Шум автобуса создавал звуковой ментальный фон: я представлял себе, что нахожусь в теле Учителя и вижу тоже самое, что и он видел много лет назад за серым окном. И это были не обычные поля, невзрачные, ничем не примечательные деревья, и не типичное летнее небо Новой Англии, моему взору открывались картины намного мрачнее и зловещие. Выжженные вересковые пустоши усеивали истощенные луга и умирающие кустарники, деревья искривились и покрылись шрамами от молний, а небо было тяжелым и опухшим от угрозы. А там — да! — под ржавыми железными перилами моста, который стоит здесь многие десятилетия, мой взгляд был прикован к вялым потокам реки Мискатоник, в чьих глубинах Бог знает, что таилось или лежало раздутым в смерти или состояниях хуже смерти. Прозаическое окно автобуса больше не было простым окном, теперь оно являлось призмой-обскурой[1], зеркалом для жутких зрелищ, бездонных пропастей и протекающих ручейков между измерениями и непостижимыми ужасами. Затем я моргнул…

…улыбнулся и откинулся на сиденье. Внизу текла бурная и очень «здоровая» река Эссекс, а по обе стороны берегов росли обычные бесконечные ряды сосен и дубов. Понимая, что Бог наделил меня такой сильной фантазией, я прекрасно осознавал, что моё воображение даже на крошечную крупицу не дотягивает до воображения Учителя. Наверное, именно по этой причине мне так нравиться его истории. Однако моё воображение было даром, который я заметил за собой только после прочтения лучших фантастических творений Говарда Филипса Лавкрафта.

Со мной в автобусе сидело около полдюжины других пассажиров, их внешний вид напоминал мне бежавших каторжников. Я подумал, а если Лавкрафт сам когда-нибудь ездил в этом автобусе. Если бы это было так на самом деле, то на каком месте он сидел? В какое окно смотрел, ища свою музу. Конечно, моя одержимость этим писателем может показаться забавной, но она воистину сильна. Так же, как он был очарован всем, начиная от космоса, и заканчивая колониальной архитектуры, я был очарован и одержим его работами.

Меня зовут Фостер Морли, мне тридцать три года, я шатен с карими глазами. Я полагаю, Лавкрафт мог бы меня описать как неприметного и ненавязчивого молодого человека, но его, вероятно, позабавила бы определенная параллель. Как и многие из его главных героев, я происхожу из древнего английского рода, и живу на семейные средства богатого наследства; я имею неиспользованную научную степень Университета Брауна. Я живу в 180-летнем особняке в величественном Провиденсе, недалеко от Афинского дворца, куда ещё до революции перебрались мои предки. К сожалению, я остался последним из нашего рода. Поэтому, и по милости Создателя, теперь мои дни проходят в беззаботных мечтаниях и… чтении. Я перечитываю Лавкрафта снова и снова, потому что ещё никогда столь простые слова на бумаге не могли перенести меня в другие, более интересные миры. В миры, совсем не похожие на наш — с его финансовой депрессией и бесконечными войнами. А в место этого я отправляюсь в миры, полных непостижимых ужасов и космического террора.

Как ни странно, я никогда не слышал о Лавкрафте, пока случайно не прочитал около двух лет назад, а точнее в марте 1937, его некролог в «Вечернем Вестнике Провиденса», в котором рассказывалось о жизни писателя и его странном творческом пути. Моё любопытство тогда разыгралось не на шутку, и в июне я случайно наткнулся на номер журнала «Странные Истории» за 1936, в котором был напечатан его потрясающий рассказ «Вне Времени». С того самого момента я влюбился в этого писателя и потратил хоть и небольшие денежные суммы, но при этом приложил немало усилий, чтобы заполучить в свою библиотеку всё, что когда-либо выходило из-под его пера. Моя одержимость им была так же и моим спасением. Несмотря на то, что я был вполне доволен своим одиночеством и затворническим образом жизни, в его произведениях я нашёл то, чего мне так долго не хватало: тайны неизведанного, путешествия в потусторонние миры, всё то, что помогло спать мне ночами, а не лежать и считать мучительные, пустые часы и минуты до рассвета.

Потом много раз я перечитывал свои любимые произведения на его могиле в Сван-Поинтском Кладбище, я прогуливался каждую неделю мимо дома, в котором он жил на Колледж-Стрит, и всегда останавливался там, чтобы посмотреть на Федерал-Хилл и взглянуть на Католическую Церковь Святого Джоанна находящуюся на той улице, и которая являлась образцом для его последней серьёзной повести «Обитающей во тьме». После я всегда спускался на Энджел-Стрит в надежде почувствовать неземное благоговение от пейзажей, виденных Мастером. Так же, раз в неделю я заходил в продуктовый магазин «Waybosset», где Лавкрафт часто тратил свои жалкие гроши на еду. Не раз я ездил по железной дороге в Нью-Йорк, чтобы с изумлением посмотреть на его захудалый домишко во Флэтбуше, в котором Мастер жил с женой. Недавно я поставил свечку в Церкви Святого Павла, в которой они поженились. В конце концов, я начал путешествовать по следам Лавкрафта, сначала я отправился из Мархлеба, округ Колумбия в Новый Орлеан, из Уилбрахема, Массачусетс в Данидин, Флорида — и всё эти передвижения у меня происходили исключительно на пароходах и автобусах, так как для меня было очень важно видеть то же, что и он, и побывать в тех же самых местах. Когда-то я стоял перед могилой Эдгара Алана По в Балтиморе только потому, что я знал, что Лавкрафт тоже был на ней раньше. Я даже пытался купить его дом на Бенефит-Стрит 135, но владельцы не захотели продавать его, даже по той высокой цене, которую я им предложил, а это между прочим был старый, потрескавшейся и обросшей лишайником домишко.

Вы, наверное, думаете, что я одержим им? Несомненно. Психиатр назвал бы моё поведение термином, который звучал бы как: Помешательство. Используя слова Лавкрафта, я узнаю, что так отчаянно ищу, только тогда, когда найду это.

Э-э-м, простите меня. Я, пожалуй, должен сказать вам, что я уже нашёл это… в Иннсвиче… К моему большому ужасу.

Я оставил хозяйство на прислугу, они уже привыкли, что я то и дело срываюсь с места и еду в необъяснимые путешествия. Я же, в свою очередь, на этот раз решил последовать маршруту главного героя моей любимой повести «Тень над Инсмутом».

В найденных мной заметках Лавкрафта, купленных у его друга Августа Дарлета, я обнаружил описываемое путешествие от имени Роберта Олмстеда и понял, что этот Олмстед — являлся альтер-эго Лавкрафта, так как они оба являлись любителями древней архитектуры и оба путешествовали по глубинкам Новой Англии, при этом всегда самым дешёвым образом.

Так начинался мой летний отпуск.

Роберт Олмстед отбыл из Ньюбериспорта в Аркхэм 15 июля 1927 года с намерением ознакомиться с архивами архитектуры колониальной эпохи и историй Салемских ведьм, так печально известных в том месте. Поэтому у меня возникло непреодолимое желание повторить путешествие Олмстеда, как можно точнее, чтобы увидеть то, что видел Лавкрафт. Как всегда, я выполнил всё в точности, как и Мастер.

Так началось моё путешествие 15 июля 1939 года. Я покинул Ньюбериспорт с той же автобусной остановки, что и Олмстед. Остановка эта находилась напротив аптеки Хаммонда, располагающейся за площадью Маркет-сквера и отправился в сторону города Салем, который послужил Лавкрафту в качестве прообраза Аркхэма.

Я расположился на переднем сиденье в автобусе, с правой стороны, оттуда мне открылся прекрасный вид через лобовое стекло. Мы ехали всего в нескольких милях от Эссекса, и пейзаж, казалось, стал мрачнее, так что я даже затрудняюсь его описать. Сразу же леса стали какими-то обветшалыми, растительность утратила свой летний блеск, и даже дорога казалась мне какой-то заброшенной. Но в моём уме было что-то, что откладывало рациональное объяснение; я не хотел думать о засухе, которая длилась в течении всего предыдущего месяца и которая, скорей всего, и погубила эту растительность. Неконтролируемая тревога и тьма поселилась в моём сердце по причинам, которые я не мог определить.

Спустя пару часов, через лобовое стекло я наконец заметил первые признаки жизни: захудалый деревянный домик, который, очевидно был жилым, так как рядом с ним находилось ещё одно сооружение, из трубы которого валил дым. Мое внимание привлек и загон для свиней, огороженный грубой проволокой и окруженный менее чем полудюжиной свиней. В воздухе запахло чем-то вкусным, и этот аромат мог исходить только из коптильни. В конце концов, в моё поле зрения попал дорожный указатель и небольшой магазинчик возле дороги. На магазине была вывеска: «ОНДЕРДОНК И СЫН. КОПТИЛЬНЯ. СВИНИНА, ВСКОРМЛЕННАЯ РЫБОЙ».

В тот момент, когда мы проезжали мимо, водитель проворчал:

— Свиней кормят рыбой, фу!

Я спросил его:

— Никогда не слышал о таком раньше. Вы пробовали такое мясо?

Лицо водителя оставалось неподвижным, и сначала я подумал, что он не собирается отвечать.

— Я никогда ничё не покупал у них, и не буду. Точняк, Ондердонк со своим сыном-дегенератом ловит скунсов и выдаёт их за копчённую свинину! Гля, одни и те же пять свиней сидят в загоне почти год. Ясен хрен, он и его ребенок — инстранцы. Они не любят нас, ну а мы — их. — Секундное размышление перевело «инстранцы» как «иностранцы». — Их, так называемый «семейный бизенес», держится на продаже этой помойки, которую вы называете барбекю, простым людям, едущим из Ньюбери в Салем, но мне кажется, что они готовят свою жрачку из иммигрантов! Говорят, много людей пропадает по дороге в тот город…

Водитель запутал меня — ладно шутка про иммигрантов показалась мне совсем не смешной — но что за город он имел в виду?

— Какой ещё город? — я не особо хотел с ним больше разговаривать, но на карте между Ньюбери и Салемом не было никакого другого города.

— Город?

— Вы, наверное, имеете в виду Салем? Hо, до него еще час езды, как минимум…

— Нет, — огрызнулся водитель.

Только сейчас я заметил черты лица водителя, и сразу же вспомнил историю Лавкрафта, в которой водителя автобуса звали Джо Сарджент. Он был проклят этим «Иннсмутским взглядом» и выглядел так же странно, как и многие другие жители Инстмута: узкоголовый, плосконосый, с морщинистой шеей, с немигающими выпуклыми глазами… Роберт Олмстед почувствовал спонтанное отвращение к Сардженту, когда впервые его увидел. Этот человек, к моему гигантскому удивлению, похоже послужил Лавкрафту прообразом его книжного персонажа. Однако этот парень, хотя и был угрюмым, был обычным работягой.

— Олмстед, — ответил он, и показала рукой на развилку, на которой стояла табличка: «ОЛМСТЕД — 2 МИЛИ. НАСЕЛЕНИЕ — 361». — Это единственный автобус, который ходит туда, и я не останавливаюсь в той помойке дольше чем 15 минут.

Дело было не в том, что мы внезапно отправились в город, о котором я не слышал (не говоря уже о городе, неотображенном на карте), а в том, как он назывался.

— Олмстед? Вы хотите сказать, что действительно есть город под названием Олмстед?

Этот вопрос встревожил водителя:

— Да, у нас ушло чертовски много времени чтобы заставить округ разрешить сделать там автобусную остановку; они заставили нас инкорпорироваться, что бы это ни значило Пришлось сделать то же самое с доставкой почты. Нехорошо, что они не могут добраться до больших городов, особенно при нынешней экономике, — и вдруг большой палец резко дернулся через плечо, указывая на шестерых других пассажиров, которые ехали со мной в одном салоне. — Если бы не рыбалка — добавил он, — они бы загнулись.

Хотя эти люди, должно быть, слышали водителя, их лица остались ничего не выражающими. Они были неопрятны и убого одеты, я понял, что это рыбаки, так как увидел у каждого из них по охапке новых удочек и несколько рулонов сетей. Было ясно, что они отправились в Ньюберипорт, чтобы купить эти припасы. Тем не менее, то, что я отвлёкся на этих грубых, но нормальных мужчин, было недостаточно, чтобы повлиять на фокус моего основного внимания…

Я понял, что это не простое совпадение. Город — Олмстед — подарил имя герою Лавкрафта в «Тени Над Инсмутом».

Дорога стала узкой и не ровной, превратившись почти в непроезжаемую, моё обоняние подсказало мне, что мы приближаемся к воде. Внезапно возбуждение охватило меня, вытеснив все остальные чувства. Лавкрафт всю свою жизнь много путешествовал, но насколько мне известно, ни в одном из его журналов путешествий, и ни в одной книге, которые у меня были, не упоминался город под названием Олмстед. Неужели этот город дал Лавкрафту имя его главного героя? Я так на это надеялся. Боже, каким будет этот город?

Ответ не заставил себя долго ждать.

Я был чрезвычайно разочарован, когда автобус остановился на месте, которое я признал не иначе, как центром города. В моём воображении я уже верил, что сделал невероятное открытие. Я представлял себе этот город прообразом зловещего Инсмута, с его извилистыми, тенистыми улочками, рушащимися причалами, ветхими зданиями с наклонными крышами, а также «червивый распад», который Мастер так умело описал.

Вместо этого, ничего подобного не приветствовало меня. В архитектуре Олмстеда преобладали бревенчатые дома, которые были введены субсидированными строительными компаниями в застройку в конце 20-х и начале 30-х годов. Какое же разочарование постигло меня от этого! Таким образом, Олмстед был обычной, при этом ещё не самой бедной деревней, которую мне удавалось увидеть, никакой Лавкрафтовской уникальности в нём не было и в помине.

Автобус, казалось, выбрасывал чёрный дым из трубы в течении минуты пока его двигатель, наконец не заглох. Полдюжины потрёпанных рыбаков поднялись со своих мест почти одновременно, а затем начали собирать свои удочки и сетки.

— У тебя есть пятнадцать минут, если хочешь размять ноги или сходить в туалет, — сказал мне водитель, смотря в другую сторону. — Ты же едешь в Салем?

— Да, сэр, — ответил я. — Спасибо.

На другой стороне улицы я увидел магазин; водитель вышел из автобуса, перешёл через дорогу и направился к нему. Я последовал за ним.

Запах рыбы и отлива хлынул на улицу с той стороны, где, как я знал, находился берег. Ничто не могло сравниться с ужасной вонью, от которой так тошнило Роберта Олмстеда в истории. Центр города был настолько непримечателен, что в нем совершенно нечего было описывать, просто здание за зданием. Некоторые из них, должно быть, были квартирами, потому что из их окон свисало белье для просушки; другие, должно быть, были коммерческими предприятиями, хотя я не заметил ничего особенного в местной торговле. Теперь мне пришлось улыбнуться своему чрезмерному усердию. Совпадение названия этого города было очевидным. И это место, — думал я, — оказывало на Лавкрафта не большее творческое влияние, чем на любого другого путешественника: тусклое, бесцветное, пресное.

Когда звук шагов отвлёк меня от этого юношеского разочарования, я ожидал увидеть возвращающегося озябшего водителя, но вместо этого увидел улыбающееся лицо энергичного, хорошо воспитанного человека, примерно моего возраста или, возможно, чуть моложе, одетого в строгий костюм и галстук, с аккуратно причесанными темно-каштановыми волосами. В руках он держал портфель, а на голове у него была элегантная бежевая шляпа «Koko-Kooler», модная в наши дни среди молодых людей. На его лице, как ни странно, отразилось облегчение, хотя я был уверен, что мы никогда раньше не встречались.

— Здравствуйте, как поживаете? — поздоровался он.

— Всё хорошо, надеюсь, что и у вас тоже.

— Простите за бестактность, но ваше лицо кажется более дружелюбным, чем у большинства местных жителей, — в его глазах мелькнул огонёк. — Я так понимаю, вы здесь проездом?

— Да, я еду в Салем. Кстати, меня зовут Фостер Морли…

— Уильям Гаррет, — ответил он и пожал мне руку. А затем прошептал: — Какие-то странные в этом городе люди, да?

— Я пока никого не видел, — признался я. — Точнее я не видел никого, кроме вас, а вы, по всей видимости, не местный, да?

— Конечно. Я из Бостона, бухгалтер, то есть должен признаться вам — безработный бухгалтер. Вы случайно не видели здесь блондина, примерно моего возраста?

— К сожалению, нет. Я просто жду, когда автобус снова отправиться. А почему вы спрашиваете?

Теперь его поведение стало напряженным.

— Видите ли, это мой друг, его зовут Пойнтер. Мы работали в одной и той же бухгалтерской фирме, но из-за кризиса оба потеряли работу. Он приехал сюда месяц назад и недавно написал мне, что нашёл здесь работу, которая и для меня найдётся, но, приехав сюда, я его не нашёл.

— Правда? А он не сказал кто его нанял?

— Один из рыбаков, с пристани, чтобы вести учёт, — а затем он повернулся и указал на источник специфического запаха. — Там есть несколько контор, но никто из них ничего не знает о моем друге, и никто не нанимает бухгалтеров.

— Возможно, вашему другу Пойнтеру не понравилась новая работа, и он уехал из города, — предположил я.

— Нет, нет, он не стал бы так делать. Он ждал меня.

Следующий вопрос показался мне наиболее логичным:

— Где он велел вам встретиться с ним, когда вы приедете?

Гаррет указал на трёхэтажный дом через дорогу.

— Вон тот мотель, «Хилман-Хаус». Я снял номер в нём всего за пятьдесят центов за ночь, так что хоть на это я не могу жаловаться, но знаете, есть ещё одна странная вещь… — oн замолчал, хотя и с разу же продолжил, — когда я зарегистрировался, клерк сказал, что Леонард Пойнтер, мой друг, действительно снял у них комнату и в настоящее время всё ещё проживает у них. Проблема в том, что я не могу его найти.

Теперь мне стала очевидна озабоченность мистера Гаррета, но теперь у меня появилась и своя. Возбуждённое состояние снова вернулось ко мне, и я понял, что обнаружил действительно что-то интересное. Сначала город под названием Олмстед, который подарил имя персонажу повести Лавкрафта, и ещё то, что главный герой в «Тени над Инсмутом» заселился в мотель под названием «Гилман-Хаус», и теперь я стою здесь, и смотрю на мотель под названием «Хилман-Хаус». Господи, да это же больше, чем совпадение. Что-то в этом скучном городке, без сомнения, впечатлило Лавкрафта настолько, что он, позаимствовал некоторые имена из него, и я уверен, что это далеко ещё не всё, что он использовал.

Гаррет подошёл ко мне ближе, в его глазах появилась тревога:

— Мистер Морли? С вами всё в порядке?

Его голос вывел меня из размышлений.

— О, простите. Я задумался. Но, знаете, что? Думаю, я останусь здесь на несколько дней.

— Великолепно! — прошептал он с натянутой улыбкой. — Приятно осознавать, что я не единственный нормальный человек в городе.

Я рассеяно рассмеялся, но прежде, чем успел ответить…

— Здравствуйте, джентльмены, — поздоровался с нами нежный голос.

Мы оба обернулись и увидели скромно одетую, но очень привлекательную женщину. Она шла по аллее, с полными сумками продуктов и улыбалась нам через плечо.

Гаррет приподнял шляпу:

— Мисс…

— Прекрасный день, не правда ли? — сказал я.

— О, да, — ответила она, и это был конец нашего разговора.

— По крайней мере, здесь есть одна красавица, — прошептал Гаррет.

— Точно, — неловко ответил я, немного стыдясь, потому что слишком красивая внешность девушки заставляла меня смотреть на неё больше, чем следовало.

Её грудь можно было бы описать как очаровательную, она была больше среднего размера и явно без бюстгальтера. Хочу заметить, что я был христианином, и я прекрасно помнил, что говорил Иисус о похоти, но взгляд всё равно не отвёл.

— Как говорят в Англии, — усмехнулся мой друг, — Хорошее молоко из хороших бидонов, — но потом он наклонился поближе ко мне, и продолжил говорить ещё тише, — в этом маленько городке есть одна странность…

— Есть девушки красивее? — пошутил я.

— Я серьёзно, приятель. Я никогда в жизни не видела столько беременных женщин в одном месте.

— Берем… — начал я, и когда мой отстраненный взгляд скользнул по ней ещё раз, более, чем выдающийся, размер живота девушки сказала мне все.

— Ну что ж, кажется вы правы.

— Её срок, примерно, четыре или пять месяцев, и это явно не «первое печенье в её духовке».

Я не понял его:

— Откуда вы знаете?

Он с улыбкой толкнул меня локтем:

— Bы видели её сиськи? Они до сих пор пухлые, это точно от предыдущего ребёнка.

Данный разговор вызвал у меня раздражение, потому что я не был склонен к его обсуждению:

— Но, в самом деле, что вы имели в виду, когда сказали, что никогда не видели так много беременных? Что в этом такого?

— В этом городе, я серьёзно. Бьюсь об заклад, это десятая беременная, которую я видел только за сегодняшней день, и что самое интересное — все они были красавицами.

— Действительно… и все же это хорошо, если вы не возражаете против моего мнения. Правительство мудро поощряет демографический рост после эпидемии испанского гриппа 18-го года. Говорят, мы потеряли полмиллиона, и почти все были молодыми людьми.

Гаррет мрачно кивнул:

— А ещё еще сколько-там-сотен-тысяч человек в той дьявольской войне с гуннами. Пожалуй, я с вами согласен. Америка нуждаешься в хорошей рождаемости, особенно если мы ввяжемся в войну с Германией, как многие считают.

Я не знал, что чувствовать по этому поводу.

— Президент только что объявил нейтралитет в Европейской Войне.

— Это меня не очень утешает, скажу я вам. Особенно после того, как Россия и Германия подписали пакт о ненападении, но посмотрите, что происходит. Россия вторгается в Финляндию. И не верьте этому британцу Невиллу Чемберлену. Мир в наше время? Гитлер пускает пыль в глаза всему миру. А что японцы делают в это время? Вторжение в Маньчжурию.

— Будем молить Бога, чтобы люди нашли дипломатическое решение. — Это было в моем характере — не вступать в политические разговоры, хотя у этого человека были некоторые моменты, которые, возможно, давали мне повод чувствовать себя наивным. — И возвращаясь к нашей предыдущей теме, Бог велел нам плодиться и размножаться…

— Да, так говориться в Библии, — продолжил он. — Но я не слишком доволен тем, что Конгресс отменил несколько актов «закона Комстока»[2] в прошлом году.

— Нет, нет, это было в 36-м, Уильям. Барьерная профилактика должна оставаться законной, за исключением случаев, когда это предписано врачом для снятия симптомов заболеваний. Открытый рынок для таких вещей не приемлем…

— И не является Божьей волей, если позволите так выразиться.

Затем мы оба посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Не совсем обычный повседневный разговор, да?

— Не совсем, дружище, но все равно приятно найти кого-то, кто разделяет мои взгляды, — сказал он.

— Аналогично. Так что теперь, полагаю, вам стоит вернуться к поискам вашего друга Пойнтера. А я пойду заселяться в «Хилман-Хаус», а после прогуляюсь по городу. Я постараюсь что-нибудь разузнать о вашем друге. Так что, встретимся за ужином, сегодня вечером. И если мне случайно посчастливиться найти его, то я обязательно приведу его. Скажем так часов в семь?

— Потрясающая идея, мистер Морли…

— Пожалуйста, зови меня Фостер. А где здесь есть подходящий ресторан?

Он указал на маленький ресторанчик напротив, который я заметила раньше — «Закусочную Рэксолла».

— Вполне неплохое место, и большие порции за небольшую цену.

— Хорошо. Тогда увидимся в семь.

Гаррет зашагал прочь, теперь, когда у него появился «нормальный» напарник, его походка стала пружинистой. С другой стороны, у меня появилось новое возбуждение, которое подпитывало мою лавкрафтовскую одержимость. Хотя город совсем не походил на Иннсмут Мастера, какие крохи узнавания я мог найти в его деталях?

Я забрал свой чемодан из автобуса и вернулся на улицу, там уже стоял угрюмый водитель. Выражение его лица можно было бы назвать человеконенавистническим.

— Зачем ты забрал свой багаж? Мы уже отъезжаем в Салем. Ты же не собираешься остаться здесь?

— Вообще-то собираюсь, — сказал я ему. — Я передумал, и решил остаться здесь на несколько дней.

Сначала он, казалось, хотел возразить, как будто эта перспектива оскорбила его. В конце концов, я не был «местным». И мне только что пришло в голову, каким маленьким казался его рот. Маленький изгиб губ скривился.

— Думаю, Олмстед тебе понравится, — затем мясистый изгиб сменился чем-то вроде улыбки. — А ты понравишься Олмстеду.

А затем он забрался в автобус и уехал.

Так значит, я всё же могу понравиться Олмстеду? Я задумался над этим. Меня это даже немного позабавило. Ведь в этом городе явно что-то повлияло на Лавкрафта, чтобы написать лучшую его работу о рыбо-людях и псевдо-оккультном ужасе.

Как и в рассказе, пожилой клерк за конторкой «Хилмана» казался приятным и вполне заурядным; он был счастлив предоставить мне комнату.

Я сразу же выпалил:

— Комната 428 свободна?

Как известно проницательным читателям, именно эту комнату снимал Роберт Олмстед в рассказе Мастера.

— О, вы уже бывали у нас раньше! — обрадовался мужчина — Это может означать только то, что вам понравилось у нас. Как вы возможно заметили, после реконструкции Олмстед выглядит довольно мило и имеет некоторые удобства.

Я не стал портить его предположение, рассказывая, что никогда раньше не посещал это место, а в место этого уклонился от прямого ответа, спросив:

— Реконструкции?

— Да, сэр. В 1930-31 годах, правительственные подрядчики построили все эти красивые, прочные здания. Огнеупорные и водонепроницаемые. Вот, например, в прошлом году, в сентябре, разразился сильнейшей шторм в истории нашего города, и ни одно здание при этом не пострадало. А Олмстед прошлого — был жалким зрелищем. Просто старая гнилая помойка с развалившейся пристанью. Да благословит Бог Рузвельта и Гарнера!

