочих вытащила большие пластиковые мусорные баки из центральной палатки. Они исчезли с той стороны. У входа в палатку стоял негрила Рака.

— ОК, в таком случае, что с ним? Какая история у Раки?

— Ты задаешь слишком много вопросов, мистер Халл.

Полагаю, я приму это за намек. Халл почувствовал себя окруженным внезапной странностью. Американцы в деловых костюмах? Негрила с каменным лицом и в костюме «моджо»[14]? Это был завод по производстау кокса в центре Перу. Но, девушка была права, он не должен поднимать волну. Несмотря на подаренную сигару во рту. Пока Халл не получил свой заказ, у Каспарцы может быть тайна. Может быть своя истина, своя сила и своя душа.

Экскурсия закончилась. Здесь вечер наступал рано, джунгли мгновенно потемнели в сумерках.

— Я впечатлен, — признался Халл.

— Так и должно было быть.

Халл продолжал смотреть на лагерь. Еще больше людей в костюмах вышли из большой палатки. Также он увидел женщин, одетых, как Дженис. Все явно американцы.

— Не беспокойся об этом, — повторила Дженис. Это прозвучало как предупреждение. — Мир более разнообразен, чем мы думаем, мистер Халл. На самом деле это совсем не целый мир, а целая куча миров.

— В смысле?

— Это — это место — это не твой мир.

Халл уставился на нее.

— Просто запомни, что сказал Каспарца, мистер Халл. Хорошенько запомни.

На ее сигарете вырос дюйм пепла. Глаза Халла метнулись от кулона на ее бюсте к глазам, всегда возвращались к глазам. На мгновение он почувствовал себя захваченным или связанным. Он чувствовал себя связанным собственным замешательством. Ее глаза, — задумался он. Что-то было в ее глазах.

Ее глаза выглядели мертвыми.

Дженис мастурбировала «макаком»; казалось, он испускал тепло.

Но Дженис чувствовала холод.

Она подняла ночную рубашку и начала втирать больше желе во влагалище. «K-Y»[15], прочитала Дженис на тюбике. Она почти ничего не чувствовала. Ночной воздух парил вокруг нее, но Дженис почти не чувствовала этого. Она совсем не вспотела. Она посмотрела на свою руку и увидела сигаретные ожоги, коркой застывшие между пальцами.

Лунный свет струился через окно. Халл спал на кровати. Дженис проскользнула внутрь, все еще не уверенная в том, что делает. Сейчас было так много инстинктов — привычек, которые расположились в ее жизни, как призраки. Она завидовала Халлу и его сну. Настоящий сон, — подумала она.

Халл напомнил ей о доме, каким бы он не был. Он напомнил ей о жизни.

— Мистер Халл? — прошептала она, облокотившись на его кровать. Затем нежно его потрясла. Что я здесь делаю? — задумалась она. Почему я здесь?

Халл пошевелился, потом его глаза открылись.

— Что…? — пробормотал он. Пауза затянулась, как капающий воск. Затем: — Дженис?

Ее глаза спрашивали разрешения, как бы рассматривая не человека, а лишь частично интерпретируемое понятие или идею.

— Иди сюда, — сказал он.

Она стянула простыню и легла рядом с ним. Что она могла сказать? Мне одиноко, мистер Халл? Ты мне что-то напоминаешь? Ее пальцы сомкнулись вокруг его пениса. Он сразу же встал. Реакция ее порадовала, она обрадовалась: плоть оживает при ее прикосновении. Она вздрогнула, когда он ее поцеловал. Его руки чувствовали ее тело сквозь ночную рубашку. Опять же, ей стало интересно, это отложенное в памяти воспоминание о прикосновении или фактическое ощущение. Оно было похоже на прикосновение призрака.

— Ты мне кое-что напоминаешь, — прошептала она.

— Что? Скажи мне.

Дженис хотела заплакать. Возможно, она была, слишком плаксивой. Она задрала ночную рубашку и оседлала его. Его пенис проскользнул прямо в ее «киску» — еще один призрак.

Он потянулся к рубашке.

— Сними ее.

— Нет! — сказала она слишком быстро.

— Ты красивая женщина, Дженис. Я хочу видеть тебя.

Красивая. Женщина. Видеть тебя. Но она не хотела, чтобы он ее видел. Вместо этого она сбросила бретели с плеч и позволила платью сползти на талию. Он начал медленно трахать ее. Вверх-вниз, вверх-вниз… «Макак» качнулся между ее грудей.

— Господи, твоя киска такая классная, — задыхался он.

Но даже эта грубая реплика доставила ей удовольствие, похвалила ее. Моя киска такая клаааассная. Это заставило ее почувствовать себя настоящей.

— Я сейчас кончу прямо в тебя…

Кончать. Сперма. Трахаться. Да, ты мне кое-что напоминаешь. Однако, что? Она могла вспомнить только обрывки. Каждый толчок его члена в ее киску выталкивал маленький кусочек на поверхность ее разума. Сколько же ей было лет? 14? 15? Не такая уж необычная история. Ее отец насиловал ее годами. Затем она сбежала, но только лишь для того, чтобы ее насиловали люди намного хуже, потом появились наркотики, державшие поводья ее жизни, что особо ее не волновало. Ее передавали туда-сюда за что угодно. Было много групповух и рабства. Много флетчинга[16]. Много раз ее мужчина — его звали Рим — заставлял ее делать то, что он назвал «специальным шампанским». Ей приходилось отсасывать всем мужикам в комнате, выплевывая каждую эякуляцию в бокал шампанского; после завершения, конечно же, ей нужно было выпить содержимое бокала одним глотком. Игры с собаками были еще одним регулярным развлечением для друзей-дилеров Рима. Некоторые из собак, которых они привозили, были довольно большими и резвыми.

— Сделай Фидо счастливым, Дженис, — приказывал Рим, — или это недостаточно «по-блядски» для тебя.

Маленькие горки белого порошка были достаточной мотивацией, были ее сокровищем в конце радуги. День за днем. В конце концов, ее продали.

И в итоге она оказалась здесь.

Она была продана Каспарце в рамках одолжения. Каспарце нравились молоденькие, прежде чем они будут слишком «затасканными». У него было много девушек. Он был слишком толстым, чтобы эффективно трахаться, но ему нравились минеты и мастурбации. Обычно он лежал на спине и держал свой массивный живот, а девушки по очереди его ублажали. Он также любил «язычковые ванны».

— Ах, мои маленькие любовницы, — бормотал он, в то время, как несколько девушек медленно облизывали жирный пот со всего его «нефритового стержня».

Каспарца не мылся часто, что делало это еще хуже. Иногда он лежал на животе, две девушки держали его ягодицы, а другие лизали его яички и анус. Иногда он испражнялся на грудь девушки — присевший человек-кит — и всегда казалось, что бедная Дженис получила привилегию: есть пикантные экскременты.

Как только девушки состарились — 20 или около того — он больше не хотел их. Многие были отданы в лагеря наемников, которые патрулировали поля, другие просто исчезли. Но, счастливчики были сохранены для особых целей. Для Раки.

— Рака, — подумала она, прыгая вверх и вниз.

Ритм Халла усилился.

— Ты такая горячая штучка, Дженис! Боже!

Ее киска обильно текла, шумно чавкая, будто кто-то ест. Ощущение движения, тепла и ударов, заставило Дженис почувствовать смутное удовольствие. Чувствовать проникновение — сейчас — было своего рода транспозицией, пересечением матриц. Это наложило плоть на ее память, жизнь в пространство, где раньше было ее сердце.

Халл обхватил ее; потянул ее вниз, обнимая и кончая одновременно. Она чувствовала, как его сперма хлынула в вагину. Было тепло. Это был теплый подарок, который он подарил ей, вклад из одного мира в другой.

Она легла рядом с ним. Он провел пальцем по ее груди, затем постучал по «макаку».

— Что это?

Моя жизнь, — хотела сказать она. — Просто талисман на удачу.

— Суеверная, а? Я видел здесь много людей с такими вещами. В том лагере. А что это за место? — Когда она не ответила, он толкнул ее. — Позволь мне опуститься пониже. Я хочу съесть твою пизденку.

— Нет! — возразила она.

Он стянул ночнушку, скомканную на ее талии.

— Нет! — сказала она, схватив его за руки. — Пожалуйста, не надо.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Просто… пожалуйста… не надо.

Халл оставил ее в покое. Он был привлекательным мужчиной, беззастенчивым в наготе. Он выглядел чисто и профессионально. Он не был похож на того, кем был, и она предположила, что именно поэтому он понравился Каспарце.

— Как он это делает? — спросил Халл.

— Делает что?

— Как Каспарца вывозит свое «дерьмо»? Он не может делать это с лодками, ВМС США по всему побережью. И самолеты наблюдения пасут основные наземные маршруты 24 часа в сутки.

— Он перевозит груз с курьерами.

Халл наклонился, удивленный.

— Что, коммерческими рейсами?

— Да.

— Это сумасшествие. Таможня проверяет каждый самолет внутри и снаружи, они просвечивают и обнюхивают каждую часть багажа и ручной клади, на каждом рейсе. Каспарца, наверное, перевозит тысячу кило в месяц. Он не может перевозить через аэропорты, не сейчас, не в наше время. Он все бы потерял.

— Просто не беспокойся об этом, — устало сказала она. Ее рука вернулась к его члену; он снова «стоял», жесткий, горячий и пульсирующий жизнью. — Сделай это снова, — сказала она.

— Да, — ответил он. — Я сделаю это с тобой, все в порядке. Тебе понравится.

Он перевернул ее, толкнул на живот и плюнул между ягодиц. Еще одно воспоминание, не удивительно. Затем он вставил свой член ей в прямую кишку и начал жестко трахать.

Рим, папочка, все остальные мужчины — ничего страшного. Это заставило ее чувствовать себя хорошо, потому, что это напомнило ей о чем-то.

Она свесилась с кровати. Луна, казалось, качалась вверх и вниз в окне вместе с неистовыми толчками Халла. Волосы Дженис растрепались; «макак» танцевал, болтаясь на шее. С каждым ударом в ее голову вбивалось все больше воспоминаний, все больше жизни. Его свирепость, казалось, что-то ей подтверждала. Это то, что делают люди, — размышляла она. Член Халла был доказательством жизни. Она хотела, чтобы он снова вошел в нее; она хотела, чтобы он мог войти в нее навсегда, ибо каждый раз, когда он это делал, было еще одним подтверждением того, что она нечто большее, чем тень, большее, чем призрак.

Он вздрагивал, стонал. Дженис была счастлива. Теплые струи в этот раз чувствовались тоньше и горячее, струясь в ее кишечник, и она была так счастлива, что хотела плакать. Но, затем…

…она замерла.

Лицо, истекающее кровью прямо на нее — черное как обсидиан и совершенно пустое.

Лицо Раки.

Голос жреца, безэховым аккордом, пробившийся в ее разум.

— Сейчас, — повелел он.

Все еще с членом внутри себя, Дженис ударила Халла лампой по голове.

Искаженные слова сочились, распространяясь повсюду. Истина есть сила. Душа есть истина.

В затуманенное сознание Халла просочился свет. Его глаза открылись. Размытые лица парили, как капли, затем сфокусировались, пристально глядя на него. Дженис и Каспарца. Он трахал девушку, не так ли? Да, а потом… потом…

Проклятье, — подумал он, когда остальная часть памяти стерлась.

Он попытался встать, но не смог.

— Ах, мистер Халл. — замаячило лицо Каспарцы. — С возвращением, Амиго.

Халл огляделся. Ублюдки привязали его к столу. Он был голый. Шипящий свет дюжины газовых фонариков облизывал серые, брезентовые стены. Лагерь, — понял он. — Палатка.

Он был в большой палатке.

Дженис стояла у стола, бледная, в ночнушке. Каспарца напротив, лавина жира, выпирающая сквозь огромную рубашку.

У брезентовой перегородки стоял Рака.

— Мы обретаем силу через душу, мистер Халл, — загадочно произнес Каспарца. — Рака — жрец Обиа[17], их еще зовут «Папалои». Он был рожден, чтобы порабощать души.

Черный жрец стоял неподвижно, застывшее лицо было лишено признаков жизни, как деревянная маска. На нем было ожерелье из человеческих пальцев или, может быть, «пуденда»[18], а на поясе висела усохшая голова младенца. Но в его руке, покачиваясь, болталось что-то еще: один из тех маленьких мешочков на шнуре, один из «макаков».

— Я думал, мы договорились, — простонал Халл.

— О, да, мистер Халл, — заверил толстяк. — Но вы ведь хотите узнать мой секрет, не так ли?

— Мне похуй Ваш секрет. Просто позвольте мне освободиться.

— Всему свое время, — оскал Каспарцы, казалось, подпирал вздутое лицо. Он кивнул Джанис.

Мне пиздец, — понял Халл. Он пытался освободиться от пут. Не нужно быть гением, чтобы сделать вывод, что они собирались убить его. Но почему? Он не вышел «за рамки». Это не имело никакого смысла. Какой-то новый перевозчик дома заказал его? Кто-то слил его как кусок дерьма?

— Послушайте, я не знаю, что я сделал, и я не знаю, что происходит. Просто отпустите меня. Я заплачу вам, сколько захотите.

Каспарца рассмеялся, покачивая жиром.

Дженис толкнула стол на колесиках, как каталку. Ебать твою маму три раза! — подумал Халл, и это были самые светлые и самые человечные мысли. Его глаза расширились. На каталке лежал труп: мужчина, американец. Он был бледный и обнаженный.

— Дженис покажет тебе, — сказал Каспарца. — Силу души.

Халл стиснул зубы. Дженис очень ловко вскрыла живот трупа большим скальпелем для аутопсии. Она погрузила руки в разрез и начала все оттуда вытаскивать. Сначала появились блестящие розовые булочки кишечника, затем почки, печень, желудок, селезенка. Она бросила каждую влажную массу органов в большой пластиковый мусорный бак. Затем она потянулась дальше, к более «высоким» вещам — сердцу, легким. Все это тоже ушло в мусорное ведро. К тому времени, как она закончила, она была по локти скользкой от темной, свернувшейся крови.

— Мы можем поместить от шести до восьми кило в среднестатистический труп, — сообщил Каспарца.

Халл нахмурился, несмотря на свою дилемму.

— Ты совсем из ума выжил. Это самый старый, азбучный трюк. Таможня раскусила его много лет назад.

Каспарца улыбнулся. Теперь Дженис упаковывала запечатанные килограммы в вычищенную полость тела трупа, а затем набивала пачки поролона, чтобы заполнить пробелы и сгладить торчащие уголки. Она работала со спокойной эффективностью. Закончив, она начала зашивать зияющий шов черными нитками для аутопсии.

— Вы не можете провозить «кокс» в Штаты в трупах, — возразил Халл. — Таможня досматривает все авиаперевозки, включая гробы, в том числе тела, помеченные для перевозки. Любой идиот это знает. Твоя девушка сказала, что Вы все перевозите с курьерами.

— Совершенно верно, мистер Халл. Мои «мулы»[19] проходят прямо перед носом ваших таможенных агентов.

Что? — подумал Халл. — Проходят?

Дженис задрала ночную рубашку. Взгляд Халла, с ужасом оценивая наготу, поднялся от ее ног, к участку лобковых волос, затем выше и остановился. На животе у нее был длинный, черный шов.

— Дженис была моим «мулом» довольно долгое время.

Боже мой, — подумал обо всем этом Халл.

Рака что-то пробормотал, как бы напевая тяжелые, непонятные слова. Слова казались ощутимыми, они словно сгущались в воздухе, как туман. Они казались живыми. Затем он поместил один из «макаков» на шею трупа.

И труп сел, а затем слез с каталки.

О, Боже! О, Боже! О…

Рака вывел труп наружу.

Каспарца протянул к Халлу свои толстые руки, его лицо, впервые, было спокойным в каком-то торжественном знании.

— Итак, видишь, Амиго, наша сделка в силе. И ты станешь своим собственным «мулом».

О, Господи! Господи! Господи!

Забрызганный скальпель блеснул в руке Дженис. Халл начал кричать, когда она начала резать.

Боже мой, — подумал Смит. — И это моя жена.

Он уложил её обнаженную поперёк кровати. Её соски напоминали синяки, а кожа — каждый дюйм которой он когда-то ласкал с любовью — бледно блестела под ледяным потом смерти.

Моя… жена…

Медицинский скальпель блеснул в его руке.

Я делаю вскрытие своей жене.

Смит тяжело вздохнул. Затем он начал резать.

— Джинни! Не подходи! — крикнул Смит.

Он неуклюже спустился за ней с лесистого холма, осторожно обходя пни и корни, спрятанные под опавшей листвой. Что-то было в овраге… Бочонок? — подумал он. — Контейнер? — чтобы это не было, оно выглядело… весьма отвратительно. Этого не должно было быть здесь, и он не хотел, чтобы его трогала его дочь.

— Джинни! — снова закричал он.

Джинни невозмутимо делала вид, что не слышит протестующих выкриков своего отца, собственно, как и большинство 7-летних детей. Вместо этого, она проворно пробиралась сквозь ветви и кусты вниз, в овраг.

Сухая листва хрустела под ногами Смита. Два десятка сигарет в день напоминали ему о себе отдышкой. Тоже мне врач, — но, по крайней мере, пациенты не могли обвинить его в лицемерии. Он рванулся вперёд, задыхаясь и выставив перед собой руки, чтобы защититься от колючих ветвей, которые казалось специально мешали его продвижению. Смит был либералом; и параноиком. Он помнил множество газетных заголовков, описывающих его самые страшные экологические страхи:

И так далее.

Смит, как отец, чувствовал себя законным параноикам из-за всех этих ошибок нового века технического прогресса. Всего несколько дней назад он прочитал в «Пост» о контейнерах с токсичными отходами, вывалившихся с военного грузовика возле начальной школы в Эджвуде. Несколько школьников открыли один из контейнеров и умерли через несколько часов. Затем был город на севере, там эвакуировали целую общину, когда рабочие раскопали и обнаружили, тайно захороненную партию бинарных отходов, комплимент от Химического Корпуса Армии США. Они пролежали там больше двадцати лет. Неудивительно что число выкидышей и врождённых дефектов в городе было так велико…

Что за мир, — подумал Смит.

И эта штука в овраге, она выглядела как какой-то химический контейнер, с ярко-красными полосами, как предупреждением. Смит заметил его с заднего крыльца в бинокль. Он всегда говорил Марии, что наблюдает за птицами.

— Как мило, дорогой, — сказала она однажды. — Замечательно, что ты не потерял интерес к своим юношеским увлечениям.

Во всяком случае, отчасти это было правдой: Смит в детстве действительно был заядлым наблюдателем за птицами. Но сейчас он в основном подглядывал только за Донной Как-ее-там, соседской дочкой, живущей по соседству. В дни, когда у неё не было занятий в местном колледже, она лежала на заднем дворе и загорала.

При этом, даже не осознавая, как сильно она радовала либидо Смита. Иииииисусе! — думал он миллион раз, фокусируя 7х12s «Bushnell». Его поражало насколько же откровенными были современные купальники. В наши дни бикини, которые носила Мари много лет назад, выглядели как зимние штаны. У Смита возникло странное ощущение, что Донна Как-ее-там знает, что он подсекает за ней. Позы, в которых она загорала, были настолько откровенные, что их спокойно можно назвать «мастурбационными». Слишком часто девчушка развязывала свой купальник и лениво поворачивалась к Смиту, закрыв глаза, как будто она хотела спать. Донна, выражаясь красноречиво, владела огромными молочными железами или, если вам будет угодно, то можно выразиться менее красноречиво словами Смита: Боже милостивый и Господь Всемогущий! Я отродясь не видел таких сочных буферов!

Однако, всё это не имело никакого отношения к странному белому контейнеру, который лежал всего в ста ярдах от границы его владений. Он сосредоточился. Обычный ритуал по возвращении с работы, пока Мари готовила ужин. Донна, словно по сигналу, неторопливо пересекла свой двор: длинные загорелые ноги, её соблазнительные контуры и… сочные буфера.

— Ииииисусе! — пробормотал Смит, прижимая бинокль к глазам. — Она не в бикини, на ней зубная нить!

— Что там, дорогой?

Смит быстро повернул бинокль в сторону леса. Мари вышла во внутренний дворик, выглядя, как всегда, по-домашнему в своих пушистых тапочках, сиреневом сарафане и ситцевом фартуке.

— Черношеий синий соловей, — Смит изобразил энтузиазм. — И самка тоже. Это видно по розовым пятнам на каждом крыле. Они редко бывают в этом районе.

— О, как мило дорогой. — Её широкое, красивое лицо в миг повернулось в сторону бинокля. — Могу поклясться, что ты говорил что-то о зубной нити… в любом случае, ужин будет готов через десять минут. Ты не видел Джинни?

— Нет, — ответил Смит, не отводя взгляда от леса. — Наверное, как обычно, смотрит повтор «Звёздного пути». Либо так, либо она в своей комнате играет с куклами Кирка и Спока.

Мари исчезла на кухне, оставив Смита слегка встревоженным. Будь осторожен, идиот. Да ему следует быть осторожнее. Он не чувствовал никакого стыда за свои частые сеансы [20], ведь он просто смотрит и не делает ничего такого. Он же не занимается сексом с Донной? Он просто наслаждается визуальным восприятием её женственности.

Что в этом плохого? Это же ничем не отличается от наблюдения за птицами. Красивые вещи созданы природой для того, чтобы ими можно было любоваться. Вот и Донна «Зубная Нить» была всего лишь редким черношеим синим соловьём и ничем больше.

Но, Боже, — просочилась у него мысль. — Чего бы я только не отдал…

Самые прелюбодейные образы заполнили его голову. Смит трахал соседскую девку прямо там в траве, он драл её по-собачьи, по-миссионерски, закинув ноги за голову, накачивая её одной порцией спермы за другой…

Прекрати! — приказал он себе. — Нe будь таким выродком!

Но как бы то ни было, Смит уже повернул бинокль к человеческому совершенству в бикини, лежавшему в соседнем дворе, тогда он и заметил в лесной чаще…

— Что за…?

…белый контейнер, в красную полоску.

Контейнер наполовину зарылся в овраг, и тогда Смит бросил бинокль и побежал потому, что увидел не только странный предмет, но и свою семилетнюю дочку с шелковистыми волосами, нетерпеливо приближающуюся к нему.

— Держись от этого ПОДАЛЬШЕ! — прорвался голос Смита сквозь густой зелёный лес.

Джинни подняла глаза и замерла. В больших ярко-голубых глазах вспыхнул ужас. В них было запечатлено вопиющие любопытство; Папа-Разрушитель[21] был уже здесь.

— Ещё один шаг, юная леди, и вы потеряете своих кукол на неделю, — пригрозил Смит с края высокого оврага.

— Но, папа…

— На месяц? — приукрасил он. — А теперь живо отойди от этой штуки. Она опасна. Она грязная.

— Нет, папа, — ответила девочка. — Она…

— Если ты не сделаешь то, что я тебе велю, юная леди, то я запрещу тебе смотреть «Звездный путь»! Навсегда!

Это ужасное заявление отразило ещё больший ужас в сияющих детских глазах Джинни. Она молча посмотрела на белый контейнер, затем отступила от него. Она пошла вверх, по склону ущелья, с понурой головой, а Смит тем временем спустился вниз.

— Стой здесь, — сказал он, указывая пальцем.

— С чего ты взял что он грязный, папа?

— Так оно и есть, — последовал четкий ответ.

Он побрел к загадочному контейнеру.

Как можно объяснить такое семилетнему ребёнку? Видишь ли, дорогая, какой-то очень плохой человек решил выбросить этот контейнер с ускоряющими опухоли, канцерогенными, ингибирующими ганглиозную реакцию и, вероятно, облученными токсическими отходами прямо на нашем заднем дворе, потому что он был слишком ленив, чтобы избавиться от него должным образом. И эта грязная, очень грязная дрянь, к которой если ты приблизишься, то неприменно твои орбитальные доли превратятся в гигантские коаксиальные, метастатические массы к тому времени, как ты закончишь колледж, и твои яичники будут светиться, как пара гребанных елочных огней.

— Это просто опасно дорогая, — ответил он вместо этого. — Это как собачье дерьмо. Ты же не хочешь к нему приближаться.

Её маленькое личико выглядело испуганным.

— Но ты же сам подходишь к нему.

Смит нахмурился, выбирая длинную упавшую ветку.

— Это потому, что я взрослый, взрослым можно, а маленьким девочкам нет.

— Это глупо, папа, — немедленно ответила Дженни.

Повзрослела. На контейнере, как он теперь увидел, не было никаких опознавательных надписей, на нём были только ярко-алые полосы, что имело смысл. Ведь если вы собираетесь незаконно сбросить опасные отходы, вы же не оставите своё имя и адрес на них. И теперь он был уверен, что так оно и есть. Контейнер лежал на боку, словно его уронили. Смит сразу же почувствовал запах мяса…

Как гнилая свинина, — подумал он. Его ноздри сжались. Или как тот труп, который копы привезли прошлым летом. Он разлагался в жару в течение нескольких дней, спрятанный под влажными тюками сена. Готовился.

Ободок контейнера казался изогнутым, представляя собой небольшую крышку. Смит ткнул в неё веткой и надавил.

— Вот дерьмо! — воскликнул он и отскочил назад.

Крышка отскочила, и в овраг хлынула черная, комковатая жижа. Смита чуть не стошнило. Воняло хуже, чем на рыбном рынке в разгар лета.