В его словах не было ничего удивительного. Вскоре после того, как фондовый рынок рухнул в 28-м, Федеральный закон о повторной занятости нанял тысячи безработных для реконструкции малых городов, платя доллар в день. Многие города, можно так сказать, были отстроены заново. Теперь, вдохновлённый новой информацией, я был уверен, как выглядел Олмстед до его реконструкции, так как это прекрасно визуально описал Лавкрафт в «Тени над Инсмутом».

Конечно, под новым лицом города должны были остаться какие-нибудь следы старого. И я был полон решимости во что бы то не стало отыскать щели и трещины, которые приведут меня к нему.

Номер 428 оказался весьма удобным: он был хорошо обставлен, в нем стояла новая кровать, была собственная ванная комната с чистыми полотенцами фирмы «Cannon». Ничего похожего на грязную лачугу, в которую попал персонаж Лавкрафта. В ванной я обнаружил совершенно новое, душистое мыло «Lux», лучшее которым я когда-либо пользовался. Меня также впечатлило консольное радио «RCA Victor»; оно было похоже — хотя и не такое хорошее, как более дорогая модель, которой я владел в Провиденсе. Из окон комнаты открывался потрясающий вид на море. Если что и нервировало меня, так это новизна комнаты. Все здание казалось почти заброшенным, словно это был фасад, симулирующий вид процветания, которого на самом деле не существовало.

Но что за нелепая мысль!

Выйдя из номера, я заметил горничную, выходящую из другой комнаты, но она не толкала перед собой тележку, полную метел и постельного белья. Она несла чемодан. Она явно не была гостьей: ее наряд не оставлял сомнений в ее обязанностях. Странность, которая меня сразу встревожила, была ее самой очевидной приметой.

Она была беременна.

— Мисс! — крикнул я, бросаясь за ней в догонку. — Вы не должны носить его в своём положении! Позвольте мне помочь вам.

Когда я подошёл к ней, мне улыбнулось миловидное молодое лицо, обрамлённое пышными взъерошенными волосами. Ещё уместным было бы сказать, что она была одной из «Красавиц Гаррета». Стройные ножки, согнулись, когда она поставила чемодан, в то время как её грудь, как и у девушки на улице, увеличилась до неприличных размеров, которые заставили бы даже самого стойкого джентльмена смотреть на неё намного более чем скрытно.

— О, это очень любезно с вашей стороны, сэр, но он совсем не тяжелый, — мягко ответила она.

— Я настаиваю. Вы беременны и не должны носить тяжести…

— Действительно, сэр, — она игриво хихикнула. — Он легкий, как пёрышко. И мой врач сказал, что умеренные физические нагрузки полезны для ребёнка.

Я не мог с этим поспорить. Даже беременной, она выглядела весьма привлекательно. На вид ей было не больше двадцати, и я предположил, что она опоздала на семестр. Что-то в ней было очень сексуальное, возможно ее улыбка, пол и молодость. Я подумал о том, что она символизирует: жизненную силу, наполненную цветущей новой жизнью… все это напомнило мне о моей собственной контрпродуктивности. Внезапно мой разум захотел продолжить разговор, хотя бы для того, чтобы побыть в ее присутствии ещё немного.

— Мой знакомый, мистер Гаррет, разыскивает своего друга, Леонарда Пойнтера. Он вроде снял здесь комнату. Вы случайно не видели его?

Глаза горничной вдруг показались мне усталыми, как у древней старухи, даже не смотря на её молодость и красоту.

— Нет, боюсь, что нет, сэр, — теперь она говорила быстрее, ее полные губы блестели. — К сожалению, я не спрашиваю имена наших гостей.

— О, я понимаю, — но всё же я должен был спросить ee ещё кое о чем. — Что вы думаете о меню в ресторане напротив, мисс? Я должен встретиться с мистером Гарретом там позже.

— О, весьма неплохой выбор, они открываться в восемь часов, и там можно выпить, даже не смотря на «сухой закон». Люди там хорошие. Хоть наш городок и не кажется большим, но на самом деле здесь бывает много проезжих людей — рабочих и продавцов — и никогда ни у кого не возникает никаких проблем с местными.

— Это приятно слышать, и да, у вас действительно хороший город…

— Мне действительно пора, сэр, — поспешила она ответить. — Было приятно с вами поговорить.

— Для меня это было удовольствием…

Я наблюдал за ней пока она спускалась по лестнице, и все это время не мог отделаться от мысли, что ей немного неловко.

Она исчезла за поворотом, и я заставил себя немного подождать, прежде чем сам спуститься вниз; я не мог допустить, чтобы она подумала, что я слежу или преследую её. Однако через минуту я сам вошел на лестницу. Шаги горничной, спускавшейся по лестнице, эхом отдавались на лестничной клетке; перегнувшись через перила, я увидел, что она уже остановилась на площадке и несет чемодан через дверь. Дверь захлопнулась, отозвавшись коротким эхом.

Что-то сразу же начало беспокоить меня, когда я сам спустился по лестнице, и я понял, что это было, когда попал на лестничную площадку, где она остановилась: это была не дверь вестибюля, в которую она вошла, это была дверь на второй этаж.

Зачем ей нести чемодан гостя на второй этаж?

Я попробовал приоткрыть дверь и обнаружил что она заперта.

Гость просто сменил номер, — рассуждал я. — Вот и всё.

Несколько клерков и, по-видимому, ремонтник занялись делами в вестибюле, все они были вполне дружелюбны, и, выйдя на улицу, я увидел через окна нескольких лавочников, парня, подметавшего булыжную мостовую, и почтальона. Все улыбнулись и кивнули мне. Когда я шел по улице, мне попадались на глаза еще местные жители, и ни один из них не упускал случая поздороваться или сердечно кивнуть. Это заставило меня вспомнить замечание Гаррета: «странные люди в этом городе, а?»

Что он имел в виду? За исключением грубоватого водителя и, возможно, нескольких угрюмых рыбаков в автобусе, не было ничего странного в тех людях, с которыми мне довелось столкнуться. Хотя он говорил о нескольких рыбных конторах в порту, в которые он ходил на собеседования. Возможно, там ему нагрубили, хотя все знают, что рыбаки весьма грубые и угрюмые люди.

Я захватил с собой свою копию «Тени над Инсмутом», потому что после небольшой прогулки был уверен, что захочу перечитать её, возможно, под тенью дерева или на лавочки в парке, если тут есть такой, или может быть, что ещё лучше, на набережной. Эта была единственная книга Лавкрафта в твёрдом переплете, которая была опубликована при его жизни, издания «Visionary Publications». Она стоила мне один доллар плюс почтовые расходы. Теперь я был почти уверен, что Лавкрафт действительно был в Олмстеде и остался под сильным впечатлением от этого места. Знание этого сделает перечитывание ещё более увлекательным.

Теперь я собирался найти тихое место для чтения.

На противоположной стороне улицы шла молодая женщина, такая же красивая, как и горничная, она улыбнулась мне, но у них было ещё одно интересное сходство: она тоже была беременна.

Я не считал чем-то странным встретить трёх беременных женщин в один и тот же день, независимо от того, что мне говорил Гаррет. Просто совпадение.

Совпадения, однако, были причиной моего пребывания здесь, и когда я вспомнил об этом, мое предыдущие рвение освежилось с новой силой. Теперь я был готов начать поиски более точных параллелей между этим вполне реальным городом Олмстедом и вымышленным Иннсмутом Лавкрафта.

Я подошёл к заправочной станции «Ethyl Gas Company», на вывеске которой было написано: «Бензин по 9 центов за галлон», что примерно было на пенни дешевле, чем в городе. Там я купил пачку своей любимой жевательной резинки «Beechies», и весьма приятный, пожилой кассир сообщил мне, что местных карт нет, а единственные, которые у них есть — только округа и штата. Зато он сказал мне что на набережной есть удобные скамейки, на которых я могу почитать.

В квартале от заправки я нашёл кинотеатр, в котором судя по рекламному плакату показывали новый фильм Джина Отри «Луна Прерий». Теперь я смеялся над собой: Лавкрафт был бы потрясён, найдя такие современные удобства в городке, который, когда-то послужил прообразом для полуразрушенного Инсмута.

Не успел я перейти улицу, как рев мотора заставил меня вздрогнуть и, обернувшись, я увидел громыхающий грузовик. На его дверях было написано «Ипсвич Фиш Kо.» и он явно направлялся на север, в свой родной город. Задняя часть грузовика была забита замороженной рыбой. Теперь я заметил странность в происходящем: зачем городу Иннсвич, занимающимся рыбным промыслом, покупать мороженную рыбу у Олмстеда? Должно же быть наоборот, не так ли? Олмстед показался мне достаточно маленьким городом чтобы конкурировать с довольно крупными и, кроме того, в газетах писали, что рыбалка в этой части Массачусетса приостановлена из-за ила, поднявшегося от сильного шторма и увеличением солености реки, вызванной летней засухой.

Когда кто-то постучал меня сзади по плечу, я вздрогнул и обернулся. Передо мной улыбалась невысокая, молодая женщина лет тридцати, в рабочем фартуке и простом хлопчатобумажном платье. Она была намного красивей всех девушек, что я уже сегодня видел, ее красота как будто светилась, и даже неуклюжие рабочие ботинки и сеточка для волос не могли испортить впечатление от ее красоты. Волосы под сеткой казались карамельно-белыми.

— Заходите за мороженным, сэр. Оно стоит всего пять центов, и мы делаем его прямо здесь. Мы только приобрели новую машинку для его производства!

Девушка, казалось, сообщала мне информацию переполняемая гордостью; я был почти ошеломлён, когда она схватила меня за руку и жестом пригласила войти в магазин «Главный магазин Бэкстера и Почтовое Отделение», который я заметил только теперь по трафаретной краске на оконном стекле.

Когда мы зашли во внутрь, прозвенел колокольчик над дверью.

— Меня зовут Мэри Симпсон, сэр. — сказала девушка, покрывшись румянцем проходя за прилавок — Я полагаю, вы у нас проездом, но вам действительно необходимо попробовать наше мороженое.

Моё настроение стало ещё лучше, и немалую роль в этом сыграла красота девушки.

— Шоколадное, пожалуйста. Меня, кстати, зовут Фостер Морли, мисс Симпсон, и вы правы, я у вас в городке проездом, сейчас я немного путешествую, исследую новые места и все такое. К тому же, я заядлый читатель. И планирую погостить у вас пару дней, я остановился в мотеле Хилмана.

— О, хорошо. Сейчас это хорошее место, как и всё остальное здесь после перестройки.

— М-м-м, да, так же мне сказал и портье… — хоть я и был очарован красотой лица мисс Симпсон, я всё же обратил внимание, что яркая и жизнерадостная мисс Симпсон не только очень привлекательна и очень пышногруда, но и очень беременна. Это было ясно видно по выступу ее фартука. — Я нахожу Олмстед весьма интересным городом, — продолжил я. — Это весьма успешный пример социальной реконструктивной программы президента Рузвельта.

— О, да, сэр. До этого Олмстед был едва ли пригоден для жизни. Но теперь у нас есть новые дома, библиотека, склады, и даже пожарная часть; у нас даже есть ледяной завод на набережной, как в других больших портах.

— Кстати об этом. Я только что видел грузовик, направляющийся в сторону Ипсвича, загруженный мороженной рыбой. Я так понимаю, рыбалка здесь процветает?

Мисс Симпсон передала мне моё мороженное с ложечкой.

— Никогда не была лучше, сэр…

— Пожалуйста, зовите меня Фостер, Мэри, и позвольте мне купить мороженое вам тоже.

Эта капелька моей щедрости заставила её искренни улыбнуться.

— Спасибо, сэр… Фостер, — и она взяла себе одно. — На рыбалке и держаться весь город. На самом деле мы продаём рыбу во многие города, даже в Бостон, а в прошлом, если бы мы хотели рыбу, нам бы пришлось покупать её у них. Рыбалка здесь сейчас лучше, чем где-либо ещё. Вы может и не знаете, но Олмстед совершенно не коснулась «великая депрессия».

Когда она сделала это замечание, я не мог с ней не согласиться. Я видел только чистые улицы, прекрасные здания и улыбающихся людей, а не унылые очереди за хлебом, неубранный мусор и разрушающиеся дома. Кроме того, я обнаружил ещё одну Лавкрафтовскую параллель: Иннсмут, как и Олмстед, был необычайно процветающим рыбацким городком.

— Видите, — продолжила она говорить с гордостью, указывая ложкой через витрину. — У нас есть мясник из Вестингауза и собственный грузовик, который почти новый. И…

Я подождал, пока она закончит, но вместо этого она замолчала, а её глаза расширились.

— Что-то случилось, Мэри?

— Какое совпадение! — восторженно сказала она — Ваша книга!

Я положил свою копию «Иннсмута» на прилавок, когда брал мороженное. Ее замечание поразило меня.

— Только не говорите мне, что вы читаете Великого Лавкрафта!

— Нет, Фостер, но только потому, что, к сожалению, я так и не научилась читать. Я знаю это имя потому, что когда мне было всего восемнадцать, мистер Лавкрафт гостил в Олмстеде.

Я чуть не выронил своё мороженное.

— Вам случайно не посчастливилось… встретиться с мистером Лавкрафтом?

— О, нет. Я, к сожалению, не получила эту привилегию, но вот что интересно. Тогда «Бакстер» был единственным работающим магазином в городе, и мой брат Пол — ему тогда было семнадцать — обслуживал мистера Лавкрафта в этом самом магазине, в котором ты сейчас стоишь. Мистер Лавкрафт спросил, как проехать по городу, и Пол нарисовал ему карту.

Эта потрясающая информация чуть не лишила меня чувств. Брат этой привлекательной женщины общался с самим Мастером! Какой драгоценный разговор, должно быть, у них состоялся. И вот это: ссылка на карту её брата! Это же начало истории Лавкрафта, где симпатичный «бакалейный юнец» снабдил Роберта Олмстеда именно этим: картой Иннсмута. Как и большинство писателей, Лавкрафт использовал обычный случай из жизни, чтобы перенести его на бумагу.

— Фостер, почему вы выглядете…?

— Ошарашенным? — рассмеялся я. — Это правда, Мэри. Я знаю, что это может показаться странным, но работы Лавкрафта — моё главное хобби; я изучаю их со страстью, а также собираю любую информацию, связанную с его жизнью. Это просто невероятная удача. Bы можете помочь мне в моём потворстве? Позвольте мне пригласить вас с братом на обед. Помимо вашей замечательной компании, конечно же, я бы хотел… Я хочу задать ему несколько вопросов о визите Лавкрафта, — но тут меня словно ударило током. — Простите меня, Мэри, я конечно же имел в виду вас, вашего брата и вашего мужа.

Мэри не возразила; она просто ответила:

— О, я боюсь, что мой муж оказался не таким уж хорошем человеком. Он бросил меня ради другой женщины и сбежал с ней в Мэриленд.

— Мне очень жаль это слышать, Мэри. Bы заслуживаете большего, чем безответственный мужлан, — меня бесила сама мысль о том, что можно было бросить такую красивую, беременную женщину.

— О, всё в порядке. Будет мне урок на будущие, — неожиданно весело ответила она. — Мой отчим говорит, что самые трудные жизненные ситуации учат нас лучше всего. У меня правда хорошая жизнь. У меня есть работа, дом, я живу в хорошем городе.

— Бескорыстное и похвальное отношение. Слишком многие в наши дни воспринимают это как должное, — ответил я.

— Мой брат, Пол, — она на мгновение потупила взгляд, — ему нездоровиться, и он не сможет прийти на ужин.

Я не знал, что ей ответить, кроме того, что показалось мне более уместным:

— О, очень жаль. Надеюсь, он скоро поправиться.

— Но, я буду рада поговорить с вами о мистере Лавкрафте в любое удобное для вас время. Видите ли, Пол очень привязался к этому человеку и рассказал мне всё, о чем они говорили, пока мистер Лавкрафт был здесь.

— Тогда, пожалуйста, Мэри, я был бы не сказано рад.

Она слегка улыбнулась:

— Если только ваша жена не будет против, что вы пригласите на обед незнакомую женщину.

— Я не женат, — выпалил я, не задумываясь, а затем осознав, что ситуация немного щепетильная. Как ни как, девушка была беременна.

— Что-то мне не вериться! — сказала она после очередной ложки мороженного. — Такой красивый, воспитанный джентльмен, как вы? И не женат?

Я надеялся, что не покраснел в этот момент:

— Боюсь, я ещё не встретил ту единственную, — а потом пошутил, — и к тому же, я слишком застенчив.

— О, я в это не верю!

— Мэри, я зайду завтра утром, и вы скажете мне, когда вам будет удобно со мной встретиться.

— Это было бы прекрасно, Фостер. Я буду с нетерпением ждать вашего визита.

Сейчас я чувствовал себя немного виноватым, признав влечение к беременной женщине, но естественно, мой интерес был сугубо платоническим. Кроме того, это была отличная возможность узнать, о чём говорил её брат с Учителем. Я уже собирался продолжить разговор, когда снова прозвенел звонок и дверь открылась.

— Здравствуйте, доктор Анструтер, — поздоровалась Мэри.

— Здравствуй, дорогая…

— Доктор Анструтер, познакомьтесь с Фостером Морли. Он здесь в отпуске.

Я повернулся к хорошо одетому человеку с седыми волосами и бородой.

— Здравствуйте, сэр.

Я пожал мягкую, но сильную руку. Он широко улыбнулся:

— Очень приятно, мистер Морли. Как вам нравиться наш маленький городок?

— Я заинтригован, сэр, очень чистый, уважающий себя городок, — я мельком взглянул на Мэри. — И такие милые горожане.

— О, да. Возможно, вы не в курсе, но вы пробуете мороженное из самой первой машины для его изготовления в Олмстеде. Когда её купили, то весь город выстроился в очередь, чтобы попробовать.

— Благослови Господь такую роскошь! — попытался я пошутить.

— Сейчас мы процветаем, в отличие от других мелких городов — настоящий подвиг в наше экономическое время. В последние время нам очень везло, — oн повернулся к Мэри и протянул ей листок бумаги. — Дорогая, проверь пожалуйста номер заявки. Я ожидаю срочную доставку. Миссис Кромер должна скоро родить.

— Я совсем забыла, — заметила Мэри, проверяя полки с коробками, и доставая одну из них. — Он будет десятым?

— Одиннадцатым, — поправил её доктор. И посмотрел на меня. — Залог нашего будущего, как говорит президент.

— Да, конечно, — я практически заикался.

Женщина, ожидающая своего одиннадцатого ребёнка? И с тех пор, как я приехал, я видел ещё нескольких будущих матерей. Олмстед, безусловно, очень плодовитый город…

Мэри открыла коробку на прилавке, и доктор Анструтер достал её содержимое: четыре хорошо упакованные бутылки карамельного цвета. На каждой из них была этикетка: ХЛОРОФОРМ.

— Нет более безопасного обезболивающего для трудных родов, — прокомментировал Анструтер и убрал бутылки.

— Американские медицинские технологии, — предположил я, — сейчас развиваются как никогда. Я читал, что они почти нашли лекарство от шизофрении, с помощью электрического тока.

— Не говоря уже о трансплантации костного мозга для пациентов с проблемами крови и полиомиелитом. Америка идёт вперёд семимильными шагами. Однако, судя по нынешнему глобальному политическому положению, я боюсь, что мы сосредоточим наше внимание и промышленность на войне, а не на мире.

— Будем молиться, чтобы это было не так, — сказал я. — Этот человек, Гитлер, кажется искренним в своём обещании не аннексировать больше территорий после Австрии. Плюс есть же ещё договор с Советами о ненападении.

— Время покажет, мистер Фостер. А теперь я должен идти, — oн ещё раз пожал мне руку. — Надеюсь, скоро увидимся.

— Хорошего дня, доктор…

— Самый лучший врач, какого только можно пожелать, — похвалила Мэри, когда он ушёл. — Похоже, сейчас единственное его занятие принимать роды. Все мои принимал он.

Я надеялся, что это не будет слишком резким отходом от хороших манер, но я всё же был вынужден спросить, чтобы унять свой непреодолимый интерес:

— Сколькими детьми благословил вас Господь, Мэри?

— Девятью, — она похлопала себя по распухшему животу, — считая и этого.

Девять детей и нет мужа, который взял бы на себя половину ответственности, — с сожалением подумала я. Воистину, она была сильной женщиной.

— Должно быть, вам очень трудно растить детей одной.

— О, совершенно нет, мне помогает отчим. Хоть он уже и старый, да и Пол… ну …

Внезапно из задней комнаты раздался глухой стук, который я воспринял как недовольное человеческое ворчание.

— Ну, что он еще натворил? — заскулила Мэри, — я сейчас вернусь, Фостер.

И сразу же поспешила выйти через дверь позади прилавка.

Я не мог не подслушать:

— Ты не можешь подождать? — раздался приглушённый голос Мэри.

— Нет! Не могу! — донёсся раздражённый мужской голос.

— Но у входа стоит приятный молодой человек, и он пригласил меня пообедать с ним! А теперь… — пауза, затем, как показалось, хрюканье. — …вернись в кресло! Тебе придется подождать! Я ненадолго…

— Я попробую…

Мэри вернулась с застенчивой улыбкой, а затем почти прошептала:

— Боюсь, это был Пол, он просто пытался привлечь внимание, — она, казалось, сдерживала себя от внутреннего гнева. — Причина, по которой вам не стоит встречаться с ним… — она замялась, — …его травмы. Он очень застенчив — несколько лет назад с ним произошел ужасный несчастный случай.

Знаю, это эгоистично, но меня передернуло, когда я понял, что реальный прототип лавкрафтовского «бакалейного юноши» находится по ту сторону двери и недоступен мне. А что с этими травмами? Нет никакого благородного способа, чтобы узнать.

— Я разрешаю ему оставаться в подсобке, пока работаю, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Иногда он даже спит здесь, когда никто не может отвезти его домой.

— А, понятно. Это, гм, хорошо, что вы можете за ним присмотреть, — это всё, что я мог сказать, но что еще она могла иметь в виду, настаивая, вернуться в свое кресло…? Это и замечание о дороге домой?

Скорей всего она имела в виду инвалидное кресло.

Момент был неловкий, но именно моего эгоизма хватило, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Прежде чем я уйду, могу я спросить?

Она наклонилась, уперлась локтями в стойку, положила подбородок на кулаки и улыбнулась так, что мне показалось, будто это сон, хотя я и не мог сметь думать, что я привлекателен для неё.

— Спрашивайте, о чем угодно, Фостер. Вы действительно очень интересный человек.

Я громко сглотнул? Надеюсь, что нет!

— Я решил найти тихое местечко на открытом воздухе, чтобы почитать, — и поднял книгу. — Эта история моя любимая у Лавкрафта, и она вдохновлена вашим городом, и перечитав её здесь, я надеюсь получить совершенно новые впечатления.

— Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. — Но Олмстед, который вы видите сегодня, совсем не похож на тот, что мистер Лавкрафт видел здесь много лет назад.

— Вот к чему я и клоню! — воскликнул я, пораженный ее проницательностью. — Кстати, у вас случайно нет фотографий Олмстеда до реконструкции? Я бы с удовольствием сравнил их с описаниями Лавкрафта в книге.

— У нас никогда не было фотоаппарата, но… — она подняла палец. — Есть одни человек, с которым вы могли бы поговорить. Ну может, конечно, это не самая хорошая идея.

Она дразнит меня сейчас? Я совершенно растерялся.

— Мэри, умоляю вас, пожалуйста…

— Есть один горожанин, который был фотографом; он даже учился в Нью-Йорке и делал снимки для газет. Он даже сфотографировал мистера Лавкрафта, стоящего на лужайке церкви «Нью Грин» с Полом. На заднем плане видна вся набережная, бухта и маяк, старый нефтеперерабатывающий завод Ларша и городская пристань, которую тогда называли Иннсвич-Пойнт.

Я мог рухнуть в обморок после этих новых параллелей! Иннсвич: очевидно изменённый Инсмут. Старый маяк, который стоял на пресловутом Рифе Дьявола, где обитали Батрахианские Глубоководные. И нефтеперерабатывающий завод Ларша: в Великом рассказе Лавкрафта это было на нефтеперерабатывающем заводе Марша, где золотые побрякушки, дарованные последователям Глубоководных, были переплавлены и проданы на рынке. Я, во что бы то ни стало, просто ОБЯЗАН был увидеть эти фотографии!

— Пожалуйста, Мэри, скажите, как мне найти этого фотографа? Для меня это очень важно, правда…

Она снова улыбнулась.

— Как я могу вам отказать? Я только хочу сказать, что это плохая идея. Фотографа зовут Сайрус Зейлен. Ему примерно лет сорок, но выглядит он на все шестьдесят. Он всегда носит один и тот же длинный чёрный плащ. От него ужасно пахнет, и он… он просто нехороший человек. Он живёт в богадельне за новой пожарной станцией.

Сайрус Зейлен. По-видимому, попрошайка или, говоря словами Лавкрафта, «бездельник». В Провиденсе их называли «бомжами» и «пьянью».

— Неудачный поворот судьбы для газетного фотографа, — заметил я.

— Он был прекрасным фотографом… до того, как подсел на героин. В Нью-Йорке он познакомился с бывшими солдатами, которые пристрастились к нему, когда уезжали в отпуск во Францию, город под названием… Марси? Извините, я не помню, как правильно.

— Марсель, — поправил я. Я читал об этих местах, называемых «героиновыми лабораториями», где смолы из опиумного мака превращались в новый разрушительный наркотик. — И всё же мне нужно найти мистера Зейлена.

Эта перспектива, казалось, обеспокоила ее.

— Пожалуйста, не надо, Фостер. Он не очень приятный человек. Он попытается выманить у вас деньги, а может даже попытаться ограбить вас! Он известен своими… аморальными поступками, но мне не подобает объяснять. И это было так давно, по крайней мере лет десять назад. Я уверена, что у него больше нет этих фотографий. Серьёзно, Фостер, не ходите туда, — она наклонилась ещё ближе. — Это дурное место, где он живёт. Там, наверное, рассадник заразы. Несколько лет назад там умерла от тифа женщина.

Я не воспринял её предупреждение серьёзно, но на самом деле был весьма польщен её заботой о моём благополучии. Но если мистеру Зейлену понадобятся деньги за его фотографии, то они у него будут. Мой бумажник был битком набит.

— Не беспокойтесь, Мэри. Я могу о себе позаботиться. Я пережил эпидемию 1919 и 1923 годов, и я не болел ни дня в своей жизни. Я обещаю быть осторожным при общении с мистером Зейленом, и я даже не знаю, как отблагодарить вас за помощь.

Она решительно положила свою руку на мою.

— Давайте договоримся, Фостер. Думаю, у Пола могли остаться фотографии. Если это так, я найду их для вас, если вы пообещаете не ходить к Сайрусу Зейлену.

Я был тронут до глубины души той заботой, с которой она настаивала, чтобы я не встречался с этим человеком.

— Хорошо, Мэри. Я обещаю.

Она просияла улыбкой, а затем внезапно обняла меня, отчего я чуть не вздрогнул. Этот короткий контакт прижал мою щеку к её щеке. Запах её волос был восхитительным.

— Я не знаю, как отблагодарить вас, — продолжил я, — за то, что вы приняли моё приглашение на завтрашней обед. О, и ещё за ваше замечательное мороженное.

Я положил на прилавок пять долларов.

— Оно стоит всего пять центов…

— Сдачу оставьте себе, пожалуйста. Купите какое-нибудь угощение для отчима и детей.

Момент затянулся. Она не сводила с меня глаз.

— Bы очень добры, Фостер, — прошептала она. — Спасибо вам…

— Тогда до завтра! — и на этой приятной ноте я отправился в путь.

Я ушёл в блаженном состоянии, не только обворожённый прекрасной девушкой, но и этим восхитительны чувством своей одержимости.

Я сразу понял, что просто обязан нарушить своё обещание, данное ей. Её беспокойство было явно преувеличено, и я не мог лишить её брата фотографий, которые, должно быть, много для него значат. За новой пожарной станцией, — вспомнил я, и вот! Указатель прямо передо мной гласил: «Пожарная Часть» со стрелкой, указывающей на запад. Внезапный шум испугал меня, когда ещё несколько грузовиков с рыбой проехали мимо по мощённой дороге. Когда они проехали, я заметил, что впереди дорога была оцеплена и закрыта: рабочие копали улицу для закладки канализационных труб. Поэтому я решил, что лучше всего срезать вдоль ряда блочных зданий, в которых размещались магазин Бакстера, закусочная Рексолла и другие. Переулок оказался широким и к моему несказанному удовольствию — чистым, свободен от мусора и сопутствующей ему вони, а также от паразитов. Я был на полпути, когда услышал голос, такой слабый, что я подумал, что это, должно быть, мое воображение.

Я остановился и прислушался…

— Негодник! Ты сделал это специально. Я знаю это. Ты хочешь всё испортить, как всегда.

Правда, голос был очень слабый, но, несомненно, это был голос Мэри и, обернувшись, я заметил, что узкое окно приоткрыто.

Это было совсем не в моей натуре, пожалуйста поверьте мне, но что-то заставило меня посмотреть в ту щель…

Время, казалось, застыло, когда моё зрение полостью зарегистрировало жуткую сцену внутри. Худой, изможденный человек сидел в инвалидном кресле — без сомнений это был Пол. То ли возраст, то ли отчаяние и болезнь испещрило его лицо морщинами, которое было похоже на кору дерева; его волосы были растрёпанные и запутанные.

Оценивая его, я почувствовал себя смущенным…

Его ноги заканчивались на коленях, оставляя рукава из пустой джинсовой ткани.

Его руки заканчивались в локтевых суставах.

Боже мой, — подумал я. Я никогда бы не подумал, что авария, упомянутая Мэри, могла быть такой трагичной. Неужели этот бедный человек чуть больше десяти лет назад был энергичным семнадцатилетним парнем, «юным бакалейщиком», который от руки нарисовал карту города Лавкрафту-Роберту Олмстеду.

И то, что сейчас происходило, было действительно жалким зрелищем.

Из-за выпирающего живота Мэри было трудно наклониться, но она все же наклонилась, после того как поиграла с брюками Пола. Теперь стало ясно, в чем заключалась его проблема. Ведро в углу кабинета подсказало мне, что именно туда он пытался добраться, когда плюхнулся со стула: для того, чтобы помочиться — задача не из легких, учитывая его инвалидность. Я мог только предполагать, что его брюки были постоянно расстегнуты на случай таких непредвиденных обстоятельств.

С явным отвращением на лице, Мэри держала жестяную банку между ног бедняги, в которую он теперь опорожнял мочевой пузырь.

Она поморщилась еще сильнее:

— Ради всего святого, Пол! Ты писаешь больше, чем лошадь! Быстрее!

Прошла ещё целая минута пока он не закончил, и Мэри с отвращением вылила содержимое банки в маленькую раковину.

— Ты постоянно жаждешь внимания к себе, когда знаешь, что я получаю его.

— Нет, — сказал он печально — Мне захотелось писать, а тебя здесь не было.

Она уселась с некоторым усилием в откинутое кресло, укачивая вздутый живот.

— Я делаю всё это для тебя и отчима, ты знаешь это. Работаю на двух работах и при этом ношу ещё одного ребёнка. Я устала от того, что ты принимаешь меня как должное. Тебе вообще повезло что ты жив, а знаешь Пол, если бы не я, то это уже было бы не так.

Пол начал ругаться, размахивая культями.

— О да, мне так повезло, что я остался в живых! Большое спасибо!

— Не говори так, — сказала она низким и каким-то мрачным голосом. — Участь намного хуже могла постигнуть нас обоих.

— Он хотел поговорить со мной, а не с тобой, — возразил Пол, со слезами на глазах и слюной на губах. — Я знал Лавкрафта лучше, чем ты, и потому…

— Хватит, — последовал её резкий ответ; затем она встала с кресла, но не успела выйти.

— Мэри, подожди! Пожалуйста! — взмолился Пол.

— Что ещё? — чуть не прорычала она.

— Мне нужно, чтобы ты…

— Чтобы я что?

Теперь его голос понизился до жалкого писка:

— Ты знаешь… Своей рукой…

Горячий взгляд гнева бушевал на её лице:

— Нет! Это грязно и грешно! Это отвратительно!

Мои брови высоко поднялись.

Жалобное нытьё Пола продолжалось:

— Но это так трудно сделать самому. Мне здесь одиноко, и…

— Нет!

— По крайней мере… по крайней мере… я хоть могу посмотреть? У меня же больше ничего нет, Мэри. Пожалуйста, дай мне посмотреть, только на секундочку…

Миловидное лицо Мэри стало маской презрения.

— Нет! Я же твоя сестра, ради всего святого! — затем она вышла из комнаты и с силой хлопнула дверью.

Во-первых, ослепительное зрелище, затем, во-вторых, последствия — заставили меня в ужасе стоять у окна. И все же, когда мой взгляд вернулся к несчастному Полу, я услышала стон своей души.…

Он сидел в отчаянии, повернувшись ко мне спиной, его плечи шевелились, когда он всхлипывал. Мне не нужно было видеть, чтобы знать, что он пытается мастурбировать культями.

Какая трагедия, — подумал я.

Я отступил от окна. Данная ситуация хоть и задела мои чувства, но всё же я не вынес суждений, какая, должно быть, тяжелая жизнь у бедной девочки — беременная, вынужденная работать на двух работах, чтобы содержать брата-инвалида, и, скорее всего, безработного отчима. В то время, как её бедный брат сам имеет только… этот единственный доступный способ удовлетворения. Мрачная реальность послужила мне тем, что помогло мне самоосознать в каком ужасном мире мы живём. Я был снисходительным, грязным богачом, никогда в жизни и дня не работавшим, в то время как эти бедные люди ели-ели сводили концы с концами.

Я решил, что перед тем, как покину этот город, то непременно сделаю что-нибудь очень щедрое для этой бедной семьи…

Выход из переулка вывел меня на перекрёсток, там я повернул на запад и пошёл по указателю. С одной стороны улицы выстроились чистые квартальные здания, с другой — густые деревья. Я оставил позади своё тихое отчаяние позади, чтобы вернуться к своей цели.

Я ДОЛЖЕН был найти этого Сайрус Зейлена…

Солнечный свет пробивался сквозь высокие ветви, а с востока до моих ушей доносился шелест лёгкого прибоя. Я задавался вопросом, ходил ли Лавкрафт когда-либо по этой конкретной улице, и очень надеялся, что ходил. Я знал, что вижу то же, что видел он, пока его разум работал над фрагментами «Тени над Инсмутом».

Хруст слева заставил меня остановиться. Я повернулся и всмотрелся в гущу деревьев, но никого не увидел там, откуда, как я был уверен, должен был раздаться звук. Звук, который я услышал безошибочно мог принадлежать только шагам, хрустящим на засушенных обломках леса.

Через несколько шагов хруст раздался снова.

— Эй, здравствуйте! — поздоровался я, когда увидел фигуру, бредущую между деревьями. Это был мужчина, одетый в чёрный, длинный плащ. — Мистер Зейлен! Пожалуйста! Мне крайне необходимо поговорить с вами!

Фигура исчезла так же быстро, словно была частью леса. Теперь я мог только гадать, во что превратился Мистер Зейлен из-за тяжёлой зависимости от опиатов и обнищания. Последние стадии таких несчастных зависимых, как правило, превращали их в полных безумцев. Если бы это было так с Зейленом, то мой поход к нему мог бы оказаться абсолютно бессмысленным.

Ещё десять минут прогулки привели меня к новой пожарной станции, где несколько человек дружелюбно болтали, пока мыли и полировали большой новый грузовик. Не пройдя оттуда и полквартала, я нашёл то, что могло быть только богадельней.

Одноэтажное старое здание выглядело подавленным внутренними невзгодами, как будто его бездушие было столь же характерной чертой, как и облупившаяся краска на его стенах, и разбитые оконные стёкла. От дома исходил запах мочи и гниющей пиши. Когда я зашёл во внутрь, перед одной из тёмных комнат сидел пожилой человек со стеклянными глазами; я подумал, что, наверное, он умер, пока он не вздрогнул и не начал моргать. Толстая слепая женщина с тростью сидела так же удрученно в соседней комнате. Она подняла белесые глаза, когда, без сомнения, услышала, что я прохожу мимо, она встала с ящика для молока, который использовала вместо стула, на ощупь нашла дверь и вошла в неё, захлопнув за собой.

Конец коридора показался мне темнее, чем всё остальное здание, хотя солнечный свет равномерно светил из всех открытых дверей. На почтовом ящике, с выломанными дверцами, не было написано имён жильцов, зато я заметил грязный мусорный мешок, опрокинутый в подъезде, разбросанные по полу сигаретные окурки, сгоревшие свечи, пару разбитых бутылок и пустые консервные банки, в которых копошились мухи и опарыши. Потрескавшийся коридор вёл меня дальше вперёд, пока я не остановился, любопытно взглянув на дверной молоток, установленный в старой, деревянной двери: странный овал, потускневшей бронзы, изображал полусформировавшееся угрюмое лицо. У него было только два глаза без рта и носа.

Я нерешительно взял молоток, с беспокойством глядя на табличку с именем, размещённую чуть выше: «С. Зейлен».

То, что открыло мне дверь, было тем, что я ожидал увидеть: худой, бледный человек, демонстрирующий все признаки физического убожества. На нём по-прежнему был надет грязный, чёрный плащ, который был распахнут, показывая под собой мятую, некогда белую рубашку и впалую грудь. Потёртые брюки с рваными коленями было тем, что он носил ниже талии, а также развалившиеся ботинки, обкатанные бечевой. Его запавшие глаза казались почти мёртвыми из-за чёрных кругов вокруг них. Я сделал попытку улыбнуться и казаться невозмутимым.

— Мистер Зейлен. Меня зовут Фостер Морли. Я окликнул вас, когда вы шли домой через лес, но, похоже, вы меня не услышали.

Мужчина нахмурился. Длинные чёрные волосы были зачёсаны назад с его лба гелем или, что более вероятно, натуральными маслами с его головы, которые накапливались от нечастого мытья.

— Чего тебе? — спросил он голосом, который звучал более живым, чем я ожидал от такого обветшалого неудачника.

— Вы фотограф, правильно? Вы работали на газету, как мне сказали.

— Это было целую жизнь назад, но, я думаю, если тебе рассказали обо мне, то значит, ты либо из полиции, либо клиент… и на копа ты не похож, поэтому, я думаю, тебе лучше войти.

Значит, у него ещё остались клиенты для фото-бизнеса. Это также означало, что у него были деньги. Он пригласил меня в гостиную, которая была в худшем состоянии, чем всё увиденное мной снаружи: безногий диван, самая скудная мебель и одна из тех больших деревянных кабельных катушек, которая служила ему столом. Химический запах в воздухе навёл меня на мысли о работе нарколаборатории. Прежде чем закрыть и запереть дверь на засов, он выглянул наружу, как будто что-то подозревая. Он потянулся к книжному шкафу и достал спрятанную за книгами простую папку.

— По пятьдесят центов за штуку, мистер Морли, — сказал он и протянул мне папку. — По тому, как ты одеваешься, я могу с уверенностью сказать, что деньги у тебя есть, и ты похож на парней, которые покупают, а не продают.

Я не понимал, что он имеет в виду, но я понял, что содержала папка, увидев содержимое между титульными листами: здоровенная стопка фотографий. Мгновенный трепет заставил мои нервы гудеть от перспективы увидеть снимки учителя. Мэри, по всей видимости, даже несмотря на неприятное отношение к этому человеку, позвонила ему, чтобы сказать, что я ищу. Я возбужденно присел и открыл папку…

В какой неописуемый ужас повергли меня те фотографии. Я мог бы рассказать об отталкивающих изображениях, которые предстали перед моими глазами с глянцевых поверхностей фотографий. Это не были фотографии Лавкрафта или старого Олмстеда. Напротив, это была откровенная порнография.

Сцены, изображённые на нескольких первых фото, на которые я смотрел, не нуждаются в описании. Могу лишь сказать, что сами фотографии были поразительно яркими и во всех ужасающих смыслах профессиональными.

— Смотри те, с белой девчушкой, которая с цветными парнями, стоят по доллару за штуку, — продолжил он. Зейлен снял изодранный плащ и повесил его на гвоздь в стене. — Если тебе нравятся дети, то по два бакса за штуку.

Я вернул дрожащими руками его злую папку.

— Это… не… то, за чем я пришёл.

— О, так ты продавец? Ну, ты тогда должен заплатить мне вперёд за плёнку и проявитель, плюс я хочу половину от выручки, так как рискую больше, продавая это дерьмо.

Не понимая, что вообще происходит, я просто спросил:

— Что?

Он бросил на меня острый, как кинжал, взгляд.

— Эй, это такой бизнес, приятель! У тебя есть пара милых дочерей, и ты хочешь, чтобы я снял их голыми или ебущимися с какими-нибудь парнями, верно?

Я смотрел на него с налитыми глазами кровью.

— Нет, — прохрипел я. — У меня нет детей.

— Тогда чего же ты хочешь, Морли? — закричал он вдруг. — Мне нужны деньги, а ты тратишь моё время, грязный ублюдок! Убирайся отсюда!

С глазами, полными презрения, я дал ему десятидолларовую купюру.

— А это ещё за что? — его агрессивная речь продолжилась после того, как он выхватил купюру из моих рук. — Я не занимаюсь фокусами! Я не шучу, приятель! Ты что, хочешь трахнуть девку? Так тогда и скажи! У меня есть пара девок, но не вздумай валять со мной дурака! Ты начинаешь пугать меня до усрачки… — и тогда он закричал в то, что, по всей видимости, было дверью в спальню. — Кэндис! Иди сюда!

Прежде чем я успел возразить, дверь открылась, и из неё вышла голая и робкая девушка лет двадцати. Одной рукой она закрыла голый лобок, другой перекрывала две набухшие груди. Но вот чего она никак не могла скрыть, так это живота, туго натянутого и огромного от беременности, которая должна была вот-вот закончиться. Из комнаты, из которой она вышла, доносилась мелодия «Небеса могут подождать», кажется, Глена Грея.

Девушка криво улыбнулась мне сквозь щель в волосах, упавших ей на лицо.

— Привет. Мы… мы могли бы хорошо провести время вместе, сэр…

Этот реальный мир мне совсем не нравился. К этому времени я уже оправился от шока ужасной ситуации, происходящей здесь, поэтому сразу же перевёл взгляд на Зейлена.

— Я дал вам деньги, чтобы вы не чувствовали, что ваше драгоценное время потрачено впустую. Меня не интересуют проституция и порнография.

Зейлен усмехнулся.

— Да ладно тебе, мистер Морли. Tы когда-нибудь спускал в беременную девку? Держу пари, что нет…

— Ты нечестивый бродяга! — закричал я на него.

— … и совершенно не стоит беспокоиться, что ты обрюхатишь её!

Я хотел бы, чтобы взглядом можно было убивать, ибо мой взгляд, полный отвращения, несомненно разорвал бы его пополам.

— Меня интересует одна определённая фотография, которая, как мне сказали, есть у вас, и если это так, я заплачу вам за неё еще сто долларов.

Зейлен с удивлением выслушал мои слова, затем махнул рукой девушке, чтобы она вернулась в спальню.

— Сто долларов, говоришь?

— Сто долларов, — теперь я заметил то, что сначала принял за сыпь у него на руках, но от моей наивности больше не осталось и следа, я понял, что это следы от игл. — Моё терпение на исходе, мистер Зейлен. У вас есть или нет фотография писателя по имени Говард Филлипс Лавкрафт?

Впервые с моего прихода Зейлен улыбнулся. Диван скрипнул, когда он сел и скрестил свои тонкие ноги.

— Я его хорошо помню. У него был голос, как у «казу»[3], и всё, что он ел, было имбирное печенье, — oн быстро вскочил и достал что-то из книжного шкафа.

Он показал её мне вместе со своей щербатой улыбкой. Это была копия в твёрдом переплёте «Тени над Инсмутом».

Я достал свою такую же из кармана куртки и показал ему.

— Я не думал, что кто-то вообще читает этого парня, но, скажу я тебе, после того, как это вышло, многие люди её прочитали, и они были не слишком довольны тем, что он написал о нашем городе. Большая часть Олмстеда тогда была перенесена в Иннсвич Пойнт, так что парень поменял имя на Иннсмут. Боже. Поменял все имена, но только немного, понимаешь, о чём я? Как будто он хотел, чтобы мы знали, о чём он на самом деле написал.

— Ради Бога, мистер Зейлен, — возразил я, — он просто использовал свои впечатления об этом городе в качестве декорации для своей фантастической истории. А вы практически обвиняете его в клевете. Все писатели так делают. — Я прочистил горло. — Так что? У вас есть фотография?

— Да, но только негатив. Я смогу её сделать для тебя только завтра, — его улыбка превратилась в оскал. — И я возьму сотню вперёд.

Я не из тех, кто склонен к конфронтации или резкости, но этого я не потерплю.

— Bы возьмёте пять долларов задатком, а остальные девяносто пять получите, когда я получу то, что мне нужно, — сказал я ему и протянул ещё пятёрку.

Он взял деньги с нескрываемой алчностью в глазах.

— По рукам! Завтра, скажем так, в четыре, — его глаза превратились в хитрые щелки. — Кто тебе сказал, что у меня есть эта фотография?

— Мой друг, — резко ответил я. — Женщина по имени Мэри Симпсон…

Он громко рассмеялся и упал обратно в кресло.

— О, теперь я, кажется, всё понимаю! Она твоя подруга, да? Думаю, ты не такой уж паинька, за которого я тебя принимал.

Я вздрогнул от этого замечания.

— Что вы имеете в виду?

— Мэри Симпсон была городской шлюхой! Раньше в этом городе было полно шлюх, но Мэри была среди них на почётном первом месте по количеству прошедших через них клиентов! Она была самой грязной и развратной шлюхой! Господи, мистер Морли, она была шлюхой высшего разряда, как говорил мой дедушка, её, пожалуй, в нашем городе не трахал только ленивый!

— Bы лжёте, — немедленно ответил я. — Bы просто пытаетесь меня разозлить, потому что ненавидите людей классом выше себя. Я вижу вашу кислую улыбку, мистер Зейлен, но я хочу стереть её с вашего лица, отменив все дальнейшие дела с вами, я хочу разворотить это логово наркотиков и проституции, которое вы называете своим домом.

— Конечно, конечно, мистер Морли, но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, потому что такие, как ты, всегда получают то, что хотят. Ты вернёшься сюда завтра и принесёшь с собой остальные деньги. Ты просто не хочешь принимать правду.

— Да? И что же это за правда такая?

— Ещё пару лет назад Мэри Симпсон была грязной портовой шлюхой во всём Иннсвиче. Господи, у неё тогда было восемь или десять детей! И она не брезговала приводить их ко мне! Она много денег заработала на этом.

Теперь настала моя очередь улыбнуться этой лжи.

— Я должен поверить, что вы её бывший сводник? Или как они сейчас называются? Сутенер?

— Да, но около пяти лет назад эта сука набросилась на меня.

— Я всё ещё не верю. Она рассказала мне о своём положении, о своём муже, который бросил её.

— Муж! Господи Иисусе! — Зейлен покачал головой с той же мерзкой усмешкой. — Если ты в это веришь, то, наверно, ты верил и в то, что когда в октябре прошлого года транслировали «Войну Миров» — это происходило взаправду.

Конечно, я не поверил ни единому слову — я читал книгу! Но к чему сейчас клонит Зейлен? Я знал, что это просто его игра неудачника.

— А теперь, полагаю, вы скажете мне, что она была наркоманкой, как и вы.

— Нет, она никогда не сидела на игле, она сходила с ума по сидению на членах, — затем он поднял бровь. — Ну, и деньгах.

— И что, по-вашему, я должен поверить словам опущенного дегенерата-наркомана, продающего фотографии невинных молодых беременных женщин таким же дегенератам?

— В мире много «дегенератов», мистер Морли. Спрос рождает предложение, — oн посмотрел прямо на меня. — Ты удивишься, узнав, сколько там больных парней, которые любят смотреть на беременных девушек.

— И вы поставщик, поддерживающий за этот счёт свою мерзкую жизнь и такую же мерзкую привычку, — огрызнулся я. — Без предложения нет спроса, в этом вся мораль. Но этого никогда не произойдёт, пока такие хищники, как вы, останутся при делах. Вы продаёте отчаяние, мистер Зейлен, эксплуатируя бедных и порабощенных.

Казалось, это замечание задело его.

— Да ты просто богатенький щенок, и у тебя нет права судить о людях, которых ты не знаешь. Не у всех такая лёгкая жизнь, как у тебя! Правительство строит линкоры для этого нового закона о расширении флота, в то время как половина страны голодает, мистер Морли, и в то время как десять миллионов человек не имеют работы. Перераспределение богатства — единственный моральный ответ. То, что военно-промышленный комплекс заставляет меня, или девушку в задней комнате, или ту же Мэри, или кого-то ещё заниматься тем, чем мы занимаемся, чтобы выжить, ты не имеешь права это комментировать.

Непоколебимая печаль тронула меня признанием того, что именно в этом вопросе он был прав. Возможно, именно поэтому его правда заставила меня презирать его ещё больше. Хотя Зейлен, очевидно, был марксистом, он довольно точно выразился по моему поводу. Богатенький щенок. Я не потрудился рассказать ему о своих многочисленных актах благотворительности; я уверен, что он бы сказал на это, что так я просто пытаюсь облегчить свою вину. В конце концов, я ответил ему:

— Я прошу прощения за свои суждения. И даже если то, в чем вы обвиняете Мэри — правда, я не могу её винить по причинам, которые уже были сказаны. Я верю, что она и миллионы других угнетенных… и даже вы, мистер Зейлен, являетесь жертвой враждебного окружения и алчного правительства.

— О, ты неподражаем! — рассмеялся он.

Я знал, что не должен позволить ему обмануть меня, ибо это только увеличит моё отчаяние, и тогда он победит.

— Я здесь по делам, так что давайте придерживаться деловой стороны. Я готов заплатить — скажем, по пять долларов — за каждую фотографию старого Иннсвича, которые вы, возможно, сделали до реконструкции города.

На его лицо вернулась надменная ухмылка.

— Tы уверен, что это всё, что тебе нужно, мистер Морли?

— Вполне, — подтвердил я.

— Но, зачем? Тогда весь Олмстед, a особенно Иннсвич Пойнт, были грязными трущобами.

— Я не думаю, что вы поймёте меня, я хочу увидеть город таким, каким видел его Лавкрафт, когда он создавал творческую концепцию своего шедевра.

— Значит, это твоё хобби, да? — усмехнулся Зален.

— Да, и к тому же совершенно безобидное, по сравнению с вашим.

Зейлен зашёлся смехом:

— О, прошу тебя, мистер Морли, не осуждай, как ты выразился, моё хобби. Знаешь, скоро мне придется расталкивать конкурентов, — он хлопнул себя по локтю. — А лучше останься здесь на пару дней и посмотри, как живут обычные люди. Такому богатею, как ты, будет полезно посмотреть на жизнь, которую капитализм и всё его лицемерие топит за чертой бедности.

— Перестаньте во всём винить слабость американской экономической программы, — насмехался я над ним.

— А эта книга, — он снова поднял «Иннсмут». — Чертовски глупая, если хотите знать моё мнение.

— Такие, как вы, вероятно, сказали бы то же самое и об «Поэме о Древнем моряке»[4], мистер Зейлен.