Он уставился на неё, прижав к лицу носовой платок. Субстанция казалась свернувшийся, как подливка, которая не загустела. Большие пузыри поднимались с поверхности разлива и лопались, из-за чего зловоние становилось ещё хуже. Слава Богу, ручей давно пересох, иначе вода уже унесла бы эту гадость. Смит почувствовал себя как-то странно, смотря на хрустящие, лопающиеся пузырьки. Его бросило в пот — казалось от пролившейся массы исходил жар.

— Пошли.

Пыхтя, Смит поднялся на холм, ведя Джинни прочь от оврага. Он широко шагал, дергая её за руку.

Боже, как меня это бесит, — кипел он. — Ради Бога, у меня же есть ребёнок. А какой-то придурок из химической компании выбрасывает это дерьмо рядом с детьми? Да что не так с этим миром?

— Я видела падающую звезду, папа, — заметила Джинни, когда они возвращались в колониальный особняк Смита, обшитый кедром и стоивший $150 000.

Смит упорно трудился для этого и для всего, чтобы его семья чувствовала себя комфортно, и теперь какой-то тупой подонок выкинул подобный трюк. Пойдут слухи, и вся община может катиться ко всем чертям. Смит представил заголовки:

Придурки, — подумал он.

— Что ты сказала, милая?

— Но это была не настоящая звезда, — оживилась девочка — Это был тот контейнер. Я видела его вчера вечером.

— Ты смотрела «Звездный путь» прошлой ночью, мисс. Вот, что ты видела.

Дети, — подумал Смит.

Потом они вернулись в дом, к своей нормальной жизни.

— Ужин готов, — сказал он. — Hе забудь вымыть руки.

Он сообщил об инциденте в полицию анонимно; ему не нужны были вопросы.

Если мне повезёт, они решат, что я не имею к этому никакого отношения. Смит решил, что тот, кто сбросил контейнер, привёз его по старой лесовозной дороге с другой стороны посёлка, скорей всего власти решат точно так же.

В ту ночь он спал беспокойно, то просыпаясь, то снова засыпая. У него никогда не было кошмаров: работа сделала его чёрствым ещё во время обучения в медицинской школе. Смит был окружным коронером, и после стольких лет вскрытия человеческих останков на его столе в морге Эймсуорта, он мог одной рукой есть тунца на ржаном хлебе, а другой — копошиться в кишечники препарируемого. Ничего особенного в этом не было. Сегодня, однако, вереницы кошмаров тащили его сквозь отвратительнейшие видения, подобные которым ему ещё никогда не снились.

— Она ест. Папа, она ест! Разве мама не хорошенькая, когда ест? — Джинни в пижаме с медвежонком улыбнулась, смотря вниз, в ночное ущелье.

Тем временем обнаженная жена Смита стояла на коленях у открытого контейнера. C энтузиазмом она вытаскивала комки из вонючей чёрной лужи и обсасывала их с пальцев. Лунный свет мерцал сквозь деревья, вызвая у Смита головокружение. Глаза Джинни блестели, как новенькие серебряные доллары.

— Ешь, мамочка, ешь. Я бы тоже поела, но я слишком маленькая.

Во сне Смита чуть не стошнило. Ему, конечно, следовало бы нагнуться и проблеваться. Нелегко же было смотреть, как твоя, крайне заторможенная, жена ест куски какого-то химического дерьма из пузырящейся, вонючей массы токсических отходов. Нет, на это было совсем нелегко смотреть.

— О, на вкус просто восхитительно дорогой, — заметила Мари. — Тебе действительно стоит попробовать.

Нет, спасибо, милая. Эта штука, вероятно, не входит в диету Аткинса.[22]

— Папочка не может это есть, — быстро сказала Джинни, и Смит вздохнул с облегчением.

Ему казалось, что он был привязан к дереву, вынужденный наблюдать эту отвратительную череду кошмаров в одних боксерских трусах.

— Мама, — повторяла Джинни с края холма. — Мама, мамочка… Мать.

Фрейд обосрался бы в штаны, если бы увидел этот сон, — подумал Смит.

Он достаточно разбирался в психологии сновидений: эрото-социальный символизм, секс, смерть и всё такое. Но, связь секса с отходами? — удивился он. Что этот сценарий говорит о нем самом?

Дальше не было ничего удивительного в том, что Донна, соседская девушка в бикини, размером с зубную нитку, спустилась в жаркое ущелье. Она тоже была совершенно голая, и не теряя времени, присоединилась к омерзительному шведскому столу Мари.

— Донне тоже можно есть! — обрадовалась Джинни. — Только папа не может есть, не здесь.

Сон, казалось, оторвал Смиту веки, манифесты Фрейда заставили его смотреть дальше. Боже, — подумал он в ужасе. Донна и Мари откровенно ласкали друг друга, перемазанные отвратительной субстанцией.

Они начали целоваться!

— Вот, — сказала Мари.

Она передала кусок, размером с грецкий орех, из своего рта в рот Донны.

— Ещё, — выдохнула Донна.

Боже правый, — снова подумал Смит. — Кто-нибудь, пожалуйста, разбудите меня!

Мари лежала на спине в чёрной жиже, положив себе на живот и между грудей ещё несколько комочков, чтобы Донна могла их съесть.

— У твоего мужа есть что-нибудь пожестче для меня? — спросила Донна, выедая очередной кусок из промежности Мари.

— Не обольщайся, — засмеялась в ответ Мари, лаская свою грудь в слизи. — Он слишком быстро кончает и у него маленький хрен. Что-то вроде этой небольшой вкусняшки.

Они захихикали, как ведьмы, вдохнувшие гелий. Несмотря на отвращение, Смит кипел от злости. Маленький хрен значит, да? Как кусочек этого говна, да?

— Боже как классно же — восхищалась Донна.

Вскоре, когда она и его жена насытились, они сосредоточили свои аппетиты друг на друге. Смит вспотел. Происходящее было похоже на лесбийские порнофильмы, которые он с друзьями смотрел на своей холостяцкой вечеринке, только в тех фильмах не было свернувшейся токсичной грязи. Донна и Мари скользили языками по их телам, слизывая чёрные разводы. Субстанция блистала на них, как чёрный лак.

— Разве это не здорово, папочка? — спросила Джинни, радостно хлопая в ладоши в лунном свете.

Нет, — подумал Смит. — Это не здорово.

— Ууууу, бляяяя, — ворковала Мари, — у тебя это получается гораздо лучше, чем у моего муженька.

Смит нахмурился. Лицо Донны, издавало звуки, очень похожие на те, что издает большая голодная собака, вгрызающаяся в груду собачьего корма. Только оно находилось между раздвинутыми ногами Мари…

Смит не знал, сколько ещё сможет выдержать.

Это всего лишь сон, — отмахнулся он.

— Тебе тоже придётся поесть, папочка, — снова сообщила ему дочь. — Но не здесь, не от Матери.

О чём, чёрт возьми, ты говоришь, маленький бесёнок! — в отчаянии подумал Смит.

Но тут Мари и Донна начали подниматься по склону оврага. Хихикая, они оттащили парализованного Смита от дерева, и положили его в грязь.

— Не слишком усердствуй, — предупредила Мари, ощупывая дряблую грудь мужа. — Я же сказала, что он очень быстро кончает.

Смит снова нахмурился. Когда он посмотрел мимо своего растущего живота, то заметил, что Донна делает ему минет, причём довольно искусно. Соседка на мгновение остановилась, оторвав свой рот oт члена Смита, чтобы хихикнуть и заметить:

— Ты права, Мари, он чертовски мал!

Это ещё больше взбесило Смита.

Что, парень должен иметь баранью ногу между ног, чтобы женщина была довольна? Господи!

— Его кончун уже близко! Тебе лучше сесть на него, — предложила Донна.

Грязь вокруг их оргии потрескивала, когда Мари собиралась забраться на него. Но тут вперёд высунулось лицо дочери Смита, искаженное лицо молодого херувима:

— Нет! — эхом отозвался детский требовательный голосок. — Папочка ещё не готов! Папочка должен навестить Отца!

Следующий день Смит провёл на работе, словно с похмелья. По крайней мере, так он себя чувствовал, ощущение было сродни работающей дрели в его голове. Он бросил пить много лет назад, так как вскрыл слишком много трупов, принадлежащих изуродованным пьяным водителям, и слишком много раз гистологизировал опухшие, склеротические печени. Но как бы то не было, голова у него трещала весь день, а перед глазами бушевали мрачные круги.

Чертов сон, — думал он. — Кошмар.

Он видел отвратительные чёрные сгустки повсюду: в автоклаве, в сосуде хроматографа, на плоской поверхности анализатора крови серии «Vision» и в стальных водосточных желобах морга. Он даже видел их в бутылке с водой «Polar» и во время обеда…

Но только на мгновение. Когда он моргнул, они исчезли.

Стресс, вот в чём причина. Кошмар вымотал его. Возьми себя в руки, Смит.

Сегодня он уже испортил два Y-образных разреза, и ему пришлось переделать отчеты о вскрытии. Слава Богу, клиенты Смита не умеют рассказывать истории. Он уже много лет был так далёк от точности.

В конце концов, он отпустил сон, как лёгкую мысль, просто его терзало чувство страха и вины. Страх, что за его домом свалили бочку с химическими отходами, и чувство вины за вуайеризм. В тот день, позвонив домой, он почувствовал себя намного лучше.

— Полиция была на заднем дворе, — сообщила Мари, — а потом приехали машины с эмблемой «ЕРА»[23]. Они увезли ту бочку на большом грузовике. Это было как в кино, повсюду рыскали люди в противогазах и белых резиновых костюмах. Они разбрызгали какую-то пену по всему оврагу и оставили в почтовых ящиках объявления, что район безопасен и беспокоиться не о чем.

Эта новость полностью успокоила Смита. Неизвестный белый контейнер исчез, а чёрная жидкость обеззаражена. Конец истории.

Но не конец головной боли.

Когда Смит ехал домой, он заметил Донну, идущую от автобусной остановки.

— Подвезти? — предложил он.

— Конечно, спасибо — ответила она и села в «Бьюик» Смита. Её белокурая голова склонилась набок, и она пристально посмотрела на него.

— С вами всё в порядке, мистер Смит? Вы выглядите напряженным.

Мистер Смит. Господи, она заставляет чувствовать себя динозавром.

— У меня весь день раскалываеться голова.

— Подождите-ка, можете остановиться, — предложила она.

— Зачем?

Она проскользнула ближе к нему и улыбнулась.

— Я помассирую вам виски.

Смит покраснел.

— Э-э-э, ну, э-э-э… знаешь, я вроде как… женат.

Донна вяло рассмеялась.

— Мистер Смит, позволить девушке потереть Вам виски — это не совсем то, что можно назвать супружеской неверностью.

Смит задумался изо всех сил, стараясь не смотреть на обрезанные джинсы Донны и её оранжевую блузку. Ну, да, она права. Что плохого в том, что она потрёт мне виски… Смит остановился и припарковал «Бьюик».

— Э-э… Ладно, — сказал он.

— Повернитесь сюда, немного откиньтесь назад — приказала 19-летнея девушка. — Вот так, хорошо.

Смит прислонился к внушительной груди Донны в то время, как её большие пальцы нежно массировали его виски. Её груди казались твёрдыми плюшевыми подушечками под его лопатками.

Глаза Смита закрылись. Он изо всех сил старался поддерживать непринуждённую беседу.

— Итак, Донна, расскажи мне. Как колледж?

— Отлично, — ответила она. И всё массировала, и массировала. — А как Ваше наблюдение за птицами?

Смит сглотнул.

— Э-э, отлично. Вчера я видел черношеего синего, э-э, соловья.

— Ммммм, — сказала она. Она тоже хмыкнула? Девушка продолжила массировать ему виски. — Это всё из-за той бочки с химикатами, которую они нашли, не так ли?

Всё массировала, и массировала…

— Ну да, — простонал Смит. — Дикость.

Её ловкие пальцы продолжали массировать ноющие виски Смита.

Господи у меня уже встаёт, — заметил он приятную опухоль в паху. Он почувствовал, что снова погружается в сладчайший сон…

Её светлые волосы приятно пахли травами и мылом. Затем её губы приблизились к самому уху Смита, и она прошептала:

— Чувствуете себя лучше, мистер Смит?

— Да, — простонал Смит. — Хммм?

Даааа.

Ее губы придвинулись ближе, горячее дыхание ласкало его ухо:

— Мистер Смит был хорошим мальчиком?

Хммм?

О, Господи… — подумал он, чувствуя себя парализованным, как в своём ночном кошмаре.

— Хммм? Ты можешь сказать Донне, не так ли? Мистер Смит был хорошим мальчиком?

— Ох, ох, ох…

Её мягкие пальцы были, как опиум для его мозга. Её дыхание, казалось, лизало его шею.

— Будь хорошим мальчиком и скажи Донне, что ты готов, малыш? Ты готов? Ты был хорошим мальчиком?

К этому времени Смит уже не мог говорить. Он снова застонал и возможно заскулил. Но…

Донна откинула сиденье. Спускаясь Смит увидел, что девушка сняла свою оранжевую блузку, и осознание это факта медленно, как патока, закапало ему в голову.

Святой Иисусе, чпокающий Петра, какие же у неё сиськи…

Так оно и было: большие, идеально симметричные шары плоти с дерзкими розовыми сосками.

— Давайте подготовим Вас, мистер Смит, — предложила она, хихикая. — Давайте зарядим насос на полную мощность. — И с этими словами её руки начали ласкать его промежность. — Да, мы собираемся накачать мистера Смита, потому что мистер Смит был хорошим мальчиком, не так ли?

Смит не возражал, когда мгновение спустя она стянула с него штаны, вместе с трусами, до колен. Её тёплые пальцы сомкнулись вокруг его яичек, а рот игриво приоткрылся…

Смиту хотелось кричать: Нет! Не делай этого! Я женатый человек, я люблю свою жену, я НЕ БУДУ ей изменять. Прекрати это не медленно! Но, на самом деле, он не произнёс ничего из этого, а предпочёл просто лечь и позволить ей продолжить. И действительно, она продолжила, с потрясающим мастерством.

— Ммммм, — стонала она.

Когда она ускорилась, фрикционные ощущения заставили его почувствовать себя наэлектризованным: её рот был 220-вольтовой розеткой, а член Смита — вилкой. Ее твёрдые, как грейпфруты, груди упирались в его бедро, пока она продолжала медленное, мучительное служение. В какой-то момент Смит посмотрел вниз, на свой живот, а она подняла глаза и выпустила из своего рта его 4-дюймовый «стояк»:

— Оу, мистер Смит, он у вас такой… такой… большой!

Смит поморщился, вспомнив кошмар. Нет это не так. И он мог поклясться, что когда она произнесла эти слова в её глазах мелькнуло неподобающее веселье. Посмотри на меня, — с отвращением подумал он. — Я успешный 39-летний мужчина, с отличной работой, отличной женой, отличным ребёнком — отличной жизнью. И что я делаю? Я получаю минет от блондинки-подростка на переднем сиденье «Buick Regal». И всё же несмотря на это признание, он ничего не мог с собой поделать. Он рисковал всем, не так ли? Если его поймают, он потеряет всё, чем дорожил, всё ради чего так упорно трудился. Но Донна была соблазнительницей, сексуальной сиреной. Смит чувствовал, что не сможет вырваться даже с пистолетом у виска. Всё, что он мог сделать, это просто подчиниться этому мучительному, абсолютному, умопомрачительному оральному мастерству…

И прежде чем Смит эякулировал…

Она остановилась.

Какого черта ты делаешь! — Смит хотел орать. Почему она остановилась? Её глаза умоляли его, страстное лицо в обрамлении душистых светлых волос поднялось вверх.

— Вы были хорошим мальчиком, правда мистер Смит? Bы готовы, да?

Взбешённый Смит ахнул от нелепого вопроса, указал на свой, бесспорно, возбужденный член.

— Ради Бога, разве не похоже, что я готов кончить?

Она поднесла палец к губам.

— Я не это имела в виду, мистер Смит, — её губы приблизились к его уху. — Я имею в виду… готовы ли Bы?

Смита словно камнем ударили по голове.

Готов… Готовы ли Bы?

Память Смита медленно тикала. Кошмар. Дженни…

Что сказала Дженни в кошмаре? Что-то насчёт… готовности? Точно…

Огромная грудь Донны нависла над его лицом. Она запустила свои пальцы ему в волосы.

— О, мистер Смит, — прошептала она. — Пожалуйста, скажите мне, что Bы были хорошим мальчиком. Пожалуйста… скажите мне, что Bы готовы.

Готов? Да, я был готов, как никогда, ты — дразнящая, непостоянная сука, — думал Смит, ведя «Бьюик» домой. Насколько ещё более готовым он мог быть? Динама! Злая, хитрая шлюха! Она подвела его к краю пропасти, а потом оставила висеть, как какую-то одежду на бельевой верёвке. Она «зарядила» меня, это точно…

Но потом она ушла. Смит недоверчиво смотрел ей вслед, пока она открывала дверцу машины, вылезала и уходила, оставив его со спущенными штанами и покачивающимся между ног «стояком».

Женщины — такие злобные суки, — мрачно подумал он. — Раздразнила моего «петушка» и свалила. Маленькая, грязная членососка…

Когда он вернулся домой, голова снова начала раскалываться от боли. Джинни лежала перед телевизором в гостиной, скрестив лодыжки. Она с восхищением смотрела повтор «Звездного Пути».

— Они украли мозг Спока, пап! — при появлении отца она явно забеспокоилась.

Повезло Споку, — подумал Смит. Он вспомнил этот эпизод.

— Не волнуйся, милая. Думаю, Боунс спасёт его, — утешил он дочь.

Как насчёт того, чтобы забрать мой мозг вместе с этой ебучей головной болью!

— Надеюсь, они поймают тех, кто свалил это дерьмо, — проворчал Смит жене, которая, как обычно, готовила ужин в их «Jenn-Air». — Я имею в виду, Господи, неужели они не могли выбросить его в Джерси, как все нормальные люди?

— Я уверена, что они поймают их, дорогой, — заверила его Мари. — Так почему бы тебе просто не расслабиться?

Когда Смит сел за стол, Мари подошла и потёрла ему виски.

— Не будешь сегодня наблюдать за птицами, дорогой?

— Не-а, — ответил Смит, сглатывая чувство вины, словно ком мокроты.

— Как твоя головная боль?

— Ну… — Смит замолчал. Он же не говорил ей о своей головной боли. — Откуда ты знаешь, что у меня болит голова?

— Ты сам сказал.

— Разве? — засомневался Смит.

— Сегодня днём, когда ты мне звонил. Ты что не помнишь? Ты звонил мне, чтобы спросить, не приезжал ли кто-нибудь по поводу того контейнера, и я сказала тебе, что здесь полиция и люди из «ЕРА»…

— Да, точно, — вспомнил Смит — Я помню. Извини, просто эта боль убивает меня. Я весь день не в себе из-за неё.

Ему было нелегко из-за своего хобби. А любовь Мари, её забота о нём заставили Смита чувствовать себя ещё хуже. Пятнадцать минут назад я позволил блондинке отсосать мой член, а она даже не дала мне кончить… что сo мной было не так?

Дары его жизни были слишком очевидными для него. У него есть любящая жена, милая маленькая дочь, дом.

Но, Мари никогда не будет выглядеть, как фотомодель в купальнике, с её грудью, не такой большой, как у Донны, ее задница немного обвисла, и она стала немного шире в талии. Но… она любит его, несмотря ни на что. Она подарила ему прекрасную дочь и замечательную жизнь. Она была настоящей, и ее любовь была искренней. Разве должно ещё что-то иметь значения для него? Ведь девушка, живущая по соседству, была просто хорошенькой, в каком-то смысле птицей, черношеим синим соловьём, не более реальной для Смита, чем августовский разворот «Пентхауса».

Чувство вины тут же обрушилось на него, как обвал в шахте.

— Мари?

— Да, дорогой? — она всё массировала, и массировала. — Что?

Смит вдруг чуть не расплакался.

— Я… я… я…

— Дорогой? Так что?

Боже мой, — понял Смит:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Мари.

— Нет, нет, я имею в виду… — Но что он имел в виду? — Я хочу сказать, что действительно люблю тебя.

Голос Мари, казалось, исказился. Её пальцы блуждали по его вискам.

— Прчему бы тебе не показать мне? — прошептала она.

Нахуй ужин, — решил Смит.

Взяв Мари за руку, он повёл ее вверх по лестнице, в спальню. Он медленно раздел её, наслаждаясь видом её тела, бледной кожей, целлюлитом, её кривыми зубами и всеми остальными недостатками.

— Займись со мной любовью, дорогой, — горячо выдохнула она.

Она легла на кровать и раздвинула ноги. И то, что она сказала дальше, совершенно потрясло его, потому что Мари никогда не была из тех, кто говорит непристойности.

— Я хочу, чтобы твой член был в моей киске, дорогой. Я хочу, чтобы ты засунул свой член в мою киску и кончил в меня.

Одни только эти слова едва не заставили кончить Смита, слова, в дополнение к предыдущему вниманию Донны.

Да, она зарядила меня этим как следует. Но, к черту ее. У меня есть любимая женщина. У меня потрясающая жена…

— Засунь свой член по самые яйца и кончай, ты, большая, красивая секс-машина. Спусти всю свою замечательную сперму прямо в мою маленькую сладкую дырочку.

Смит был потрясён. Он лёг на неё и подчинился. Её рука тут же скользнула вниз и начала массировать его ягодицы.

— Давай, детка, кончай — выдохнула она. — Кончай в мою киску, дорогой…

Охренеть! Смит не собирался прийти к финишу слишком быстро. Он попытался отвлечься, подумать о бейсболе, o 500-м «хоуме»[24] Мантла, который Смит видел со своим отцом. O моменте, когда Маррис побил рекорд Рута, и o первом 20-выигрышном сезоне «Catfish Hunter». Боже, какие броски делали «Catfish»!

Но это не сработало. Как такое возможно? Это была любовь, а не детские воспоминания о бейсболе.

Через пять напряжённых, покрытых потом секунд Смит кончил, выдохнув, как финалист марафона. Мари стонала с каждым толчком, обхватив нонами его спину.

— О, дорогая, — Смит чуть не заплакал, уткнувшись ей в шею. — Прости, прости меня…

Какой же это был жестокий обман. Обычно секс Смита длился не меньше полминуты. Наказание, — подумал он; чувство вины продолжило мучить его. Да, Вселенная наказывала его за то, что он был с Донной, уничтожая его, и без того не слишком впечатляющую, выносливость.

— Мне очень жаль, Мари…

Её тёплая рука скользнула по его голове.

— Всё в порядке, дорогой. Я… я знаю.

Сердце Смита ёкнуло. Она знает? — подумал он в ужасе. — Она знает о Донне?

Но, затем он успокоился. Нет, нет, она не могла знать об этом. Откуда ей было? Она просто хотела сказать, что понимает проблему Смита с преждевременной эякуляцией. Она была такой понимающей, такой чуткой. Какая женщина, — понял Смит, мокрый от стыда и пота. Но…

Да!

Он ведь мог что-нибудь сделать для неё, не так ли?

Смит съехал вниз…

— Оооо, мииилый, — похотливо проворковала Мари. — Ты знаешь, что мне нужно, мой маленький, грязный секс-пончик.

О, да, — подумал Смит. Перед ним была чудесная, тёплая, страстная женщина, предложившая себя исключительно ради удовольствия Смита. Теперь он ответит тем же.

О, да!

Её белые бёдра раскрылись перед его лицом, как газета. Ее пальцы гладили его волосы, в то время, как её собственные волосы — лобковый пушок — щекотали рот Смита. Внезапно он почувствовал, что его что-то тянет к ней, что-то безумно вкусное в ее вкусе. Он делал это вынужденно, управляемый непонятным импульсом.

— Вот так, милый, так хорошо, — выдохнула она, — ты делаешь это так хорошо, мой большой любвеобильный язык, ты…

Скорость языка Смита усиливалась и ее удовольствие возрастало, он преследовал ее извивающиеся бёдра по всей кровати. Смит целовал, лизал, лакал…

— Так хорошо, милый…

Он продолжал целовать, лизать, лакать.

— Так хорошо, так хорошо, такой…

Целовать, лизать, лакать.

— …хороший, хороший мальчик!

Глаза Смита выпучились. Хороший мальчик? Донна сказала же то же самое…

Но прежде, чем он успел подумать о таком совпадении, Мари, казалось, задохнулась, и её тело… задрожало.

БЛЯЯЯЯЯДЬ!

Рот Смита остался прикованным к её лону, когда появилась вонь. Мари снова вздохнула, затем ее бёдра дернулись, и…

БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯДЬ!

Несколько обильных брызг вонючей, чёрной слизи попали ему в рот. Он отшатнулся в шоке, остановился, наклонился, и его вырвало, а когда он снова поднял голову, последняя струя грязи ударила ему прямо в лицо.

Мари смотрела на него сквозь пространство между грудями.

— Ты — это не ТЫ? — прошептала она.

Смит с отвращением уставился на неё.

Мари ещё больше вытянула шею, её лицо исказилось:

— Ты не готов, да? — захлебнулась она, и это прозвучало как обвинение — Чёрт побери, ты должен был быть готов…

Затем её глаза закатились, а голова откинулась назад.

Готов? — подумал Смит. С его лица стекала и капала омерзительная жижа. Сумасшествие. Тишина окружила его, он взял руку Мари. Пульса не было. Дыхания тоже. Он оседлал ее. Раз, два, три, четыре, пять, — отсчитывали его мысли в СЛР[25]. С каждым толчком из его жены всё больше вытекало чёрной слизи из всех её отверстий. Изо рта, ушей, ноздрей пузырилась чёрная пена. Затем правда ударила его по лицу так же сильно, как безумие всей этой ситуации:

— Она мертва — прошептал он.