Он радостно захлопал в ладоши:

— Вот теперь ты дело говоришь! Кольридж был наркоманом! А что Лавкрафт со своим Иннсмутом? Вся эта иннсмутская требуха? Он неправильно понял город.

— Дело было не в городе, — почти крикнул я в ответ, — это сложная социально-символическая фантазия.

— Да, он хотя бы должен был постараться над своей книжонкой, меняя имена людей.

Я насторожился.

— Почему вы так говорите? Я думал, он использовал в основном только названия мест, которые он изменил.

— Нет, нет, черт возьми, он оскорбил почти всех в городе. Помнишь водителя автобуса из истории, Джо Сарджента? Настоящего зовут Джо Мэйджор![5] А основателей города Ларшей? Он поменял на Маршей. И потом ещё пьяница Зэйдок Эллен. Как Лавкрафт его назвал? «Седой Пьяница»?

Зэйдок Эллен был самым выдающимся персонажам повести, 96-летний алкоголик, который знал все самые тёмные тайны Иннсмута.

Еще один ухмыляющийся взгляд исказил его лицо:

— Tы не очень проницателен, не так ли? Настоящего зовут Эйдок Зейлен. Эта фамилия ничего тебе не напоминает?

Это поразило меня:

— Зэйдок Эллен — Эйдок Зейлен… Вас тоже зовут Зейлен.

— Да, он был моим дедушкой. Однажды вечером Лавкрафт напоил его возле доков какой-то дрянью, которую украл в магазине «Варьете». Мой дед умер на следующий день от отравления алкоголем из-за пойла, которым опоил его твой горячо любимый Лавкрафт.

Может ли это быть правдой? И если это так, то возникает следующий вопрос: насколько персонаж Лавкрафта был списан с Эйдока Зейлена?

— Однако, всё же он сделал миру одолжение, — продолжил Зейлен. — Господи, мой дед был стар, как библейский чёрт, и ни хрена не стоил. Он был лжецом, вором и скотоложцем!

— Я высоко ценю ваше уважение к родственникам, — сказал я с сарказмом.

— Лавкрафт был халтурщиком! Сибери Куинн[6] был гораздо лучшим писателем.

У меня чуть не случился удар.

— Ничего подобного, мистер Зейлен! — мой крик протеста был почти истерическим, потому что теперь он преднамеренно издевался над моим литературным кумиром, и я не хотел слушать, как его имя и таланты оскверняются этим порнографом. — Так у вас есть фотографии старого города или нет?

— Есть, жди здесь, — а затем он встал и направился в заднюю комнату.

Мои нервы теперь действительно взбесились. Что он мог знать о качественной фантастике? Чем больше я думал, тем больше предпочитал отвергать его обвинение в том, что Лавкрафт мог способствовать гибели Эйдока Зейлена. Просто очередная ложь мерзкого человека. Ничем не отличающаяся от лжи о Мэри.

Я чуть не застонал, когда случайно мой взгляд заметил кусочек спальни. Он оставил дверь открытой, и первое, что я заметил, была широкоформатная камера на треноге. А потом… что-то ещё…

На неприбранной кровати сидела беременная проститутка — кажется, он назвал ее Кэндис. Она была до сих пор обнаженной, и молочный эффект ее беременности растянул ее ареолы до бледно-розовых кругов. Огромный, тяжелый живот только усугублял трудность того, что она делала …

Жгут опоясывал её предплечье, расширяя вены на вершине локтя, и в одну из этих вен она вводила что-то через пипетку, снабжённую полой иглой. Дьявольский человек заставил её тоже пристраститься, чтобы поддерживать свою эксплуатацию над ней…

Хоть Зейлен и рылся вне поля моего зрения, зато я прекрасно его слышал.

— Ты слишком часто вмазываешься, — сказал он девушке. — Это вредит ребёнку. Помнишь, что случилось с Соней?

— Я ничего не могу поделать с собой! — проскулила она.

— Если ребёнок выйдет мертвым, у тебя будут неприятности…

Я даже не хотел догадываться, что он имел в виду под этим заявлением. Скорее всего, они планировали продать ребёнка какой-нибудь бесплодной семье.

Происходящее явно выбило меня из колеи. Я надеялся, что происходящее послужит мне уроком.

Вновь появившись, Зейлен закрыл за собой дверь, неся ещё одну папку.

— У меня осталось только пять фотографий, мистер Морли, продам их за сто долларов. Будешь брать их по такой цене? Если нет, то проваливай!

— Я не буду упрашивать вас, мистер Зейлен. — Однако этого и стоило ожидать. Теперь, когда он узнал о моём пристрастии, он будет пытаться разными путями выманить у меня больше денег. — Я сказал, пять за штуку, значит — пять за штуку, и это только в том случае, если это именно то, что я ищу.

— Если они тебе понравятся, заплати мне столько, сколько посчитаешь нужным.

— Справедливо, — сказал я и открыл папку.

Первая фотография обдала меня холодным ветром: панорама города и моря, над которым виднелись провисшие крыши, полуразрушенные фронтоны и бездымные дымовые трубы. Ближе к морю возвышалась тройка высоких шпилей, у двух из которых отсутствовали циферблаты. Боже мой, — подумал я. — Это почти прямо из текста: первый взгляд Роберта Олмстеда на Иннсмут из окна автобуса Джо Сарджента. На втором снимке были разрушенная набережная, полуразрушенные причалы, рыбацкие лодки с разбитыми корпусами и горы разломанных ловушек для омаров. Ряд угрюмых фабрик и перерабатывающих заводов, давно заброшенных, возвышающихся на этой сцене ветхости, но опять же, это было прямое мрачное яркое описание Лавкрафта из книги. На третьем снимке было каменное здание с низкой крышей, окружённое дорическими колоннами, внешние стены которого выглядели выветренными. Две большие двойные стрельчатые двери были открыты, демонстрируя темную бездну.

— Это старый масонский собор, — сообщил Зейлен.

И затем меня осенило: Ну конечно! Именно это здание Лавкрафт использовал для эзотерического Ордена Дагона, где его жрецы совершали богослужения. Они носили яркие одежды и золотые диадемы.

— Последняя, — сказал он.

Но следующая фотография — четвёртая, — подумал я, — а ведь он сказал, что их пять? — Тем не менее, я посмотрел на неё и был ошеломлён увиденным жутким закатом над бухтой. Эффект заставил воду выглядеть расплавленной. За обветшалыми причалами и покосившимися заколоченными лачугами, крыши которых, казалось, вот-вот обрушатся, открывался вид на освещенный солнцем канал и на то, что едва заметно виднелось в миле или около того за ним: неровная черная линия прямо над поверхностью воды. Мертвый Маяк, казалось, смотрел на север.

— Риф Дьявола Лавкрафта, — понял я с первого взгляда.

— Хмммм. В нём нет ничего дьявольского, — сказал Зейлен, — это даже не риф. Это просто песчаная отмель. Ну как фотографии? Хорошие, не правда ли?

— Да, — признался я. — Очень жаль, что вы променяли свой талант на то, чем сейчас занимаетесь.

Я всё ещё чувствовал себя потрясённым от воздействия фотографий — правды, которую они сохранили в своих изображениях города так давно.

— Когда они были сделаны, мистер Зейлен?

— Летом 1928 года, в июле. Я сделал их только потому, что Лавкрафт попросил. Я сделал их бесплатно, потому что подумал, может быть, он порекомендует меня каким-нибудь журналам, для которых он писал. Но он так этого и не сделал, дешевый ублюдок.

Теперь, зная это, они были для меня бесценны. Они стоили значительно больше пяти долларов за штуку. Но, меня оскорбила эта попытка вымогательства.

— Я дам вам пятьдесят долларов за все, но не сто.

— Сто, — твёрдо сказал он. Затем на его лице снова появилась улыбка. — Но ты ещё не видел последнюю фотографию, мистер Морли.

— Да, вот именно.

Я опустил глаза на последний фотоснимок.

Я смотрел вниз, не моргая, несколько минут. Потом я закрыл папку, поднялся и дал Зейлену сто долларов.

— До свиданья, мистер Зейлен.

— Значит, завтра в четыре?

— Будьте уверены, я буду здесь.

— Не забудь, ещё сотня за Лавкрафта.

— Девяносто пять, — и я направился к выходу. — И пожалуйста, не разочаруйте меня, мистер Зейлен.

Он засмеялся:

— Я могу это сделать только в том случае, если сегодня вечером сковырнусь от передоза от наркотиков, которые куплю на деньги, которые ты мне только что дал. Главная причина смерти наркоманов, знаешь ли.

— Если вы собираетесь умереть от передозировки, мистер Зейлен, пожалуйста, не делайте этого до завтра, — моя рука нащупала грязную дверную ручку. — Но послезавтра, как вам будет угодно.

— Обязательно!

Я вышел из зловонной, пахнущей химикатами комнаты, почувствовав себя намного лучше, почувствовав себя желанным гостем в слишком теплом свете дня Убогая квартира Зейлена была такой же тёмной, как и его сердце.

Его истощенная фигура появилась в дверном проёме.

— Возвращаешься к себе? Будешь заниматься своим хобби?

Даже в свете того, что я только что купил, подтекст его тона не мог оскорбить меня больше.

— Мое хобби, мистер Зейлен, как вы знаете, творчество Г. Ф. Лавкрафта.

— Точно. Так что я думаю, теперь ты прогуляешься по городу… чтобы увидеть то, что видел Лавкрафт.

— Это именно то, что я собираюсь сделать, и это не ваше дело. Я собираюсь в Иннсвич Пойнт.

— Сейчас здесь довольно скучно, мистер Морли. Просто блочные здания и цементный пирс, — затем он хихикнул. — Но вот тебе мой совет, причём бесплатный, не ходи на набережную ночью.

Я нахмурился, глядя на его покрытую мхом ступеньку.

— И правда, мистер Зейлен. Вдруг Глубоководные доберутся до меня? И служители Барнабаса Марша предложат меня Дагону!

— Нет, но с таким парнем, как ты, бродягам и беглецам будет очень весело. Там обитают наркодилеры.

— Несомненно, ваши хорошие друзья.

— Они привозят контрабанду на лодках. И мой дедушка не врал, когда рассказывал Лавкрафту о сети туннелей под старой набережной. Они были построены в 1700-е годы. Каперы и контрабандисты использовали их как укрытия.

Это было интересно, хотя я не показывал этого.

— И, если хочешь настоящего удовольствия, прогуляся по главной дороге на север и посмотри на жилище Мэри, — ехидно продолжил он. — Настоящий срез жизни. Он находиться по дороге к Ондердонкам.

Я поморщился, мне стало любопытно, где Мэри живет своей тяжелой жизнью и воспитывает своих детей без помощи мужа.

— Ондердонки, — повторил я. — А, придорожный киоск, который я видел?

— Да. И обязательно попробуй барбекю!

На этот раз я не был уверен, как трактовать его враждебный тон, и был полон решимости уйти немедленно, я не собирался позволять ему и дальше издеваться над собой, но когда я начал уходить, он добавил:

— И ты, возможно, захочешь перечитать свою книгу немного более внимательно.

Я свернул на потрескавшуюся дорожку.

— Вы, конечно, не имеете в виду «Тень над Иннсмутом»?

— А ты как думаешь?

— Я читал её десятки раз, мистер Зейлен. Я, вероятно, могу процитировать большинство из его 25 000 слов дословно, так и что вы хотите мне сказать?

Солнечный свет высвечивал только половину лица этого омерзительного человека:

— Что случилось в этой истории с приезжим, который слишком много разнюхивал, мистер Морли?

Я ушёл, почти позабавленный этой последней дешевой попыткой напугать меня.

— Эй! — позвал он меня. — Когда ты сегодня будешь трахать Мэри за пару баксов… Передай ей привет от отца её третьего и четвёртого ребёнка…

Вот тебе и сходил за фотографиями. Этот человек был невыносим, и, возможно, он воздействовал на мою психику с большим эффектом, чем мне хотелось бы. Единственное, что я ненавидел больше, чем его — это то, что он заставил меня сделать.

Когда я нашёл укромное местечко среди деревьев, я открыл папку и посмотрел на пятую фотографию. Там была изображена Мэри. Да, она была голой и, что ещё хуже, беременной, но даже в таком состоянии ей удалось изящно позировать перед камерой Зейлена. Это было какое-то ужасное столкновение противоположностей, которое вызвало мою мгновенную покупку. Но я знал, что я НЕ ОДИН ИЗ дегенеративных клиентов Зейлена. Я чувствовал странное возбуждение от красоты зловещей женственности, сочетающейся с отвратительностью ситуации, запечатлённой там. Мне пришло в голову, что Мэри невероятно красива, и от её красоты у меня перехватывало дыхание. Мне казалось, что на фотографии она выглядит лет на пять моложе, чем сейчас. Так что если даже какая-то часть непристойностей Зейлена была правдой, и в смутные времена она была проституткой, кто я был такой, чтобы судить её?

Я бы не стал этого делать. С незапамятных времён женщины эксплуатировались в объятиях похотливого мира мужчин; прошлая жизнь Мэри не имела для меня никакого значения, потому что Бог прощает всё. А я буду молиться, чтобы он простил меня.

Вернувшись в центр города, я нашёл магазин, в котором было именно то, что мне было нужно: маленький портфель. Я сделал покупку у ещё одного любезного Олмстейндера, мистера Новри, который был очень любезен со мной.

— Где я могу найти самый короткий путь к набережной? — спросил я у него.

— Просто идите по главной улице, сэр, — ответил он. — Она приведёт вас прямо к воде. И у нас очень красивая набережная.

— Я в этом уверен. Спасибо.

— Только убедитесь, — поспешил он добавить, — что не задержитесь там до темноты.

Но это предупреждение не сработало.

— Но, Олмстед, кажется, совсем не такой…

— О да, сэр, это прекрасный город, прекрасные люди. Но в любом хорошем городе, есть свои злачные места.

Это верно. Перед уходом я заметил, что в подсобке сидит его жена и быстро пишет что-то на листке бумаге в подсобке.

Её пышное платье не скрывало тот факт, что она была беременна.

Ещё одна женщина, вынашивающая ребёнка, — подумал я и попытался осмыслить начинающееся чувство беспокойства. Правда, с которой я столкнулся, была в том, что все женщины, которых я видел со своего приезда, были беременны. Но потом я напомнил себе, что я по сути являюсь космополитом в довольно синеворотничковой деревушке. И по правде говоря, я не видел ничего плохого по поводу роста населения. Эти маленькие городки были более сплоченными, что в конечном счете шло на общее благо нашей страны. Понимая это, я пересмотрел свою первоначальную реакцию на количество будущих матерей, которых я сегодня видел. Конечно, для меня это было совсем непривычно.

Однако, неторопливо приближаясь к берегу, я заметил небольшой открытый блокгауз, в котором я мог видеть дюжину женщин, удовлетворенно чистящих и консервирующих свежие устрицы. Большинство из них были беременны.

К моему сожалению, предупреждение Зейлена оказалось верным. Несмотря на великолепный, пахнущий прибоем вид гавани, Иннсвич-Пойнт действительно оказался скучным зрелищем. Но, по крайней мере, фотографии Зейлена помогут мне увидеть его таким, каким видел его Лавкрафт. Ещё большее разочарование поразило меня, когда я посмотрел на Риф Дьявола, но потом я вспомнил, что это был вовсе не риф, а песчаная отмель. Рабочие в многочисленных рыбоперерабатывающих заводах и лодочных доках были в основном простыми людьми, такими же, как те, с кем я ехал в автобусе. Я бы не сказал, что они смотрели в мою сторону, но их короткие взгляды были явно не особенно приветливы. Теперь, несомненно, я понял, что послужило для осуждения Гарретом мужского населения; он имел в виду этих угрюмых рыбаков.

Рядом со мной, по всей видимости, находился хладокомбинат — мимо меня то и дело проезжали, грохоча и ревя, большие грузовики. Однако из окна одного из рыбных заводов мне улыбнулась хорошенькая девушка, и, когда я уходил, ещё несколько женщин, разделывающих устриц, улыбнулись мне. Они сидели за длинными столами и чинили рыболовные сети.

Большинство из них были беременны.

Я оставил безобидную сцену и этот каждодневный труд позади. После мороженого Мэри у меня разыгрался аппетит, и я с нетерпением ждал обеда с ней на следующий день. Не забыл я и о встрече за ужином с жизнерадостным мистером Уильямом Гарретом, хотя и сожалел, что не получил никаких известий о его неуместном компаньоне. Когда вдалеке прозвонил трижды колокол, я знал, что не выдержу четырёх часов до ужина, так что я отправился на север по главной дороге, покидая город.

К этому времени дневная жара одолела меня. Я положил пиджак и галстук в портфель и продолжил путь. Как и Лавкрафт, я привык ежедневно преодолевать значительные расстояния пешком. Возможно, Учитель тоже когда-то шёл по этой дороге, — надеялся я. По обеим сторонам дороги росли деревья. Спокойствие пейзажа было очень приятным после неприятного знакомства с Сайрусом Зейленом.

Ах! Что это? — подумала я, заметив почтовый ящик в конце длинной грунтовой дороги на западной стороне дороги. Имя на нём принадлежало семейству Симпсон, внезапно у меня возникло искушение последовать странному совету Зейлена и представиться отчиму и детям Мэри, но потом я передумал. Мэри намекнула, что её отчим нездоров. Лучше подождать, — пришло мне разумное решение. Если судьба захочет, чтобы я познакомился с её отчимом, то правильней будет, если меня представит ему она.

Возможно, из-за усталости и жары у меня возникло неприятное и пресловутое ощущение, что за мной наблюдают. Через лес, со стороны берега, я мог видеть край Иннсвич-Пойнта, а с другой стороны? Лес был густым и темным. Только на периферии моих слуховых чувств я мог поклясться, что слышал что-то движущееся. Возможно, это был енот или просто моё разыгравшееся и утомленное воображение, но тут до меня донёсся аппетитный аромат. Придорожный киоск и коптильня были прямо передо мной, и теперь меня манила вывеска: «ОНДЕРДОНК И СЫН. КОПТИЛЬНЯ. СВИНИНА, ВСКОРМЛЕННАЯ РЫБОЙ». Я заметил пятерых свинок, которых кормил юноша подросткового возраста, наполняя их корыто вареными плавниками и другой рыбной требухой. Я был рад увидеть несколько велосипедов и две машины, припаркованные у обочины, их владельцы стояли у магазинчика. Всегда приятно видеть процветающее предприятие.

Когда подошла моя очередь, меня встретил пожилой мужчина за прилавком, в мятой шляпе железнодорожного рабочего. Судя по всему, его фамилия была такая же, как и на вывеске.

— Что будешь, незнакомец? — послышался хриплый голос с европейским акцентом.

Я не видел никакого меню.

— У вас тут так чудесно пахнет. Что вы можете предложить, сэр?

— Свинина копчёная или окорок с зеленью. Я тебе скажу, что наша свинина — лучшее, что ты когда-либо пробовал, а если нет, то еда будет бесплатная!

— Охотно верю! — сказал я в восторге. — Дайте мне одну, — и через мгновение он вручил мне бутерброд с барбекю, наполовину завёрнутый в газету.

— Откуси кусочек, пока не заплатил, — напомнил мне продавец. — А затем скажи мне, разве это не лучшее, что ты когда-либо ел?

Я откусил кусочек.

— Он потрясающий, сэр, — сказал я ему. — Я пробовал свинину из Канзас-сити в Каролине и даже в Техасе, и… но эта превосходна.

Ордендонк кивнул без энтузиазма.

— Вот что нужно делать рыбаку, когда он не может нормально ловить рыбу. Я думаю, это слово — «изобретательность». Это я придумал кормить свиней рыбой. Рыба делает мясо более влажным, так что вы можете коптить его медленнее и дольше.

— Это, безусловно, рецепт успеха, — похвалил я. Я настоял, чтобы он оставил себе сдачу от моего доллара за двадцатипятицентовый сэндвич. — Но… раньше вы были рыбаком?

— Как мой папа, и его отец, и так далее. — Жизнерадостный мужчина внезапно ожесточился. — Теперь — нет. Ни рыбы, ни всего остального. Это неправильно. Но это прекрасно работает.

Моё любопытство разгорелось с новой силой.

— Как, наверно, вы уже заметили, сэр, я нездешний, но в Олмстеде, в районе Иннсвич-Пойнта я заметил, что рыбы, кажется, более чем в изобилии.

— Конечно, но она только для Олмстедеров, а не для меня и моего пацана, хотя этот клочок земли принадлежит нам с незапамятных времен! — эта тема явно задела его за живое. — Как выяснилось мы для них чужаки. Каждый раз, когда мы с моим мальчиком ловили рыбу, местные нас прогоняли. Какие-то крутые ребята из Олмстеда. Не хочу, чтобы моего сына избили из-за какой-то вонючий рыбы.

Территориализм, — понял я сразу. Это было более широко распространено, чем многие могли бы подумать; в моём собственном городе семьи, промышляющие ловлей лобстеров, как известно, враждовали между собой так же, как и другие семейные бизнесы.

— Прискорбно, сэр. Но доказательство вашей изобретательности создало альтернативный рынок, который, я уверен, будет процветать.

— Ммм, — пробормотал он.

— Итак, как я понимаю, вопрос территории заставляет вас покупать рыбу, которой вы кормите свиней?

— Нет, мы ловим её сами. Каждую ночь мы с сыном пробираемся в северную часть пристани, забрасываем несколько сетей, а потом крадёмся обратно. Мы проводим на воде не больше десяти минут, а затем уходим. Времени хватает только на то, чтобы вытащить ведро-другое, но это всё, что нам нужно для свиней.

— Ну, по крайней мере, ваша система работает — сказал я.

— Да, наверное, так оно и есть. — В этот момент к отцу подошел его младший сын. Ондердонк похлопал его по плечу. — Он много работает на благо семьи, и я хочу, чтобы он учился правильно. Это по-американски.

— В самом деле? — сказал я и улыбнулся мальчику, но потом спросил Ондердонка: — Я очень люблю свиные ребрышки. Они когда-нибудь были в вашем меню?

— Ребрышки? Да, но мы готовим их только два раза в неделю. Они распродаются за пару часов. Возвращайся через два дня, их у нас будет немного. — Oн показал на свинарник. — Скоро мы посадим Хардинга в коптильню. Хардинг — вон тот, толстый.

Я предположил, что он имели в виду самую большую свинью. Но мне пришлось рассмеяться:

— Вы назвали свою свинью в честь 29-го президента Америки?

— Вот именно! — воскликнул рабочий. — И чертовски горжусь этим. Это Хардинг валял дурака, а тот «Teapot-Dome» скандал[7], который привел к краху фондовой биржи, и оставил Америку такой, какая она есть!

С этим я не мог поспорить, но все еще забавлялся.

— Взять, например, честного парня Кэлвина Кулиджа, чтобы вернуть уважение главному кабинету страны. Да, сэр! — он подмигнул. — Теперь ты не увидишь ни одной моей свиньи по имени Кулидж. Но в этом хлеву у нас еще есть: Тафт, Уилсон, Гарнер и этот социалист Рузвельт!

Боже, он явно не любил правительство. У этого человека определенно были политические убеждения, странные для невежественного рабочего человека.

— Итак, — пошутил я, — я вернусь послезавтра, чтобы попробовать копчённые ребрышки Хардинга!

— Сделайте это, сэр и вы не будете разочарованы!

Я попрощался, погладил молчаливого мальчика по голове и дал ему доллар.

— Благодарю вас, молодой человек, за то, что помогаете в такой тяжелой работе своему прекрасному отцу.

— Спасибо, сэр — проговорил мальчик.

— Хорошего тебе дня! — пожал мне руку Ондердонк, а затем я ушёл.

Мне было приятно видеть, что рабочий человек не унывает даже в такие смутные времена. Этим человеком можно было восхищаться. Будучи несправедливо отстранённым от изобилия местной рыбы, он нарушил препятствия во благо своей семьи.

Я пошел обратно по дороге, и смесь мыслей подняла мне настроение. Конечно, прекрасная еда и такой же прекрасный день; знание того, что завтра у меня будет редкая фотография Г. П. Лавкрафта; вероятность того, что сегодня вечером в закусочной Рексолла будет еще одна прекрасная еда (бо свежие морепродукты я любил больше, чем свинину) и просто удовольствие от того, что я действительно иду туда, где когда-то ходил Лавкрафт.

Но была ещё одна вещь, которая вызывала у меня восторг.

Мэри.

Мэри Симпсон. Столь красивая, невероятно добрая, искренняя и трудолюбивая. Мне было абсолютно всё равно на её несчастное прошлое, если это было правдой. Бедная беременная женщина, без мужа, работающая на двух работах, чтобы прокормить такую большую семью. Я только сейчас себе признался, что влюбляюсь в нее платонически, и платоническим это должно было остаться, ибо я не мог постичь ничего большего, как бы страстно я этого ни желал.

Я мечтал увидеть её завтра за обедом.

Я обернулся, мое сердце подпрыгнуло в груди. Удивление застало меня врасплох с самой неприятной внезапностью.

Из Западного леса я точно слышал шум.

Теперь я был уверен, что за мной шпионят, и я был полон решимости не подвергать себя преследованиям.

Я напряжённо всматривался в лес, а затем, услышал хруст поломанной ветки.

— Выйди уже на конец! — крикнул я и, не колеблясь, шагнул за завесу деревьев. — Я тебя слышу!

Еще несколько веток хрустнули, когда мой преследователь явно углубился в лес. Не знаю почему, но я продолжал преследовать его.

Ярдах в пятидесяти в лесу солнечные блики выдавали крадущееся существо.

На какую-то долю секунды я увидел фигуру, но не лицо, а одежду: длинный, засаленный черный плащ с капюшоном.

— В самом деле, мистер Зейлен, так нельзя обращаться со своим клиентом, который вам платит! — разнесся мой голос среди деревьев. — Если вы хотите ограбить меня, то предупреждаю я вооружён!