Всё произошло слишком быстро. Все разумные доводы ускользнули от него; его психика казалась сбитой. Создалось впечатление, что Мари вот-вот лопнет. Под бледным мертвым животом что-то шевельнулось. Отвращение, шок и ужас овладели его разумом, оставив только цель: Смит был коронером. Смит — человек, который каждый день вскрывает людей для установления причин их смерти. Сейчас это был порыв непреодолимой важности. Он достал из шкафа свою старую школьную сумку и старый набор специальных ножей.

Мысли роились в его голове, но он не обращал на них внимания. Лезвие мелькнуло в его руке.

— О, Боже, — пробормотал он. — О, нет.

Разрез расползся, когда он провёл блестящим лезвием от бедра к бедру, источая гуляш из чёрных шишок. Она была куклой, набитой бобами. На глазах Смита они вывалились наружу, и чёрная лава медленно заскользила по кровати.

Комки, — подумал он. — Контейнер, грязь, заражение…

Комки начали растворяться, превращаясь в тонкую темную слизь, после того, как они оказались на воздухе. Они потрескивали и шипели. От них поднималось зловоние, как смрад из ямы для трупов.

Комки, — подумал он. — Моя жена.

Мертвые комки.

Я не был хорошим мальчиком. Я не был готов.

За его спиной распахнулась дверь. Тонкая тень легла на пол.

— О, папа, посмотри, что ты наделал! — прозвучал раздражённый голосок дочери. — Tы не был готов, да?

— Не был, — пробормотал Смит, думая о своём сне. — Нет, не был. Мне очень жаль. Я не был… готов.

— Папочка! — нахмурилась дочь, скрестив руки на груди во фланелевой пижаме. — Ты был плохим мальчиком.

— Я… я знаю.

— Пойдём, — фыркнула она.

Её маленькая ручка вывела его из спальни, вниз по лестнице, на улицу. Легионы светлячков освещали двор на фоне знойного заката. Голый Смит следовал за дочерью вниз по склону холма за его домом.

Лес, — подумал он. — Овраг. Но, разве Мари не сказала, что контейнер забрали?

— Скорее, папочка!

Ветки царапали ему лицо и грудь, но он этого не чувствовал. Пятнистый лунный свет освещал их путь; лес выглядел лабиринтом. С каждым шагом приходило какое-то пульсирующее откровение, как брюшная полость Марии до того, как Смит вскрыл её, и как его пульсирующая головная боль.

Овраг был пуст, если не считать корки дезактивирующей пены, которую здесь распылили. Джинни постоянно подгоняла его, как в тот раз, когда он повёл её в торговый центр к Санте. Но теперь их ждал не Санта. Смит чувствовал, как нечто тянется к его мозгу, и зовёт его…

Отец, — пришла странная мысль.

— Сначала ты должен был навестить Отца, папочка. Но ты этого не сделал. Вот почему дети Матери умерли в мамочке.

— Да, — пробормотал Смит.

В сотне ярдов за оврагом Смит увидел его. Контейнер, идентичный первому, только этот был чёрным, а не белый. Чёрное и белое, — подумал Смит. — Инь и Ян. Мать и Отец.

Он посмотрел вниз.

Мужчина и женщина.

Смит опустился на колени перед контейнером. Крышка открылась от его прикосновения с влажным хлопком и сосущим звукам. Но его голые колени вылилось множество извивающихся белых сперматозоидов. Смит усмехнулся. Он зачарованно зачерпнул руками мясистую грязь. В его пальцах зашевелилось белое семя Отца…

— Ещё не поздно, папочка.

Да, конечно, — подумал Смит. — Конечно!

Над ним бушевал лунный свет.

Джинни кивнула.

Смит уткнулся лицом в комковатую белую жижу и принялся за еду.

Джинни лежала на ковре перед телевизором, подперев руками подбородок. «Звездный Путь» был ее любимым сериалом. Слава Богу, Боунс вернул мозг Спока в прошлой серии.

Наверху Смит был в восторге.

— Я не могу поверить.

— Что, дорогой?

— Черношеий синий соловей. Круто.

Он положил бинокль и лёг рядом с Донной. Теперь осталось недолго. Она поцеловала его и улыбнулась. Смит тоже улыбнулся и нежно погладил огромный живот под ночной рубашкой. Он был раздутый, красивый, натянутый и такой тёплый.

Он приложил к нему ухо и прислушался. Он слышал их там.

Донна заснула в его объятиях. Смит погладил драгоценный живот. Ему не терпелось увидеть, что из него выйдет…

— Мы изрядно попортили его, — заметила Уэндлин.

Рена ухмыльнулась.

— Ага. Классно, да?

Ни одна из женщин, кстати, не носила трусиков. Когда каждая из них наклонилась над большим открытым багажником глиняно-красного «Малибу» 76-го года, этот факт был бы очевиден любому зрителю. Не то, чтобы рядом со старым Мостом Губернатора в 4:30 утра были зеваки. Тем не менее, чем дальше эти две женщины наклонялись, тем больше их задницы, т. е. булочки, т. е. ягодичные мышцы, т. е. попки выглядывали из-под их коротеньких юбочек. Рена носила обтягивающую синюю кожу. Уэндлин носила более зрелую «Ralph Lauren» чайно-морского цвета.

— Этот был смешной, — сказала Рена.

— Ага, — согласилась Уэндлин. — Горлопан и каламбурщик.

Рена хихикнула:

— Одним долбоебом-красавчиком, оскорбляющим женское общество, меньше.

Лунный свет, колеблющийся через высокие деревья, высвечивал пятнами их вытянутые спины и ноги. Где-то ухнула сова. Прямо под ними пологий ручей бурлил по камням.

Они обе надели латексные перчатки, когда склонились над трупом; только потому, что они были импульсивными, не означало, что они были тупыми. Они прочитали все об углекислородных лазерах полиции штата и специальных процедурах со смолой, которые могут снять отпечатки пальцев с человеческой кожи. Не может быть, чтобы этих двух девах поймали. Уэндлин не могла представить себе ничего более ужасного: жизнь в государственной тюряге, в сточной канаве, за стеной. Она не была против женских удовольствий, но каждую ночь вылизывать, покрытую коркой, пизду 150-килограмовой «мамы» из тюремного блока было ей не по кайфу. Конечно же, нет.

— Дерьмо! — вдруг забеспокоилась Рена. — Где его…

Уэндлин, свирепо взглянув, застыла с плоскогубцами.

— Боже, иногда ты такая невнимательная, Рена! Лучше бы тебе найти его! Ты оставила его в доме?

— Уфф, — Рена моргнула. — Не думаю.

— Как насчет твоей сумочки? Может ты положила его в свою сумочку?

— Уфффффф…

— Рена, честное слово, ты должна стоять перед вентилятором, чтобы выветрить воздух в своей голове!

— Ну прости! — скулила Рена, собираясь пустить слезу. — Я не помню, что я с ним сделала!

Уэндлин покачала головой. Дети, — отмахнулась она. Так недальновидно. Рене было всего 23, и она бывала взбалмошной. Уэндлин, на шесть лет старше, рассматривала ее в каком-то смысле как сестру, по крайней мере, когда они не облизывали вагинальные бороздки друг друга. Сестры обычно не занимаются такими практиками. Это была скорее эзотерическая вещь, возможно, психическая/социальная связь. Они были сестрами эфира.

Как звали того парня? Уилл? — задумалась Уэндлин. У нее всегда было плохо с именами. Уолт. Точно. Это оно. Они без особых усилий «сняли» Уолта в «Кэггис», одном из шумных танцевальных клубов в центре города. Уолт был одним из тех парней, которые слишком симпатичные, чтобы быть хорошими. Рена и Уэндлин тоже не были зачуханными сами по себе, чтобы вы понимали, у них было все необходимое, чтобы притягивать к себе: как красотой, так и вашим удовольствием. Рена была стройная, подтянутая, с алебастровой кожей, с коротко стриженными, блестящими черными волосами. Уэндлин выглядела более крепкой, большой, сильной, фигуристое тело из плюшевой плоти, с шелково-прямыми белыми волосами, жемчужно-голубыми глазами и свежими линиями загара. У них редко были проблемы с выбором, и они всегда были тщательны и осторожны, чтобы их не видели уходящими с жертвой. Что ж, возможно, сейчас стоит отметить, что Уэндлин и Рена были не только разносторонними, ненасытными, привлекательными и очень сексуальными женщинами, они также были тем, что психиатры клинически назвали «систематизированной стадией социопатии с острыми эротоманскими импульсами». Секс-убийцы — было бы более красноречивым ярлыком. Душегубки. Безупречные сумасшедшие психо-суки с красивыми попками…

Их философия была социальной и довольно воинственной в своем феминистском замысле. И неважно, что они были ебанутыми на голову: обиженными, истощенными, запертыми в шкафу, как дети, плохо приспособленными благодаря безудержному употреблению наркоты и алкоголя и, следовательно, с повреждениями определенных важных рецепторов мозга, и, в целом, изобилуя множеством, вызванных окружающими, расстройств личности и биогенетических амино-дисбалансов. Вместо этого они рассматривали себя как философов нового «Темного Века» сексуального террора, как маскирующихся сирен из нигилистских 90-х. Например, они воспринимали мужчин не как индивидуумов, а как циклический и конспиративный консорциум, стремящийся к полному подчинению, эксплуатации и сексуальному надругательству над женщинами. Они были своего рода пионерами, социальными партизанами. Их манифест был таков: с самого начала цивилизации мужчины свободно и бессовестно эксплуатировали женщин. Поэтому настало время, чтобы кто-то начал использовать их.

Что и привело этих девушек, в их рвении, к чрезвычайному финалу с вытаращенными глазами. Уолт, например. Виновен по определению. Без сомнения, с его внешностью и его фальшивым обаянием, он пользовал десятки, если не сотни женщин. Они отвезли его домой, пропустить по «стаканчику на ночь». Рена ухватила его член, прежде чем они добрались до спальни, ее ловкая маленькая рука изучала растущее «мясо». Это то, чем все мужчины были для них. «Мясом». Они разместились на отдаленном маленьком ранчо, которое отец Уэнди оставил ей после своего досадного «самоубийства» в 88-м. Однажды ночью он заснул пьяный за столом, после чего Уэндлин помогла ему попасть в преисподнюю при помощи винтажного револьвера «Уэбли.455». Какой бардак! А шум? Папины мозги выглядели как окровавленный куриный салат, с тонко нарезанным лаймом и авокадо, отпечатавшийся на обоях. Впрочем…

— Странные девчонки, а? — прокомментировал Уолт, когда Рена достала четыре комплекта наручников из коробки под кроватью.

— Ты в игре? Они просто для атмосферы, — заверила она его. — Наручники с подвохом, видишь? — она надела пару и продемонстрировала, как просто открыть фиксирующий храповик.

Однако, на самом деле, эти наручники были вовсе не трюковыми. Это была «Непревзойденная Модель 26» полицейских наручников для задержания, «Настоящий Маккой»[26], и то, что она не показала, ехидно и дерзко улыбаясь, а теперь полностью приковывая Уолта, было крошечной прокладкой, которую она прижимала к храповику во время своей демонстрации. Другими словами, как только Уолта раздели и приковали к большой латунной кровати, у него даже мысли не промелькнуло, что он застрял там надолго.

Рена и Уэндлин раздели друг друга, в то время, как Уолт наблюдал за стрип-шоу с его удобной, низкой позиции. Теперь он выглядел довольно глупо, прикованный наручниками к кровати с пенисом, торчащим, как пульсирующий, опухший корень.

— Да, это и есть ад, не так ли? — пошутил Уолт, когда две его ухажерки начали облизывать его тело. — Жизнь тяжела, скажу я тебе.

— Заткнись, Уолт! — пробормотала Уэндлин, поочередно облизывая его яйца.

Рена, чтобы прекратить болтовню Уолта, засунула ему в рот свой сосок и приказала:

— Сосать, Уолт! Просто заткнись и соси.

Уолт начал сосать, без оговорок. Груди Рены, т. е. ее буфера, т. е. ее дыньки, т. е. сиськи были маленькими, но довольно интересными: острые, пружинистые, и украшенные большими, вздутыми бурыми шишками сосков, сиськи же Уэндлин были более обычными, известными под загадочным названием «мамочкины молочные цистерны» — внушительный бюст, жизнерадостно выпирающего размера 38D, с большими розовыми ареолами[27] и сосками, сродни наперсткам. Также были соответствующие различия в методах ухода за областью их сексуальной «недвижимости». Рена потратила серьезные деньги, чтобы сделать электроэпиляцию всего лобка, а Уэндлин предпочитала более неуправляемое состояние дел, выставляя на показ большой, густой, светло-белокурый куст.

И именно в этом самом кусте, нетерпеливо исчез «поршень» сексуальной архитектуры Уолта.

— Оооооооо… — очень выразительно отреагировала на это телодвижение Уэндлин, в то время, как Рена мастурбировала, старательно надрачивая ему и восхищаясь ощущением того, как он сосал ее конические соски.

Уэндлин поскакала на нем некоторое время, а затем спросила:

— Готова, Рена?

— Да, — сказала та и вытянула сосок из губ Уолта.

— Готова к чему? — задыхаясь спросил Уолт, в то время как великолепная, широкая задница Уэндлин продолжала подниматься и погружаться.

О, это была ее очередная странность, приобретенная во время последней авантюры. Во время короткого пребывания в качестве помощника медсестры, она прочитала в «Американском Журнале Психиатрии» статью о сексуальной реакции во время столь редких случаев изнасилования женщинами мужчин. В этой статье утверждалось, что при угрозе смерти или тяжких телесных повреждений, человеческое тело будет реагировать на любые потребности, которые могут увеличить вероятность выживания. Другими словами, например, если человеку с пистолетом у головы сказали трахаться, ей богу, его либидинальные гормоны сделают все возможное, чтобы поддерживать чудовищную эрекцию, несмотря на 100 % невозбуждающие обстоятельства.

Только то, что Рена достала из жуткой коробки с игрушками под кроватью, не было пистолетом.

Это были ножницы по металлу.

— Твою мать! — закричал Уолт, как и любой другой человек в таком же затруднительном положении.

— Заткнись, Уолт, и слушай! — Уэндлин ослабила давление на ствол члена Уолта, ловко разминая вагинальные мышцы и объясняя детали своего последнего социопатического эксперимента. — Все очень просто. Я собираюсь трахнуть тебя, и если ты размякнешь внутри меня, Рена отрежет тебе член этими ножницами по металлу. Тебе все предельно ясно?

Единственное, что было предельно ясно Уолту, это то, что он был в каком-то дерьме монументальной глубины. Он ответил довольно глупо, как это часто делают мужчины, уклоняясь от вопроса. Он дернул запястьями за наручники и с большим удивлением воскликнул:

— Это не наручники с подвохом!

— Конечно же, нет, Уолт, — ответила Рена, показывая тяжелые, стальные ножницы. — И мне не кажется, что ты, блядь, с этим сможешь что-то сделать.

Чик-чик, — прошелестели ножницы в воздухе.

Уэндлин, с непристойной ухмылкой и сузившимися глазами, вскоре обнаружила, что «Американский Психиатрический Журнал» был довольно точен в своих утверждениях. «Петушок» Уолта, вопреки грузу нечеловеческого ужаса, не сдавался ни на йоту своей пещеристой упругости. Во всяком случае, он стал еще более жестким во влажном, возбужденном захвате репродуктивного канала Уэндлин, т. е. ее вагинального прохода, т. е. ее родового канала, т. е. ее «киски». Рена, тем временем, щелкала ножницами по металлу перед выпученными глазными яблоками Уолта, объясняя:

— Мы убийцы, Уолт, — чик-чик-чик, — мы психо-сексуальные убийцы, — чик-чик-чик, — и мы убили более десятка человек за последний год, — чик-чик-чик. — Бьюсь об заклад, что твой «петушок» хочет обмякнуть, как пережаренная лапша, хммм?

Однако, член Уолта не делал ничего такого, оставаясь жестким, как полированная дубинка. Уэндлин наклонилась вперед в своих жадных колебаниях, ускоряя темп скачки, пока ее изгибающиеся, хорошо смазанные чресла не уступили место сочному пульсирующему оргазму…

— Ну, вот, — успокоила его Рена, глядя с улыбкой между своими уникальными, удлиненными грудями. Она похлопала его по животу.

Уэндлин, слезая с него, сказала:

— Ты сделал это, Уолт. Ты стойкий чувак.

— Уф-ф-ф, и вы теперь отпустите меня, верно? — спросил Уолт.

— Не-не-не, Уолт, — ответила Рена. — Мы собираемся отрезать тебе член.

Вполне понятно, что Уолт был возмущен этой информацией, и начал безумно дергать лодыжками и запястьями, совершенно бесполезно против сковывающих их оков из нержавеющей стали, всхлипывая:

— Н-н-н… но ты же сказала, если я не бу-бу-бу… буду размякшим, ты н-н-н… не… не…

— Не будь нюней, Уолт, — перебила Рена, восхищаясь его унижением и неизбежным ужасом. — Не будь таким тупым.

Красивое лицо Уэндлин превратилось в хищный оскал.

— Мы только что говорили тебе, что мы убийцы; и если мы убийцы, то разумно предположить, что мы, скорей всего, и лжецы.

Ножницы по металлу медленно открылись, как челюсти.

Уолт начал кричать, а Рена начала резать.

Что же поставило их в нынешнее затруднительное положение, ровно в 4:26 утра, припаркованными на старом Мосту Губернатора. Рена отчаянно рылась в багажнике «Малибу», размером с грузовой отсек. Где же он? Где член Уолта?

Рена заплакала.

— О, теперь…, - Уэндлин пыталась успокоить ее, потирая спину — …не беспокойся об этом. Непохоже, что его можно опознать по члену.

Это верно, если, конечно, полиция не имела какой-то секретной новой системы идентификации половых органов. Уэндлин про себя улыбнулась. Возможно, однажды она откроет холодильник и увидит фотографию члена Уолта, напечатанную на упаковке молока. Были, однако, некоторые другие вещи, по которым его определенно могли идентифицировать, о тридцати двух из которых Уэндлин позаботилась, приложив значительные усилия. До работы медсестрой, она была зубным техником, но это не сделало задачу удаления зубов парня менее трудоемкой. Плоскогубцами было трудно манипулировать в таком ограниченном ротовом пространстве. Однако, в конце концов, ей удалось вытащить их всех из мертвой пасти Уолта, после чего она поместила их в небольшой тканевый мешочек.

Рена все еще рыдала, роясь в багажнике. Она проверила ящик с инструментами, ради Бога, и пластиковый холодильник, который они использовали, когда ходили на пляж.

— О, Уэнди, прости меня! Где бы он мог быть? Я оставила его на тумбочке с ключами? На кухонном столе?

— Рена, я же тебе сказала. Забудь о его члене. Точка. Помоги мне вытащить его оттуда.

Они чуть не родили, вытаскивая пластик, в который был тщательно завернут мертвее-чем-собачье-дерьмо Уолт. Рена четырехфунтовой кувалдой раскрошила маленький мешочек с зубами об асфальт, пока все не было достаточно измельчено. Тем временем Уэндлин вытащила стеклянную колбу (одно из многих преимуществ работы в больнице) и опустошила ее содержимое на оставшиеся идентифицируемые признаки Уолта. Концентрированная азотная кислота быстро поработала над руками и ногами, шипя уничтожая любые отпечатки, выпуклости, петли, завитки и бифуркации. Лицо Уолта тоже пузырилось с не меньшей силой.

Между прочим, отделение его гениталий от паха само по себе не сказалось на кончине Уолта. Он кричал сильно и громко, как гудок фуры, брыкаясь среди «Непревзойденной Ловушки из Наручников», но, на удивление, не умер. И даже вмешательство Уэндлин с обоюдно острым скальпелем марки «Clay Adams» не сделало свое дело. Это было довольно мерзко: Уолт визжал и метался без пениса. Кровь хлестала, подобно водопаду Great Falls. В конце концов Рена воткнула вязальную спицу ему в нос, загнав ее ладонью вглубь теменной доли. Она прокрутила ее несколько раз, пока он не сдох.

— Стыдно за его лицо, — сокрушалась Рена, глядя вниз при лунном свете. — Он мог бы быть на обложке «GQ»[28].

— Больше нет. «Fangoria»[29], возможно. Скажи, спокойной ночи, Уолт!

Они подняли за оба конца пластик и перекинули его через ржавое перило металлического моста. ПЛЮХ! Лунный свет впечатляюще рябил на воде.

Затем они уехали в теплую, усыпанную звездами, ночь.

— Уэнди, смотри! — обрадованная Рена, наклонилась за пассажирское сиденье. — Я нашла член Уолта!

Да, она его нашла; каким-то образом, отрезанный член Уолта нашел свой путь к коврику для ног.

— Теперь я вспомнила. Я взял его с собой поиграть, пока мы будем ехать. — Рена подняла его и, будто комик, задрала свою синюю кожаную юбку и прижала, теперь серьезно сморщенный член Уолта, к своему клитору, раздвинув ноги. — Смотри, Уэнди! У меня есть пенис! Я мужчина!

Уэндлин закатила глаза, продолжая вести машину.

— Иногда ты такая дурочка. Честно.

Она взяла иссохшую вещь и выбросила ее в окно, где в конце концов ее съели опоссумы.

Уэндлин умело погрузила двойной вибратор «Doc Johnson» в розовую вульву и прямую кишку Рены, облизывая ее опухший клитор. Рена, улыбаясь, извивалась и вздыхала, а Клавдий, самый крупный из ее трех домашних змей, скользнул по ее животу и остроконечным грудям. Рена была одержима несколькими необычными странностями, некоторые из которых Уэндлин было трудно терпеть: «Душ „Хайнекена“»[30], «Надувание Жабы-Быка»[31], электрический шары «бен-ва» в ее заднице в общественных местах. Плюс змеи. Они встретились в «North County General»[32], где Рена была администратором этажа. Уэндлин, санитарка 1-го класса, поймала Рену как-то ночью в кладовке уборщиков, когда та мастурбировала полипропиленовой лабораторной колбой «Bacti-Capall» и со специальными зажимами, закрепленными на ее сосках.

— Упс, — сказала Рена.

Вместо того, чтобы заполнить отчет о халатности сотрудника, Уэндлин закрепила их дружбу, немедленно прижав свой большой, светлый лобок к лицу Рены. Однако их карьера закончилась довольно быстро. Рена была уволена за кражу множества контролируемых лекарственных средств, а Уэндлин, вскоре после этого, вылетела с формулировкой: «за грубое половое извращение в помещении больницы». Один из докторов отодвинул занавеску в конце отделения реанимации, чтобы обнаружить любопытную Уэндлин, брезгливо отсасывающую критическому пациенту в коме.

— Я только хотела посмотреть, сможет ли «встать» у мужика с мертвым мозгом, — объяснила она.

— Вы уволены, — ответил доктор.

Вот так. Тем не менее, их дружба сохранилась и, чтобы сделать длинное изложение коротким, скажу, что они вскоре нашли яркую совместимость как в своей ненасытной сексуальности, так и в своей социопатии. В мгновение ока они стали убивать мужчин, примерно по одному в месяц, воплощая всевозможные сумасшедшие фантазии: промывание желудка «Клороксом»[33], расчленение «по живому» без анестезии, операция на головном мозге с помощью электроинструментов и акты генитального безумия, которые можно было описать только как «полный беспредел». Однажды они поставили катетер бармену и наполнили его мочевой пузырь моторным маслом класса «5W 30», затем приложили лед к его нижней части пуза, чтобы наблюдать, как масло будет сочится. В другой раз Уэндлин отсосала одному раздолбаю, которого они подобрали на скачках; Рена обрезала ему яички прямо в момент его кульминации. Однажды они даже рассекли пенис на живом «пациенте», удалив всю кожу и всю мошонку, после чего Рена обрезала «сырую оглоблю» на четверть дюйма за раз. Этот парень кричал так громко, что им пришлось засунуть вату в уши! Один «снятый» нагрубил им, как ни странно, выкрикивая оскорбления типа:

— Суки! Лесбы! Психопатки!

Уэндлин раскрыла его анус парой ректальных ретракторов[34], украденных из больницы, а Рена с более чем небольшим затруднением вставила в кишечник преступника Тиберия, одну из ее домашних змей. Тиберий довольно долго там крутился, прежде чем, наконец, испустил дух, в то время, как их несговорчивый кавалер в шоке визжал с выпученными глазами и посиневшим лицом.

— Бедный Тиберий, — пожалела Рена.

Она прикончила чувака, тщательно просверлив неглубокое отверстие в его черепе 1/4-дюймовым углеродным сверлом, а затем медленно вставив в отверстие длинные иглы для ковролина и шпильки для вскрытия. Генитальное поражение электрическим током, толченое стекло и/или кипящие и сочащиеся жиром клизмы, ледорубы в ушах и/или глазах, переливания крови с «Кока-Колой», полное свежевание тела и, конечно же то, что Рена называла «членожевалкой». Ничто: ни гордость, ни радость, ни семейные ценности — не заставит парня кричать сильнее и громче, чем пара более-сумасшедших-чем-сортирные-крысы воинствующих феминисток, проворно пережевывающих его «хозяйство». Нет, дружочек.