Это было правдой, из кармана брюк я уже достал маленький полуавтоматический пистолет, который купил в магазине огнестрельного оружия «Кольт» в Хартфорде. Это была модель 1903 года, которую, как я читал, очень любил известный грабитель банков Джон Диллинжер. Я не был первоклассными стрелком, но с полной обоймой я чувствовал себя вполне уверенно.

Зейлен стоял неподвижно и ясно слышал меня. Он тотчас же убежал и позволил лесу поглотить себя.

— Я разочарован, мистер Зейлен! — раздался мой следующий крик. — Но, вор вы или нет, не забудьте о нашей завтрашней встрече!

Густота деревьев впитала мой голос. Такой застенчивей, замкнутый человек как я, мог бы быть потрясён такими событиями, но, к своему удивлению, ничего подобного я не чувствовал. А наоборот, я был спокоен и уверен в себе. И я не собиралась избегать Зейлена завтра. У него есть то, что мне нужно, и я получу это, как и планировал. Теперь он точно не отважиться напасть на меня потому, что был в курсе, что я вооружён, а я, в свою очередь, решил не тратить на его поиски время, а вернуться на дорогу.

Когда я развернулся, чтобы уйти из леса, я увидел дом.

Это был дом Мэри.

Только тусклый солнечный свет проникал сквозь замысловатый зонтик высоких ветвей. Всепроникающее отсутствие дождей в регионе превратило лесную почву в ковер трута. Сначала я принял то, что увидел, за холмик, но затем более пристальное изучение показало мне маленькие окна среди поросшего плюща. Потом я различил углы, которые ещё не успели зарасти сорняком, а также шиферную крышу и дымоход из старых полосатых кирпичей дореволюционного периода. Однако за приземистой и покрытой плющом обителью располагалась поляна, сияющая под солнцем, на ней резвилась одинокая фигура. Присмотревшись поближе, я увидел, что это был мальчик, стреляющий из самодельного лука. Стрелы были сделаны для детей, с резиновыми присосками на кончиках, мальчик уверенно целился в старую, подпертую оконную раму, в которой всё ещё было стекло.

Это был один из старших детей Мэри. Единственное, что было странно, что он один наслаждался этим великолепным днём. Находясь так близко к дому, я ожидал услышать и увидеть свидетельства всех восьми ее детей. Она намекала в разговоре, что ее отчим присматривает за младшими, — вспомнил я. Однако в доме стояла почти осязаемая тишина.

Я сразу почувствовал, что вторгаюсь в чужие владения. Только погоня за Зейленом привела меня так глубоко в выжженный лес. Тем не менее, как бы мне ни хотелось уйти, я остался, глядя на окутанный листвой дом. Порыв заглянуть в окно был очень силен, но потом я упрекнул себя. Мало того, что это был бы поступок хама — а я им не был — это было бы незаконно. Я не имею права быть здесь, поэтому я должен уйти. Но мне пришлось задуматься о мотивах моего глубочайшего подсознания — или того, что Фрейд называл «подсознанием».

Неужели моё подсознание собирался шпионить за Мэри?

Когда я повернулся чтобы уйти, я чуть не закричал.

Прямо передо мной стоял мальчик.

Я быстро восстановил своё самообладание.

— Здравствуйте, молодой человек. Меня зовут Фостер Морли.

— Привет, — ответил он, краснея.

Мальчик был худым, ясноглазым и у него был такой вид, как у многих детей: любопытное удивление и зрелая невинность. Он был одет аккуратно, но в поношенную одежду, и выглядел на десять лет моложе, чем обычно. Одна его рука держала самодельный лук, а другая колчан со стрелами. Через мгновение он сказал:

— Меня зовут Уолтер, сэр.

— Приятно познакомится, Уолтер, — он робко пожал мою протянутую руку. — A твоя фамилия случайно не Симпсон?

Казалось он подавил удивление.

— Да, сэр.

— Ну, как тебе это нравиться? Я друг твоей мамы. Я разговаривал с ней сегодня утром в магазинчике мистера Бакстера. Ты должен гордиться, что у тебя такая трудолюбивая мать.

Мальчик был явно удивлён этой информацией:

— Да, сэр, я очень горжусь, как и мой дедушка.

Его дедушка мог быть только отчимом Мэри.

— Он спит, — продолжил он. — Он… очень старый.

— Да, стариков надо уважать, — я взглянул на его лук с бечёвкой. — Боже мой, Уолтер, ты настоящий лучник. Практика сделает тебя совершенным, — а затем я указал на его цель в оконной раме, из которой торчало несколько стрел, — и судя по твоим впечатляющим навыкам, ты можешь однажды оказаться в олимпийской команде по стрельбе из лука.

— Вы действительно так думаете? — спросил он с волнением.

— Конечно, если ты будешь прилежен и продолжишь практику. Когда ты подрастёшь, тебе придётся тренироваться с настоящим луком, но я уверен, что такому талантливому мальчику, как ты, не придётся долго ждать.

— Моя мама сказала, что я смогу получить настоящий лук, когда она заработает достаточно денег, чтобы купить его. Но я смогу использовать его только под её присмотром.

— Правильно, сынок. Почитай матерь свою, как сказано в Библии.

— Вы пришли… чтобы встретиться с ней? — спросил мальчик — Она ещё на работе.

Я не хотел лгать юноше, но не мог же я сказать ему, что преследую преследователя поблизости.

— Нет, Уолтер, я просто гулял, когда случайно наткнулся на тебя и твой дом. Эти леса настоящее удовольствие для меня потому, что большую часть времени я провожу в городе. В Провиденсе.

— Я тоже часто брожу по лесу, сэр, — Уолтер указал прямо за дом. — Там есть тропинка, которая идёт через лес, до самого города. Так моя мама ходит на работу каждый день.

— Я благодарен за совет, молодой человек, — поблагодарил я его. — Я обязательно вернусь обратно по ней. Но скажи мне. Почему ты здесь играешь один? Ведь у тебя есть братья и сёстры, с которыми можно играть.

Его глаза нервно забегали, как будто этот вопрос застал его врасплох.

— Мне нужно идти, сэр, надо помочь дедушке.

— Конечно, старым нужно помогать, особенно родному дедушке, — это было всё, что я мог ему сказать, потому что мне показалось, если я надавлю на него со своим предыдущим вопросом, он замкнётся. Тем не менее я знал: у Мэри есть ещё семеро детей. Неужели они все сидят в доме? — Прежде чем ты уйдёшь, Уолтер, позволь мне сделать тебе подарок, — может это было и неправильно, но я не мог сопротивляться своему порыву. — Я уверен, что твоя мама с дедушкой мудро посоветовали тебе не брать подарков от незнакомцев, но мы ведь не чужие, правда?

— Нет, не совсем, мистер Фостер, — хотя упоминание о подарке явно привлекло его внимание.

— Я бы хотел, чтобы ты взял это и купил себе лук получше, — а затем протянул ему десятидолларовую купюру. — А на то, что останется, было бы неплохо купить маме цветов.

— О, да, сэр, конечно! — почти кричал от радости мальчик.

— И когда твоя мама спросит откуда у тебя деньги, просто скажи ей, что их дал её друг, мистер Морли.

— Благодарю вас, сэр! Большое вам спасибо!

— Всегда пожалуйста, Уолтер. Надеюсь, увидеть тебя снова.

Я улыбнулся, когда он побежал к приземистому дому, вошёл в едва видную дверь и исчез.

Какой от этого может быть вред? Я только надеялся, что успел порадовать парня. Я попытался найти путь Уолтера сразу за домом, но снова обнаружил, что мне мешают… ещё больше возникших вопросов. Где другие её дети? И почему Уолтер испугался моего вопроса?

Я обогнул дом, направляясь к поляне, но при этом намеренно не отводил взгляд от окон. Последнее окно, которое было доступно моему взору, перед тем как я вышел на поляну, было почти полностью заросшее плющом.

Что я смогу сказать в свое оправдание, если отчим увидит, что я заглядываю внутрь?

И все же я заглянул внутрь, не думая об очень неоправданном риске, и почему я это сделал, я никогда не буду уверен.

Знаю только, что лучше бы я этого не делал.

Сквозь мутный осколок стекла я увидел тесную, выложенную кирпичом комнату, с небольшим камином, дополнительной дровяной печью и мебелью, которую я должен описать как самодельную. Во всяком случае, я был рад, что они улучшили свои жилищные условия, повторно используя такие предметы как коробки, деревянные ящики и неиспользованные кирпичи. Несколько ящиков, легли в основу кровати, а для матраса использовались обычные простыни, набитые сухими листьями. В шкафу вместо стаканов для питья стояли консервные банки, по всей видимости используемые для этих целей. Стол, крышка которого была сделана из старой двери, имел ножки, из толстых ветвей деревьев. Это вопиющее убожество ранило меня… и в своей голове я уже подсчитывал, насколько мои деньги могут помочь этой бедной семье.

Я отступил назад, когда внутри открылась дверь. Сначала появился Уолтер, за ним следовала качающаяся фигура, издающая стук. Яркий дневной свет, пробивающийся через окна, давал мне хоть что-то разобрать внутри. Когда я прищурился, то у видел, что фигура опиралась на костыли, с её головы свисали длинные, запутанные, седые волосы, это мог быть только отчим Мэри; Уолтер помогал ему идти к импровизированной кровати.

Раздались странные звуки протеста, когда старик наконец добрался до кровати и с большим трудом улёгся в неё. Я почти ничего не мог разобрать, но, как я понял, его страдания были вызваны какой-то массивной формой артрита, такой вывод был совершенно очевиден из-за кривизны его конечностей. Рука старика взяла кусок картона, чтобы использовать его в качестве опахала… вот только у кисти не было пальцев…

— Вот вода, дедуля, — сказал Уолтер и подал ему одну из консервных банок.

Мой ракурс мало что показал, Уолтер осторожно наклонил банку, дав старику попить. Слишком громкий пыхтящий звук заставил мой лоб подняться в удивлении.

— Эм, дедушка, — начал Уолтер. — Там был один человек, снаружи. Он мамин друг, его зовут Фостер Морли…

Ужасающе парализованная фигура, казалось, наклонилась, и при этом я увидел трагически неестественный изгиб его позвоночника. Но именно слова Уолтера заставили его наклониться ближе.

— И… и… он дал мне это, — затем, поколебавшись, юноша показал десятидолларовую купюру. — Он сказал купить маме цветов.

Я уверен, что никогда не забуду реакцию отчима на эту информацию.

Старик рванулся вперёд, выпрямив при этом деформированную спину и руки, а затем издал крик возражения на языке, которого я никогда не слышал: высокое, полное безумия, визжащие хрюканье — то поднималось, то становилось тише, при этом ещё издавало звук, который наполнил мне что-то мокрое, разбрызгивающееся где-то рядом.

Внезапность — и неприкрытость — громкого возражения мужчины подействовали на меня почти физически, как удар бейсбольной битой в грудь. Я отшатнулся назад, но глаза мои оставались прикованными к тому частичному окну, и все, что я могу сказать о том, что, как мне кажется, я видел, это:

Что-то рванулось вперёд из изможденной массы теней, которые составляли этого немощного человека. Что именно это было я не смог точно разглядеть. Это была либо веревка, либо хлыст, брошенный вперёд с явно выраженной злобой по отношению к мальчику. Это все, что я могу сказать: он напомнил мне хлыст.

Этот хлыст щелкнул с влажным, но решительным ЩЁЛК! И, казалось, забрал десятидолларовую купюру из рук Уолтера, а затем вернул её страдающему старику.

Затем последовал следующий поток этих ужасных булькающих субоктав и визгов, при этом разбрызгивающих слюну, мальчик побледнел, повернулся и бросился бежать из комнаты.

Ужасная болезнь поразила этого бедного пожилого человека, не только тело, но и разум.

Я больше не мог этого видеть, и я бросился на поляну позади дома, буквально вырываясь на солнечный свет и порхание бабочек, и бежал до тех пор, пока — полубезумный — не заметил тропу, о которой сообщил мне мальчик.

О врожденных и прогрессирующих болезнях я знал очень мало, и хотя моё чувство жалости и сочувствия к этому человеку были здравыми, мне всё же пришлось почти насильственно изгнать образ этого сумасшедшего человека из моей головы…

Ступая по тропинке мальчика, я несколько минут не обращал внимания на её особенности. После моей пробежки сердце в груди бешено колотилось, дыхание стало коротким и прерывистым. В конце концов я остановился, чтобы отдышаться и прийти в себя от увиденного, я наклонился, уперевшись руками в колени, по моему лицу жирными каплями бежал пот.

Быстрое отступление от этого проклятого дома привело меня на грязную тропу, поросшую травой с человеческий рост. Вокруг щебетали насекомые, и светило яркое, безмятежное солнце.

Это была темнота тесного дома, — подумал я, — и сила внушения, которая так гротескно дополняла то, что я видел.

Из всех людей, я снова подумал о Сайрусе Зейлене и его слишком правдивых выводах относительно моего статуса в жизни. Богатенький щенок. Мое незаслуженное привилегированное положение защищало меня от таких трагических реалий, навалившихся на менее удачливых, и это было просто неправильно. Мне было необходимо познать ужасы реальной жизни — и их последствия — чтобы в дальнейшем стать лучшим человеком, каким, я уверен, Бог хотел бы меня видеть. Мое сочувствие не должно быть ни притворством, ни жалостью. Я уже вообразил себя филантропом, помогающим тем, кто имел гораздо меньше меня.

Я знал, что должен помогать таким людям, и помогать чем-то большим, чем просто деньгами.

Тихие голоса прервали мои мысли. Когда я повернул голову, то увидел сквозь высокую траву небольшое озеро, по его поверхности лениво плавал солнечный свет. Но голоса…

Мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы приглушить яркий свет. Там, на коротком пирсе, сидели две женщины, одна — медовая блондинка, другая — с волосами цвета обсидиана. Обе были голые и оживленно болтали, размахивая ногами в воде. Дальше в озере я увидел маленькую бутылку, служившую буем.

Обнаженные белые спины девушек блестели на солнце, но спокойная сцена не шла ни в какое сравнение с явным настроением черноволосой девушки, которая рявкнула:

— Я ненавижу это, Кассандра! Меня тошнит от одного их вида. А я должна пойти ещё раз сегодня вечером. Боже, я так боюсь.

— Значит, ты ещё не встала на путь? — спросила вторая.

— Нет. Они заставляют меня приходить каждую ночь, пока не будут уверены, — девушка заплакала. — И я должна быть с несколькими из них! Одного раза не хватает! Каждый вечер должно быть минимум двое, а вчера я слышала, что теперь будет ещё по двое! Мне что теперь, спать с ними со всеми? Сколько сейчас, семь вместе?

— Шесть. Помнишь, один умер, и тот кудрявый человек не смог… ну, ты понимаешь. Никогда не знаешь, когда от них вдруг не будет толку. A самое страшное что они иногда заканчивают как Пол.

Пол! Я сразу же вспомнил это имя. Естественно это обычное имя, но я уверен, что они имеют в виду больного брата Мэри.

— Вот дерьмо! — воскликнула черноволосая. — Одного раза за ночь должно хватить!

— Как сказал доктор, Моника. Чем больше вы этим занимаетесь, тем больше шансов на успех…

О чём, чёрт возьми, они говорят? Они имеют в виду доктора Анструтера?

— Вот почему он так часто их проверяет, — продолжила медовая блондинка. — Чтобы убедиться, что они не потеряли… я забыла это слово. Портенс? Э… нет, потенцию!

Я всё ещё не мог понять о чём они разговаривают…

— Но они такие уродливые! — чуть не визжала Моника. — Мне из-за них сняться кошмары!

Медовая блондинка Кассандра взяла Монику за руку, чтобы утешить.

— Как говориться, нужно настроиться на правильный лад. Дело не в удовольствии, а в чём-то гораздо более важном. Думать так, как ты думаешь, значит быть эгоисткой. Они должны быть такими, какие они есть — ради нашей общий безопасности…

— Но, это же просто ужасно…

— Ты не не должна так говорить, Моника. У меня уже шестеро детей. Просто здесь так принято. Так будет лучше для будущего.

— Я не знаю, как ты смогла забеременеть от них шесть раз!

Кассандра мечтательно ответила:

— Просто закрой глаза и думай о хорошем, Моника. Притворись, что ты с кем-то другим, с кем-то красивым, сильным, милым и…

— С кем-то нормальным! — поддержала её Моника. — Hе все девушки делают это по своему согласию.

— Нет, но это всё ради общего блага, как говорит доктор.

Моника, казалось, была близка к истерике:

— Боже, почему я не могу хоть раз попробовать настоящего мужчину? Иногда мне так хочется сбежать!

— Шшш! Не смей так говорить! Мы обе прекрасно знаем, что происходит с девушками, которые пытаются сбежать…

Подслушивая тайный разговор, я был совершенно сбит с толку.

— Я проверю ловушку, — сказала Кассандра и спрыгнула в воду по грудь. Она направилась к самодельному бую.

Тем временем Моника встала и потянулась, заложив руки за спину. Она развернулась, что позволило мне взглянуть на её телосложение. На вид ей было не больше восемнадцати, и она обладала потрясающей красотой. Затем она повернулась ко мне лицом. Блестящие черные волосы развивались на ветру, дующего со стороны воды. Она была потрясающая: миниатюрная грудь, длинные ноги и плоский живот. Я хотел отвернуться, потому что считал неправильным подглядывать за голыми женщинами, но тут вернулась Кассандра. Она поднялась по лестнице на мостик, подняв из воды небольшую проволочную ловушку, наполненную раками. В отличие от Моники, Кассандра была на девятом месяце беременности.

— Смотри, она полная! — девушка была в восторге от хорошего улова.

Моника подошла и улыбнулась.

— Ого, это много, — она проверила вес ловушки. — Должно быть, десять фунтов! У нас будет похлебка несколько дней!

Когда я пытался прислушаться к дальнейшему разговору, моё внимание ослабло… моя рука устала, и я уронил портфель…

Звук был слишком очевиден; обе девушки с любопытством посмотрели в мою сторону. Видят ли они меня? Я затаился.

— Я думаю, там кто-то есть, — сказала Кассандра, а затем поднесла палец к губам. — Боже, надеюсь это не они…

— Смотри! Вон там! — Моника указала прямо на траву, за которой я прятался.

— Это…?

— Это мужчина! Настоящий мужчина! — она голышом направилась в мою сторону. — Эй, подожди! Иди сюда!

Я схватил чемодан и бросился бежать.

— Постой! — взвыла Моника. — Пожалуйста! Не убегай! Мы можем осчастливить тебя! ВЕРНИСЬ!

У меня не было намерения подчиняться. Мои ноги несли меня так быстро, насколько были способны, и я мог только надеяться, что ни одна из девушек не разглядела моего лица. Чуть дальше я услышал последний крик Моники:

— Вот ДЕРЬМО! Он убежал!

Я бежал без остановок, пока не добрался до центра города и не вошёл в вестибюль «Хилман-Хауса»…

В безопасности, в своей комнате я сел на кровать, чтобы восстановить дыхание. Я включил радио, потому что музыка могла успокоить меня, и я сразу же расслабился под песню Томми Дорси «Наша Любовь». Вслед за песней последовал ежечасный выпуск новостей: «забастовки запрещены Верховным судом», «генерал Франциско Франко завоевал Мадрид со своими фашистскими войсками», «ученный по имени Ферми предупреждает правительство союзников о том, что в настоящее время существует процесс, который может расщепить атомы, и таким образом, можно использовать новую ужасную разрушительную силу». Ни одна из этих новостей не звучала обнадёживающее; я выключил радио.

Отвлекающий маневр, на который я надеялся, был сорван. Господи, что за чертовщина ПРОИЗОШЛА сегодня? — спросил я себя с тревогой. Я старательно пытался найти рациональное объяснение тому, что видел и слышал, но в конце концов потерпел неудачу. Я не смог разобраться в этом, и посчитал, что в моём напряженном и возбужденном состоянии мне было бы полезней успокоиться и привести собственные мысли в порядок. Дневная жара, а также безумная пробежка оставили меня грязным и пропитанным потом, поэтому я принял прохладную ванну. Я попытался очистить свои мысли…

Но, внезапная усталость заставила меня задремать даже в прохладной воде. Я то засыпал, то просыпался. Обрывки снов преследовали меня: образы не только недоумения, но и отвращения.

Человек в убогом доме, изуродованный каким-то катастрофическим симптомом артрита, разразился какими-то непонятными ругательствами, а потом хлестнул молодого Уолтера кнутом, или чем бы это ни было.

Потом были две обнаженные девушки на мосту, одна из них была беременна, а вторая, очевидно боялась беременеть, но была готова принять её с ужасающей покорностью… их загадочные слова плавали в моём полусонном сознании:

— Меня тошнит от их состояния…

— Так ты ещё не встала на путь?…

— Они заставляют меня ходить каждую ночь, пока не будут уверены!..

— Иногда они заканчивают как Пол…

Эти слова смешались с острыми, как бритва, воспоминаниями об их физических телах, их сверкающей обнаженной красоте, их мерцающей белой коже и их интимных женских чертах, таких запретных… и таких неправильных для меня, чтобы смотреть на них с такой готовностью… и в то же время таких экзотических…

Возможно, я погрузился в глубокий сон, когда эти яркие образы были изгнаны… образом Мэри…

Сначала, прелесть ее лица и простые честные манеры, и даже некоторые ее замечания:

— Такой красивый, воспитанный джентльмен, как вы? Никогда не был женат?…

A затем — дьявольское слияние: мой первый пленительный образ, когда я увидел её в магазине мороженного медленно начал искажаться в гнусную эксплуатационную фотографию, которую я купил у презренного Сайруса Зейлена: Мэри, обнаженная, беременная, с выпирающей грудью, как визуальный фотографический корм для дегенератов…

Завершение этого образа потрясло меня и возбудило до ужаса, я уверен, что громко застонал во сне. Внезапная тревога, стыдно признаться, была вызвана неутолимым физическим желанием самого грешного рода. Это вызывало во мне плотские желания, и хотя в прошлом я всегда старался воздерживаться, первобытная необходимость не могла быть устранена. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что мое безумие заставило меня сделать то, что, как известно, делают одинокие люди в такие минуты слабости, после чего, сгорая от стыда, я стал молить Бога простить мне это корыстное и наглое оскорбление Его милости…

Смущенный этим фактом, я томился в ванне на когтистых лапах, но потом мои глаза расширились…

Продолжая молиться о спасении своей души, я услышал, странный внезапный звук: это было отчаянное прерывистое дыхание. При этом это было буйное, распутное дыхание, и я надеюсь, что женское.

Я уставился на противоположную стену, чтобы сразу же понять, что, по всей видимости, за мной наблюдают дистанционно. Но если это так…

То откуда именно?

Я выпрыгнул из ванны, надел халат и как параноик начал осматривать противоположную стену и потолок над ванной. Но никаких «глазков» я естественно не нашёл; и уже несколько минут спустя, я начал злиться на самого себя из-за чувства разыгравшейся паранойи. Звук, который, как мне показалось, я услышал был, безусловно, остатком фрагментов сна и моего усталого тела и ума. Ради всего святого! — насмехался я над собой. — Кому я нужен, чтобы шпионить за мной.

Мои новые наручные часы с хронографом Пирса показали мне, что уже приближалось время ужина. Я привёл в порядок волосы, уложив их гелем, потом почистил зубы и одел свой вечерний костюм. Хоть я с нетерпением ждал ужина с мистером Гарретом, большинство моих мыслей было сосредоточено на другой встрече: если быть честным, то на завтрашнем свидании с Мэри. У меня было странное чувство, что я запятнал ее своим предыдущим актом унижения и самоуничижения, абсурдной абстракцией, но таков уж я был. Тем не менее, я не уйду, пока не сделаю одну простую вещь.

Я сел за маленький письменный стол в комнате и открыл свой портфель. Из него я достал папку, которую купил у Зейлена, и из нижней части подборки старых фотографий выскользнул снимок Мэри. Я позволил себе взглянуть на него с мрачной решимостью…

Резкость, контраст и общая четкость фотографии теперь казались ещё более чёткими, чем раньше, и снова меня начало душить чувство слияния, которое соединило физическую красоту Мэри с отвратительно эксплуататорским дизайном: её изящная поза служила для визуального удовлетворения нечестивых мужчин, отдавшихся извращенности. Каждый элемент фотографии, казалось, манил меня к вожделению бездонных, сверкающих глаз Мэри, её улыбке, высокой, смуглой груди, полной молока, подтянутым стройным ногам. Теперь я заметил, что каждый дюйм её безупречной наготы то ли блестел от обильного пота, то ли намеренно был намазан какими-то маслом, этот эффект заставлял её в фотографии мерцать, создавалось впечатление, что она была живой, но запертой в фотографии. Я больше не собирался подаваться тому чувству похоти, которое вызывал её образ.

Только любви.

Чудовищный мир, чтобы позволить это, — решил я. — Порабощать бедных и отчаявшихся в самых пресыщенных намерениях. Я достал из дорожной сумки складные ножницы и принялся кромсать фотографию от края до края, пока не остался только крошечный квадрат прекрасного лица Мэри. Всё остальное я выбросил; a изображение её лица спрятал в кармашке своего бумажника.

Затем я спустился по лестнице; однако, когда я приблизился к входной двери, то та открылась прежде, чем я смог к ней прикоснуться: в дверях я столкнулся сo стройной, привлекательной молодой женщиной в красивом, но простом платье, которое многие предпочитали носить в тёплые месяцы; она прошла мне на встречу и кротко улыбнулась, кивнув.

— Здравствуйте, как поживаете?

— Здравствуйте, — только и сказала она, словно стесняясь. Когда она прошла мимо, меня ужалил трепетный шок; мне потребовалось так много времени, чтобы заметить её стройную фигуру и чёрные как обсидиан волосы.

Моника. Одна из девушек с озера…

Очевидно, она не узнала во мне человека, которого так горячо умоляла вернуться всего несколько часов назад.

Конечно, она не остановилась здесь… возможно, она работает здесь горничной. И вообще, почему я думаю об этом?

Я слышал ее тихие шаги, когда она поднималась по ступенькам, потом прошел в атрий, но когда дверь за мной закрылась… не знаю, почему я это заметил, но… вышеупомянутые шаги, казалось, прекратились очень быстро. Не был я уверен и в том, что заставило меня сделать следующий поступок…

Я вернулся на лестницу и посмотрел вверх.

Никаких признаков Моники я не обнаружил, но потом…

Щёлк!

Звук прозвучал достаточно быстро, чтобы я успел взглянуть на дверь на площадке второго этажа. Она закрылась у меня на глазах.

Второй этаж, — подумал я. — ЗАПЕРТЫЙ этаж. Моника, по какой-то причине, явно имела к нему доступ.

Нахмурившись, я вернулся в атриум. Почему это меня заинтересовало я не мог понять…

Дружелюбный коридорный и портье приветствовали меня, когда я проходил мимо.

— Если вы не возражаете, сэр, я хотел бы узнать причину, по которой второй этаж заперт.

Возможно, это было моё разыгравшееся воображение, но его стандартная улыбка и добродушие, на мгновение исчезли:

— Но вы же живёте на четвёртом этаже, мистер Морли. Зачем вы…

— Ну конечно! — я пытался казаться пренебрежительным. — Теперь буду внимательней, просто я по ошибке дергал ручку второго этажа думая, что это выход, — я бы не назвал это ложью, а скажем так, скромным отклонением от истины.

Добродушное выражение снова вернулось на лицо мужчины:

— Второй этаж запирается на замок из-за ремонта. Работы не должны занять больше месяца.

— Понимаю. Что ж, спасибо, добрый человек, за удовлетворение моего довольно бесполезного любопытства. Я должен был догадаться!

А потом я пожелал ему доброго вечера.

Затем я направился через дорогу в «Закусочную Рэксолла», где меня уже на улице встретили аппетитные ароматы. Заведение внутри было безупречно чистым и обставлено простыми стульями и столами, а также не слишком удивительными для подобного места морскими украшениями: фотографии старого, мокрого от дождя лодочника, гордо демонстрирующего крупных рыб, штурвал и корабельное стекло, рыболовные сети с поплавками, украшающими углы. Я предположил, что возможно, до реконструкции эта самая закусочная могла быть мрачной столовой, в которой Роберт Олмстед неохотно обедал, когда никчемные бездельники бросали на него странные взгляды.

Латунные фонарики с причудливыми свечами украшали каждый деревянный стол. Однако я удивился, когда заметил, что мистера Гаррета нигде не видно. Только один столик был занят тихонько разговаривающей парой.

Когда ко мне подошла официантка с меню, она потеряла дар речи.

Я не мог быть более доволен! Это была Мэри…

— Какой приятный сюрприз, Мэри, — я старался сдержать радость.

— Фостер! — она улыбнулась и прижала руку к моей спине, чтобы подтолкнуть меня к углу. — Займи столик у окна. Там прекрасный вид, когда садиться солнце. Я так рада, что ты смог прийти.

— Я и понятия не имел, что ты здесь работаешь.

— О, я просто иногда подменяю подругу. Но деньги здесь платят неплохие, теперь, когда наш замечательный президент подписал закон «O минимальной заработной плате».

Я читал об этом: не меньше довольно скудных сорока центов в час. Но потом мне пришлось постоянно напоминать себе, что случай — и тяжелый труд моего отца, а не мой собственный — дал мне статус гораздо более удачливый, чем у большинства.

Мэри наполнила мой стакан, когда я сел за столик.

— Tы нашел тихое, спокойное место, чтобы почитать книгу?

— О, «Тень над Инсмутом»… — я уже и забыл, что это была моя первоначальная цель. — На самом деле я был так занят, разгуливая по городу, что так и не добрался до неё. Думаю, завтра. После нашего ланча, который, я очень надеюсь, все еще состоится.

Внезапно она вздохнула и театрально опустила голову:

— Ты что, шутишь? Я не могу дождаться! Это будет мой первый выходной за несколько месяцев!

Это меня смутило.

— Мэри, нет ничего более восхитительного, чем трудолюбие, — я наклонился ближе. — Но я бы хотел, чтобы тебе не приходилось работать столько времени в положении.

— Ты такой милый, Фостер, — усмехнулась она и сжала мою руку. — Но тяжелая работа — это то, что сделало Америку, не так ли?

— Да, это так, — сказал я, хотя немного и виновато.

— Кроме того, доктор Анструтер говорит, что можно работать до восьмого месяца, только не слишком усердствовать и напрягаться.

Я был уверен, что это правда, но всё же беспокоился. Когда она наклонилась, чтобы вручить мне меню, я смог различить кусочек долины ее груди, затем вспомнил, во-первых, выцветшую фотографию, а во-вторых, мгновенный проблеск ее груди в задней комнате «Бакстера». А потом снова появилась эта совершенная долина плоти.

Я чуть не заскрежетал зубами, отворачиваясь. Боже! Надеюсь, она не заметила…

Требовалось еще одно отвлечение, но на этот раз мне не нужно было его придумывать. Медные корабельные часы на стене показывали, что я опоздал на пять минут.

— Скажи, Мэри. Был ли здесь респектабельно одетый мужчина, возможно, лет двадцати? У него ещё короткие, каштановые волосы. И зовут его Уильям Гаррет.

Она покачала головой:

— Нет, Фостер. В середину недели всегда так, вот пятница — «рыбный день», как говориться. Людей будет побольше позже, когда рыбаки вернуться из доков. Но, боюсь, я не видела человека, которого ты описываешь.

— Я должен был встретиться с ним, — начал я объяснять, но потом пожала плечами. — Неважно. Он или опаздывает, или возможно нашёл себе работу. Он бухгалтер.

— Ну, нам могут понадобиться бухгалтеры в оптовых магазинах, — предложила она.

— Да, я уверен, что это так и есть.

Это было очевидно. Вероятно, он нашёл своего друга мистера Пойнтера и так же нашёл работу. Я искренне желал ему всего наилучшего.

После ещё нескольких небольших разговоров я сделал свой заказ, который Мэри мне рекомендовала: суп, жаренные моллюски Ипсвича и полосатый окунь, фаршированный каменным крабом. Я всегда был в восторге от такой еды и чувствовал себя плохо, потому что Лавкрафт, тоже уроженец Новой Англии, никогда не ел её из-за отвращения к морепродуктам. Однако мои глаза с трудом удерживались, чтобы не пялиться на Мэри, когда она проходила по залу мимо меня. Она просто такая… красивая. В конце концов, люди за другим столиком ушли, и из ресторана вышел мужчина, который, казалось, направлялся вниз по улице. Следующее, что я помню, это как Мэри сидела напротив меня и пила чай.

— Мне очень нравиться твоя компания, Мэри, но твой работодатель не будет против?

— Не беспокойся о мистере Рэксолле, — она извинилась, и отпила из стакана. — Каждый вечер в семь часов он ходит в бар — к Карсвеллу — по меньшей мере на три кружки. Так что, я тоже могу сделать перерыв, пока твоя еда готовиться.

— Здорово! — воскликнул я.

Её глаза сверкали, как алмазы, и теперь, когда она освободилась от сетки для волос, которую носила в магазине мороженого, я мог насладиться её темно-русыми волосами. Когда я поймал себя на том, что наблюдаю, как её губы окружают соломинку, я почти съёжился от внезапного эротизма.

— Ну, как прошла твоя прогулка? — спросила она.

— Великолепно, Мэри. Я уверен, что обошёл почти весь город.

— А в доках ты был?

— Да, и в доках я тоже прогулялся.

— Не расстраивайся, если рыбаки были не слишком дружелюбны, — добавила она.

— Вообще-то, мой друг мистер Гаррет предупреждал меня об этом, но на самом деле я почти и не видел их.

— Это потому, что они… как это слово? — кончик пальца коснулся её рта. — Собственники.

Это показалось мне любопытным.

— Собственники? Что ты имеешь в виду?

— Они не любят чужаков, Фостер, — продолжила она. — Чужаки не должны шнырять в нашей гавани, они должны оставаться на расстоянии. Мы не отправляем свои лодки в Рокпорт или Глостер. Почему им тогда должно быть разрешено посылать свои сюда?

Теперь, кажется, я начал понимать; это был территориализм, о котором с такой горечью рассказывал Ондердонк. «Чужак» из другого портового города мог легко заметить, где рыбацкие лодки Иннсвича забрасывают сети, а также их расписание.

— Кажется, это справедливо, — сказал я, — и я рад, что рыбная промышленность твоего города процветает. Я только надеюсь, что у тебя тоже всё хорошо, Мэри.

— У меня? Да всё в порядке. Я сразу стала получать больше с новым законом «O минимальной зарплате», и с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять, я стала ежемесячно получать дивиденды от Городского Совета.

— Городской… Совет? — я вяло усмехнулся. — Это звучит немного социалистично.

— Они занимаются распределениям прибыли города для жителей, которые работают и вносят свой вклад в местную экономику, — объяснила она. — В основном это связано с рыбной ловлей. Я вот получаю дивиденды уже три года, и каждый год процент немного растёт. — Затем она понизила голос и продолжила почти шёпотом: — Стыдно признаться, но у нас в доме даже нет настоящей мебели, но в этом году, благодаря Совету, я смогу её купить.

От этих слов у меня упало сердце, и я вспомнил, как побывав у нее дома, увидел самодельные вещи, которые бедность Мэри заставляла ее использовать в качестве мебели.

— Ты сильная женщина, Мэри, воспитывающая одна своих детей, заботящаяся о больном брате и отчиме. Твоя стойкость поражает. Должен признаться, сегодня я познакомился с твоим сыном Уолтером. Он замечательный парень.

Моё признание, казалось, напугало её.

— Ты… был у меня дома?

Теперь мне пришлось тщательно подбирать слова:

— Не совсем. Я просто проходил мимо, возвращаясь от киоска барбекю, вверх по дороге…

Она запнулась.

— И… ты встретил… Уолтера?

Её настороженный вид заставил меня чувствовать себя неуютно.

— Да, действительно. Какой трудолюбивый молодой человек. Он практиковался — довольно ловко — в стрельбе из лука. Я только пару минут поговорил с ним.

— Но ты… не видел моего… отчима?

— О, нет, нет. Я просто проходил мимо, — повторил я. — Мне очень понравился Уолтер, но я не видел других твоих детей. У тебя же их восьмеро, верно?

— Да, они маленькие. Они, наверно, спали.

— Несомненно, в такой-то жаркий день.

Соблазн одолевал меня: просто взять и выписать чек на $5000, и отдать ей на новый дом с настоящей мебелью, чтобы облегчить её тяжёлую жизнь.

Но я побоялся того, как она может воспринять это в данный момент…

— Надеюсь, ты не очень разочаруешься во мне, Мэри, но обстоятельства вынудили меня нарушить моё обещание, данное тебе, — продолжил я. — Я ходил к Сайрусу Зейлену сегодня днём.

— О, Фостер, как же так! — воскликнула она.

Я поднял руку в успокаивающим жесте.

— На самом деле я пошёл к нему, потому что не могу лишить твоего брата фотографии Лавкрафта, мне показалось это неправильным. И к моему счастью, у Зейлена всё ещё есть негатив, и я договорился купить у него копию завтра. Но, в одном ты была совершенно права, — сказал я со смешком, — oн действительно омерзительный человек.

Внезапное уныние на лице Мэри мгновенно заставило меня пожалеть о том, что я поделился этой информацией. Но мне не хотелось от неё ничего скрывать.

— Он отвратительный человек, Фостер, — процедила она сквозь зубы. — И он живет в грязном районе. Он наркоман и мошенник.

— Теперь, когда я познакомился с ним, у меня нет в этом сомнений.

— И он охотится на людей… на женщин, Фостер. На обездоленных женщин.

— Могу себе представить, — сказал я.

Она сглотнула.

— И я уверена… он рассказал тебе обо мне.

Теперь у меня не было выбора, кроме как лгать, щадя ее чувства.

— Почему ты так говоришь? Он ничего не говорил мне о тебе.

Она протянула руку и коснулась моей руки.

— Фостер, я хочу быть честной с тобой… потому что ты мне очень нравишься…

Этот внезапный комментарий потряс меня.

— … но давным-давно я была одной из тех женщин, за которыми он охотился, — закончила она и посмотрела прямо мне в глаза.

Ни в моем ответе, ни в улыбке не было ни малейшего колебания.

— Мэри, бывают моменты, когда мы все идём по неправильному пути в жизни, все мы совершаем неэтичные поступки от отчаяния, ведь мы всего лишь люди. Это не тяжкие грехи, и ты должна знать, что Бог прощает всех.

Её глаза в мгновение прослезились:

— Неужели?

— Да, — признался я, и теперь моя рука взяла её. — Прошлое теперь позади, вся твоя прежняя жизнь тоже позади. Это касается всех нас, Мэри. То же самое касается и меня. Сейчас ты поступаешь правильно, и тебя ждёт прекрасное будущее.

Она задыхалась, сжимая мою руку.

— Тогда я просто покончу с этим, потому что я не могу лгать тебе, — а затем она прохрипела, — прежде чем Городской Совет начал мне помогать, мне приходилось заниматься проституцией.

— Это не имеет значения, — невозмутимо ответил я, ибо это я уже знал. — Ты красивая, честная и очень трудолюбивая женщина. Это всё, что имеет значение, Мэри.

Она странно посмотрела на меня.

— Я могу сказать по твоим глазам, что тебя это действительно не волнует, не так ли, я имею в виду то, какой я была в прошлом.

— Меня это нисколько не беспокоит, — признался я ей. — Меня интересует только то, кто ты сейчас: замечательный, искренний человек.

Она несколько раз всхлипнула, когда прозвенел звонок, и кто-то крикнул:

— Готово!

Она вытерла глаза и улыбнулась:

— Фостер, впервые за много лет я почувствовала себя хорошо именно сейчас — благодаря тебе.

— У тебя есть все основания чувствовать себя хорошо, и я надеюсь, что так будет всегда.

— Мне лучше принести тебе ужин, прежде чем я разрыдаюсь, — а затем она встала и быстро ушла.

Я сидел в платоническом экстазе. Эта прекрасная женщина, казалось, искренне полюбила меня, что было редкостью в моей жизни, полной уединения. Больше всего меня радовало то, что мои слова помогли ей составить более позитивное представление о себе.

Когда мне принесли обед, это был повар в фартуке, а не Мэри.

— Простите, сэр, но вашей официантке нездоровится. Всё рыдает из-за чего-то.

— О, я думаю, это из-за беременности, — сказал я, — до этого момента она была просто замечательной.

— Приятного аппетита, сэр.

Ужиная этой роскошной едой, я обратил внимание на лакированные таблички, установленные на стенах, это были именные доски с названиями старых кораблей: «Королева Суматры», «Колумби», «Хэтти». Я не мог понять почему — и, возможно, это было отвлечение от божественной трапезы, но… эти имена мне что-то говорили.

Суп оказался лучше всего, что я ел в Провиденсе, а полосатый окунь, возможно, был лучшим, что я вообще когда-либо ел. Ближе к концу трапезы я чувствовал себя самым грешным обжорой, особенно в столь голодные времена.

Мэри вернулась — посвежевшая и успокоившаяся — она убрала со стола и снова села напротив меня. Я хотел сделать ей несколько комплиментов, но её взгляд сказал мне, что её что-то беспокоит.

— Что ты сказал раньше, Фостер, — начала она, — o Сайрусе Зейлене? Ты сказал, что снова с ним встретишься?

— Да, завтра в четыре, — я знал, что ей это не нравится, поэтому хотел её успокоить. — Это только для того, чтобы купить копию фотографии Лавкрафта, так что твоему брату не придётся расставаться со своей. Зейлену потребовалось время, чтобы отпечатать её с негатива. Но после этого, я даю тебе слово, что это будет последний раз, когда я пересекусь с этим человеком.

— Это хорошо, Фостер. Он ужасный человек и очень скользкий.

А также отец одного из твоих детей, — мелькнула у меня тёмная мысль в голове. — Но он больше никогда тебя не побеспокоит, Мэри. Я позабочусь об этом. Дальше я продолжил беззаботным голосом:

— Ещё какой скользкий. Меня сегодня дважды кто-то преследовал, один раз до встречи с Зейленом, один раз — после.

— Тебя преследовали?

— Да, кто-то следил за мной из леса. Я уверен, что он хотел ограбить меня. Я ходил к Ордендоку за едой, и на обратном пути Зейлен стал следовать за мной более открыто. Я погнался за ним в лес, чтобы показать ему, что не боюсь его.

— Фостер, ты не должен был!

— Он знает, что у меня есть деньги, поэтому решил, что ограбив меня, получит больше денег, чем с продажи фотографии Лавкрафта. Но я ясно дал ему понять, что я в состоянии защитить себя. Я уверен, что он больше не осмелится на такую наглость. Но, этот неприятный инцидент произошёл недалеко от того места, где молодой Уолтер занимался стрельбой из лука, вот так я с ним и познакомился. Зейлен к тому времени уже давно сбежал, — естественно, я не добавил, что именно Зейлен рассказал мне, где расположен ветхий дом Мэри.

— Этот человек, как гниль, — простонала она. — Я редко его вижу, но когда вижу… то всё… напоминает мне…

Я успокаивающе сжал её руку.

— Ты должна игнорировать любые негативные воспоминания, вызываемые Зейленом. Он ничего не значит. Вместо этого наслаждайся своим будущим. Уверяю тебя, оно будет ярким.

Она угрюмо посмотрела на меня.

— О, как бы я хотела, чтобы это было правдой, Фостер.

Единственным моим ответом была улыбка, потому что я решил больше ничего не говорить. В этом не было необходимости, потому что в тот момент я уже знал, что буду делать…

Еще немного поболтав, я встал и собрался уходить.

— Ну, сейчас уже ясно, что мистер Гаррет не появится, а я немного устал после такого насыщенного дня. Но, пожалуйста, знай, Мэри, что провести с тобой немного времени было самым ярким моим моментом за сегодняшний день. Ты замечательный человек.

Она покраснела и сморгнула ещё одну слезу. Потом она оглянулась, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и быстро поцеловала меня в губы. Я вздрогнул от сладкого шока.

Её губы приблизились прямо к моему уху:

— Пожалуйста, приходи завтра в магазин. У меня перерыв в двенадцать.

— Я обязательно приду, и мы пообедаем где-нибудь вместе.

Потом она обняла меня в каком-то отчаянии.

— Пожалуйста, не забудь.

Я хихикнул:

— Мэри. Никакая сила на земле не заставит меня забыть.

Последовал ещё один быстрый поцелуй, и затем она отстранилась, взяв пятидесятидолларовую купюру, которую я оставил на столе.

— Я сейчас принесу сдачу.

Когда она скрылась в подсобке, я тихо вышел из ресторана.

Когда я добрался до главной улицы, небо уже начало темнеть. Заходящее солнце окрашивало клочья облаков над набережной в невозможный цвет. Причудливая мощёная мостовая, казалось, блестела глазурью; вокруг прогуливались аккуратно одетые, весёлые прохожие, идеально спокойный городок, изобилующий спокойным очарованием. В тот момент мне пришло в голову, что я ещё никогда не чувствовал себя столь удовлетворённым.

Пронзительный вой сирены нарушил спокойствие вечера. Я повернул за угол и заметил красно-белую машину скорой помощи, подъехавшую прямо к тротуару, где суетились несколько санитаров в униформе. Несколько жителей стояли в стороне и с беспокойством смотрели.

Что всё это значит? — подумал я, а затем почувствовал неприятное ощущение, когда заметил, что суматоха была сосредоточена вокруг магазина, который я посетил ранее. В ту же минуту из лавки вынесли носилки, на которых лежал очень неподвижный и очень бледный мистер Ноури. В дверях всхлипывала его будущая жена.

О, нет…

— Бедный мистер Ноури, — произнёс тихий голос рядом со мной, — он был таким хорошим человеком.

Я обернулся и увидел привлекательную рыжеволосую женщину, стоящую рядом со мной.

— Я… я надеюсь, он не умер. Я разговаривал с ним всего пару часов назад, и он был таким жизнерадостным.

— Возможно, ещё один сердечный приступ, — предположила она.

— Пойду посмотрю, — сказал я и направился к суматохе.

— Сэр? Прошу прощения за вторжение, — обратился я к одному из санитаров, — не могли бы вы мне рассказать о состоянии мистера Ноури?

Молодой человек выглядел уставшим.

— Боюсь, он умер несколько минут назад. На этот раз мы ничего не смогли сделать. Увы, но его время вышло.

Я склонил голову.

— Я едва знал его, но он был хорошим человеком, насколько я могу судить.

— Да, он был хорошим человеком, — но вдруг санитар нахмурил лоб. — Сегодня был весьма странный день, скажу я вам.

— Почему?

— В таком маленьком городке, как наш, мы имеем не более двух-трёх смертей в год, но сегодня у нас уже было две!

— Две? Как трагично.

Носилки с покойником погрузили в заднее отделение машины. Человек, с которым я разговаривал, указал внутрь.

— Молодая девушка, не больше получаса назад тоже умерла. Она была одной из тех, кто водит дружбу с неприличными компаниями, но всё же… Она умерла при родах.

Я посмотрел туда, куда он показывал, и заметил вторые носилки.

У меня мгновенно перехватило дыхание.

Это была худенькая девушка лет двадцати с жидкими волосами, она лежала мертвая рядом с мистером Ноури, простыня накрывала её до подбородка. Даже в бледности смерти я узнал её лицо.

Это была Кэндис — одна из печально известных фотомоделей и проституток Зейлена. Но её огромный, распухший живот исчез, под белой простыней виднелись только распухшие груди.

— Пожалуйста, скажите мне, что её ребёнок выжил, — взмолился я.

— Да, с ребёнком всё в порядке, — ответил санитар деловито.

— Слава Богу…

Мужчина как-то странно посмотрел на меня, потом закрыл заднюю дверь кареты скорой помощи и пошёл дальше.

Я вернулся к женщине, с которой разговаривал.

— Боюсь, мистер Ноури скончался. Мы должны помнить его в наших молитвах, — я скорбно взглянул на его бедную вдову, всё ещё рыдающую в дверях лавки. — Хотя мне также жаль и его жену.

— Она ждет ребенка со дня на день, — сказала мне женщина с надеждой в голосе. — Вы не волнуйтесь, мистер Ноури — один из городских советников. Совет позаботится о его вдове.

Ещё одно упоминание этого Совета. Моё первоначальное впечатление было менее, чем положительным из-за неизбежных инсинуаций, но теперь казалось, что я, возможно, поспешил с выводами. Инициатива, напротив, звучала, как очень работоспособная система социального/фискального управления и распределения прибыли. Приятно было знать, что миссис Ноури не останется одна. Что касается новорожденного Кэндис… ну, я мог только предположить, что о ребёнке будут заботиться члены семьи или он будет помещён под программу усыновления.

— Bы новенький в городе? — спросила рыжая с приятной улыбкой. Потом она вздохнула. — Боюсь, наверно, просто проездом.

— Да, но почему вы так говорите?

— Красивые мужчины никогда не остаются тут надолго.

Её лестный комментарий застал меня врасплох.

— Очень мило с вашей стороны, мисс, но я должен пожелать вам доброго вечера.

Я быстро ушел. От столь резких комплиментов женщин у меня всегда замирал язык. Я никогда не считал себя красивым. Я улыбнулся, вспомнив, что Мэри говорила мне то же самое.

Когда я вернулся, то, по всей видимости, смена в мотеле Хилмана уже сменилась, за стойкой стояла сутулая пожилая женщина.

— Мэм, я хотел бы написать записку одному из ваших постояльцев, мистеру Уильяму Гаррету, — сказал я ей. — Не будете ли вы так добры передать ему это?

Она посмотрела в учётную книгу.

— О, дорогой, боюсь мистер Гаррет выписался несколько часов назад вместе со своим другом.

— С мистером Пойнтером?

— Да, сэр, совершенно верно. Они сели в автобус и поехали на пересадочную станцию. Кажется, они говорили, что возвращаются в Бостон.

— Спасибо, что уделили мне время, мэм.

По крайней мере это всё объяснило, хотя я сожалел, что больше не увижу Гаррета, хотя бы для того, чтобы пожелать ему удачи в будущих начинаниях. Зато, он нашёл своего друга Пойнтера. Жаль, конечно, что они не задержались ещё хотя бы на одну ночь.

Вернувшись наверх, я встретил в коридоре горничную, толкающую тележку. Она улыбнулась и поздоровалась. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать её.

Это была горничная, с которой я разговаривал при регистрации, и она была беременна, но сейчас…

Больше не было никаких признаков, указывающих на это.

— О, моя дорогая, — воскликнул я. — Я вижу, вы родили своего ребёнка…

— Да, сэр, — ответила она довольно бесстрастно. — Мальчика.

— Что ж, поздравляю, но… право же!.. вы должны отдыхать, а не работать!

Она уставилась на меня, немного наклонив голову, обдумывая свои мысли:

— Я только немного приберусь, сэр, а потом пойду домой.

— Но работодатель не может настаивать, чтобы вы работали так скоро после…

— Сэр, я ценю ваше беспокойство, но я себя хорошо чувствую. Я уже скоро заканчиваю.

— Надеюсь, что так — это было унизительно. Где же все новые трудовые законы, защищающие от такой вопиющей эксплуатации? — А где ваш ребёнок?

Её лицо приобрело странное выражение.

— Дома, сэр. С моей матерью… — она кротко улыбнулась, что показалось мне вынужденным, и пошла дальше со своей тележкой.

Из-за всех этих вещей мне нужно, чтобы Мэри убралась отсюда как можно быстрее, подумал я. Городской Совет тому виной или нет, но рабочие — особенно беременные женщины — не должны так надрываться. Ведь определенные медицинские условия всегда должны быть соблюдены.