Называйте это, как хотите, однако Уэндлин и Рена сделали это со многими парнями, и все во имя своей праведной идеологии, чтобы оправдать примерно семьдесят веков подчинения.

Плюс, это было весело, по крайней мере с точки зрения клинического социопата.

Лишь одну вещь они никогда не учитывали; это была возможность того, что рано или поздно они могут выбрать не того парня…

Ларри казался толстым и беспомощным; иногда ночь была слабой на «улов». Тем не менее, он представлял собой все необходимые предпосылки: типичный, разинувший рот, таращащий глаза, похотливый ебун, подкатывающий яйца с видом: Я-ТАКОЙ-ПАРЕНЬ-ТИПА-ЧУВСТВУЮ-ДАВАЙКА-ТРАХНЕМСЯ-А-ПОТОМ-ДАВАЙКА-Я-ТЕБЯ-ЗАБУДУ. В баре глаза Ларри были повсюду, а в последствии и его ручонки. Он напоил их напитками и засыпал откровенно наводящими замечаниями, главным из которых было:

— Как вы смотрите на то, если мы покинем эту забегаловку? Я могу показать вам, двум красоткам, реально горячую ночку.

Он подмигнул и похлопал по маленькой попке Рены. Уэндлин ухмыльнулась. Горячую ночку? — подумала она. Посмотрим, кто кому покажет горячую ночку. — Она промокла от одной мысли об этом.

Вернувшись домой, Ларри нисколько не протестовал против «трюковых» наручников Рены.

— Я без комплексов, — усмехнулся он, когда его приковали к кровати.

Голый, он выглядел как тесто, растянутое на кровати, пивной живот, без мускулов, но… Хммм, — подумала Уэндлин, оценивая его «хозяйство», которое, несмотря на вялость, выглядело очень многообещающе. Рена сразу же села ему на лицо, прижавшись спиной к стене, в то время, как Уэндлин начала надрачивать ему рукой.

— Господи Иисусе! — восхитилась Рена.

— Вам понадобится обувная ложка, чтобы усесться на него!

А ты не шутишь, — подумала Уэндлин, курсируя по затвердевшему столбу плоти.

«Хозяйство» Ларри росло на глазах; она легкомысленно улыбнулась:

— Это похоже на то, что должно висеть в коптильне.

Ларри легко щеголял тридцатисантиметровым «корнем», с обхватом небольшого баллона для дайвинга. Уэндлин наслаждалась его формой, его колоссальной хорошо сформированной головкой, толстыми венами и входом в уретру, достаточно большим, чтобы вместить ее мизинец. Даже его яички были монстрами: тяжелыми, горячими и большими, как гигантские яйца сорта «Jumbo-A». Не теряя времени даром, Уэндлин установила этот чудесный «столб» и заглотила его своей «киской», фактически протыкая шейку матки, каждый раз, когда съезжала вниз. Теперь она и Рена были лицом к лицу, обе что-то бормотали и закатывали глаза, пока Ларри упражнялся в оральном и детородном мастерстве.

— Его язык должно быть такой же большой, как и его член, — поделилась очень счастливая Рена, стиснув зубы в похотливой усмешке. — Такое чувство, что он достает прямо до моей гребаной матки!

— Да и трахает он отменно, — заверила Уэндлин, улыбаясь.

Это было так хорошо — так медленно, сочно и жарко, что она начала пускать слюни. В рот мне ноги, — подумала она. Это не ебля, это бурение глубоких скважин, и Ларри-бой собирается вскрыть целый бассейн. Действительно, пенис Ларри ощущался более похожим на одну из этих удлиненных трубок теста для печенья с шоколадной стружкой; его «хозяйство» постоянно надавливало на ее «точку g» напротив передней стенки влагалища. Черт, она даже не знала до сих пор, что у нее есть «точка g». Репродуктивное отверстие Уэндлин было не чуждо членам выше средних пропорций, но это — это — было безумие! Этот обхват-баллона-Миллера растянул ее вульву до плотного вкусного ярко-розового обода, жестко вспахивая, как колесо вышки, в то время как длина продолжала долбить в самый край ее женского канала. Она чувствовала себя, словно на вертеле: шаш-Уэндлин-лык. Дрожь множественных оргазмов ушла глубоко в ее чресла, как подземный взрыв. Ее влагалище пульсировало и пульсировало, выжимая удовольствие из нервов почти так же, как рука выжимает молоко из аппетитного коровьего соска.

Истощенная, она поменялась позицией с Реной, которая вставила «слонячий» член в свою гладкую, бритую щелку и сразу же воскликнула:

— Бля, Венди, это как трахать скалку!

Уэндлин не нашла никакого преувеличения в утверждении Рены; когда она прижала свою пушисто-белую щелку к лицу Ларри, язык предельных размеров сразу же углубился в недра ее розовой бороздки. Она снова кончила через несколько минут, оставив лицо Ларри блестящим, словно покрытым лаком для ногтей. А затем Рена тоже напряглась и задрожала от нахлынувших волн глубочайшего оргазма, в то время как Ларри получил собственный «кончун»; его теплые сгустки спермы, жирные как черви, летели внутрь складок конвульсирующей плоти.

Лицо Рены напряглось, она схватилась руками за его живот и радостно завизжала:

— Он входит в меня, как гребаный садовый шланг!

— Фух! — ответил Ларри, расслабляя спину, несмотря на наручники. — Это был превосходный «кончун». Я знал, что вы — горячие девочки.

— А будет намного жарче, — пообещала Уэндлин.

Ларри не заметил, как Рена вышла из комнаты, слишком поглощенный следующим развлечением: применением рта Уэндлин к вялому пенису с прожилками. Однако он не оставался вялым слишком долго. В считанные минуты он подскочил назад, к своей набухшей жизни. Уэндлин замерла в позе «69», взволнованно предчувствуя, как длинный язык скользнет обратно в солено-влажные глубины ее «киски». Однако, к ее удивлению и в окончательном проявлении мужской удали, язык обошел эту обычную щелку и, вместо этого, начал пробиваться в тугое, дрожащее колечко ее ануса. Потребовались некоторые усилия мужчины, чтобы применить свой язык к этому менее лакомому отверстию и, аналогичным образом, некоторые усилия женщины, чтобы в полной мере выполнить отсос такому «петушку», какой был у Ларри. Она едва могла взять головку в рот, не говоря уже о распухшем «штыре» — у нее было больше шансов отсосать у кабачка летом! В конце концов она не выдержала и пару раз трахнула мизинцем большую дыру уретры[35] Ларри. Ощутив это, он захихикал, продолжая оставаться лицом в щели ягодиц Уэндлин.

Но когда появилась Рена, она сразу же слезла с него.

— Говоришь, хочешь погорячей, Ларри, верно?

— О, да! О, да! — согласился Ларри. Его член качался, как нелепая кукла.

— Ну, а как тебе это? Достаточно горячо? — Рена вышла на свет, в солнцезащитных очках, по причине, которая станет очевидной в следующий момент. В левой руке она держала спичку. А в правой руке она держала…

— О, БОЖЕ!!! — испуганно закричал Ларри.

…паяльную лампу.

— Это должно быть реально горячо, Ларри, — предположила Уэндлин. Она сжимала груди в чистом эротическом восторге. — И я имею в виду очень-очень горячо…

Рена зажгла паяльную лампу и отрегулировала ее пламя до шипящей бело-голубой точки.

— Достаточно горячо для тебя, Ларри? — спросила она, применяя 1200-градусное пламя к кончику его члена.

Кончик сразу же сморщился, как дымящийся зефир. То же самое касалось его больших яичек. Рена томно водила пламенем горелки взад и вперед по хрустящей мошонке, пока Ларри кричал так громко, что белки его глаз покраснели от кровоизлияния, а брыкался в кровати с такой силой, что та подпрыгивала своими ножками вверх и вниз.

Уэндлин, отмахиваясь от вонючего дыма, смеялась, будто голая блондинка-болельщица из ада. Рена, оседлав Ларри, переместила пламя к центру его дряблой груди; то, как он брыкался в агонии, словно лошадь, лучше оставить неописуемым. Пламя становилось все меньше и меньше, так же, как распадались плоть и кости, открывая огромную, черную, дымящуюся яму, в которой варилось, затем поджарилось, а затем рассыпалось в пепел его сердце.

Слишком много для Ларри.

— Да уж, — заметила Уэндлин, ухмыляясь сквозь зловонный дым. — Думаю, что это было достаточно горячо для него.

Уэндлин голышом продефилировала в гараж, чтобы принести тряпку.

Ее большие округлые сиськи приятно подпрыгивали с каждым шагом, и ее широкая улыбка не скрывала удовлетворения. Вычеркиваем еще одного во имя женской солидарности, — подумала она. Еще один жадный, похотливый, жаждущий пизды, эксплуататор женщин для шестифутовой глубины[36].

Вернувшись в спальню, она застыла.

— Что за… нах?

Кровать была пустой. Сначала она подумала, что должно быть Рена уже отстегнула труп, но при более близком изучении она поняла, что ошиблась. Каждый комплект наручников был закреплен на латунных направляющих кровати, но в каждом комплекте явно отсутствовала одна половина. Другими словами, наручники были сломаны…

И над сохранившимся дымным запахом жареной человеческой плоти, Уэндлин почувствовала что-то еще. Более глубокое, более резкое. Как свежие сточные воды, перемешанные с чем-то еще…

Потом она взглянула налево…

Взглянула вниз…

И закричала.

В тени комнаты, растянувшись в углу, лежала Рена с остекленевшими глазами. Какой-то отвратительно острый инструмент вскрыл ее живот, и через это, зияющее внизу, издевательство была вырвана большая часть ее кишечника. Блестящие розовые кишки образовали на полу закорючки, похожие на странные гирлянды. Почки, селезенка и поджелудочная блестели тут же. Хуже, однако, было то, что очаровательная, заостренная маленькая грудь Рены… исчезла. Ее откусили. То же самое было сделано с ее шелковисто-гладким, безволосым лобком: он был выгрызен прямо между ее ног.

И тут заблестели бусинки глаз. Из тени показалась огромная угловатая голова, раскрывая огромные челюсти и обнажая белые зубы размером с каменные гвозди. В один миг лицо Рены было съедено прямо с черепа, будто ребенок сгрыз глазурь с кекса.

Каскад теплой янтарной мочи свободно потек по плюшевым ногам Уэндлин. Ее рот застыл открытым. Она не могла пошевелиться. Затем послышался, вернее прохрипел голос, но это был вовсе не человеческий голос — просто шероховатый, неземной субоктав, череда хрипов, клокочущих как мокрота.

Голос произнес:

— Ты выбрала не того парня, чтобы потрахаться сегодня, детка.

В данный момент трансформация Ларри почти закончилась, и эта древняя и мистическая метаморфоза полностью восстановила последствия ранних «трудов» Рены с паяльной лампой. Теперь перед Уэндлин стояли три простых факта, которые, несмотря на их невозможность, она не могла отрицать.

Во-первых, Ларри был жив.

Во-вторых, он был взбешен.

И, в-третьих, он был оборотнем.

Уэндлин сглотнула.

Поправочка. Он был большим оборотнем, во всех смыслах. Сейчас ее уже ничто не могло спасти: ни расплата, ни какие-либо защитные действия и, конечно же, никакая просьба. Однако, несмотря на ее вполне понятный ужас и паралич, от которого она не могла освободиться, в ее голове сверкнуло неоспоримое согласие. Да. Да, ты совершенно прав. Мы определенно выбрали не того парня, чтобы потрахаться сегодня.

Столько сил отдано для борьбы с эксплуатацией.

Существо нависло над ней, ухмыляясь лисьей мордой. Достаточно огромный в человеческом обличии, член Ларри-ликантропа стал еще больше. Очевидное свидетельство этому теперь расцветало в очевидности, отодвигая назад скользкую «собачью» крайнюю плоть и являя миру нечто сверкающее, блестящее и розовое. Бедная Уэндлин легко согласилась с выводом: теперь, когда Ларри поел, он был готов приступить к серьезной эксплуатации.

Россер трясся в автобусе, подпрыгивая на своём сиденье. Это был рейсовый автобус, предположительно округа Рассел, одного из беднейших в стране. Поэтому казалось вполне логичным, что в салоне отсутствовал кондиционер. Он чувствовал, как медленно варится в своих джинсах не первой свежести. Рубашка «Christian Dior» взмокла от пота и прилипла к телу. Ноги пеклись в кроссовках, купленных в «Kmart.» Россер жил здесь в Люнтвилле всего неделю, преследуемый, как он считал, или расплатой за свои грехи или плохой кармой. Жара, казалось, тоже преследовала его. Автобус трясся и подпрыгивал.

Что если я уже в аду? — задумался он, — ад не может быть горячее чем это место, а его жители уродливее.

Водитель автобуса напоминал дворецкого Ларча из семейки Аддамс. Здоровенный парень на заднем сиденье смахивал на Шрека, а дамочка, сидящая напротив, выглядела как женский вариант Дона Кинга. Пейзаж за окном простирался такой же унылый, как и его мысли.

Козёл отпущения, крайний, мальчик для битья — выбирайте любое, меня поимели, поимели по полной.

Россер был главным менеджером проектов в одной крупной строительной компании. Ключевое слово — БЫЛ.

Теперь он беглый преступник.

Когда незаконное сокращение расходов на строительство приводило к смертельным случаям, обычно можно было получить год или два тюремного заключения и выйти, по условно-досрочному, месяца через четыре за хорошее поведение, но то что случилось…

Это Фрэнк и Баррен — владельцы компании содрали с клиента деньги за установку противопожарных перегородок, которые так и не были установлены. Тоже самое и с дополнительной несущей балкой на крыше комплекса, клиент заплатил, а куда бы он делся, таковы уж были строительные нормы штата. Но Фрэнк и Баррен забыли включить эту сумму в смету проекта и положили деньги себе в карман. Неудивительно, что неделю спустя после открытия, опоры крыши не выдержав рухнули, перебив газопровод и детский сад взлетел на воздух так, словно по нему провели ковровое бомбометание. Три дюжины малышей сгорели, как бекон, не говоря уже о многочисленном взрослом персонале. Фрэнк и Баррен быстро дали кому надо «на лапу», подделали накладные и счета-фактуры, подкупили парочку свидетелей, вообщем «умыли руки.»

Степень по экономике Джорджтаунского университета, второе архитектурное, новенький «Audi» и зарплата в сто пятьдесят тысяч долларов в год — всё сгорело, всё превратилось в дым.

Нет, я даже не плыву по ручью дерьма без вёсел, — подумал он, — я в самом центре океана говна без лодки.

Россер упросил заместителя шерифа отложить его арест на полтора часа. Поехал в офис компании, обчистил сейф и рванул автостопом из города. Прыгая с одной попутки на другую, он пересёк половину округа, затем с долгими пересадками на рейсовых автобусах добрался до Люнтвилля, города в Южной Вирджинии, который одним своим видом заставил бы самое сраное гетто быть похожим на дворец английской королевы.

Господь Всемогущий… — подумал он, когда впервые его увидел.

Это был совершенно другой мир, альтернативный мир в альтернативной реальности. Поколение семей даже не знавших, что такое образование, ошеломляющая бедность, повальная безработица, отчаяние, супружеские измены и алкоголизм, как статус-кво. Сидящий рядом с Россером мужчина ухмыльнулся ему, словно старому знакомому. Ухмылка была чёрной. Зубы как колышки сгоревшего забора. Тип был одет в измазанные машинным маслом потёртые джинсы и в заляпанную им же спецовку автозаправочной станции, на кармане которой читалось «Кори». Из-под грязной каёмки бейсболки с надписью «Ремингтон» на плечи свисали немытые патлы волос. Он продолжал ухмыляться, пялясь на Росса.

Из какого фильма ужасов вылез этот парень? — Россер вздрогнул, пытаясь не встретиться с ним взглядом, — чё он на меня так уставился?

— Встал на пробег?

— Простите, что? — переспросил Россер.

— Да ты не пужайся-то, — Кори так и произнёс: «не пужа-а-айся.» — Когда-то я сам дал стрекоча, тоже достало так жить. Жена разжирела, а ребёнок выл по ночам, как засорившийся кран. И вот однажды у меня в голове словно щёлкнуло, какого хрена я тут делаю? Я чё, идиот? Вот и рванул куда подальше. В Стопгэн мне всё равно б житья не было. Эта чокнутая семейка моей жены жила в том городе, и стоило только мне заикнуться о разводе, как они уже бежали с лопатами и вилами, — гнилая ухмылка стала ещё шире, — хотя знаешь, трахать её было клёво. По крайней мере достаточно клёво, чтобы я мог обрюхатить эту свинью.

Какая бодрящая подробность, — подумал Россер.

Автобус подскочил на ухабе.

— Вообщем-то, как бы то ни было, теперь я живу здесь, — ещё одна чёрная усмешка, — думаю у тебя похожий случай, я прав?

— Не совсем, — признался Россер. — А с чего это вы вообще решили, что я… ну… встал на пробег?

Он фыркнул, брызгая слюной.

— Да брось, мужик, эт на тебе белая рубашка на пуговках, похожа на те, что носят крутые бизнесмены, а ты носишь её потому что она была у тебя единственная на данный момент. В здешних местах нет никаких бизнесменов. Нет бизнеса.

Россеру вдруг стало неуютно в своей дорогой офисной рубашке. До него только сейчас дошло, какой белой вороной он выглядит со стороны.

— Просто некоторые обстоятельства переезда, — ему вообще не хотелось говорить на эту тему, но следующий вопрос вырвался как-то сам собой:

— А давно это было?

Чёрная ухмылка придвинулась ближе.

— Что было?

— Ну, давно вы оставили свою жену и ребёнка, ну, я имею ввиду сколько вы уже живёте здесь, в этом месте?

— Шесть-семь лет, около того.

Ну, по крайней мере звучало обнадёживающе. Если эта, вымазанная машинным маслом, деревенская горилла смогла начать новую жизнь в Люнтвилле, сможет и Россер, кто будет искать его здесь? Борода потихоньку отрастала, как и волосы, перекрашеные в грязно блондинистый цвет. Пары сотен штук, которые он умыкнул из сейфа, хватит надолго, учитывая цены в такой дыре, как эта. Он найдёт себе непыльную работёнку, сольётся с пейзажом, станет частью этого города и его населения, и через месяц-другой о нём даже никто и не вспомнит. Это был его шанс, ведь он не Кори, верно? У Россера не было за спиной брошенной жены и ребёнка, он умён, образован и эти козыри только помогут ему тихо пересидеть здесь какое-то время. Всё могло быть гораздо хуже. Чуточку оптимизма не помешает.

— А вы кто такой, механик? — продолжал выпытывать Россер.

Кори вонял как смесь машинного масла, разбадяженного потом из подмышек.

— В точку, — отозвалась чёрная ухмылка, — работаю в гараже у Хаала, это вниз по дороге, рядом с продмагом. Просто делаю свою работу, получаю свою зарплату и не сую нос в чужие дела. Срабатывает на все сто, смекаешь о чём я?

Ещё одно доказательство, в котором Россер нуждался. Человек способен начать новую жизнь, анонимную жизнь, оставив своё прошлое позади. Естественно Россер надеялся, что никогда в жизни не увидит больше ни Кори, ни его гнилую ухмылку, но он был благодарен ему за пример. Пусть прошлое останется в прошлом, судьба даёт ему шанс начать всё с чистого листа, и Россер был полон решимости им воспользоваться. От богомерзкого мотеля, в котором он остановился до ближайшего магазина было несколько миль, вот почему он трясся сейчас в этом душном автобусе. Кукурузные чипсы и банка консервированных спагетти были куплены на ужин, а в магазине «Всё по доллару» он приобрёл несколько дешёвых футболок и пар носков. К таким вещам Россер относился серьёзно. Хозяйке мотеля он вроде бы даже приглянулся. Миссис Доберман, ага, имя, как нельзя кстати, подходило к её внешности, даже сделала пару комплиментов сегодня утром, когда он выходил из номера.

— Какой симпатичный милый молодой человек, такой образованный, вежливый, такой солидный.

Вскоре он рассчитывал прикупить радио и телевизор, а потом постепенно начать обживаться предметами первой необходимости. Чем больше Россер думал об этом, тем лучше начинал себя чувствовать.

— Зацени-ка, «офис», — кивнул Кори.

На следующей остановке в салон протиснулась тучная женщина с продуктовым пакетом подмышкой одной руки и маленьким ребёнком в другой. Она остановилась в проходе и стала неуклюже вертеться на месте, словно не могла сообразить куда ей лучше присесть.

— Господи, ей что весь сраный день нужно думать куда приткнуть свою толстую жопу? — вопросил Кори.

В конце концов женщина плюхнулась на многоместное неразделённое сиденье прямо за кабиной «дворецкого Ларча» и автобус затрясся дальше.

Да-а-а, не зря эту область назвали «страной белой швали», — подумал Россер, разглядывая женщину, — она что ему улыбнулась? Боже мой, надеюсь нет. Это она Кори, — уверял он себя.

Женщина была отвратительна: сколотые зубы, кривой нос, спутанные волосы цвета засохших помоев. Ребёнок был зажат у неё под левой подмышкой, и Россер мог видеть только его грязные пухлые ножки. Всё остальное скрывала область, которая у нормальных людей называлась талия. Откуда-то из-за неё до Росса доносились влажные хлюпающие звуки, ребёнок сопел. Из продуктового пакета торчала пачка «Twinkie’s», коробка пончиков и упаковка дешёвого пива. Россер не был уверен, но вроде бы как Кори буркнул себе под нос:

— У меня сейчас такой стояк, что я мог бы плюнуть на пол и трахнуть свою слюну.

Женщина стрельнула опухшими глазами в сторону Россера и кокетливо потупила взор.

Это что, белое быдло с ним заигрывает? Не-е-ет, нет, она смотрела на Кори, точно на Кори.

Кори хлопнул его по спине.

— Похоже сегодня твой счастливый день, а, «офис»? Провалиться мне на этом месте, если она не пускает слюни, глядя на тебя.

— Нет, нет, не на меня, на вас или вы с ней не знакомы?

— О-о-о, я знаю этот взгляд, — Кори ткнул локтем ему в бок, — слушай, будь другом, не против если я трахну её вторым? Едрён-батон, да она так на тебя запала, что с радостью даст нам двоим за бесплатно, кстати, её зовут Максин.

— Так вы всё-таки знакомы, — вздохнул Россер.

— Любой парень в городе со стояком в штанах и десяткой баксов в кармане знакомится с ней. Она самая безотказная давалка в Люнтвилле. Просто раскатай эту жирную суку по полу, раздвинь ей ноги, плюнь в её дырку, вынь свой хер и засунь в неё. Отъелдошь её быстро и спусти ей в мандень, дырка есть дырка. Смекаешь о чём я? Плюс, она никогда не просит надеть эти гадские презики, — ещё один дружеский хлопок по спине, — вообщем трахать можно, если дышишь через раз и не открываешь глаза.

Кори громко заржал и несколько голов повернулись в их сторону, но не Максин.

Ясно, местная проститутка, — суммировал услышанное Россер, — ещё один пример социального расслоения, однако, довольно жалкий.

Россер даже мысленно не мог представить себе человека, рискнувшего совокупиться с этим гуманоидноподобным существом. Толстое, сальное лицо женщины шелушилось обгоревшей на солнце кожей. Родинки, как изюм, облепили рулоны жира, свернувшегося вокруг её шеи. Рыхлое, бочкообразное тело, просто музейный экспонат генетического мусора. Огромная, плоская грудь растекалась под сарафаном, свисая на раздувшийся от дешёвой жрачки живот. Ноги в узлах целлюлита, толстенные, как 75-икиллограмовые мешки риса с кожей цвета… ну, риса. Замызганные, слипшиеся волосы были похожи на отслужившую свой век половую тряпку. Контуры растянутых сосков, размером с донышко пивной кружки, проступали сквозь увядшую ткань сарафана. Ребёнка он так и не смог разглядеть.

— Не, ну ты видел это брюхо, «офис»? — снова прокомментировал наблюдательный Кори, — не удивлюсь, что если её снова кто-то надул. По этим девчонкам никогда точно не скажешь.

Кори открыто потёр промежность.

— Ну, если нет, я бы уж точно не отказался ей поднасрать. Мигом бы отложил в эту жирную духовку булочку с ещё одним маленьким спиногрызом.

Россер сник.

— Следующая остановка — «Перекрёсток Крик-Сити,» — объявил водитель, — пересадка на маршрут номер три.

Кто-то позвонил в звонок и автобус вильнул к остановке. Подросток, сидящий рядом со «Шреком», поднялся и двинулся в сторону выхода, но Россер даже не взглянул на него. Он смотрел в окно. На остановке стояла просто потрясающе красивая девушка лет двадцати пяти, блестящие, светлые волосы, коротко обрезанные джинсовые шорты и сверкающий белизной топик, каштановый загар, ноги, которые никогда не заканчивались. Россер сглотнул, уставившись на видение.

Пожалуйста, пожалуйста, — умолял он, — прошу тебя, сядь в автобус.

Не то чтобы он хотел познакомиться с ней или завести разговор, нет, нет, даже близко ничего такого. Россер прекрасно знал, что у него нет ни единого шанса с местными девушками, как эта. Он просто желал, чтобы она села в автобус и тогда он мог бы смотреть на неё и видеть хоть что-то прекрасное. Девушка даже не посмотрела в сторону пассажирской двери.

— Что, «офис», хотел бы засадить свою елду в эту узкую щёлку? — хихикнул Кори. — Уж я бы прочистил суке оба её этажа. Вышел бы на последнем, а потом подрочил прямо бы на мордашку, а ты, «офис», спустил бы свои сливки на это милое личико?

Несмотря на ужасающе вульгарные слова, картинка быстро сформировалась у Россера перед глазами и в тот же момент как он почувствовал шевеление у себя в штанах; его сосед по сидению заметил:

— Едрён-батон, да я только взглянул на неё, а мой хер уже стоит как сосновая роща. Спорю, при виде такой сладенькой киски у тебя тоже дымится в штанах, я прав?

Эрекция Россера укрепилась, член напрягся, сдерживаемый тканью трусов.

— Я бы сказал, что в перспективе сложившихся обстоятельств, вы угадали с весьма высоким процентом вероятности.

Кори заржал и хлопнул в ладоши.

— Пришелец, я ни хрена не понял, что ты только что сказал, но мне нравится, как ты говоришь все эти слова.

Нет, блондинка садиться в автобус точно не собиралась и Россер перевёл взгляд на пассажира, который сейчас выходил. Неряшливо одетый паренёк, едва выглядевший лет на двадцать: длинные волосы, мешковатые шорты, кроссовки без шнурков, рубашки не было.

— Чёрт, да у пацана видать последние мозги закончились, — пробормотал Кори.

— Это вы о ком?

— Да вон о том придурке, Джесси Фуллере, два раза еле ноги унёс из города и вот снова решил вернуться.

— А за что его так?

— Варил кристаллический мет в своём трейлере и продавал это дерьмо подросткам.

— А как же полиция? Он должен сидеть в тюрьме.

— Копам нет дела до такой ерунды, они все сидят на окладе у местных бутлегеров, получают каждый машину, которую сопровождают до Кентукки. Самогонщики варят своё пойло там на холмах, а потом сбывают его в «сухих» округах штата.

Что ж, ещё один интересный комментарий структуры местного общества. Россер был потрясён и в то же время очарован.

Нет, я не из этой галактики.

Паренёк сошёл с автобуса и взгляд Россера снова был прикован к блондинке. Он смотрел на неё, как умирающий от жажды в пустыне смотрел бы на внезапно возникший перед ним оазис. Капельки пота блестели в ложбинке между её грудей. Взгляд Россера скользнул по её длинным ногам, плоскому загорелому животу, задержался на миниатюрном разрезе пупка.

Бог ты мой.

Талия шорт чертила линию чуть выше места где начинались её лобковые волосы и контур, разделённый швом вульвы проступал сквозь потёртые «Denim». Россер вздохнул, а потом заметил кое-что ещё. Казалось, что-то встревожило блондинку, и она отступила на пару шагов вглубь остановки. Две высокие широкоплечие фигуры появились из-за деревьев, приближаясь к остановке с одной стороны, ещё две такие же фигуры подходили с другой.

— Что происходит?

— Мда… Похоже Фуллеру сегодня крупно не повезло, — сказал Кори.

События снаружи начали стремительно развиваться. Четверо подошедших оказались абсолютно идентичными крепышами, позднего подросткового возраста, с одинаковыми стрижками под ёжик, в одинаковых шортах и рубашках, с одинаковыми лицами.

— Господи, да они же… — начал Россер.

— Мальчики Харгкинсона, четверняшки, всем по девятнадцать или около того, и вот что я тебе скажу, с ними шутить не советую. Без балды. Эту гоп-компанию лучше обходить стороной, сам смотри.

Россер смотрел.

Четверняшки окружили парня по имени Фуллер и, смеясь, начали толкать его друг к дружке, изредка сопровождая толчки тумаками.

— Ну, хватит, парни, я же ничего не сделал, я давно завязал с наркотой, я Богом клянусь, — умолял их Фуллер, но мальчики Харгкинсона похоже его даже не слушали.

— Думаю, сейчас мы увидим, как кому-то надерут задницу, — заметил Россер.

— О-о-о, мы увидим намного больше, «офис», намного… больше.

Кулак одного из близнецов молнией метнулся к голове Фуллера.

У Россера заныли зубы.

Звук был такой, как будто кто-то рядом хлопнул мокрой полоской кожи. Фуллер плашмя рухнул на землю и распластался на спине без сознания. Мальчики Харгкинсона принялись стягивать с него мешковатые шорты.

Бога ради, зачем? — подумал Россер.

— Могу поспорить, сейчас они сделают ему «яйцетряску», — догадался Кори.

— Чего?

— Трахнут его шарики, вот чего. Смотри, видишь вон у того справа?

Россер посмотрел куда указывал Кори и увидел в руках одного из близнецов здоровенный молоток. Остальные хихикали.

— Давай, Такер, замеси его колокольчики, объясни этому куску говна, что делать наркотики нехорошо, а продавать их детям — ещё хуже, давай, давай.

Четверняшка по имени Такер спустился на колени, в то время как один из его братьев придерживал рукой съёжившийся член Фуллера, не давая ему свисать на мошонку, а потом… БАЦ, БАЦ, БАЦ. Такер принялся молотить молотком по яйцам Фуллера. С каждым ударом тело паренька содрогалось в конвульсиях, несмотря на то, что он так и лежал, не приходя в сознание. БАЦ, БАЦ, БАЦ, молоток поднимался и опускался снова и снова. Россер был благодарен, что со своего места он не мог видеть подробности.

— Едрён-батон, «офис», пацан может сказать досвидос своим ягодкам. В том мешочке сейчас манная каша. Вот это я и называю «яйцетряска».

Россер не нуждался в комментариях. Он подскочил к водителю, который даже не стал закрывать дверцу автобуса, вероятно, чтобы получить более полный обзор на происходящее.

— У вас ведь должна быть рация, вызовите полицию! — потребовал Россер.

«Дворецкий Ларч» изумлённо уставился на него.

— Зачем?

— Что значит зачем? Вы не видите, что там творится?

— Полиция здесь не нужна, у нас свои методы. Когда возникают проблемы мальчики Харгкинсона решают их сами.

Россер понял, что сейчас настаивать бессмысленно.

— Расслабься, «офис», — Кори потянул его за рубашку, — так уж тут всё устроено, со временем привыкнешь. Садись, а то пропустишь самое интересное.

Россер ошеломлённый плюхнулся обратно на своё сидение. Разум отказывался понимать происходящее. Кори продолжал что-то ему говорить, но до Росса доходили только обрывки фраз.

— Не позавидуешь ублюдку, а, «офис»? Это будет ему хорошим уроком, — а потом, — смотри, смотри, они решили сделать ему «хреногрызку».

Последнее слово вывело Росса из оцепенения.

— Что? Что ты сейчас сказал?

— Никогда не слышал о «хреногрызке»? Едрён-батон, «офис», глянь! Не каждый день такое увидишь.

Россер собрал волю в кулак и посмотрел в окно.

Снаружи один из близнецов грыз член Фуллера. Не кусал его, грыз, как если бы это был непрожаренный кусок стейка. В желудке у Росса вспенилось. «Дворецкий Ларч» повернулся к Кори хихикая:

— Давненько я не видел такой зачётной «хреногрызки».

— А то! Просто загляденье, просто загляденье.

Веселье за окном подходило к концу. Блондинка стояла в глубине остановки и курила сигарету. Казалось, она вообще не обращала внимание на происходящее.

Это что, тут обычное дело? — изумился Россер. — «Хреногрызка», Боже мой.

— Ну, если это его не научит, то не научит уже ничто, — подвёл итог один из мальчиков Харгкинсона.

— Да, и чтоб ты точно не мог варить свою кристаллическую дрянь, — БАЦ, БАЦ, двумя ударами молотка близнец раздробил Фуллеру кисти рук. Тело паренька дугой выгнулось на земле.

— И ноги ему поломай.

— Не-е, да ты чё, тормоз чтоли? Как он тогда свалит отседова?

— Думаешь после такого он рискнёт когда-нибудь вернуться?

— По мне, так лучше прикопать это говно прямо здесь.

— Не-а, сделаем это в следующий раз.

— Точняк, так будет прикольнее.

Так будет прикольнее, — повторил про себя Россер.

Мальчики Харгкинсона разошлись.

Блондинка стряхнула пепел с сигареты.

Она ему подмигнула?

Сейчас Россер был настолько шокирован жестокостью расправы, которую только что засвидетельствовал и мысль о сексе была последним, что могла прийти к нему в голову, но очевидно не Кори.

— Мда-а-а… я б как следует прокомпостировал эту блондинистую дырочку. Спорим, она визжит, как резаная, когда её пялят по-взрослому, а потом поставил бы суку раком и трахнул в заднюю дверцу. Мужик, да я бы кончил в её задницу так сильно, чтобы она ещё месяц срала моими сливками.

Россера начало подташнивать.

Этот день был для него уже мёртв, а ведь не было ещё и двух пополудни. Что ж, он сам хотел начать новую жизнь в новом мире и видит Бог он этот мир нашёл. Водитель резко закрыл дверь и отжал ручку тормоза. Прежде чем автобус отъехал от остановки, Кори посмотрел на блондинку в упор и облизнул губы.

— Кори Райан, чё это ты уставился на эту костлявую прошмандовку? — раздался визгливый голос женщины с ребёнком. Она грубо сжала пятернёй свою грудь и потрясла ею. — Если тебе нужна настоящая женщина, ты знаешь где её найти.

Кори не стал медлить с ответом.

— Хочешь знать где я её точно не найду, Максин? В этом автобусе.

Но женщина в ответ на оскорбления лишь жеманно улыбнулась.

— Ой, да кому ты пудришь мозги, ты же сам знаешь, что хочешь этого.

В ответ Кори оторвал от сиденья ягодицу и громко пёрднул.

Боже, Боже, — думал Россер, — я точно не из этой галактики.

Унылый пейзаж снова замаячил за окном и мысли Росса медленно слились с ним. Ребёнок подмышкой у толстой женщины продолжал шумно сопеть. Сидящий рядом Кори потирал свою промежность.

— Следующая остановка «Пеклек-Роуд», пересадка на рейс до Люнтвилля, — объявил водитель.

Россер устало потянулся рукой к звонку, но тот прозвенел раньше. Он оглядел салон: толстая женщина с ребёнком опускала руку. Кори хохотнул.

— Похоже вы оба сходите на одной остановке. Ну, что ж, удачи, мужик. Брось ей там за меня пару палок, лады?

Россер покачал головой.

— Эй, «офис», послушай, я знаю о чём ты сейчас думаешь.

— Знаете о чём я думаю?

О, Кори, удивите меня.

— Ты думаешь, что даже через миллион лет не смог бы трахнуть такой уродливый мешок говна, как она.

— Уверяю вас, я ничего подобного и не…

— Поэтому, когда будешь делать это, просто представь, что это та классная блондинка на остановке. Дырка есть дырка, брат, мы парни должны уметь бросить палку, когда представляется любая возможность.

Россер забрал с сиденья свой пакет и вздохнул.

— Спасибо за столь информативный дискусс.

— Блин, мужик, мне правда нравится, как ты говоришь всю эту забавную хрень. Ну, будь здоров, «офис», ещё увидимся.

Боже упаси, надеюсь, что нет, — подумал Россер.

Россер сошёл в густое влажное пекло. Автобус укатил, выбросив из-под колёс облако пыли. Больше всего он боялся, что толстая женщина останется на остановке ждать следующий автобус, потому что именно это должен был сделать Россер, если не хотел идти несколько миль до города пешком.

Может она живёт где-то поблизости? — думал он. — Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы она не ждала тут автобус, пусть идёт домой.

Бог оставил его просьбу без ответа.

— Ку-ку, красавчик, — поприветствовала его Максин, плюхаясь толстой задницей на скамейку автобусной остановки. Ребёнок так и висел зажатый у неё подмышкой, по-прежнему были видны лишь его грязные пухлые ножки.

— Агу-Га-Га! — затараторил он.

— Здравствуйте, — у Россера не было выбора кроме как ответить. — Я полагаю, вы тоже будете ждать следующий автобус?

— Ну, конечно, так же, как и ты. Живёшь в Люнтвилле?

— Да.

— О-о-о, и я оттуда, значит поедем вместе. Наш автобус приедет через полчаса.

Иисус Христос, полчаса!

— Это не слишком долго.

Россер решил не садиться рядом с ней. Женщина была правда отвратительна: облепившие шею родинки, жирное лицо, блестящее от пота, нос алкоголички цвета недозрелой земляники, слоновьи бёдра распирали подол её сарафана, так что ткань казалось готова была в любой момент треснуть по швам, мозоли, как гравий обсыпали заскорузлые ступни, всунутые в стоптанные шлёпанцы, пучки жёстких волос, торчащие из подмышек довершали образ пещерного тролля из сказки.

— Меня зовут Максин, — представилась она, — но уверена, Кори тебе уже об этом рассказал.

Угу, дешёвая проститутка.

— Ну, так… немного.

— Вот и чудесненько. Чтоб ты знал, я запала на тебя, как только вошла в автобус. Ты самый симпатичный симпатяжка, которого я только видела, поэтому мы быстро с тобой договоримся.

Россер стоял, застыв в позе зомби. Он не хотел с ней говорить. Он вообще не хотел, чтобы она находилась в пределах его видимости.

— А-а-а, да, познакомься с моим милым маленьким мальчиком.

С этими словами она приподняла ребёнка и развернула его к Россеру. Наконец-то он смог его разглядеть и… Едва сдержался чтобы не блевануть. Ребёнок был толстым, шесть-восемь месяцев, Россер не мог сказать точно, но его голова выглядела вдвое больше, чем у детей в этом возрасте к тому же она была ещё и жутко деформирована, предположительно в следствии какой-то врождённой патологии, пухлые щёки, рулоны жира под подбородком и вокруг шеи, крошечные бусинки грязно карих глаз утопали в складках век, губы выглядели как раздутая розовая присоска, вымазанная шоколадом, толстая корка засохших соплей окружала ноздри, слюна застеклила подбородок, он даже разглядел что-то подобие россыпи родинок на его шее. Россер уже не помнил, когда последний раз ругался матом, но глядя на такое подумал: это ж, блять, самая жуткая тварь которую я видел в жизни.

Ребёнок уставился на Россера тупым взглядом и выдул из ноздри здоровенный пузырь. Пузырь лопнул и ошмётки соплей забрызгали ему лицо.

— Его зовут Стопарик.

Женщина схватила пухлую ручку и помахала ею Россу.

Стопарик? Он не ослышался?

— Я назвала его так потому, что постоянно бухала, когда была беременной, — хихикнула она. — В основном это были стопки водки или дешёвый вискарь.

А-а-а, ну, теперь понятно почему у него такая голова.

— Стопарик, а ну-ка, поздоровайся с дядей-красавчиком.

— Привет, дядя-красавчик! — женщина просияла. — Ну, разве он не чудо?

Ах ты, ёбаный монстр.

— Так откуда ты, сладкий?

— Эм-м-м… я из Юты, — солгал Россер.

— Ух, ты, канадец, я сразу поняла, что ты не из местных. Догадалась по твоей рубашке, могу поспорить раньше ты был крутым бизнесменом, да?

— Раньше… Был…

Теперь ребёнок, казалось, смотрел на него хмурясь исподлобья. Если презрение можно было выразить взглядом в столь юном возрасте, это было именно оно. Пухлый мальчик одной рукой выскреб из ноздри козявку и пульнул её в Россера. Пальцы другой руки теребили родинку на шее.

— Итак вернёмся к тому, с чего начали, — говоря, она одновременно жевала пончик и слюнявые крошки летели у неё изо рта. — Для такого красавчика как ты, у меня специальная скидка.

Россер продолжал стоять в позе зомби с ужасом пялясь на ребёнка.

— Я отсосу тебе прямо здесь всего за двадцатку.

— Нет, спасибо.

Максин лукаво улыбнулась.

— М-м-м, поиграем в скромняжку, да? Мужики… Мужики все одинаковые. Хочешь сначала взглянуть на товар?

— Нет… Нет, не надо этого дела…

Но она уже вытянула из сарафана свои груди, широкие и плоские, как две тарелки. Россер поймал себя на мысли, что думает о лаваше с сосисками. Из сосков торчали несколько длинных волосин, жёстких как проволока. Она передёрнула плечами заставляя это всё колебаться, как будто находила сей жест крайне сексуальным.

— Можешь заодно и киску мою заценить, вот она, смотри.

— Нет, нет, не надо этого де…

Максин поелозила задницей, усаживаясь поудобнее, подняла колени… Там было ЭТО. Вязкое болото омерзительной плоти и волос. Монструозная вагина уставилась на Россера, как выжженый глаз циклопа, окаймлённый коричневыми складками кожи. Он попытался отвести взгляд, но какой-то садистский внутренний импульс не позволил ему это сделать. Россер продолжал смотреть, цепенея от ужаса. Между половых губ женщины, болтающихся как бородка у индейки, что-то мерцало, что-то, что могло быть только медленно вытекающей из её вагины… спермой. Перед глазами моментально возник образ: беззубый старик, пускающий слюни.

— О-о-о, не обращай на это внимание, осталось от последнего парня. Не знаю почему вы мужики всё время дёргаете, когда такое видите? Она же у всех одинаковая. Вообщем, сладкий, можешь трахнуть меня баксов… ну, скажем… за тридцать.

— Нет, спасибо.

— Э-э-э, ну хорошо, мистер няшка-стесняжка, за двадцать. И тебе не нужно будет использовать эти, ну, как их там, резинки. Да, милый, я чистая.

Ах, да, ну, конечно, чистая и непорочная Дева Мария.

— Нет, нет, нет, спасибо, я вообщем… у меня денег нет.

Максин продолжала настойчиво удерживать равновесие и не опускала колени. Ребёнок между тем жадно присосался к плоскому мешку кожи, который был её грудью. Колени женщины смотрели на Россера как избитые лица, сперма продолжала вытекать из неё и теперь длинной соплёй висела на полпути к земле.

— Ну-у-у, хорошо, — сдалась она, — только потому что ты такой красавчик, можешь трахнуть меня бесплатно, но при условии, что сначала отлижешь мне письку, идёт?

Несмотря на весь визуальный кошмар, развернувшийся перед его глазами, Россер чуть не расхохотался.

Дамочка, да я бы скорее покончил с собой, чем сделал вам куннилингус. Богом клянусь, вышиб бы нахер себе мозги.

— Нет, правда, не сегодня.

Это были единственные цензурные слова, которые он мог подобрать.

Ещё один вздох.

— Мда-а-а… мистер, а ты умеешь торговаться.

Она наконец опустила свои слоноподобные ноги. Жуткое представление, по крайней мере часть его, закончилось.

— Десять баксов за отсос. Следующий чек социального пособия я получу только через две недели, а мне нужно платить за жильё и кормить моего малыша. Чтоб ты знал, я делаю охренительно хороший минет.

Россер всегда считал себя человеком адекватным, но даже самые адекватные люди порой совершают нелогичные поступки. Женщина выглядела отвратительно, в ней не было ни капли того, что можно было бы охарактеризовать как эротичное. Её ребёнок был так омерзителен, что Россер от одного только взгляда на него еле сдерживался, чтобы не заблевать всю автобусную остановку. Но потом он подумал: Эта женщина бедна, у неё тяжёлая жизнь, это не её вина, что она такая уродливая и единственная причина по которой она настаивает на сексе, это то, что ей нужно заботиться о своём малыше. У меня не было оргазма уже месяц, а оргазм поднимает мне настроение, более того, я просто генетически создан так, чтобы испытывать оргазмы, я не могу противиться своей природе. Фелляция гораздо лучше мастурбации, гораздо лучше и чего уж греха таить, я не прочь чтобы мне отсосали. Как там сказал Кори? Дырка есть дырка, к тому же, заплатив ей, я хоть немного облегчу жизнь этой бедной женщине, так что… да, я соглашусь. Дырка есть дырка, мне даже не придётся смотреть на неё. Сделаю, как советовал Кори, закрою глаза и буду думать о той потрясной блондинке на остановке и знаете, что? Я думаю это сработает.

— Ладно, — сказал Россер.

Похожее на пудинг лицо Максин расплылось в улыбке. Она принялась тормошить ребёнка.

— Ты слышал это, Стопарик? Красавчик собирается дать нам десять денежек, ну разве он не душка? — она снова помахала его пухлой ручкой, — скажи дяде-красавчику «спасибо». Спасибо, дядя-красавчик.

Иисус Христос.

— Ну, я готова, сладкий, если ты готов.

Россер смущённо посмотрел на оба конца дороги: шоссе было абсолютно прямым и совершенно безлюдным, он мог видеть на пару километров в каждую сторону. Если кто-то и проедет мимо, он услышит их раньше, чем они увидят, что здесь происходит. Да кому тут какое дело? Максин осталась сидеть на скамейке, Россер подошёл. Пенис безжизненно болтался у него в штанах маленькой веточкой плоти. После того, что мальчики Харгкинсона сделали с Фуллером, он, казалось, вообще не был способен реагировать на какие-либо ощущения, но Россер уверил себя, что справится с этим.

Просто закрой глаза и думай о блондинке.

Он расстегнул джинсы и спустил их до колен вместе с трусами.

— Да, милый, вот так, просто ткни им в лицо Максин, я дам тебе такой сладкий минет, который ты не скоро забудешь, но мне неловко тебе напоминать… по-моему, ты кое-что забыл.

— А, да, конечно, деньги, извините, — промямлил он и вручил ей десятку.

Она быстро сунула её в карман сарафана и начала играть с его яичками. Грязные пальцы женщины были в мозолях и заусенцах, приятным такое действие назвать было трудно, но потом она наклонилась и провела кончиком языка по головке его члена. А вот это уже было приятно. Россер упёр руки в бёдра и немного наклонился назад.

Забудь кто тебе это делает, просто кончи.

Член вяло шевельнулся. Он зажмурил глаза и представил блондинку.

Это её рука сейчас ласкает мои яички, это её язычок сейчас кружит вокруг головки моего пениса.

Член в момент подскочил и затвердел так, как ещё ни разу не твердел у Россера в жизни.

— Агу-Га-Га. Га.

Он приоткрыл один глаз и посмотрел вниз. Ребёнок корчил ему страшные рожицы, по-прежнему опоясанный рукой своей матери. Там, где ноги младенца торчали из подгузников, Россер увидел проступающую линию дерьма.

Иисус Христос, у него ж говна полные памперсы.

Большое жёлтое пятно мочи тоже намекало об очевидном.

— Милый, что-то не так? — спросила женщина, не переставая сосать. Стояк Россера упал на несколько делений.

— Ну, это… вы не могли бы убрать от меня своего ребёнка, он меня… немного отвлекает.

— А, Стопарик? Ну, просто не обращай на него внимание.

Послушайте, — хотел сказать ей Россер, — если вы не против, я бы предпочёл, чтобы лицо вашего ребёнка было чуть дальше двадцати сантиметров от моего члена, пока вы его сосёте. Это дико, матери не должны сосать хер в то время как их дети на него пялятся. И этот маленький выродок всё время на меня смотрит.

Но он промолчал.

Сконцентрируйся, сконцентрируйся, закрой глаза, выбрось всё из головы, думай только о блондинке. О, да, да, боже. Это её мягкие пухлые губки скользят вверх-вниз по всей длине его члена, это её белокурые волосы щекочут его бёдра, это её длинные загорелые пальчики сжимают его яички.

Спустя несколько секунд он снова был твёрд, его бёдра начали трепетать, он был в нескольких мгновениях от оргазма и в следующий миг, когда губы Максин скользнули назад к головке его пениса, ребёнок схватил рукой за основание его члена.

— Иисус Христос! — Россер подпрыгнул, отпрянув назад.

— Что опять не так, милый?

— Что опять не так? Ваш ребёнок схватил меня прямо за хер.

Эрекция увяла буквально на глазах.

— Да, что ж ты так завёлся-то? — в голосе Максин звучали тревожные нотки, — это же… это же просто маленький ребёнок.

— Агу-Га-Га! — Стопарик выковырял из носа очередную козявку и теперь пытался приклеить её Россеру на бедро.

— Он сто раз видел, как я отсасываю парням, да и как трахаюсь тоже. Что тут такого?

Это жестокое обращение с детьми! — хотел закричать Россер.

Он резко отпихнул от себя руку с козявкой.

— Смотрите, смотрите, видите, что он делает? Эй, пусть лучше держит свои руки подальше от меня.

— Ладно, ладно, теперь голос женщины звучал по-настоящему встревоженно.

Конечно, проще всего было послать всё ко всем чертям и уйти, но Россер к тому моменту был не на шутку зол. Он уже зашёл слишком далеко, слишком много вытерпел, чтобы сейчас отступать. Нет уж, он привык доводить свои дела до конца, ему нужно получить этот оргазм.

Просто сунь член ей в рот, подумай о блондинке и кончи.

Он сунул член ей в рот, он подумал о блондинке. Её ладони нежно скользнули по всему его телу, она мурлыкала ему в ухо, целовала его шею, шептала слова обожания, прижимаясь своей совершенной обнажённой грудью к его груди. Потом она оседлала его и её дырочка, такая же узкая, как и её рот, начала медленно скользить вверх вниз по его члену. Естественно, она была уже вся мокрая от своего желания. Теперь он жёстко толкал член вверх, её груди подпрыгивали, мышцы влагалища сжались, она закатила глаза и испустив блаженный стон, закричала: Я люблю тебя, люблю тебя!

Россер задрожал, извергая семя в чресла своей фантазии, которые на самом деле были ртом белой швали, по имени Максин…

Когда последние капли спермы вытекли из него он подумал: Ну, что ж, это и правда был хороший минет. Кори бы им гордился.

Максин отняла от него рот.

Она проглотила?