Я уже решил для себя, что заберу Мэри и всю её семью вместе с собой в Провиденс. Если это окажется ошибкой в дальнейшем, то так тому и быть. По крайней мере, я попробую. Единственное, что меня волновало — как и когда сообщить ей о своём желании. Для меня крайне важно, чтобы она знала, что я не жду ничего от неё взамен, в чем её, возможно, будет трудно убедить, учитывая темные стороны её прошлого.

Я избавлю её от бедности, — решил я, — и дам ей ту жизнь, которую она заслуживает. И, возможно, просто возможно…

Однажды мне выпадет честь жениться на ней.

Таковы были мои «платонические» намерения, но я должен был быть честен с самим собой. Конечно, мой идеализм был силён, и я знал, что получается не всегда так, как мы того хотим.

Но я знал, чего хочу. Я хотел её. И я приложу все усилия, чтобы быть человеком, которого она жаждет, и до сих пор которого у неё никогда не было.

Я понимал, что должен сдержать не только свой гнев по поводу эксплуатации юной служанки, но и печального происшествия с сердечным приступом мистера Ноури — мне нужно было отвлечься. Тогда я решил расслабиться в тишине комнаты, поэтому сел на кровати и открыл свою самую любимую книгу — «Тень над Иннсмутом». Это не будет считаться за перечитывание, решил я, это произойдёт завтра, когда я найду идеальное место, возможно, с видом на гавань. Хотя сооружения уже и сменились, зато сама бухта и таинственное море было таким же, каким его видел Лавкрафт. Когда ему на ум впервые пришли ростки его будущего шедевра, блестящее слияние атмосферы, концепции характера и, в конечном счёте, ужаса. Очевидно, Лавкрафт был настолько безвозвратно тронут второкурсником Ирвином Коббом, глубоко жутким «Рыбоголовым», а также ущербным «начальником порта» Робертом Чемберсом, что он схватил основные семена этих историй и направил их в изобретательное новое направление, при этом добавив очень много своей собственной превосходной истории, символического и полностью чудовищного смешения. В ней рассказчик, Роберт Олмстед, случайно наткнувшись на ветхий, легендарный призрачный Иннсмутский морской порт, обнаруживает, во-первых, что горожане давно заключили своего рода пакт с расой ужасных морских существ, впервые обнаруженных капитаном Оубедом Маршем, когда он шёл через Ост-Индию; и во-вторых, и самое страшное, из-за чудовищной алчности их пакт состоял не только в человеческих жертвоприношениях, но и в межвидовом скрещивании Глубоководных и человеческого населения Иннсмута. Любую страницу, которую я открывал, я мог легко считать своей любимой.

Вот один из диалогов, который вел не кто иной, как «старый пьяница» Зэйдок Эллен, чьей реальной моделью был дед Зейлена, Эйдок. Строка гласила:

«— Никада ишшо не было такова человека, как кэп Оубед, старый хрен Сатаны! Хе-хе! Я помню, как он трепал про „мохнатки“ и называл всех глупцами, шо идут на христианские собрания и смиренно тягнут свою ношу. Грил, шо лучче бы они предпочли богов получче, вроде тех, шо живут в Индиях — богов, шо будуть приносить им хорошую рыбу в обмен на их жертвы, и действительно ответять на молитвы людей.»

Естественно, меня забавляла эта параллель: «хорошая рыбалка», которую Глубоководные принесли в Иннсмут в обмен на кровавые подношения. Мне пришлось посмеяться над изобилием местной рыбы в этом настоящем городке. Я даже чуть не рассмеялся вслух!

Что-то, что подозреваю, было подсознательным, заставило меня странным образом опустить взгляд и остановиться, на другой строке пьяного разглагольствования Зэйдока Эллена:

«— У Оубеда Марша на плаву было три коробля: бригантина „Колумби“, бриг „Хэтти“ и барка „Королева Суматры“…»

У меня закружилась голова, когда я уставился на эти слова. Потом: Ну конечно! Я знал, что видел эти названия раньше! Они все время были здесь… Теперь я вспомнил — эти же названия были на декоративных корабельных табличках в ресторане.

Так что не только город «Иннсмут» существовал, хотя и под своим истинным и не слишком отличающимся названием Иннсвич, но и эти торговые суда существовали где-то в туманном прошлом города. Я не мог не восхищаться усердием Лавкрафта в его исследовательской работе — чем он был весьма известен — по выискиванию таких мельчайших деталей реальности и вливанию их в свой вымышленный пейзаж.

Я перечитал еще несколько эпизодов, и все это с леденящим душу восторгом, а потом положил книгу на место, с нетерпением ожидая, что завтра перечитаю ее от корки до корки. Но было еще одно, еще большее ожидание относительно завтрашнего дня…

Я должен приложить все усилия, чтобы выглядеть на все сто, — понял я и потом вздрогнул, когда открыл свой чемодан и нашёл свой лучший костюм в помятом состоянии. В этот час не было места, где его можно было бы свежевыгладить, поэтому я мог только надеяться…

Когда я заглянул в шкаф, то увидел, что мне повезло! Там стояла складная гладильная доска, а на верхней полке располагался паровой утюг. Я почти ничего не знал о том, как надо гладить, но это же не должно быть сложно? Я вынул доску, ища стопорный штифт, чтобы зафиксировать ножки, когда…

— Черт побери!

…она выскользнула из моих рук и ударилась о стенку.

— О, ради всего святого! — громко пожаловался я, когда увидел, что скудная доска ударилась о стену с такой силой, что фактически оставила там дыру.

Руководство гостиницы будет не слишком довольно этим, — подумал я. — Пока я не заплачу им вдвое больше за ремонт. Я опустился на колени, чтобы осмотреть повреждения. Вокруг лежали куски штукатурки, а трещина в гипсокартоне выглядела длиной в фут и шириной в несколько дюймов. Это была, мягко говоря, хлипкая конструкция, но в данном происшествии я мог винить только свою собственную небрежность.

Но прежде, чем я смог отстраниться…

Когда я смотрел на дыру, то заметил мельчайшую нить света, она, казалось, висела в темноте за гипсокартоном. Быстрый расчёт подсказал мне, что в боковой стене должно быть небольшое отверстие, которое может быть только стеной моей ванной. Когда я поспешно встал и пошёл в ванную, то увидел, что случайно оставил свет включённым.

Дыра, — пришла в голову мне мысль. — В стене…

Глазок?

Эта мысль казалась мне абсурдной, но я не мог забыть свое прежнее впечатление; когда я купался, я могу поклясться, что услышал человеческое дыхание из-за стены, и теперь я был почти уверен, что за мной шпионят…

Никакая логика не могла объяснить моё следующее действие. Осторожно вернувшись к шкафу, я отломал кусок гипсокартона. Ущерб уже был нанесён, поэтому дальнейшее повреждение стены мало что значило; мне всё равно придётся платить за это, независимо от размера отверстия. Я полагаю, что мои мотивы в тот момент были подсознательными, но после того, как я отломал ещё несколько кусков стены и посветил в дыру лучом карманного фонарика, я обнаружил свободное пространство за стеной, которое можно было легко принять за узкий проход. Конечно, должно быть, это был служебный проход для доступа к трубам, электрическим проводам и тому подобное. До тех пор, пока…

Я вытащил ещё несколько кусочков, пока отверстие не стало достаточно большим, чтобы я мог залезть туда, а затем я заполз внутрь.

Поднявшись на ноги, я приблизился к нитевидному лучу света.

Естественно, я смотрел прямо в свою ванную.

Это — глазок, — пришла моя первая мысль. — Нет, это смешно! Очевидно же, что гостиница Хилмана была респектабельным местом. Эта дыра могла быть объяснена рядом обстоятельств: простой дефект конструкции или отверстие после гвоздя, на котором висела картина.

Однако в глубине темноты я заметил ещё одну нить света.

Приняв все меры предосторожности, я подошёл к следующему световому лучу и, к своему ужасу, обнаружил ещё одну дыру, которая выходила прямо в спальню соседнего номера.

Я не знал, что и думать. До моих ушей донёсся тихий стук, и, прижав глаз к отверстию, я заметил движение.

Там была горничная, с которой я только что разговаривал, которая ещё сегодня утром была беременна. С серьезным лицом и тусклыми глазами она вяло занялась заправкой постели и уборкой. На стуле возле двери я заметил маленький чемодан, он был открыт и набит одеждой. А на комоде рядом…

Там лежала аккуратная бежевая шляпа «Koko-Kooler», такая же, какая была у Уильяма Гаррета, когда я его встретил. Рядом с дверью стоял портфель, который казался таким же, какой был у него с собой при нашей встрече.

Но ведь Гаррет со своим другом уже выписались, — вспомнил я.

Как только горничная закончила с уборкой, она засунула шляпу в чемодан, закрыла его, затем взяла его и портфель и вышла из комнаты…

Теперь только мрачные мысли заняли мой разум. Я заметил, что на этой стороне этажа есть ещё две комнаты, и когда я посмотрел во тьму, то, конечно же, заметил ещё два крошечных луча света, сигнализирующих о существовании ещё двух глазков. Затем я посмотрел в противоположном направлении этой тайной дорожки, там я смог различить ещё несколько таких лучей…

Я держал карманный фонарик направленным вниз, на пол. Если этот проход действительно существовал с недобрыми намерениями: либо из-за извращенности, либо для того, чтобы узнать материальные ценности постояльца, то здесь должен был быть какой-то способ незаметного доступа. В самом конце коридора на полу было то, что могло быть только люком.

Я открыл его, увидел лестницу и без особого сознательного желания обнаружил, что спускаюсь по ней на третий этаж отеля…

Чёрный, как смола, проход напомнил мне какой-то пищевод мезозойского существа, в чей живот я углублялся. Отверстие без двери указывало на скрытый проход, параллельный третьему этажу, и именно через него я вышел в такой же темный скрытый проход. Нить света отмечала каждую из комнат на этаже, но когда я быстро заглядывал в них, я видел незанятые гостиничные номера.

Так я спустился на следующий этаж ниже. Второй. В проеме я шагнул в другой коридор, забитый тьмой, которая прерывалась все из-за тех же лучей света. Здесь, однако, я смутно различал голоса.

Я подошёл как можно медленнее — и тише — к первому из глазков.

Мой наблюдательный пункт позволял мне видеть только кусок чистой комнаты внутри, где я увидел полки с консервами, губками, ведрами, полотенцами и другими подобными предметами. Голоса были женскими и казались беззаботными. Несколько молодых женщин сидели в комнате, в то время как я мог видеть только кусочек их; они, казалось, сидели на нескольких диванах. Все они были на разных стадиях беременности.

— …из Провиденса, я думаю, и он — довольно красив, — сказала одна.

— О, и он стеснительный, — добавила другая.

— И богат! Я так слышала. Вот поэтому они его не забрали.

Мой разум застопорился. Может, они… говорят обо мне?

Третья, едва заметная, добавила:

— А, я знаю, кого вы имеете в виду, — она захихикала. — Я была наверху, заглядывала в глазки и видела, как он… ну, вы знаете… играл сам с собой!

— Нет!

— Он занимался этим в ванне!

Теперь все они разом зашлись смехом, а я, как и следовало ожидать, почувствовал, что мой дух слабеет. Они могли говорить только обо мне…

— …и вы правы, он довольно симпатичный, но те двое мне понравились гораздо больше.

— Бостонские?

— Да. Я бы не возражала, если бы ко мне поприставал один из них.

— Но, Лиза! Ни один из них сейчас уже не красив! — и затем снова раздалось хихиканье.

Я мог только смотреть на свои собственные сбитые с толку мысли, чем на сцену внутри. Это было возмутительно, женщины, которые, скорее всего, были горничными, шпионили за клиентами отеля. У меня был знакомый адвокат, который был бы более чем счастлив подать в суд на эту богадельню, но…

В чем причина всего этого? — задался я вопросом сквозь смущение и шок. Женщины, как известно, не подглядывают, это отклонение предназначено только для мужчин. А упоминание о двух бостонцах могло означать только мистера Гаррета и мистера Пойнтера. И что, чёрт подери, значило упоминание о двух бостонцах, которые сейчас не очень красивы?

— Боже, это так угнетает, что приходится делать это с ними, — пришло следующее высказывание.

— А я счастлива быть беременной.

— Да. И они не собираются задерживать человека Провиденса.

— Почему?

— Я же уже говорила, он богат. В отличие от остальных, его могут искать.

Мой разум не мог объяснить ни значение их слов, которые я слышал, ни возмутительные доказательства, к которым привело меня моё любопытство.

Я перешёл к следующему отверстию…

Боже…

…я обнаружил, что смотрю на самую жуткую сцену, которую я когда-либо видел за тридцать три года своей жизни…

На полу лежало несколько матрасов, а по их углам стояли несколько металлических тазиков.

— Боже, как я ненавижу это, — воскликнула какая-то женщина. Это была ещё одна беременная, только довольно неряшливая и старая. Она присела на колени, чтобы ухаживать за мужчиной, лежащим на одном из матрасов.

Или, спешу поправить себя: тем, что осталось от мужчины…

Он лежал голый, изуродованный, со шрамами на лысых культях в тех местах, где у него раньше были руки и ноги. Он был худощав, бледен и бородат, а беременная старуха грубо мыла его паховую область влажной губкой. Выражение отвращения на её лице было весьма заметным.

— Господи, как ты смердишь! И вши! Я так всё это ненавижу!

— Раз ты ненавидишь это! — пожаловалась вторая женщина. — Ты не должна этого делать!

Это возражение исходило от переднего матраса, на котором лежал человек в таком же состоянии, что и первый, только чисто выбритый и белокурый. Я видел сочащиеся швы на его ранах. Но женщина не мыла его, она занималась с ним актом откровенного полового сношения, с выражением отвращения на лице…

Я узнал её лицо: Моника с пирса. Я видел её сегодня здесь, входящую в постоянно запертую дверь второго этажа.

Теперь я знал, почему эта дверь всегда заперта.

Какая форма безумия могла объяснить то, что я видел? Эти несчастные люди явно были сделаны инвалидами. Чтобы с ними произошли одинаковые несчастные случаи? Невозможно. Их ампутации выглядели такими же, какие были у брата Мэри, Пола. Я понял одно из увиденного, эти люди были похищены и преднамеренно покалечены для этих непристойных целей.

На самом дальнем краю от моего наблюдательного пункта я увидел третью жертву, в матовой одежде, а на его паху сидела еще одна худая молодая женщина в юбке, приподнятой, чтобы сделать ее интимные места доступными.

— Быстрее, вонючий ублюдок, — пробормотала она.

— Он опять обосрался! — cо злобой и презрением добавила беременная старуха. — Он сделал это нарочно!

— Извини! — сказала опозоренная жертва. Казалось, у него проблемы с голосом. — Ничего не могу с собой поделать…

— Ты прекрасно знаешь, как я это ненавижу! — взвизгнула женщина. — Вот не буду тебя кормить неделю, посмотрю, как ты будешь гадить!

— Оставь его в покое, Джоани, — предложила молодая женщина в задранной юбке. — Я должна заняться им следующим, и если он будет расстроен, то тогда он не сможет и закончит, как Пол.

Как Пол, — прогудело в голове.

Я смотрел на происходящее в полнейшем ужасе. Когда эта Джоани закончила свое действие, она встала и хмыкнула, глядя на свою искалеченную жертву. Этот бедняга через мгновение неуклюже скатился с запятнанного матраса животом на пол, потом вскочил на изуродованные конечности и после, как собака, на четвереньках побрёл к одному из металлических подносов, чтобы помочиться. Между тем блондин начал задыхаться в чём-то, похожем на мучительное блаженство, в то время как его невольная партнерша, Моника, смотрела на него со смесью горькой ненависти и тошноты. Действительно, мне показалось, что это был какой-то плотский муравейник в аду.

Невероятно, — подумал я в глубоком отчаянии. — Чудовищно, — ибо замысел, каким бы жутким он ни казался, был слишком отчётлив.

Должно быть, это был какой-то чертенок извращения, который остановил моё немедленное желание выбраться из этой злой пропасти, и из самого здания, и просто убежать не оглядываясь. Но вместо этого, я обнаружил, что смотрю в следующие отвратительные глазки. Подобные сцены непостижимой непристойности были моей наградой за это: люди, сведенные к голым торсам, либо лежали в инертности на грязных матрасах, либо пересекали комнаты на своих укорочённых конечностях. Один лакал воду из миски, опять же как собака. Комната за комнатой озарялись этими непостижимыми сценами гротеска. Но в следующем глазке…

Боже, спаси меня, — взмолился я.

Это была не палата принудительного зачатия. Вместо этого я увидел комнату, обставленную, как больничная палата: разные медикаменты, капельницы на подставках, несколько больничных коек с бессознательными людьми на них с забинтованными конечностями: один из них пускал слюни, лежа в когтях кошмара, другой был с открытым ртом и совершенно неподвижен. Мужчина казался молодым, но я отчётливо видел, что у него нет зубов.

Но, первая койка беспокоила меня больше всего.

На ней лежал мистер Гаррет, концы конечностей которого были забинтованы после недавней ампутации. Поднос с окровавленными хирургическими инструментами, включая пилу для костей, лежал на соседнем столе, плюс на нём же стояли бутылки с этикетками: ХЛОРОФОРМ. Я понял, что это операционная, спрятанная в отеле на этом этаже, который всегда заперт. Кляп торчал изо рта Гаррета, и когда он вдруг начал моргать и вздрагивать на кровати, беременная служанка подошла к нему, чтобы утешительно похлопать его по плечу:

— Ну-ну, всё будет хорошо, — она спокойно посмотрела на него. — Это все по причине более важной, чем любой из нас, — она старалась придать своему голосу уверенности и бодрости. — И только подумай о всех красивых девушках, которыми теперь ты будешь наслаждаться!

Гаррет мяукнул через кляп во рту. Тряпка имела алый оттенок, и именно в тот момент я заметил маленький лоток из нержавеющей стали, полный недавно извлечённых зубов.

— Он приходит в себя, доктор, — сказала беременная медсестра. — Скоро ему еще понадобится обезболивающее.

— Люси, приготовь инъекцию, пожалуйста.

Голос звучал за моим полем зрения, но затем я совершенно не удивился, увидев доктора Анструтера в медицинском халате, подошедшего к койке.

— Лучше не сопротивляться, мистер Гаррет, а принять свою новую судьбу. Отбросьте любые стремления вашей прежней жизни. Уверяю вас, вам здесь понравится, — затем доктор взял у медсестры шприц и ввёл его в вену Гаррету. — Сульфат морфина достаточно эффективен, и его будут вводить регулярно, пока в этом не отпадет необходимость — это всего лишь вопрос нескольких дней. — После этих слов он вынул пинцетом кляп изо рта Гаррета. — И как вы уже поняли, я удалил все ваши зубы.

Страдальческое лицо Гаррета повернулось к доктору.

— П… по… почему?… За что?

— Со временем вы все поймёте. О, и я счастлив сообщить, что я исследовал вашу сперму под микроскопом и обнаружил впечатляюще высокий уровень сперматозоидов и их отличную подвижность. Вы будете выдающимся оплодотворителем.

Гаррет смотрел с таким выражением лица, будто заглядывал в космическую пропасть.

Анструтер повернулся к медсестре и что-то записал на доске.

— Люси, джентльмен в койке номер два, к сожалению, скончался. От него нужно избавиться вместе с конечностями мистера Гаррета.

— Хорошо, доктор.

— Через несколько дней вы почувствуете себя намного лучше, — снова обратился доктор к Гаррету. — И как уже сказала Люси, в течение некоторого времени вы будете наслаждаться обществом многих женщин, большинство из которых обладают очень возбуждающей внешностью. Такова ваша участь, мистер Гаррет. Сделайте себе услугу и поддерживайте надлежащий контроль ваших нервов. До тех пор, пока вы остаётесь способным к оплодотворению, вы будете живым, и на вашем месте я молил бы об этом Бога, в которого, может быть, вы верите.

Шокированный, изуродованный и беззубый Уильям Гаррет пробормотал:

— Посмотри, что ты со мной сделал! Ты, ты, ты — монстр!

Анструтер надменно улыбнулся:

— Нет, мистер Гаррет. Вам повезло, что вам никогда не придётся видеть настоящих монстров…

Когда я оторвал взгляд от этой адской дыры в стене, я почувствовал себя столетним стариком. Я с широко раскрытыми глазами попятился назад, на лестницу, где у меня были все намерения подняться обратно в свою комнату, забрать свои вещи и бежать из этого богом забытого места. Но когда я добрался до проёма, в котором располагалась лестница…

Мое сердце бешено заколотилось в груди.

Я услышал шаги. Доносившиеся сверху.

Попытка избежать незваного гостя и незаметно добраться до моей комнаты не имела никакой вероятности. Вместо этого подсознательный приказ перенес меня обратно через мрачный коридор, в противоположный его конец, где, я надеялся, может находиться выход. Пожалуйста, Господи, — умолял я мысленно.

Либо моя молитва была услышана, либо мне просто повезло, потому что на другом конце коридора был ещё один подъём. Я шагнул внутрь, схватился за перекладины, но не успел подняться, как за моей спиной раздался голос:

— Эй, ты! — раздался голос на другом конце прохода.

Я не обернулся, чтобы посмотреть, а вместо этого попытался спрятаться в темноте лестницы.

— Кто там? Ноури? Питерс?

Я не тратил время на размышления о том, почему мужской голос может звать покойника. Вместо этого я сделал свой ход. Я не стал подниматься наверх, а наоборот, спустился вниз, потому что возвращение наверх могло лишить меня всякой возможности спастись. Похожий потайной ход был и на первом этаже; я знал, что мне не нужно было беспокоиться об осмотре других глазков. Здесь должен был быть выход, и я должен был его найти!

Однако ни двери, ни какого-либо другого прохода не было видно при свете карманного фонарика…

Затем я услышал шаги, спускающиеся по лестнице, которую я только что покинул.

Я поспешил к противоположному концу коридора, потому что куда мне было ещё идти? Я решил, что должен быть внешний доступ к этим потайным ходам. Например, как мой нынешней преследователь забрался сюда?

Дверь! — Я молился о ней. — Там должна быть дверь!

Но когда я добрался до противоположного конца, то не нашёл там никакой двери. Между тем шаги раздавались громче.

Подошва моего ботинка нашла его: это была не стандартная дверь, и не панель доступа, а откидной металлический люк. Я с облегчением открыл его, но затем ахнул, когда свет фонаря осветил детали неуклюжего выхода — лаз был выложен древним кирпичом, из стен которого торчала покрытая слизью железная лестница, уходящая вниз, в неизвестные мрачные глубины. С непоколебимой решимостью я спустился в его метановые глубины, закрыл люк и стал спускаться. Мое положение заставило делать эту процессию в полной темноте; я ожидал, что в любой момент окажусь в канализации или почувствую характерные её запахи, но когда мои ноги ступили на пол, я включил свой фонарик, обнаружив себя в ещё одном проходе. Паника сбила меня с толку, но инстинкт подсказывал мне, что кирпичная кладка ведёт на север и юг. По неизвестной мне причине я пошёл на юг.

Вспышка впереди, я прошел по крайней мере сотню ярдов в дурно пахнущем мраке. Однако теперь я знал, что этот проход не был канализационной трубой, не было никаких признаков ожидаемых отходов. Я понял, что это туннель, и слова Зейлена эхом отдавались у меня в голове, словно произнесенные вслух: И мой дед не лгал, когда рассказывал Лавкрафту о сети туннелей под старой набережной…

Мне не нужно было определять степень холода, который, как гусеница, пробежал по моему позвоночнику. А из той адской сцены, свидетелем которой я был в отеле, я мог только предположить, что мужественных мужчин с подходящей внешностью заставляли оплодотворять местных женщин, чьи новорожденные затем продавались какой-то незаконной усыновительной компании. Почему, однако, я был больше обеспокоен тем, что сказал мне Зейлен, особенно его загадочным заключительным монологом: А в той истории, что происходило с чужаками, которые слишком много вынюхивали?

Теперь эти ужасные обстоятельства перенесли меня самого в вымышленного Роберта Олмстеда Лавкрафта, чужака и пленника ада, спасающегося бегством от ужасов Иннсмута.

Я мог отправиться к Зейлену прямо сейчас, сегодня ночью, если бы только смог найти выход из этих проклятых катакомб…

Через несколько минут судьба или Бог вручили мне этот выход в качестве подарка.

Туннель вывел меня к скальному причалу на краю гавани. Впечатляющая морозно-белая луна висела за прерывистыми облаками; вода в гавани стояла неподвижно, как стекло. Смотреть на сумеречный порт под фиолетовой ночью оказалось сверхъестественным зрелищем, но всё остальное, что я видел, было чем угодно, только не сверхъестественным. Более призрачным, чем что-либо другое, или более безнравственным. С первого взгляда обычная гавань, после пристального изучения показала мне испещрённые тайные пасти. Устья скал скрывали гроты и тайные туннельные проходы, источающие странные запахи. Никакие человеческие инстинкты не могли помешать мне войти в такую пасть…

Ещё больше покрытых корками лишайника катакомб ждали меня, разветвляясь от главного прохода. Я должен был обуздать своё острое чувство любопытства, чтобы не потеряться здесь. Я выбрал левый туннель на развилке. Я твёрдо держался на ногах, только включал фонарик на короткие моменты, чтобы сберечь батареи. Мне не пришлось далеко идти, прежде чем меня окутало самое отвратительное зловоние смерти; носовой платок, прижатый к лицу, едва заглушал его отвратительную ядовитость. В конце концов, туннель превратился в огромную пещеру, первый взгляд на которую едва не заставил меня вскрикнуть и убежать.

Но как я мог это сделать? Я должен был во что бы то ни стало выяснить, что это было…

Я подумал, что это склеп. Импровизированная усыпальница.