Россер не слышал звуков сплёвывания. Когда он взглянул на женщину, выражение на её лице было безмятежно спокойным, но Россеру показалось, что она крепко сжимала губы, будто бы специально пытаясь удержать его сперму у себя во рту. Посторгазменное состояние туманило Россеру взор, и поначалу он не придал этому значение, пытаясь отдышаться. Максин продолжала сжимать губы, а потом начала медленно склоняться…

Какого чёрта она делает? — отрешённо подумал он.

…к ребёнку. Как будто по команде, Стопарик потянулся ей навстречу, словно этот странный жест был хорошо ему знаком.

Как птенец в гнезде открывающий клюв, когда его мама прилетает с червяком, — всё ещё отрешённо подумал Россер.

Жирное личико ребёнка засияло восторгом, затем его рот приоткрылся. Максин поднесла свои губы к его губам и начала…

Россер зажмурил глаза.

О, мой Бог, — он просто не мог на такое смотреть, понимая, что сейчас делает мать.

— Вот так, Стопарик, — воскликнула Максин, — теперь наш пузик полный?

Первоначальный шок на какое-то время парализовал тело Россера. Его ноги словно вросли в бетон остановки и глубоко пустили там корни. Сначала он даже подумал, что всё ему просто привиделось, но, когда ребёнок, Стопарик, причмокнул губами и расплылся в улыбке с большим содержанием спермы на ней, Россер понял… нет, не привиделось.

— Вы зачем это сделали?! — проревел он.

Максин посмотрела на него с таким выражением искреннего удивления на лице как будто то, что произошло, было для неё самой обыденной вещью на свете.

— Ну, ты же только что кончил, это твоя сперма, мальчик растёт, ему нужно хорошо питаться. Я кормлю его всеми минетами, которые делаю, точно также как моя мама в детстве кормила ими и меня, да и мой папа тоже. Не-е-е, мистер, ты и правда какой-то странный.

Состояние шока не отпускало Россера, он отчаянно дёрнул свои штаны вверх и отступил назад.

— То, что вы творите, это издевательство над ребёнком. Господи, если в службе опеки узнают…

Тут его гневная тирада была прервана двумя обстоятельствами. Первое: влажное «шмяк» и второе: что-то шлёпнулось ему на грудь, ну, и если хотите третье: донёсшийся до его носа безошибочный запах человеческих экскрементов.

— Эй, — крикнул Россер и отступил ещё на несколько шагов назад. Потом посмотрел на ребёнка: глянцевые потёки спермы свисали у малыша с подбородка, Стопарик растянул губы в ухмылке, которую можно было описать как чистое зло. Потом сунул руку в подгузник, зачерпнул горсть экскрементов и швырнул их в Россера. Максин захихикала.

— О-о-о, такой дьяволёнок, правда? Во всех кидается своими какашками.

Россер стоял обалдевший.

Дерьмо Стопарика было не особо твёрдое, больше похоже на тёплый шоколадный пудинг или на мусс… сливочный. Послышалось причмокивание. Он снова взглянул на ребёнка и увидел, как его пальчики играюче теребят болтающиеся под подбородком потёки. Малыш зловеще загоготал и указал блестящим от спермы пальцем на Россера.

— Агу-Га-Га.

Это просто какой-то… пиздец, — подумал Россер.

Теперь Максин смотрела на Россера блудливо улыбаясь и пощипывая соски сквозь ткань сарафана.

— Хочу сказать тебе кое-что ещё, красавчик. Отсосы всегда заводят меня с полоборота, как суку во время течки. После того минета я вся распалена для тебя. Спускай-ка штаны, я мигом подниму твоего дружка снова, и ты сможешь хорошенько меня отдрючить.

Плечи Россера поникли, словно из его тела разом удалили обе ключицы.

— Вы ведь сейчас шутите, правда?

— Лапуль, да какие тут шутки, давай, я серьёзно, это бесплатно.

Она посмотрела на него и облизала губы, потом подняла вверх колени, задрала подол сарафана и снова обнажила весь тот кошмар, который назывался её влагалищем.

— Ну же, иди и получи свой пирожок.

— Мадам, на этой планете ещё не изобрели такую пытку, которая заставила бы меня заняться с вами сексом.

— Чё? — она тупо моргнула.

— Ну, хорошо, я скажу проще, раз уж вы не понимаете простой английский язык. Я скорее сдохну, чем суну в вас свой член.

Максин ещё пару секунд посмотрела на него, хлопая глазами, затем её жирное лицо начало наливаться красным. Она опустила колени и бетонное покрытие остановки сотряслось под тяжестью её слоноподобных ног. Ребёнок захныкал.

— Не смей меня оскорблять! — её голос сорвался на визг, — я уважаемая женщина в этой округе!

Россер закатил глаза.

— Я не потерплю, чтобы со мной так обращались. А ну, быстро упал на колени и трахнул меня.

— Этого не будет, — проговорил Россер, морща нос от запаха прилипших к рубашке экскрементов. — Это просто невозможно.

— Так, дай мне ещё денег! — потребовала она.

— Нет, я вам уже заплатил.

— Ах, ты, ублюдок, мудак! — завизжала она. Теперь её лицо было ярко-малинового цвета. Стопарик начал реветь, как дизельный двигатель.

— Да кем ты себя возомнил! — не унималась Максин. — Думаешь, можешь обращаться со мной, как с какой-то дешёвой шалавой?

Россер закатил глаза.

— Ну, я тебе покажу, покажу…

Ой, боюсь, боюсь.

Да, чёрт с ней, пускай бесится, а я сваливаю, сколько тут до города, полчаса ходьбы? Прогуляюсь пешочком, — oн поднял с земли пакет с покупками и уже было повернулся чтобы уйти.

— Сейчас я тебя проучу, дружочек, — женщина пихнула ребёнка на скамейку и поднялась на ноги. — Смотри.

Россер смотрел.

Максин неуклюже зашагала к нему, шаркая своими шлёпанцами и колыхая сиськами. Сначала Россеру показалось, что она собиралась вцепиться в него, но женщина прошагала мимо и с маниакальной решимостью двинулась на середину дороги.

— Ну, и что всё это значит? — спросил он.

Она встала посередине пустынной дороги и принялась кому — то махать. Именно тогда Россер заметил, что пустое шоссе больше не было пустым. К остановке подъезжал следующий автобус. Максин нелепо подпрыгивала, размахивая руками. Каждый раз, когда она приземлялась, волны жира прокатывались под тканью её сарафана.

— Помогите! Спасите! Скорей, на помощь!

Россер опешил.

— Да что вы такое удумали?

— На помощь! Этот человек надругался над моим маленьким ребёнком!

— Что?! Эй, я ничего не делал. Это вы… вы сами вылили мою сперму ему в рот, да прекратите орать немедленно!

— На помощь, быстрее, тут детский насильник, тут детский насильник!

Автобус был уже достаточно близко и у водителя наверняка имелась рация.

Oн может вызвать полицию, — подумал Россер.

— Ну, хватит, хватит, вот деньги, возьмите, сколько вам нужно?

— Забудь про деньги, козёл, теперь я поимею твою жопу.

Россер попытался успокоиться. Если он побежит, то в глазах водителя и пассажиров, а это сейчас свидетели, он априори станет виновным, если останется здесь, то вероятно, сможет доказать свою невиновность. Кому они поверят больше? Ему или какой-то там прости Господи. Он взглянул на ребёнка. Стопарик лежал на скамейке, разбрасывая свои экскременты, но один лишь взгляд на его маленькое жирное личико сказал Россеру всё. На растянутых в зверском оскале губках ребёнка всё ещё белели туманные капли его спермы.

Бля-я-я…

Россер побежал.

Шоссе было открыто со всех сторон, но он заметил спуск с одной стороны дороги и понёсся по нему вниз. Пробежав немного, Россер осмелился оглянуться через плечо, автобус теперь стоял у самой остановки. Водитель и несколько пассажиров столпились вокруг вопящей Максин.

— Он сделал это с моим малышом, с моим бедным Стопариком, прям здесь на остановке. Я пыталась остановить его, но он сказал, что убьёт меня.

Ну, просто супер, — подумал Россер.

— А потом он начал дрочить и кончил прям на лицо моему ребёнку.

— Взгляните-ка! — воскликнул один из мужчин, — срань Господня, да ведь она не врёт, у бедного малыша всё лицо в кончине.

— Ну, всё, я звоню в полицию! — закричал водитель и бросился в автобус.

— Копы будут не нужны, — уверенным голосом сказал другой мужчина, самый крупный из всех, если мы поймаем этого ублюдка первыми.

— Он побежал вон туда, во-о-он туда, вон он! — закричала Максин, она тыкала пальцами в сторону Россера, который почти уже скрылся из виду, видна была только его голова. — Хватайте его, пусть заплатит за то, что сделал моему ребёнку.

Несколько мужчин бросились в его сторону. Россер побежал с такой скоростью, на которую только был способен. Спуск упирался в лес. Он продрался сквозь кусты ежевики, перепрыгнул через пеньки и теперь бежал, лавируя между деревьями.

Нужно забраться как можно глубже, — мелькнуло у него в голове, хотя кроме примерного направления он понятия не имел куда бежать.

Также быстро в голову пришло и понимание того, что сейчас он был далеко не в лучшей физической форме. Сердце колотилось в груди, лёгкие судорожно качали воздух, колени подгибались, в лодыжках начала простреливать боль.

Боже, я должен отдохнуть.

Но адреналин мигом подскочил в крови, когда он услышал за спиной тяжёлый топот бегущих за ним мужчин.

— Чтоб я сдох, Джонни, похоже я вижу этого монстра, он там за деревьями.

— Не упускай его из виду, Джад, вздёрнем больного ублюдка повыше.

Если эти деревенщины меня поймают, то линчуют здесь, в лесу.

Россер прибавил шаг. Бег через лес казался бесконечным, он намеренно петлял, надеясь сбить своих преследователей со следа и через какое-то время вообще перестал понимать в какую сторону бежит. Клочья паутины облепили его лицо, жуки сыпались за ворот рубашки, рой москитов висел над головой. Как-то раз он поскользнулся и упал лицом прямо в полуразложившийся труп лесного сурка. В другом месте, продираясь сквозь заросли неизвестных вьющихся растений, полуметровая зелёная змея упала ему на плечо. Каким-то чудом он сумел сбросить её с себя и не завизжать. Влажность в лесу была такая, что казалось высасывала пот из пор его кожи. Россер бежал. Он остановился только когда почувствовал, ещё шаг и сердце просто разорвётся у него в груди. Привалившись к стволу дерева, он хрипел с трудом втягивая в лёгкие воздух и в какой-то момент даже испугался, что потеряет сознание, банально из-за недостатка кислорода. Но страх услышать за спиной голоса молодых, выносливых и сильных мужчин, гонящихся за ним с жаждой мщения, был куда сильнее.

Пожалуйста, пожалуйста, Господи, не дай им меня поймать, а если поймают, прошу сделай так чтобы всё закончилось быстро.

Обнимая дерево, он задержал дыхание, прислушался. Никого.

Слава Богу.

Преследователи, потеряв его из виду, двигались не в том направлении. Несколько криков раздалось где-то вдали, потом они стали всё тише и тише, пока не смолкли совсем.

Да, да, слава тебе, Господи.

Наконец удача, казалось, была на его стороне. Ещё тридцать метров по лесу и деревья расступились, открывая вид на узкую долину в которой был расположен город Люнтвилль. Прищурившись, Росс смог даже разглядеть богомерзкий мотель миссис Доберман.

Двадцать минут пешком — и я дома. Будет нелегко, — подумал он, — но я сделаю это.

В Люнтвилле он оставаться больше не мог, не с живущей по соседству сумасшедшей Максин, обвиняющей его в приставании к своему ребёнку. Всё, что ему сейчас было нужно, так это немного удачи, чтобы пробраться к мотелю, зайти в свой номер, забрать деньги, а потом незаметно выскользнуть из города, поймать попутку и убраться отсюда подальше. Пока это был его единственный план и выглядел он не так уж и плохо. Максин была единственной, кто мог бы его опознать, но он не сказал ей ни своего имени, ни адреса.

Зайду в мотель, заберу деньги и смоюсь отсюда, — повторил он про себя, — да, и больше никогда в жизни, на пушечный выстрел не подойду к проститутке.

Россер собрался уже выйти из леса, как вдруг услышал чьи-то голоса. Он быстро отпрыгнул назад, укрывшись за стволом поваленного дерева. Голоса звучали возбуждённо и гневно.

— Народ, ну вы можете поверить, каким извращенцем надо быть, чтобы сделать такое.

— Едрён-батон, братишка, с ребёнком, маленьким ребёнком.

Голоса были подозрительно знакомы. Мальчики Харгкинсона, четверняшки.

— Ещё Максин сказала, что он трахнул его в задницу.

Услышав это Россер чуть не нассал в свои джинсы.

— Парни, да этот кусок говна просто больной на всю голову.

— Ну, раз он такой больной, мы его вылечим, хорошенько вылечим.

— В точку, чувак.

Всё, о чём сейчас Россер мог думать были две вещи: «яйцетряска» и «хреногрызка».

— Уверен, он прячется где-то здесь, в лесу. Давайте-ка найдём козла.

Не-е-ет.

— Не-а, зачем ему прятаться в лесу? Зуб даю, он двинул на шоссе чтобы поймать попутку.

Да, да, да.

— Кто-нибудь знает, как выглядит этот ублюдок?

— Не-а, но найти его будет легко. Максин сказала, что он был одет в белую рубашку на пуговках.

— Ну, что ж мы тогда стоим? Двинули.

Россер испустил самый долгий вздох облегчения, когда близнецы затопали в противоположную от него сторону. Удача всё ещё благоволила ему, и Господь Бог наконец повернулся к нему лицом.

Да-а-а, по белой рубашке, от которой, кстати всё ещё несло экскрементами Стопарика, его могли легко опознать, но у Россера в руках всё ещё был пакет с футболками из того магазина «Всё по доллару.» Он снял рубашку, натянул майку, подождал, пока мальчики Харгкинсона исчезнут из вида и не торопясь зашагал в сторону города.

Просто веди себя так, как будто ничего не случилось, — подумал он, подходя к мотелю.

Прошло слишком мало времени, чтобы копы засуетились и начали прочёсывать город в поисках извращенца. Всё вышло даже проще, чем он ожидал. В мотеле коротко поприветствовал попавшихся ему навстречу жильцов, кивнул, улыбнулся. Никто даже не взглянул на него дважды. Едва он вошёл в свой номер, как начал составлять в уме новый план.

Нужно взять с собой только самое необходимое, — решил он.

Не то, чтобы вещей за это время у него сильно прибавилось, но чем меньше, тем лучше. Деньги, которые он украл из офиса своей компании и та одежда, что сейчас на нём, вот всё, в чём Россер нуждался.

Я просто уеду в какое-нибудь другое место, главное — подальше отсюда, возможно во Флориду или в Техас, это не займёт много времени. Подожду пока стемнеет, чтобы поменьше отсвечивать на улице, выберусь из города, поймаю попутку, потом пересяду на автобус и начну всё заново. То, что сегодня произошло, послужит мне хорошим уроком.

Он принял душ, переоделся, сложил деньги в неприметный пакет и в девять вечера вышел из комнаты. Какой-то старик, наверное, жилец мотеля, поприветствовал Россера, когда тот спускался по лестнице.

— Решили прогуляться по вечерней прохладе?

— Да, сэр, угадали. — Россер симулировал смешок. — Хочу немного остыть, жарковатый сегодня выдался денёк.

Старик сделал паузу.

— О, да, чуть не забыл. Миссис Доберман хотела с вами о чём-то поговорить.

Россер чуть не подпрыгнул на месте.

Спокойно, спокойно, не паникуй.

— Правда? Я же видел её сегодня утром. Не знаете зачем я ей понадобился?

— Не-а, без понятия, но она сейчас внизу, в своём офисе, можете пойти и спросить у неё сами.

— Я так и сделаю, спасибо большое.

Меньше всего сейчас Россеру хотелось терять время на разговор с миссис Доберман, но он должен придерживаться плана. Если я улизну сейчас, не поговорив с ней, это может вызвать ненужные подозрения. Скорее всего какой-то пустяк, скорее всего просто хочет узнать сколько я собираюсь здесь прожить или попросить арендную плату за пару дней вперёд. Я заплачу ей за нелелю, и тогда вообще никто не подумает, что я сбежал. Он флегматично спустился на первый этаж, пересёк общий зал и зашагал к офису.

Дверь кабинета была открыта. Россер кашлянул и переступил порог.

— О, мистер Россер, вот так сюрприз! — хозяйка мотеля поприветствовала его из-за своего стола. — А я уже решила ложиться спать.

Лицо миссис Доберман можно было бы описать как вырубленное топором. Возраст где-то за пятьдесят, отвислый живот, седеющие волосы, стянутые в пучок на затылке, сквозь ткань безвкусной блузки проглядывали свисающие на живот груди, похожие на уши спаниеля. Вообщем, не сильно привлекательная женщина. Это ещё мягко говоря. Сейчас, когда Россер рассмотрел её получше, Боже… да она почти так же уродлива, как и Максин. Должно быть, что-то в местной воде.

— Один из ваших жильцов сказал, что вы обо мне спрашивали.

— А, да, — она одарила его лучезарной улыбкой, — я лишь хотела сказать вам, что я не стану звонить в полицию.

Сердце Россера перестало биться.

Он тупо уставился на неё. Нескладная женщина встала из-за стола, подошла к Россеру и провела разбухшей от варикоза ладонью по его рубашке.

— Просто не могу себе позволить сделать это, можете назвать меня эгоисткой.

— По… полицию? — прохрипел Россер.

— Ну, да… видите ли… я знаю, что вы сделали, приставали к бедному ребёнку. Как не стыдно, мистер Россер.

У Россера спёрло дыхание.

— Я… я… я этого не делал, не делал, Богом клянусь, это всё та женщина, с которой я ехал в автобусе, она придумала целую историю.

Миссис Доберман обошла его, закрыла дверь кабинета и заперла её на ключ, потом вернулась и села на краешек стола.

— Женщины в годах, такие как я, уже мало привлекательные и рассчитывать на мужское внимание нам больше не приходится, а тут вдруг появляетесь вы, прекрасный незнакомец, практически принц на белом коне, да ещё и в бегах.

Россер не верил собственным ушам.

— Я… я вас не понимаю.

Её большая фальшивая улыбка, казалось, колебалась в воздухе.

— О, я знаю, что эта история с ребёнком полная чушь.

Россер выпучил глаза.

— Правда?

— Ну, конечно, сладенький, Максин всё мне рассказала, она постоянно откалывает подобные штучки, такая затейница, но вам не стоит об этом беспокоиться. Вы позаботитесь обо мне, а я позабочусь о вас.

Боже, спаси! — взмолился Россер, когда миссис Доберман задрала юбку, выставив напоказ лобок, едва прикрытый трусиками и принялась мастурбировать прямо перед ним на столе, ковыряя пальцем в своём влагалище, которое выглядело столь же омерзительно, как и у Максин.

— Вы будете дарить мне капельку своей любви, когда я попрошу об этом и мы с вами чудесно поладим, — сказала она. — Ах, да, хочу сразу предупредить, больше всего я люблю, когда мне отлизывают.

Мысли метались у Россера в голове.

Кошмар, мне снится жуткий кошмар, — подумал он, хотя и знал, что не спит.

Потом до него дошло, что женщина только что произнесла: «Максин мне всё рассказала.»

Голос Россера скрипел как жернова.

— Вы знаете Максин?

— Естественно, ведь это моя дочь. Буквально пару дней назад она переехала ко мне жить, вместе со своим милым ангелочком Стопариком. Э-э-эй, Максин, ты там?

Дверь позади него скрипнула и в комнату сотрясая родинками на жирной шее, протиснулась Максин, улыбаясь во всю ширину своего луковичного лица. Теперь, когда обе женщины стояли рядом, Россер без труда разглядел насколько они похожи.

— Ку-ку, мистер-красавчик, — победно поприветствовала его Максин, — спорим, ты думал, что больше никогда меня не увидишь?

Жуткий ребёнок всё также висел зажатый у неё подмышкой, он впился в Россера мутным взглядом, пуская слюни изо рта.

— Агу-Га-Га.

— На колени, мистер Россер, — скомандовала хозяйка мотеля, — и отлижите мою письку так хорошо, как только сможете, несколько раз в день — это всё, что мне от вас будет нужно и конечно же потом, вам придётся сделать то же самое для Максин. Насколько я знаю, такие преступления как сексуальное насилие над детьми, не имеют срока давности, и она может выдвинуть против вас обвинение в любое время.

У Россера закружилась голова от тошнотворного запаха, когда миссис Доберман раскинула ноги и раздвинула пальцами свою сморщенную вульву.

— Ну, же, что ты стоишь, дурашка, живо за дело.

Россер рухнул на колени.

— И не забудь, когда закончишь с мамулей, я жду тебя в спальне, — напомнила ему Максин.

Стопарик взмахнул рукой и горсть экскрементов шлёпнулась Россеру на спину.

— Агу-Га-Га, — сказал ребёнок.

— Ей придется это съесть, — сказал Праути, — иначе она захлебнется.

Винчетти оценил ситуацию: дело темное, если не ставящее в тупик при внимательном изучении.

— Ты больной ублюдок, Док, если думаешь о чем-то подобном.

Эй, и это тот, кто настаивает именно на этой части пародии под названием «месть», ты — убийца-психопат, поедающий «стромболи»[37], - подумал Док, он же доктор Уинстон Ф. Праути. Пятьдесят семь лет, высокий, худой, облаченный в серое. Доктор Праути любил свое прежнее «Я» в чистом, белом халате и с идеальной осанкой. Среди избранных, уважаемый. Не так давно он зарабатывал больше миллиона в год, как один из самых известных реконструктивных пластических хирургов Беверли Хиллз. «Сисечные работы» для звезд. Носы Брэда Питта для каждого подражателя Брэда Питта в Ла-Ла Лэнд[38]. Док пять раз делал липосакцию Николсону, и создал столько голливудских декольте, что мог бы соперничать с Восточноафриканским Разломом. Адрес по бульвару Уилшир, пляжный домик на набережной Малибу, «Ламборджини» в гараже. Всего за год он потерял все — благодаря азартным играм под крылом у мафии… ах, да… и пристрастию к демеролу. Теперь д-р Праути работал на Винчетти.

— Это, по меньшей мере, обеспечит увлекательную демонстрацию пределов человеческого инстинкта выживания, — добавил доктор.

— Док, мне нравится ход ваших мыслей! — ответил Винчетти и хлопнул в ладоши.

Это потому что у меня есть образование, в отличие от тебя и твоих психопатов-итальяшек. Он затянул ремни на лабораторном столе, проверил угол освещения видеокамеры.

Винчетти всегда хотел, чтобы эти маленькие «примеры», как виньетки, сохранились на пленке, для продажи его самым больным клиентам и служили напоминанием его собственным людям: Это То, Что Происходит, Если Вы Пытаетесь Наебать Пола Винчетти.

Действительно. Так и было.

Пол Винчетти II был верховным боссом в том, что Министерство Юстиции США называло «Криминальной Пирамидой Винчетти/Лонны/Стелло», каркасом этой мифической человеческой машины, известной как Мафия. Когда его отец умер от сердечного приступа во время еды кальмаров и белой пиццы, Пол отхватил целый кусок мафиозного пирога, начав войну с остальными семьями. У него хватило сил и мускулов. Теперь он контролировал всю дистрибуцию белого героина на восточном побережье, а также подпольное распространение порно, на всех носителях, даже кассетах. Медленно, но верно он продвигался на запад с азартными играми и другими интересами черного рынка. Азартные игры — вот как д-р Праути влип.

Он выиграл пару сотен тысяч за столами в «блэкджек», и вскоре после этого потерял лицензию (две неудачные блефаропластики подряд оставили жен корпоративного адвоката и руководителя «DreamWorks» с недостаточным кровоснабжением век; в конце концов, веки сгнили). Судебные процессы отняли все, но это не было самой большой проблемой Праути, как и ни одно из предстоящих уголовных обвинений «за выполнение крайне необходимой операции на лице, находясь под влиянием фармацевтического производного морфина».

Не в состоянии оплатить свои долги, Праути знал, что местные парни Винчетти придут «побазарить», и когда они появились — сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться.

— Мы можем повесить тебя вверх ногами на мясной крюк через твою жопу, — они были достаточно любезны, чтобы объяснить, — а затем будем резать тебя газовой горелкой до смерти, или…

— Так сколько времени это займет, Док? — спросил Винчетти.

— Ну, может быть, еще минут двадцать, прежде чем медный купорос в достаточной мере насытит сосуды двенадцатиперстной кишки.

— И где этот чертов Тони?

— Полагаю, он пытается найти камеру, сэр.

— Что за нах? — возмутился Винчетти. — Какого он так долго? У нас в этом заведении больше камер, чем в «Paramount»! Иисусе!

— Вчера вечером в подвале они записывали несколько снафф-пленок. Помните? С детьми заместителя комиссара полиции?

Судя по выражению лица Винчетти, его память восстановилась.

— Да, верно — «детский тройничок». Бьюсь об заклад, это будет милая работа.

Доктор Праути нахмурился. Он вспомнил, что видел, как съемочная группа приводила питбулей.

Смешок, а затем:

— Этот ебаный коп будет знать, как арестовывать моих ребят, — продолжил Винчетти. — Этот еблан брал «на лапу» пять ебаных лет, а теперь он чувствует себя херово и хочет нарушить договоренности? — еще один смешок. — Он поймет, что такое «херово», когда увидит эту пленку.

Праути почувствовал укол в живот, несмотря на его теперь — хорошо — отточенную клиническую отрешенность. Но тут же вернулся к своему собственному затруднительному положению, когда, учитывая выбор: висеть вверх ногами на мясном крючке через прямую кишку или работать на Винчетти, доктор, неудивительно, выбрал последнее. Это предполагало скорейший переезд в один из комплексов Винчетти на окраине Пеннилвиля, Нью-Йорк. Объект был частично конспиративной квартирой, частично палатой реабилитации и частично полномасштабной ебанистической камерой ужасов. Его удаленное расположение сделало его идеальным для всего вышеперечисленного, особенно для видео. В этом здании делалась всевозможная незаконная и убийственная порнография: снафф-ролики, ролики «за гранью возможного», «мокрый» S&M[39] и различная другая продукция, которая однозначно понравилась бы даже самому мерзкому демону тошноты.

Но д-р Праути имел мало общего с видео; его главной задачей в комплексе было изменение внешности. Две недели «ломки» избавили его от зависимости от «демерола», после чего он начал использовать свой клинический опыт, чтобы вернуть долги за азартные игры. Всякий раз, когда казалось, что федералы готовы схватить одного из хладнокровных людей Винчетти, этот человек появлялся в комплексе и, благодаря навыкам Праути, уезжал отсюда через несколько недель с новым лицом. Все просто. И Праути был совсем не против. Они дали ему небольшую комнату для жизни, трехразовое питание плюс все спутниковые каналы, и это, блядь, еще сильней посадило его на крючок. Побег был невозможен; комплекс был постоянно заперт, полон охранников, и любое другое жилье находилось не ближе пятидесяти миль.

Либо это, либо крюк.

Это сработало.

Впрочем, были и другие небольшие, побочные задания. Его использовали не только на некоторых этапах производства, для создания самых невообразимых вещей в визуальной порнографии, это также была сцена для личных желаний Винчетти. Для его мести. Всякий раз, когда кто-то крал у него или лгал ему, оскорблял его или пренебрегал им, добрый доктор Праути должен был инициировать креативную месть, свидетелем которой был лично Винчетти, сохраняя видеозапись для потомков. Эти делишки определенно проверяли силу духа Праути, но все же… всегда был крюк… так что он просто делал то, что ему говорили и не задавал моральных вопросов о жертвах. Черт, они все, наверное, были плохими людьми.

Довольно часто Праути удерживал их в живых как можно дольше. Например, лоботомия без анестезии была любимым развлечением Винчетти, впрочем, как и полное свежевание тела, кислотные катетеры и «заглушки»[40]. Калечение половых органов включало так много видов деятельности в этих местах, что уже стало надоедать; вам нужно лишь рассечь так много пенисов, удалить так много мошонок, сварить так много яичек и выпотрошить столько уретр, прежде чем это перестанет вас пугать. Следовательно, Винчетти давил на доктора и требовал новых и более оригинальных зрелищ.

Например, как это.

Женщину звали Дарси, она была одной из любовниц Винчетти на полставки. Винчетти нравились тощие и дрянные (такие женщины напоминали ему о детстве в Нью-Джерси), а Дарси определенно подходила. Сорок три кг, крошечная грудь, и со ртом более грязным, чем дно мусорного контейнера на бойне. Дарси сделала ебанистическую оплошность, сказав одной из девушек:

— У Винча маленький член. Он крошечный, как мой мизинец.

Большая ошибка.

Та девушка стуканула и теперь Дарси здесь, пристегнутая нагишом к рабочему столу Праути. Это было, мягко говоря, странное зрелище: Праути задумал сотворить сиамских близнецов, соединенных ртами. Дарси делила лабораторный стол с еще одним сотрудников Винчетти — Хайми Леви. Хайми был молодым математическим гением, который окончил с отличием Джорджтаунскую бизнес-школу, и теперь — или, надо сказать, до недавнего времени — он служил одним из бухгалтеров Винчетти. Будучи всего 1.65 м, Хайми весил — легко — 130 кг, и причина, по которой он занимал место на столе пыток, была проста: он понемногу подворовывал деньги из кормушки Винчетти. Следовательно — приговор. Если ты украл хотя бы пятак у босса, ты получаешь стол. Так заведено.

Винчетти поморщился, когда голого Хайми начали привязывать к столу.

— Господи, Док, да это прям куча шариков «мацы»[41], без одежды он выглядит еще хуже. У парня достаточно лишнего жира, чтобы семья эскимосов ела лет десять. Неудивительно, что люди в мире голодают. Этот жирный ублюдок съел всю еду.

— Я бы не был столь скоропалительным с обвинениями ожиревших в отсутствии силы воли, — указал доктор Праути. — Недавние исследования Джона Хопкинса указывают на то, что возможно причиной целых сорока процентов ожирения в Америке можно назвать ранее неизвестный икосаэдрический[42] вирус. Неструктурные протомеры в вирусной оболочке позволяют ему кочевать незамеченным иммунными реакциями и сразу атаковать митохондрические механизмы[43] в людских жировых клетках. В результате клетка не может эффективно превращать глюкозу в энергию, — следовательно, получаем избыток хранения жировых веществ. Ожирение — это трагическое заболевание, а не пример умышленного излишнего потакания своим желаниям.

— О, прикройте фонтан этой либеральной чуши, Док. Жирный ублюдок — толстый потому, что не может держать свои жирные, ебаные ручонки подальше от ебаного холодильника. Он ест шесть ебаных обедов в течении ебаного дня. Он набивает свою жирную, ебаную харю при каждом ебаном, удобном случае. Это не гребаный вирус, Док. Это не какая-то долбанная болезнь. Единственная проблема этого жирного уебка — ебаная проблема с-вилкой-во-рту.

Праути знал, что возражать бесполезно.

— Конечно, вы совершенно правы, сэр. Простите мою оплошность.

Винчетти неуловимо улыбнулся.

— Черт. И этот жирный уебок точно съел свой последний, ебаный ужин.

— Вообще-то, сэр, — напомнил доктор, — если Вы отвлечетесь от этих абстрактных рассуждений, то увидите, как эти двое проведут последние минуты своей жизни… поедая с большим удовольствием.

Глаза Винчетти затуманились на секунду, а затем:

— О, да! Я понял тебя, Док! Чувак, это будет приятно!

Действительно, — посочувствовал Праути. Средние дозы «Фенолакса» лишили сознания обоих испытуемых, после чего д-р Праути раздел их и привязал к столу, лицом к лицу.

Затем он… соединил их… губами.

Винчетти наклонился, всматриваясь в их лица.

— А как ты соединил их губы, Док? Ты что, сшил их вместе? Это выглядит как довольно сложная работа.

Вообще-то, это была простейшая рутинная операция, более «жесткой» была работа по расположению невероятной массы Хайми на столе.

— Вот этим, — сказал Праути и поднял инструмент.

На первый взгляд, можно было подумать, что доктор поднял хромированную плойку или даже электрический нож для стейка. Шнур питания привел к блестящему овальному корпусу, который удобно располагался в руке Праути. От переднего торца торчали две очень узкие стальные трубочки, зазор между которыми регулировался кнопкой у основания.

— Это «МакКрат, модель SS40-C, серия S», лучший из лучших.

— Что это за хуйня? — спросил Винчетти.

— Это хирургический степлер.

Просто отличный. Он функционировал подобно обычному офисному степлеру, хотя его механизм подачи был гораздо более сложным. Ударная трубочка, содержащая загнутый конец, проходила параллельно загрузочной трубке. Два объекта, которые должны быть соединены, нужно просто поместить в зазор в конце устройства, и — КЛАЦ! — нажать кнопку питания. Концы были соединены в то время, как кривикулярная миллиметровая хирургическая скобка извлекалась и шунтировалась к загнутому концу — и чему-нибудь между ним. Инструмент в основном использовался для длинных, рваных и глубоких ран, а также для повторного прикрепления брыжеечной ткани во время первичных операций брюшной полости. Однако, в этом случае, он обеспечивал очень новую и творческую полезность.

— Ты скрепил степлером их губы вместе? — сделал вывод Винчетти.

— Совершенно верно, сэр. Я бы сказал, что вся процедура заняла меньше минуты.

Удивленный Винчетти отступил на шаг:

— Это действительно изящно-o!

Д-р Праути закатил глаза. Да. Изящно-о.

В тот же миг дверь открылась, и вошел самый доверенный лейтенант Винчетти, маленький человек с лицом хорька, волосами, похожими на стальную шерсть, и с большим количеством отметин, чем у Томми Ли Джонса. Тони Герини проделал свой путь из самых недр Трентона. Когда он был ребенком, он занимался рэкетом во всех худших районах, а в подростковом возрасте он «работал» вышибалой. Когда проститутка обводила сутенера вокруг пальца — это Тони уродовал ее, отрезая клитор за первый раз, нос за второй, а затем голову за третий. Когда рэкетир приносил меньше положенного — это Тони ломал ему позвоночник; и когда «пушер» начинал «вытарчивать» больше, чем продавать — именно Тони затягивал жгут вокруг его шеи, пока глазные яблоки не выскакивали наполовину, а лицо не начинало кровоточить. Тони был трудолюбивым молодым человеком. И к тому возрасту, когда большинство молодых людей заканчивали колледж, Тони зарекомендовал себя как самый надежный «винтик» для Семьи Винчетти. Быть без «работы» он считал слишком чудовищным состоянием, без «контракта на убийство» — слишком плачевным. Будь то закаленный «бригадир» из конкурирующей семьи или восьмидесятилетняя дама, которая была сгорбленной мамашей полицейского, Тони, не моргнув глазом, вырвал бы сердце «бригадира» гвоздодером и изнасиловал старушку до смерти. Однажды он расстрелял из пулемета целый автобус первоклашек просто потому, что один из детей был внуком судьи, и когда Католическая епархия пригрозила не выплачивать кредит, именно Тони похитил тех трех монахинь из церкви Святого Кристофера и…

Что ж…

На самом деле вы не захотите узнать, что он с ними сделал.

Тогда достаточно сказать, что Тони не ходил на цыпочках по тюльпанам, когда дело доходило до «семейной работы», и когда Полу Винчетти пришлось идти на войну, Тони был его командиром на поле брани. Верным другом и самым надежным адъютантом.

— Тони! — с энтузиазмом воскликнул Винчетти. — Где ты пропадал, дружище! Веселье вот-вот начнется!

— Не пропустил бы его даже ради отсоса Дженны Джеймсон[44],- ответил Тони, щеголяя высококлассной «Sony Max-Cam». Затем он взглянул на луковицеобразные волосатые ягодицы Хайми. — Э-э, хотя если подумать, может быть, я бы это и сделал.

Винчетти по-товарищески заржал и хлопнул своего друга по спине.

— Да ладно! Такой большой, плохой, крутой парень, человек-мясорубка как ты? Тебе это понравится!

Тони (который, кстати, носил абсолютно нелепый белый костюм, черную атласную рубашку и красный галстук) привинтил камеру на штатив «Vivitar».

— Гребаный Хайми, — пробормотал он. — Я же говорил Вам, босс. Я говорил Вам, что это дерьмоглот снимает сливки сверху.

— Да уж, — заметил Винчетти. — Я попросил Ланки поставить скрытую камеру в помещении кассы. И этот жирный ублюдок, похожий на моржа, обкрадывал меня прямо на камеру.

— Сколько он отщипнул? Пару сотен кусков?

— Да нет, блядь. Двадцать баксов. Дело не в сумме, понимаешь? Дело в поступке. В нашем бизнесе нужно быть преданным.

Тони сурово кивнул.

— Чертовски верно.

Д-р Праути тем временем стоял в стороне, едва слушая болтовню умника. Он надеялся, что они скоро покончат с этим. «Emeril Live»[45] начнется через час. БАМ!

Тем временем Тони расширял кожухи на лампах освещения.

— И когда же Вы сказали ему, что он пойман с поличным?

Винчетти расплылся в гадкой улыбке.

— Сегодня утром, сразу после завтрака. Ты бы видел его завтрак, Тони! Он положил четыре тарелки картофельного рагу с яйцами… Короче, мы с Наклзом-младшим привели его в офис и показали кассету. Он рыдал, как младенец — как гигантский младенец! — и он стоял на коленях, моля о пощаде и целуя мне носки ботинок. Думал, его стошнит всей этой едой прямо на ковер, — глаза Винчетти заблестели. — И хорошо, что он этого не сделал, потому что…

Но тут внимание Тони переместилось на широкий лабораторный стол, где лежали привязанные Хайми и Дарси. Он растерянно прищурился:

— Кто это там привязана рядом с ним? Дарси?

— Да, она допизделась, — пояснил Винчетти. — Не ценила того хорошего, что имела, если ты понимаешь, о чем я. Впрочем, я вроде как сильно расстроился. Ее плоские, обвислые сиськи и «киска» абсолютно бесполезны — ты можешь засунуть туда бутылку «Asti Spumanti»[46], и она будет там болтаться, но, мужик, как она заглатывает «петуха». Говорю тебе, Тони, она могла заглотить мой стержень в свое хайло, вплоть до корня, и одновременно обрабатывать языком мое очко.

— Жаль, что приходится «закапывать» такой талант.

Винчетти сделал странную паузу.

— Ну, ты понимаешь, о чем я говорю, Тони. Верно?

— Что Вы имеете в виду, босс?

— Ага, конечно. Я слышал, она все это время тебе отсасывала, в то же время, она отсасывала мне. Слышал, ты ее тоже трахал.

Тони мрачно взглянул в ответ.

— Эй. Босс. Пошутили, но это не смешно. Я бы никогда, и я имею в виду никогда, не позволил бы себе трахать Вашу собственность.

— Правда?

— Да, — ответил Тони.

Винчетти еще мгновение пристально вглядывался в лицо своего друга, а затем хлопнул в ладоши и расхохотался.

— Эй, Док! Ты только посмотри на этого парня? Он думал, что я говорю серьезно! — Винчетти сильно шлепнул Тони по спине, продолжая ржать.

Д-р Праути закатил глаза.

— Да уж, босс, Вы — тот еще комик, — сказал Тони.

— Спорю, ты накидал «кирпичей» в свои штаны, а? Так вот, Тони, я знаю, что ты бы никогда не наебал меня, я просто прикалывался над тобой. Но эта чокнутая сучка сейчас здесь, и она получит сполна.

— Так о чем таком она распускала язык?

— Ты можешь в это поверить? Маленькая гнилая тряпка сказал, что у меня… — тут Винчетти задумался, как бы лучше преподнести. — Она просто стала много пиздеть, ну ты понимаешь?

— Конечно. Нет ничего хуже, чем «дырка», которая не знает своего места. Рот цыпочки должен быть открыт только тогда, когда у кого-то есть «стояк», чтобы его туда засовывать. Остальное время рот должен быть закрыт.

Д-р Праути практически побледнел. У меня такое чувство, что эти двое не делают никаких щедрых пожертвований в «Национальную Организацию Женщин».

— Согласен, — сказал Винчетти. — И что такие парни, как мы, делают каждый раз? Дай им немного зелени, повесь красивые цацки на их тощие шеи, и они начинают думать, что они особенные. Они начинают наглеть. Начинают пиздеть, начинают хапать и воспринимать тебя как должное. На хуй это дерьмо!

Тони кивнул в глубоком философском единодушии.

— Долбанные цыпочки. Ни одна из них не хороша, когда ты приступаешь к делу. Все они не что иное, как стадо спермоприемников, босс, шобла опустившихся грязных шлюх. — Тут Тони вздрогнул сразу же после того, как произнес эти слова. — Э-э, я имею в виду все они, кроме Вашей жены, босс.

Похвальное исключение, — подумал Праути.

Винчетти кивнул.

— Ну, да. Правильно.

— Ну, так что Вы запланировали для этих двоих?

— О, это просто крышесрывательно, Тони! Док подбросил одну интересную идею. Взгляни, повнимательнее посмотри на них.

Тони наклонился над двумя неподвижными лицами.

— Похоже на… Какого черта? Похоже, они вместе застряли как-то… их губами.

Винчетти хмыкнул.

— Да, разве это не изящно-о? У доктора есть машинка, которая скрепила их губы вместе.

— Это «МакКрат, модель SS40-C», — сказал д-р Праути, показывая устройство. — Из их «S»-серии, «S» — значит «для небольших». Эта штука — лучшая из лучших. Регулируемые агрегаты удара и подножки позволяют…

— Да закройся уже, — сказал Винчетти и повернулся к Тони. — Правда, это нечто? Разве это не отличная работа?

Тони продолжил изучать мелкие детали «работы» с окуляром часовщика.

— Это не шутка. Но… Я не врубаюсь. Они ведь еще не умерли, не так ли?

— Не-а, просто без сознания. Док вдул каждому из них по тяжелому «транку»[47].

— Вообще-то, — отозвался доктор, демонстрируя автоматический шприц «Bush», — я использовал новейшую производную барбитуровой кислоты — «Фенолакс». Вызывает полное бессознательное состояние менее чем за двадцать секунд. Он работает путем снижения выработки биогенов диазамина рецепторами головного мозга и…

— Закройся, Док, — приказал Винчетти, затем продолжил, обращаясь к Тони, — и они придут в себя через несколько минут — вот тогда-то и начнется самое интересное. Помнишь, что я говорила про Хайми, верно? Жирный бурдюк заглотил четыре тарелки картофельного рагу с яйцами на завтрак, и я говорю о пирамиде тарелок, Тони. Держу пари, у этого парня пять фунтов жратвы в животе, и теперь Док заставит его облегчить свой желудок.

Незначительные умственные способности Тони сработали на мгновение позже, чтобы разглядеть уловку.

— Оу, босс, это мерзко. Он же будет блевать прямо в рот Дарси.

— Так и запланировано. Ловко, да? И она должна очень быстро заглатывать всю эту рвоту, а иначе — пиздец. Верно, Док?

— Все верно, сэр — ответил Праути. — Как только Хайми начнет аспирировать рвоту, ей некуда будет деваться, кроме как в ротовую полость Дарси, и из-за очевидного факта, что их рты хирургически соединены, Дарси нужно будет проглотить все это так же быстро, как оно будет изрыгаться. Если она это сделает — она выживет; однако, если объем регургитанта[48] превысит ее способность глотать, ее трахеальный проход заблокируется, после чего рвота будет попадать в верхние бронхи. Как я уже говорил г-ну Винчетти раньше. Ей придется съесть все это, или она захлебнется.

Винчетти зааплодировал.

— Черт! Разве это не здорово? Док дело говорит!

Лоб Тони нахмурился в выражении глубокого восхищения.

— Мне нравится. Тощая сучка тонет в яйцах и картофельном рагу Хайми. — Потом он почесал голову. — Но как ты собираешься заставить его блевать?

— Док вколол ему одну приятную штучку, — ответил Винчетти.

— Простой физраствор с сульфатом меди. Вводится внутримышечно, — сказал Док. — Как только смесь входит в достаточный контакт с внешним кровоснабжением желудка…

— Заткнись, — сказал Винчетти. — Просто поверь ему на слово, Тони. Не пройдет много времени, как Хайми разнесет на куски, как гребаный трюмный насос.

— Думаешь, она сможет это сделать? — задал следующий вопрос Тони. — Ну, знаешь, съесть всю эту блевотину?

Оба гангстера задумались над довольно знаковым вопросом.

— Что ты думаешь, Док? — спросил Винчетти, посмеиваясь. — Я имею в виду, зная, что ты азартный человек, если бы у тебя были деньги, ты бы поспорил о том, что она cможет это сделать?

— Да, сэр — с уверенностью ответил д-р Праути. — Первобытный инстинкт выживания человека невероятно мощный. На самом деле, я бы сказал, что она переживет и несколько циклов.

— Циклов? — спросил Тони.

Винчетти объяснил:

— Смотри, если сука сумеет проглотить всю эту блевотину, Док введет ей немного этой причудливой медной хрени. Понял? Затем настанет ее очередь блевать в рот Хайми. Их будет тошнить туда-сюда, пока они не сдохнут.

— Это нереально круто! — воскликнул Тони.

Праути заметил, как постепенно учащается дыхание у пострадавших. Веки начали трепетать.

— Позвольте Вас прервать, сэр. Думаю, наши подопытные приходят в сознание.

— Тони! Включай камеру, — нетерпеливо скомандовал Винчетти. — Дай нам полную картину, весь стол. Я хочу видеть, как они в дерьме бьются в конвульсиях.

Тони так и сделал, и вскоре начались судороги. Однако, сначала пришло первоначальное осознание бедствия. Глаза Хайми и Дарси действительно открылись. Они лениво, непонимающе смотрели в течение нескольких секунд… а затем реальность обрушилась на них: они были привязаны друг к другу, лицом к лицу, безвозвратно соединены губами.

Затем они начали кричать друг другу в рот.

Конечно, звуки были приглушенными, больше похожими на паническое мяуканье, более низкое у Хайми, в стаккато-подобных тонах; более высокое у Дарси, как сбитый с толку свист. Это был звук, не похожий ни на один из тех, что слышал доктор Праути. Дополнительный кожаный ремень, опоясывающий их шеи, предотвращал любые возможные действия, чтобы отодвинуть или вырвать скобки. Жертвы извивались в пределах своих границ, таращили глаза, пытались брыкаться, неистово дергались, пытались как-то выкрутиться — но каждое телодвижение оказывалось тщетным.

Все трое стояли неподвижно и наблюдали за происходящим. Внушительная эрекция стала очевидной, оттопырив нелепые белые брюки Тони, но самому Винчетти, казалось, становилось скучно.

— Эй, Док. У нас тут видео крутится, и я не хочу ждать до гребаного Рождества. Когда Хайми начнет блевать?

Праути почувствовал, как на его лбу выступил пот.

— Уверяю вас, сэр, он получил максимальную человеческую дозу. Учитывая, что у Хайми, из-за избытка жира, больше, чем средний капиллярный тракт, выброс рвоты может занять немного больше времени, чем ожидалось, чтобы достичь целевых двенадцатиперстных кровеносных сосудов… Видите ли, сэр, такой человек, как Хайми — клинически страдающий ожирением — на самом деле обладает большим объемом гемоглобина из-за того, что…

— Заткнись, — сказал Винчетти. — Просто заставь его блевать, Док. Если через пять минут его не стошнит, то мои парни повесят тебя вверх ногами на мясной крюк через жопу. Ферштейн?[49]

Доктор Праути кивнул, отмахиваясь от повторяющихся жутких образов в своей голове.

— Черт, Тони, — продолжал босс, — мы делаем весьма скучную съемку. Думаю, нам нужно немного «членоработ», чтобы оживить обстановку, пока мы ждем, когда Хайми начнет блевать жрачкой.

Тони нахмурился, поглядывая на извивающиеся ягодицы Дарси.

— Да, босс, но знаете, как я уже говорил, я бы никогда не стал трахаться с кем-то, кому присовываете Вы.

Винчетти заржал.

— Я ей больше не присовываю, Тони. Черт, думаешь, мне не насрать сейчас? Как только мы закончим с весельем и играми, я попрошу Наклза-младшего расчленить ее и засунуть в мясорубку для питбулей. Так что вперед, братан. Используй ее или потеряй свой шанс.

Тони пожал плечами:

— Не возражаешь, если я это сделаю? — oн спустил свои нелепые брюки и трусы с изображением фруктов, освободив твердый член, больше похожий на восьмидюймовую колбасу. Он смазал его с помощью плевка в ладони и, не теряя времени, двинулся туда, куда тот стремился. Как будто бедственное положение Дарси было недостаточно прискорбно — теперь еще и это: небрежный жопотрах. Она начала дико извиваться.

— И не забудь кончить ей на очко, — напомнил Винчетти. — В конце концов, это видео.

— Понял, босс. Когда я буду кончать, то позабочусь об этой тощей, ее задница будет выглядеть как ромовая булка, полная спермы.

Так как Дарси и Хайми были сцеплены лицом к лицу, ее ягодицы были расположены довольно удобно. Все, что Тони нужно было сделать, это подойти и всунуть его. Ее свистящие мяуканья усилились, в то время как ужасно толстый член Тони методично начал проникать в глубины ее ректального прохода.

Затем Винчетти посмотрел на Дока и сказала:

— Ты тоже, Док. Займись этим.

Праути застыл.

— Простите, что?

— Достань своего «Джонсона» и засунь его туда, где не светит солнце.

Праути широко раскрыл рот, но не издал ни звука. Быстрая оценка очевидного (на столе две голые задницы, и одна в настоящее время уже была занята) не оставила ему большого положительного вывода.

— Э-э-э-э… Вы хотите, чтобы я…

— Точняк, Док. Достань свой член, напряги его и трахни Хайми в задницу. Господи Иисусе, ты ведешь себя так, будто я прошу тебя построить Великую Пирамиду.

Доктор посмотрел на сжимающиеся ягодицы Хайми. Они были волосатыми… и огромными. Он лежал на столе, как мешок муки весом пятьдесят фунтов, сброшенный за секунду. Док дал единственный логичный ответ: — Э-э-э-э… сэр, я-я-я не могу, возможно…

Как по волшебству, Винчетти выхватил небольшой полуавтоматический пистолет и нацелил его прямо в лицо Праути.

— Да ладно, Док. Чпок чпок. Ты же знаешь, как я ненавижу громкие звуки.

Праути был в полном параличе.

— Но, сэр, учитывая огромный размер ягодиц Хайми, не говоря уже о значительном свисании плоти… я скорее сомневаюсь, что… успешная вставка… была бы даже физиологически возможна.

Винчетти взвел курок.

О, боже, — подумал доктор Праути. — Как я уже сказал, я приложу к этому все свои самые невероятные усилия, сэр.

— Вот это сила духа!

Праути едва ли мог представить себе положение хуже. Тони, похоже, не испытывал никаких проблем, но, конечно же, во-первых, Тони был сумасшедшим сексуальным психопатом, а во-вторых, стройная женская жопка, которую он так безумно насиловал, была немного более приятной для эротического воображения, чем тучная масса, которую поручили Праути. Он спустил штаны и трусы только для того, чтобы найти свой собственный член, такой сморщенный, что казалось он втягивался в его тело. Я собираюсь засунуть ЕГО, подумал он и посмотрел на задницу Хайми, ТУДА?

Доктор все еще пребывал в ступоре.

— Слушай, Док, — сказал Винчетти с жутким спокойствием. — Или ты порвешь очко Хайми, или я прострелю тебе коленные чашечки и скормлю живьем моим питбулям. А теперь хватит просирать мое время. Нанизай немного дерьма на свою палку.

Глубокий вдох, а затем — капитуляция. Доктор Прути начал надрачивать, стоя прямо там, со штанами на лодыжках. Его член был похож на кусок теплой ириски (ну, такой маленький кусочек), и теперь его предыдущие слова преследовали его так, что он едва мог себе представить. Первобытный инстинкт выживания человека непостижимо силен, он лично определил это несколько минут назад. Что ж, теперь у него есть шанс доказать эту особенность по максимуму.

О, боже… Он мог себе представить, как он выглядит: сопящий и пыхтящий, колени дрожат и глаза сжаты, а рука играет с «мертвым» членом. Ужасное хныканье, исходящее со стола, не очень-то помогало ему попасть в настроение. Он снова попытался представить какой-нибудь эротический образ: Фарра Фосетт из «Playboy», модели из каталога «Victoria's Secret» и все эти говеные дурочки из Беверли-Хиллз, с дипелироваными линиями бикини, которые лежали на его собственном столе не так давно. Он представил себе руку Синди Кроуфорд вместо своей, в то время как Джинджер с «Острова Гиллигана»[50] ухаживала за его яичками своим языком. Последний образ начал работать, пока какой-то хитрый умственный глюк не заменил Джинджер на самого Гиллигана.

Вернемся к исходной точке.

Как насчет той безымянной брюнетки из «Жизненной Силы» Тоба Хупера? Ооо-Ла-Ла. А все эти глупые дамочки из видео роликов «Girls Gone Wild»? Лучше. Когда доктор подумал об Элли Мэй[51] в ее слишком обтягивающем цельном купальнике, развалившуюся у бетонного бассейна, он почувствовал некие намеки, возможно, даже настоящую вазоконгестию[52]. Это работает! — подумал он. — Работает! — Но, увы, спустя долю секунды, Джетро[53] ворвался в образ и все снова было потеряно.

— Время на исходе, Док. Я считаю до трех.

Доктор вытер свою ментальную доску. Хватит! Вместо этого он отдал свою судьбу в руки человеческого инстинкта выживания.

— Один.

— Я сделаю это!

— Два.

— Ну же!

— Тр…

Вуаля! Подлинная угроза смерти сделала свое дело, и никакие навязчивые мысли о сладострастных стервах не были нужны. Прежде чем доктор мог беспокоиться дальше, шесть-дюймов-как-никогда, уже величественно торчали.

— Троекратное Ура Доку! — провозгласил Винчетти. — Неплохо для старого ебаря!

Я польщен, — подумал Док Праути.

— А теперь загони своего «калифорнийского пони» в стойло, где ему самое место, и не заставляй меня снова считать до трех.

Д-р Праути не стал тратить драгоценное время на размышления; он просто последовал прекрасному техническому примеру Тони, плюнул на ладонь и размазал слишком необходимую смазку по своему «стояку». Затем, с некоторым усилием, он поднял верхнюю плиту ягодиц Хайми и…

Не думай об этом! Не думай об этом!

…скользнул своим взглядом в ужасающую расщелину. Удача была на его стороне — для разнообразия, так сказать — взгляд нашел эту область почти мгновенно: ректальный сфинктер Хайми. Доктор Праути подтолкнул таз вперед, почувствовал какое-то вполне понятное сопротивление, а затем облегченно вздохнул.

Он был внутри!

— Ну вот, Док. А теперь задай этому жирному дерьму такой жопотрах, о котором его мама никогда не мечтала.

Было похоже будто самые жесткие уплотнительные кольца сжались вокруг его члена. Это было не очень приятно. Тем не менее, понимая, что на кону была его жизнь он… аж до искр из глаз, трахал в жопу несчастного бывшего бухгалтера Винчетти. Блуждающий взгляд в сторону показал ему, что Тони делал то же самое с Дарси, хоть она и продолжала свои свистящие протесты. Шлепки их пахов по задницам испытуемых создавали эффект какой-то странной стереоскопической содомии. Тони задвигался усерднее, и некоторые невыразимые наклонности заставили д-ра Праути подхватить ритм.

— Запомните, парни, — сказал Винчетти, — мне нужны «мокрые» съемки. Хорошенько их обоих «нафаршируйте». Ох, и Док? Как тебе такое предложение? Если твой «кончун» будет раньше Тони… Я тебя отпущу.

Сердце д-ра Праути встрепенулось от надежды, а затем сработал инстинкт выживания. Никакие эротические образы не нужны, никакая роскошная фантазия не требуется, чтобы ускорить необходимый эффект. Искусный как порнозвезда, доктор достал свой член и…

Аххххххххххх…

…выпустил полдюжины сгустков спермы через стол почти на метр.

— Срань господня, Док! — повеселел Винчетти. — Ты выкачиваешь прям какое-то серьезное «детское тесто»! Эй, Тони! Старикашка обошел тебя на финише, и — ебать! — он только что прям залил их обоих!

Это был очевидный факт. Истинное хранилище спермы д-ра Праути «отштукатурило» не только Хайми, но и Дарси. Словно следы яичного супа, вязкие линии растекались по обоим сторонам. Один выстрел даже попал в левое ухо Дарси.

Праути прислонился спиной к стене, слишком измученный, чтобы даже поднять штаны. Но внутри он сиял. Он сделал это.

— Я горжусь тобой, Док, — сказал Винчетти, — и я человек слова, так что не волнуйся. Но, нам еще нужно кое-что сделать, прежде чем ты вальсируя уйдешь отсюда.

— Разумеется, сэр. Благодарю Вас, сэр.

Я свободен! — подумал Праути. Наконец-то я смогу выбраться из этой адской дыры!

Стук на столе усилился; Тони достиг своего собственного критического момента, заботясь о «фаршировке» прямой кишки Дарси. Лабораторный стол из нержавеющей стали фактически трясло от заключительных толчков. А затем…

— Это за Джиппера[54], сучка…

Тони тоже продемонстрировал впечатляющую эякуляцию, разбрызгивая сперму на сжатую, лунно-белую задницу Дарси, пока она не стала достаточно блестящей.

— Хорошие «кончуны», парни, очень хорошо, — похвалил Винчетти.

Щеки Тони надулись, когда он испустил глубокий вдох.

— Повседневная работа, мать ее, — затем он посмотрел на свой расслабленный пенис. — Эй, босс, как Вам это нравится? Прям «чистый Питер» — ни капли дерьма на нем.

— Это ж нарколыги, сечешь? Они почти ничего не хавают, — красноречиво указал босс.

Когда Праути осмелился посмотреть на себя, ему повезло меньше. Его пенис был испачкан фекалиями; он даже заметил предательский кусок кукурузы. Смутившись, он быстро надел штаны, прежде чем остальные заметили.

Он… приберется позже.

Винчетти взглянул на него.

— О´кей, Док. Теперь, когда вы, парни, повеселились, когда же начнется «Блевотная Вечеринка»?

Это был разумный вопрос. Оба субъекта продолжали мяукать, извиваясь в их путах. Д-р Праути знал, что если он не получит этот «кордебалет» все предыдущие ставки — т е. его свобода — будут аннулированы и он знал, в чем проблема: чистая физическая масса… Он приготовил еще одну инъекцию медного купороса — в десять раз превышающую рекомендуемую для человека максимальную дозу. Эта большая доза покалечит печенку и функцию поджелудочной так же, как причинит значительное повреждение мозга, но…

Хайми уже ничего из этого не понадобится, — понял доктор. — Все, что Хайми будет нужно — это только блевать.

И рвота Хайми не заставила себя ждать — с размахом — менее чем через минуту после второй инъекции. Большой турбулентности желудка предшествовало событие — звуки сродни бульканью аквариума — а потом грянул залп приглушенной рвоты. Со скрепленными губами, глаза Хайми и Дарси широко раскрылись, их лица покраснели, а их конечности внезапно охватил тремор.

Вот мой билет, — с облегчением подумал Праути.

Толстые щеки Хайми раздулись, затем рвота усилилась, и после этого обиженная природа взяла свой наипростейший, неизбежный курс.

— А вот и обед! — вскрикнул от удовольствия Винчетти.

Даже доктор, в самых абстрактных понятиях, нашел эту зверскую экспозицию удивительно увлекательной. Один желудок опорожняется в другой. Еда, употребленная ранее, извергалась непосредственно в примыкающий рот, только чтобы быть снова употребленной. Это была окончательная переработка.

Винчетти и Тони улюлюкали и орали как пара буйных фанатов на футбольном матче. Все это время Хайми продолжал блевать в рот Дарси, а Дарси — этот стойкий оловянный солдатик — каким-то образом продолжала глотать каждый горячий, сочный порыв. В какой-то момент у д-ра Праути возник омерзительный вопрос: интересно, какое на вкус картофельное рагу с яйцами во второй раз?

Так продолжалось в течение добрых десяти минут, и даже когда содержимое желудка Хайми было очевидно полностью перемещено, он просто продолжал блевать.

Винчетти задал уместный вопрос:

— Эй, док? Как он может продолжать так блевать?

— Сухие порывы, как говорится, — ответил Праути. — Сульфат меди будет оставаться активным в течение нескольких часов; спазмы желудка будут продолжаться, есть ли в нем пища или нет. Теперь его рвет только желчью.

— Мне это нравится! — гаркнул Винчетти.

— Желчь, — заметил Тони. — Это что-то вроде десерта.

— И посмотри на эту тощую сучку, — добавил босс. — Она выглядит, будто «залетела»!

Оба объекта дрожали на столе, оба их лица порозовели от истощения, Хайми все еще сухо тужился, и их открытые рты все еще были крепко скреплены вместе. Праути был прав в своей оценке: Дарси, чтобы остаться в живых, действительно заглатывала всю рвоту Хайми, но в этом абсолютно грандиозном переносе частично переваренной пищи нужно было учитывать несоответствие пропорций. Хайми, 150-килограммовый обжора, и Дарси, 45-килограммовый пирожок с «крэком». Теперь ее собственный желудок был растянут до предела; следовательно, этот эффект оставил тощую девушку с животом настолько раздутым, что она выглядела так, будто была на третьем триместре беременности. Это было удивительное зрелище.

— О´кей, Док. Время двигаться в другом направлении.

Доктор Праути ввел следующую «инъекцию рвоты», на этот раз Дарси, и желаемый эффект был почти мгновенным из-за ее миниатюрного веса тела. Шоу началось снова, и Хайми теперь был принимающей стороной.

— Они будут так продолжать, пока не умрут, — заверил доктор.

— Аааааак! Aaaaaaк! Aaaaaк! — это был звук, который издавала Дарси, когда начинала усердно блевать.

— Замечательно, — сказал Тони.

Винчетти нахмурился:

— Да, но это становится немного… Немного… Эй, Док, какое слово мне нужно подобрать?

— Утомительно?

Винчетти почесал подбородок.

— Что это значит?

— Скучно.

Винчетти хлопнул в ладоши.

— Да, это слово! Пойдемте в офис, оставим этих двоих блевать тут до смерти. Ты тоже, Док. Я хочу показать тебе и Тони мое последнее видео.

— Aaaaaaк! Aaaaaaк! Aaaaaaк! — казалось, ответила Дарси, когда они уходили.

Винчетти вывел их из комнаты и повел вниз через несколько сырых шлакоблоковых коридоров. За несколькими закрытыми дверьми и откуда-то глубже, в блоках корпуса, можно было услышать приглушенные крики: питбули снова «были на работе». Винчетти остановился, открыл одну дверь и просунул голову внутрь. Женщина рыдала едва человеческим голосом:

— Пожалуйста, больше не надо, больше не надо…

— Привет, ребятки, как дела? — позвал Винчетти.

— Отлично, босс. Мы наконец-то раскочегарили эту старую кошелку.

— Чудно. Позже я загляну, — Винчетти прикрыл эту дверь. — Поли и Чарли там снимают кожу с сучки, которая управляет нашими массажными салонами в Ютике. Она принимала клиентов на стороне, — на мгновение он покачал головой. — Ебать. Выглядит так, будто Поли срывает обои.

— Пизда это заслужила, — заметил Тони.

— Это классный фортель. Когда они закончат снимать с нее шкуру, заходит Логман и трахает ее до потери пульса. Чпокает изо всех сил, пока она трясется на полу, красная, как свекла.

— Круто, — сказал Тони. — Так, о чем эта новая видюха, о которой Вы говорите, босс?

— Оу, она замечательна, Тони. Тебе понравится. Заходи.

Кабинет Винчетти выглядел типично для человека его роста: богатая обшивка, барная стойка, мебель из вишневого дерева. За столом маячил темный портрет отца, наблюдавшего за всеми. Несколько телевизоров и ряд видеомагнитофонов занимали противоположную стену. Винчетти нажал кнопку PLAY на пульте.

— Симпатично, — сказал Тони, глядя на экран.

Там позировала девица с попкой изумительной формы, прекрасной и белой, как алебастр. Изящные пальчики скользнули назад, раздвигая ягодицы, чтобы раскрыть нежную прямую кишку.

Винчетти присвистнул.

— Как тебе такая жопа? Разве она не замечательна?

— Конечно, босс. Эта гребаная штука должна висеть в музее, — заметил Тони.

Далее на экране появился смазанный «стояк», и в течение нескольких секунд красивая попка была тщательно оттрахана. Д-р Праути наблюдал со стороны, ему было скучно.

Винчетти прибавил громкости.

— Трахни меня! — умолял горячий женский голос. — Засунь мне прямо в задницу! На всю длину! Жестко!

Экранный член был вынужден подчиниться.

— Дело в том, — продолжил Винчетти. — Видишь этот член? Это не мой член, скажу я тебе. Но задница, в которую он входит и выходит, принадлежит моей жене.

Лицо Тони побледнело как крем. Прежде чем он успел дотянуться до своей куртки за оружием, Винчетти уже выхватил свой пистолет. Комната, казалось, замерзла, и единственное движение исходило от экрана телевизора, где продолжался «жопотрах». В конце концов объектив камеры открылся, увеличив сцену достаточно хорошо, чтобы показать развязную золотисто-блондинистую жену Винчетти, полусогнутую на туалетном столике. Мужчиной, трахавшим ее в зад, был Тони.

— Босс, — заерзал Тони, — Вы не так поняли…

— Я понял, что ты трахал мою жену в задницу в моей спальне. Что еще мне нужно понять? Видишь ли, я попросил Ланки поставить туда камеру после того, как он установил одну в кассе, куда засунул свои пальчики Хайми.

Капли пота стекали по лбу Тони.

— Она набросилась на меня, босс — клянусь. Сказала, что если я не сделаю этого, она Вам соврет обо мне. Клянусь могилой моей матери, босс!

Винчетти увеличил громкость, и теперь его жена — между толчками — захихикала:

— Слава Богу, что у тебя есть яйца, чтобы вдуть мне, Тони. Больше ни у кого в этом заведении не хватит смелости.

Тони побледнел еще больше, а Винчетти продолжал держать пистолет, направленный ему в голову.

— У женщины есть потребности, понимаешь? — продолжил ее голос. — Иногда женщине нужен член в заднице, а не та маленькая штучка, что есть у моего мужа. Боже, это похоже на одну из тех маленьких венских сосисок.

О, Боже, — подумал доктор Праути.

Винчетти выключил видео.

— Да ладно, босс, — взмолился Тони, уже обмочившись в свои фарсовые белые брюки. — Это была одна из тех вещей, ну Вы понимаете? Я ничего такого не имел в виду.

— Конечно, Тони, конечно. И я не имею в виду ничего такого… — он еле заметно кивнул д-ру Праути, который сразу же подошел к Тони сзади и «щелкнул» его в шею автоматическим шприцом «Bush», полным транквилизаторов.

Тони на мгновение пошатнулся, а затем, прежде чем удариться об пол, потерял сознание.

Жена Винчетти была заранее «подготовлена». Обнаженная, конечно же, она сидела пристегнутая к стулу для обследований, ее красивая головка упиралась затылком в регулируемый подголовник. Дикий ужас мурашками выступал на ее безупречной, белой коже и сковывал ее груди, словно спелые персики, торчащие над нагрудным ремнем. Тони тоже был привязан к стулу, хотя и не так замысловато.

— Ты гений, Док, долбаный гений! — похвалил Винчетти, потирая руки.

Д-р Праути закатил глаза.

Никто из жертв не мог сделать что-либо в плане голосового протеста, Тони просто хрюкал, а жена Винчетти хныкала в бреду. Нет, их рты не были скреплены вместе, как у Хайми и Дарси — Винчетти понравился этот вариант. Вместо этого…

Великолепная работа специалиста, если можно так выразиться, — подумал доктор.

Он ввел в глотку жены Винчетти эзофагеальный катетер шириной в полдюйма, после чего спровоцировал так называемый «желудочный насос». Он также, довольно умело, выполнил модифицированную «илеостому»[55] на ее левом верхнем брюшном квадранте. С медицинской точки зрения, процедура (в отличие от более знакомой «колостомы»[56]) обходила процесс среднего малого кишечника (известного как тонкая кишка) через хирургически сконструированную стому (или отверстие), после чего тонкая кишка была разорвана в этой проксимальной точке и пришита к внутренней части стомы (отверстия). Однако модификация д-ра Праути обошла этот последний шаг и просто вытащила наружу отрезанную кишечную длину.

В менее — медицинском — смысле, он разрезал живот миссис Винчетти, намотал немного кишечника и отрезал его.

Он оставил нижний конец кишечника болтаться. А другой конец он скрепил с губами Тони при помощи «МакКрата, модели SS40-С».

— Выглядит, как шланг, идущий от ее живота в хайло Тони, — заметил Винчетти.

— Да, ммм… шланг, — подтвердил д-р Праути, — из которого будут опорожняться химус[57], слизистая и частично переваренный кишечный материал.

Еще один знакомый смешок Винчетти:

— Мелкий придурок любит совать свой член в дерьмо моей жены, давай посмотрим, как он полюбит его есть, а?

— Точно.

— Это почти, как если бы ты подключил ее задницу к его рту!

— В некотором смысле, это правильно, сэр. Тем не менее, я подумал, что Вам понравится именно этот вариант. То, что я имею в виду, конечно, это мое решение разрезать тонкую кишку, а не, скажем, сигмовидную.

— Ну… — выразил свое непонимание Вичнетти.

— Это толстая кишка, которая всасывает большую часть влаги из кала, сэр. Но, разрыв пищеварительного тракта в тонкой кишке устраняет этот эффект.

Винчетти нахмурился.

— Она собирается срать ему в рот, правильно, Док?

— Да, но с кишечным веществом, которое не было полностью подвергнуто полному пищеварительному процессу. То, что заполнит рот Тони будет по существу диареей.

Винчетти еще раз хлопнул в ладоши.

— Ааа, срачка! Круто-о!

— Да, сэр, — продолжил доктор, — и, учитывая мое предыдущее приготовление козьего сыра, сырого чеснока, запеченных бобов и консервов для собак, это должно быть интересным сочетанием. (После «илеостомы», д-р Праути опустошил эту адскую смесь ингредиентов в желудок миссис Винчетти через пищевод при помощи хирургического «желудочного насоса»).

Как только кишечник миссис Винчетти начали двигаться, немое лицо Тони начало краснеть.

— Ему придется съесть это, — сказал Праути, — или он захлебнется.

Серо-розовый отрезок кишечника начала извиваться. Можно было услышать приглушенное бульканье горла Тони, когда его щеки сильно вздымались при каждом всплеске поноса…

— Великолепно, Док. Ты настоящая звезда, — Винчетти похлопал Праути по плечу и вывел его из комнаты.

Док пытался обуздать свое нетерпение, контролировать себя.

— Итак, ммм… теперь мы закончили, сэр?

— С этими двумя? Конечно. Мы позволим Тони пожевать это какое-то время, прежде чем я попрошу парней скормить их обоих моим собачкам.

В венах Праути росла теплая радость.

— Значит… теперь я могу уйти?

— Конечно, Док, ты можешь идти, как я и обещал…

Праути чуть не завизжал от восторга.

— …после того, как свиньи смогут летать, и ебаный Санта-Клаус спустится по дымоходу, чтобы держать мой член, когда я буду мочиться, — закончил Винчетти. — Когда медведи будут носить смешные шляпы, а Римский Папа насрет в лесу.

Сердце Праути словно упало на пол. Он просто стоял и таращился.

— Но… сэр. Вы сказали…

— Да, я знаю, я сказал, что ты сможешь уйти, если трахнешь Хайми в задницу и кончишь раньше Тони. — Еще один удар в спину. — Но есть одна вещь, которой ты должен научиться, братан. Мое слово не стоит клеща на яйцах мертвой собаки. Никогда не доверяй такому, бля, скользкому мафиозному братану, как я, Док. — Винчетти просто шел, давясь смехом, но затем он повернулся и подмигнул. — Я, ты и этот твой «модный» степлер? А? Нам будет очень весело в ближайшие годы. До скорого, Док! Хорошего дня!

Д-р Праути молча наблюдал, как его босс исчез в коридоре.

Что ж. Могло быть хуже. Всегда есть крюк.

Страшилка

Остров-тюрьма.

Известная комедийная пара.

Стадион «Кингдом Сиэтл». До сноса, в марте 2000-го, был одним из крупнейших в мире.

По причине географического невежества кто-то перепутал Стокгольм с финским Хельсинки, а после того как определение «хельсинкский синдром» прозвучало в нескольких голливудских кинофильмах, эта ошибка распространилась по всему миру.

Странных, причудливых (фр.).

Американская Ассоциация Психиатров.

ММЛО — Миннесотский Многоаспектный Личностный Опросник — психологическое тестирование (стандартизированный многофакторный метод исследования личности по миннесотскому многоаспектному личностному опроснику.

ТТА — Тест Тематической Апперцепции (Thematic Apperception Test) метод, с помощью которого можно выявить доминантные побуждения, комплексы и конфликты личности.

Макак — миниатюрная корзина, сделанная из древесной коры, для хранения сахара.

Красочная африканская одежда, свободного покроя.

Управление по Борьбе с Наркотиками.

Вид острого перца.

Очень сильный военный гербицид.

Вещь или талисман, наделенный магической энергией.

Водорастворимый лубрикант для сексуального применения.

Слизывание спермы с ануса партнерши во время групповухи.

Обиа — схожая с Вуду, система духовной и исцеляющей практики, развитая среди жителей Зап. Африки.

Ожерелье из небольших членов.

Курьеры с грузом наркотиков.

Подглядывания.

По классификации звездолетов во вселенной «Звездного Пути», «Разрушитель» был типом военного корабля с умеренными возможностями.

Официально называемая «система питания Аткинса» — низкоуглеводная диета, разработанная кардиологом Робертом Аткинсом. Согласно этой системе, успешная потеря веса ассоциируется не с ограничением количества углеводов, а с длительностью диеты и уменьшением общей калорийности пищи.

Агентство по Охране Окружающей Среды.

Бейсбольный термин.

СЛР — или сердечно-легочная реанимация — это экстренная спасательная процедура, выполняемая при остановке сердца. Немедленное искусственное дыхание может удвоить или утроить шансы на выживание после остановки сердца.

Так говорят о ком-то, настоящем профи в своём деле, или о чем-то, отличного качества.

Околососковый кружок.

Мужской журнал.

«Fangoria» — журнал, посвященный ужасам.

Мастурбация пенящейся бутылкой пива.

Минет очень жирным.

Госпиталь.

Чистящее средство.

Хирургический инструмент.

Мочеиспускательный канал.

Глубина, на которую закапывают гроб.

Итальянская выпечка.

Слэнговое название для Лос Анджелеса, Калифорния.

Фильм с чрезвычайным садизмом. «Белый» — означает подделку, «Мокрый» — реальный фильм.

Когда в уретру полового члена засовываются различные предметы.

Блюдо еврейской кухни.

Бля, объяснить очень сложно — прим. пер.

Бля, еще сложнее — прим. пер.

Известная порнозвезда.

Кулинарное шоу 1997–2010.

Шампанское.

Транквилизатор.

Рвоты.

Понятно? — немецкий яз.

Американский ситком 1964–1992.

Персонаж актрисы Донны Дуглас в сериале «Деревенщина из Беверли Хиллз» 1962–1971.

Эрекцию.

Мадиамский священник, отчим Моисея в Библии.

Имеется в виду фраза «Победите для Джиппера», посвященная футболисту Джорджу Джипперу, умершему в возрасте 25 лет в 1920 м.

Операция, когда участок или петля кишки выводится на переднюю брюшную стенку для формирования постоянного или временного свища/отверстия.

Операция, в ходе которой из ободочной кишки формируют отверстие для выхода каловых масс.

Пищевая кашица.