В основном здесь были скелеты, лежащие грудами, нагромождающими горы, в капающей пещере. Некоторые из них всё ещё были одеты в обрывки одежды, которая превзошла последствия человеческого разложения. Груды костей в самом дальнем конце казались самыми старыми, в то время как те, что лежали ближе ко мне, явно были здесь недавно навалены. В середине кучи я обнаружил меньше скелетов, зато там было больше мумифицированных тел. Это был холм из человеческих трупов, который провидение сочло нужным показать мне; сотни мертвецов были оставлены здесь, а не в надлежащих местах захоронения. Но, почему? — задавался я вопросом. Кто ответственен за это? Опустошенные временем глазницы черепов, казалось, пусто смотрели, как я двигался вдоль границ кургана, и когда в конце концов, я добрался до его конца, то смог рухнуть среди вони и нечестивых намеков.

Эти — десятки из них — были, очевидно, последними трупами, принесенными в гробницу, и хотя большинство из предыдущих были более или менее «целыми», состояние составных частей гниющей, раздутой газом кучи не требовало особых догадок относительно их происхождения.

То, что в первую очередь составляло ужасную кучу покрытых гнилью костей, очищенных от плоти черепов, было свидетельством расчленённых человеческих существ, у каждого из которых отсутствовали руки по локоть и ноги по колена. Обрывки одежды лежали среди человеческих тел, как случайно брошенные флаги. Также там я увидел множество выкинутых чемоданов и сумок. Рядом лежала небольшая горка из отрубленных рук и ног.

Я понял, что это был их тайник трупов. Я не мог понять, как долго он был здесь, да и не хотел.

Донесшийся издалека звук возни заставил меня тут же выключить фонарик. Я отступил назад, молясь, чтобы не упасть, потому что это безошибочно был приближающийся звук шагов — и более таинственный непрерывный скрежет. Откуда они раздавались? — требовал ответа мой мозг. Мой путь, по которому я сюда забрёл, был позади меня, в то время как шаги раздавались спереди. Я нырнул в груду полуразложившихся тел, как только увидел качающийся свет.

Ещё один вход, — как я понял, из ещё одного стигийского туннеля. Я лежал так же тихо, как мертвые тела вокруг меня, когда свет от масляного фонаря расцвёл и незваный гость появился из выхода, невидимого до сих пор. Фигура толкала перед собой деревянную тачку, содержимое которой было весьма ожидаемо: обнаженный обрубок перевязанного туловища несчастной жертвы после операции, которая скончалась в комнате ужасов доктора Анструтера. Его конечности покачивались при движении тачки, а на его животе лежали ещё несколько пар отрубленных конечностей и несколько чемоданов. Затем неизвестный остановился, и фонарь опустился на землю. Сначала он бросил чемоданы, потом — конечности, а затем с раздражённым ворчанием и само туловище. Самого незнакомца я не мог рассмотреть, единственное, что я понял, что он не прикрывал нос и рот носовым платком. Как он переносил зловоние склепа, я не мог себе представить… пока он снова не поднял фонарь, и шипящий свет не осветил его лицо.

Это был мистер Ноури, которого несколько часов назад я видел мертвым в машине скорой помощи.

Какая хитрость могла бы объяснить это, я не хотел думать, но когда я впервые увидел его бледное лицо на свету, я ахнул.

Мистер Ноури застыл, затем повернулся. Я тоже застыл, молясь и готовясь достать пистолет…

Свет фонаря раскачивался в разные стороны, освещая кучу с разных сторон, но по милости Божьей его лучи не выдали меня. В конце концов, мистер Ноури вернулся к своей тачке и ушёл тем же путём, которым и пришёл.

Я подождал целых пять минут, прежде чем сдвинуться с места, затем встал, повернулся, включил фонарик и быстро зашагал к своему выходу, но, когда я это сделал, не мог не заметить еще одну продолговатую утробу вдоль скалы. Да, еще один туннель.

Ни при каких обстоятельствах я не собирался входить в него, но ещё до того, как я осознал это, мои ноги отправили меня в следующий высеченный в скале вход. Несмотря на все опрометчивые решения, что я сегодня сделал, мне было интересно, был ли здесь Лавкрафт, а потом понял, что, должно быть, был, ибо откуда ещё у него могли быть такие подробно описанные подземные ходы в разных шедеврах и не только в «Тени над Иннсмутом», а ещё и в «Фестивале», «Чужаке», «Крысах в стенах» и других его произведениях. Теперь я шёл в разгар Лавкрафтовской истории и знал, что злодеяния, творящиеся в отеле Хилмана, и пещера ужасов, из которой я пытался выбраться, не были плодом воображения. Тем не менее, потворство моему любопытству превзошло мою способность рассуждать трезво.

Я обязан был увидеть, что находится в конце туннеля…

По мере того, как свет моего фонаря вёл меня вперед, до меня дошёл другой запах, но, к счастью, это был не запах смерти или ядовитости. Это был сильный, отчетливый запах. Чем глубже я уходил в тоннель, тем более знакомым он становился.

Бесспорно, это был запах рыбы.

У меня перехватило дыхание, когда туннель передо мной закончился и открылась огромная подземная камера, во много раз превышающая длину и ширину предыдущей, и здесь было во много раз больше трупов.

Эти, однако, были другими…

Почему они не пахнут гнилью и разложением? — подумал я. — Почему в воздухе стоит запах свежей рыбы? Но когда мои глаза зафиксировали детали того, из чего состояли трупы, мне стало здесь ещё хуже, чем в предыдущей гробнице.

Курган был огромен, примерно пятнадцать-двадцать футов в высоту и примерно сто в длину. Однако моё восприятие начало искажаться, когда я всмотрелся в груду тел. Они… они… они не совсем люди, — понял я. — Некоторые были больше похожи, другие — меньше… Почти все они были без одежды, их мертвая кожа казалась восково-белой, с оттенками нездорового зеленого цвета, с прожилками под бледной прозрачностью. Чудовищные физические уродства превратили львиную долю трупов в ужасающую картину; большинство из них были полулысыми, но все обладали широко открытыми, голубоватыми, выпуклыми глазами. Более детальный осмотр показал мне руки и ноги в различных состояниях удлинения, в то время как пальцы рук и ног были явно…

— О, мой Бог…

…перепончатыми.

Я не знаю, что побудило меня к ним прикоснуться, но я это сделал. Наощупь кожа существ была влажной, резиновой, похожей больше на лягушачью, чем человеческую. Но дальше последовала самая пугающая находка: по крайней мере, у половины этих умерших существ были ряды разрезов вдоль горла. Как жабры.

Так же, как и история, мои мысли терялись. Может ли это быть правдой? Безумие, — подумал я вместо очевидного. Безусловно, виной всему подземные газы, которые, как известно, могут вызывать галлюцинации. Именно моё подсознание, отравленное утечкой такого газа, заставило меня поверить, что величайшая работа Лавкрафта основана на каком-то неизвестном биологическом виде, а не вымысле. Я отступил назад от ужасной груды разинутых ртов, немигающих стеклянных глаз, бледных окостеневших конечностей, которые, казалось, частично или полностью отвалились от безволосых получеловеческих тел. Очевидно, что причиной смерти этих уродливых жертв были телесные повреждения: раны были исключительно на головах и грудях, и, судя по ним, можно было сделать вывод, что нанесло их какое-то огромное существо с помощью зубов и когтей.

Я был слишком заворожен этим чудовищным и невероятным зрелищем, чтобы размышлять дальше. У меня не было другого выбора, кроме как держать своё здравомыслие в глубоком сомнении, но затем, как и в первой камере смерти, я услышал звуки чьего-то присутствия…

Я снова погасил свет и нырнул за груду получеловеческих трупов. Сначала раздались голоса, на этот раз, по всей видимости, их было двое; затем из самой дальней пещеры показался приближающийся свет. Теперь я начал понимать, насколько огромны эти туннели. Из тьмы появились две фигуры, одна высокая, вторая пониже, у каждого из них были горящие факелы в руках. Потрескивающее, дымчатое пламя бросало повсюду рваные тени, словно мрачный калейдоскопический кошмар.

— Надо сделать это быстро, сынок, так, как мы всегда делаем, — раздался грубый, взрослый голос с акцентом. — Никогда не знаешь, когда кто-то из их стражников может здесь ошиваться.

— Я знаю, папа, — ответил, очевидно, голос мальчика.

— Ты вырезаешь бицепсы и икры, как я тебя учил, а я нарублю рёбер и животов. Давай попробуем сделать все по-быстрому, а, сынок?

— Конечно, па.

В дымном свете легко можно было разглядеть новых незваных гостей: Ондердонка и его маленького сына. Они, должно быть, обнаружили собственный туннель, который вел в город, где их явно не ждали. С немалым мастерством мальчик сбросил с кучи несколько трупов и через несколько секунд уже ловко разделывал мясо с их рук и ног. Тем временем отец, держа в каждой руке по ножу, методично отрубал ребра от других трупов и аккуратно рассекал брюшные стенки. После того, как каждый из них разделал по полдюжины или около того мертвых полулюдей, они поменялись местами. Ещё через несколько минут они загрузили разделанное мясо в торбы.

— Молодец, сынок, — похвалил его Ондердонк. — Бьюсь об заклад, у нас здесь больше, чем на неделю мяса для коптильни.

— Надеюсь, мы заработаем много денег, па.

— Это мой мальчик, — гордо улыбнулся взрослый и погладил сына по голове. — Это Божий способ присматривать за богобоязненными людьми вроде нас, следить, чтобы у этих полукровок был вкус рыбы и хорошей свинины. Какой у нас выбор, если мы видим, что эти дьявололюбивые Олмстедеры не позволяют нам ловить рыбу в их водах?

— Да, па. Я рад, что Бог так о нас заботится.

— Нам очень повезло, сынок, и мы никогда этого не забудем. Для многих настали тяжелые времена.

— Па? — мальчик удивленно посмотрел на отца. — Почему они не гниют и не воняют, как те в другом месте?

— Это потому, что те тела в том другом месте принадлежат чистокровным людям, как мы, но эти… — Ондердонк погладил скользкий зеленоватый живот мертвой женщины, чьё лицо и грудь выглядели, как у жабы с бородавками. — Здесь все наполовину заполнены рыбьей кровью, как этот расщепленный хвост, — и он бессердечно баюкал бородавчатую грудь. — Этот парень, скорее всего, из четвертого поколения, вместе с целой кучей других — тот, что уже превратился. Но даже первого поколения, парень, достаточно, чтобы они не сгнили как следует, а жуки и черви к ним и близко не подходят. Это их рыбья кровь, понимаешь? Это то, что заставляет их никогда не гнить, потому что они не могут умереть, если только они не убиты намеренно или случайно.

— О, — ответил мальчик, — они, вроде как… бессмертны?

— Хм-ммм. Что-то типа того. А теперь помоги мне закинуть трупы обратно.

С поникшим духом я наблюдал из своего укрытия, как эти двое поднимали и закидывали разделанных чудовищ на остальную кучу, чтобы тем самым скрыть следы своего присутствия на тот случай, если сюда зайдут «часовые».

— Вот так, — раздался шёпот Ондердонка. — Давай свалим отсюда…

В тускнеющем свете я видел, как они растворяются во тьме с мешками ворованного мяса на спинах.

Но тошнота давно уже охватила меня: кражи из этого сверхъестественного хранилища трупов Ондердонк явно выдавал ничего не подозревающим покупателям за «свинину, откормленную рыбой», небольшая часть которой теперь занимала мой пищеварительный тракт. Оказавшись в безопасности, я поплелся прочь, прекрасно понимая, что это не галлюцинаторные газы, и, пройдя несколько ярдов назад по туннелю, в который вошел, изрыгнул все содержимое желудка.

Вернувшись на скалистые утесы, где заканчивался тоннель, я упал на колени в облегчении от свежего воздуха и простого вида нормального мира: лунного света, гавани, лодочных доков и прибрежных зданий. Нормальный мир, — я благодарил Бога, потому что теперь я знал, насколько тонка грань между обыденной нормальностью и сверхъестественным ужасом. Кто знает, какие еще извращенные зверства скрывает мир под своей поверхностью? Я сидел, прислонившись к скале, и слушал, как вода плещется и разбивается о столбы пирса и берег, часть меня была парализована не только увиденным, но и тем, что всё это значило.

Я позволил соленому воздуху трепетать у моего лица и наполнять легкие; я знал, что моему телу и моему разуму нужно несколько минут отдыха, прежде чем я смогу рассчитать последствия моего следующего шага. Я тупо уставился на окруженную пирсами бухту, наблюдая, как тихие лодки мягко покачиваются на волнах, когда мои глаза обнаружили едва заметный подъем песчаной косы.…

Дьявольский Риф Лавкрафта, — подумал я. По крайней мере, это была чистая выдумка. Но кто поверит остальным? И поверил ли я в это?

Сначала я подумал, что у меня в глазах что-то мелькнуло, но чем дольше я смотрел, тем больше убеждался, что в ночной тишине гавани что-то мелькает.

Лодка, — решил я.

Это была всего лишь небольшая шлюпка, и на её борту, казалось, находился всего один человек, молча гребущий в бухту. В течение нескольких мгновений я наблюдал за загадочной сценой, происходящей под светом луны. Скорее всего, это был краболов или какой-нибудь рыбак, проверяющий сети, но я не мог бороться с искушением, мне казалось, что это было нечто большее. Когда тучи рассеялись, я увидел, что небольшая лодка намеренно села на мель на самой длинной песчаной отмели, а её экипаж, состоящий из одного человека, быстро высадился на берег…

Он пошёл по песчаной косе. И… что это у него в руках?

Действительность была такова, что одинокая фигура несла то, что с моего расстояния выглядело, как небольшой мешок. В этот момент завеса облаков полностью отошла от сияющей луны, и внезапно вся гавань засияла призрачным белым светом.

Даже на таком расстоянии я мог отчётливо всё разглядеть. Тащившаяся фигура несла то, что, я был уверен, было длинным грязным, чёрным плащом с капюшоном…

Зейлен.

Его продвижение замедлилось, когда он подошел примерно к середине отмели. Затем он просто стоял там в течение многих минут, его голова была наклонена вниз, как будто…

Как будто он чего-то ждал, — пришло мне в голову болезненное понимание. — Ждал что-то или кого-то из воды…

А потом из воды действительно что-то появилось.

Фигура, да, но обнаженная и мерцающая неровным зеленоватым оттенком. Оно было долговязым и тощим, но с длинными конечностями, почти плоской головой и острым лицом. Даже с этого отдаленного наблюдательного пункта я мог полностью разглядеть огромные немигающие глаза; они были похожи на хрустальные шары, сверкающие от какой-то флегматичной угрозы. В конце концов из воды медленно поднялись еще два первобытных лица, демонстрируя луне свое первобытное телосложение, одно явно женское, потому что у него была пышная грудь и гораздо более широкие бедра, чем у двух других, чьи мужские достоинства свисали до паха. Я был благодарен, что расстояние не позволяло мне рассмотреть ещё больше их физических деталей.

Первый протянул руку и взял протянутый мешок у Зейлена…

Мне не нужно было быть должным образом информированным о содержимом мешка, потому что, когда существо открыло его и заглянуло внутрь, оттуда вырвались тихие звуки, тихие, да, но определяющие все.

Мучительные вопли новорожденного младенца.

Все больше и больше это становилось похожим на правду. Как я мог отрицать то, что видели мои глаза? Какое разумное объяснение можно найти во всем этом ужасном безумии? На песчаной отмели три чудовища забрали свою человеческую добычу и вернулись в водные глубины, а Зейлен сел в свой ялик и поплыл дальше. А потом…

Бум!

Я уверен, что внезапный испуг заставил меня закричать. Потому что, наблюдая за происходящим, я совершенно потерял бдительность. Так как на месте, с которого я наблюдал за происходящим, на меня что-то агрессивно навалилось. И у этого что-то была бледная кожа, женское злобное лицо и странно мертвые глаза, полузакрытые копной длинных, чёрных волос. Холодная рука нападавшей сразу же схватила меня за горло и начала сжимать пальцы на нём с силой большей, чем моя собственная. Ужас от внезапности нападения, сменивший моё предыдущее откровение, заставил меня оцепенеть. Мои инстинкты оказались более чем решительными и вызвали защитные действия, какими бы слабыми они ни были. Только малейший кусочек воли заставил меня посмотреть на нападавшую, которая оказалась не монстром из морских пучин, а вместо этого это была враждебная и чисто человеческая женщина, разрывающая мне горло одной рукой и пытающаяся выдавить мне глаз второй. Её белые зубы сомкнулись в нескольких дюймах от моего испуганного лица, но мне всё же удалось приглядеться к ней, и я снова закричал, но теперь намного громче. Несомненно, мой вопль был слышен на многие мили вдоль берега; он эхом отскочил от темной воды, как пушечное ядро.

Голая дикая тварь, пытающаяся разорвать меня, была Кэндис, ранее беременная проститутка, которая также работала одной из непристойных фотомоделей Зейлена. Её раздутые груди казались слишком большими для такой худой женщины. После смерти у неё потемнели глаза, которые теперь напоминали смоляные пятна, её раздутые соски стали цвета синяков.

— Я видел тебя, — задыхаясь, прохрипел я, — в машине скорой помощи! Ты же умерла!

— Неужели? — сухо прорычала она в ответ.

Ни один порыв дыхания не вырвался из её рта, когда она это сказала, но хуже оказался её замогильный смех, когда она ещё сильнее сжала моё горло и потянулась второй рукой к моему паху.

— Мы могли бы хорошо провести время вместе, сэр…

Это была одна из самых отвратительных вещей: она ласкала мою промежность с нежностью любовницы, в то время как пальцы другой руки вонзались так глубоко в моё горло, что я боялся, что в любой момент она выдернет мою трахею вместе с адамовым яблоком и всё остальное из моей шеи. Для меня было очевидно, что смерть сделала её одним из так называемых «стражей».

Если мои крики не насторожили всё население водоёма, то выстрел из моего пистолета, конечно же, сделал это. Этот живой труп, который не так давно был молодой женщиной по имени Кэндис, был полностью отброшен в сторону скал. Это был смертельный импульс, который бессознательно контролировал мой ужас и сунул руку в карман, чтобы вытащить моё оружие.32 калибра. Пуля попала ей в левое ухо и вырвала изрядную часть правой стороны черепной коробки. Я задыхался, смотря, как обнаженный труп ударяется о стену камней, падая вниз. Защитные действия оставили меня забрызганным её холодным серым веществом, в мой рот попала дурно пахнущая кровь, которая казалась черноватой, а не красной, в ней слегка прослеживались нити какой-то чужеродной составляющей, которая светилась едва зеленоватым цветом. В общем, жижа, попавшая мне в рот и забрызгавшая почти с ног до головы, пахла мертвечиной и рыбой.

Расплата за мои действия наступила немедленно, потому что вдоль береговых сооружений тут же зажглись огни. Тем не менее, даже с простреленной головой и расплескавшимися мозгами по земле, Кэндис неуверенно поднялась и начала, спотыкаясь, идти в мою сторону, но недостаточно быстро, чтобы от её преследований был толк.

Я побежал вдоль скальной линии, надеясь на маскировку среди грязных валунов и ночной тьмы. В конце концов, я пересёк дорогу, проскользнул между двумя рыбоперерабатывающими заводами, построенными из серого кирпича, и скрылся в лесу.

Боже, защити меня, Боже, помоги мне, Боже, дай мне сил, — тщетно повторял я молитву в своей голове. Только пятна лунного света пробивались на опушку леса; я не осмеливался выходить на такие открытые места, потому что не хотел потенциально раскрывать свою позицию. Но, насколько дезориентированным я бы не был, я всё же был уверен, что двигаюсь в северном направлении, необходимом для того, чтобы сначала забрать Мэри, а потом, в конечном счёте, уже вместе бежать из города. Я знал, что впереди нас ожидают мили отчаянного побега, прежде чем мы доберёмся до безопасного места. Если бы я только мог найти Телеграф — некоторые из них, как известно, работают круглосуточно — или довольно редкий телефон. Но когда я пробирался между деревьями, иногда очень медленно из-за недостатка света, я знал, что есть место, куда я должен пойти прежде всего…

Я подобрался к месту после получасового продвижения, и когда я прищурился, прячась между парой ветхих зданий, я заметил мощеную дорогу перед пожарной станцией. Там, как ни странно, не было видно ни души. Ещё спустя двадцать ярдов я понял, что ощупываю неосвещенную заднюю стену здания, в котором жили Сайрус Зейлен и его нищие соседи. На самом деле я даже чувствовал запах отчаяния, исходящий от этого многоквартирного дома.

Осмелюсь ли я подойти к входной двери, или лучше постучать в заднее окно? Ни одна из этих перспектив не радовала меня, но я знал, что должен получить ответы от этого человека. Квартира Зейлена занимала старый, запятнанный годами, конец здания; я медленно полз вдоль стены, но затем застыл, как будто превратился в соляной столб, как жена Лота, Эдит[8]…

За несколькими скрюченными вековыми деревьями я разглядел темные силуэты людей.

Моё сердце чуть не разорвалось, когда сзади грубая, как наждачная бумага, рука закрыла мне рот и дернула обратно в лес. Должно быть, один из их «стражей» выследил меня, — подумал я, задыхаясь, тщетно борющийся с жилистой, но свирепо сильной тенью. Все мое дыхание вылетело из груди, когда меня швырнуло на землю.

— Не издавай ни звука, дурак! — прозвучал резкий, отчаянный шёпот.

Мне удалось вытащить пистолет, направив его вверх, но затем безликая тень продолжила:

— Нажмёшь на курок, и мы оба покойники.

Теперь я узнал голос, это был Зейлен.

— Шшш!

Одетая в поношенный плащ фигура совсем не боялась моего оружия; вместо этого он оставил меня там, где я лежал, чтобы украдкой заглянуть за дерево, за которым мы оба, по сути, прятались. Когда он вернулся, его шёпот казался успокаивающим:

— Тебе повезло, что они тебя не заметили. Черт возьми, нас обоих.

— Что вы…

Тихий гнев.

— Они следят за моей квартирой! Они ждут меня, и за тобой тоже охотятся, идиот. Ты почти выдал нас, и теперь мне, вероятно, не нужно говорить тебе, что они с нами сделают, если поймают. Вероятно, ты бы не прятался в лесу, если бы не знал.

Бешеное биение моего сердца начало стихать.

— Стражи. Так их назвал Ондердонк.

— Весь город участвует в этом, — прошептал Зейлен. — Они служат им.

— Я видел вас! — так же яростно прошептал я в ответ. — Вы хотите сказать, что история Лавкрафта — чистая правда? Более того — теперь — я в это верю!

Зейлен хихикнул:

— Ты, должно быть, бежишь с набережной, куда я говорил тебе не ходить после наступления темноты. Между твоим любопытством и моим большим ртом…

— Я знаю, почему в этом городе так много беременных, я видел, что они делают на втором этаже в Хилман-хаусе! Они калечат людей и используют их для…

— Конечно, подумай об этом. Анструтер — одна из самых больших шишек. Он отрезает им ноги, чтобы они не могли сбежать, отрезает руки, чтобы они не могли драться и вырывает зубы, чтобы не могли укусить девочек. Цель заключается в том, чтобы каждая женщина в городе была постоянно беременна. Всякий раз, когда в город заезжает какой-нибудь парень или мужчина, он непременно оказывается на втором этаже Хилман-хауса. Для этого они их и используют. Вот чего хотят эти твари — новорожденных детей…

— Всё ради жертвоприношения? Господи, это отвратительно!

Зейлен закатил глаза при лунном свете.

— О, ты что, действительно такой тупой? Это не какое-то оккультное колдовство. Это наука. Об этом же и писал твой горячо любимый Лавкрафт, если читать между строк. Чем больше новорожденных город может дать им, тем они счастливее. И тем лучше их вознаграждение!

— Вознаграждение?

— Да, это рыбацкий городок, Морли. Они награждают нас обилием рыбы. Хотя в старые времена они также давали нам и золото.

— Всё, как писал Лавкрафт в своей книге…

— Ага. Как в сказке, чувак, да. Только они больше не дают золото, потому что оно стало привлекать слишком много людей извне. А городу это совершенно не нужно. И золото только делает людей ленивыми. Поэтому они стали давать рыбу, очень много рыбы. За последние десять лет эта маленькая рыбацкая деревушка стала самым прибыльным морским портом в стране. Мы даём им то, что они хотят, они дают нам то, что хотим мы — процветание. И в любое время, когда сюда заплывают чужие лодки, — Зейлен снова усмехнулся, — они тонут, и людей с них больше никогда никто не видит. Ненавижу думать о том, что они делают с бедными ублюдками…

Последствия теперь проникали в самую плоть моей души.

— Они, — пробормотал я с отвращением. — Глубоководные Лавкрафта, Дагониты.

— Нет, это просто куча имен, которые он выдумал, Морли. На самом деле мы не знаем, как они называются, — он пожал плечами, — поэтому мы просто называем их чистокровными. Лавкрафт вынюхал здесь достаточно. Он был здесь в 21-м, но ничего не узнал, но потом вернулся в 27-ом. Ты, кстати, похож на него. Он приехал сюда, потому что ему понравились достопримечательности, но затем он начал шпионить за жителями, с какой целью — я не знаю. Тогда ему позволили уйти, потому что не знали, кто он на самом деле. Но его проклятая книга… — Зейлен грустно вздохнул. — Они здесь с тех пор, как Оубед Ларш привёз несколько особей из Ост-Индии. И он призвал чистокровных с помощью какого-то маяка, который островитяне дали ему, прежде чем они все были уничтожены.

Капли холодного пота стекали по моему лицу. Я мог только смотреть на ужасающую серьезность того, что он говорил, и на то, что у меня не было выбора, кроме как поверить.

— Но ведь в книге федеральные агенты и военные корабли уничтожили их! Так почему же…

Он посмотрел на меня с надменной ухмылкой.

— Это, пожалуй, единственная часть, которую он сочинил — драма, чувак. Да, я знаю, они торпедировали Риф, но ты уже знаешь, что Рифа никогда не было. Эту часть истории Лавкрафт выдумал. Но в чём Лавкрафт был прав — слишком прав — в остальной истории. Это была правдивая история социального упадка и морального краха. У них своя иерархия власти, как и у нас; наши лидеры меняются, и их тоже. Если тебе интересно, то долгое время они поощряли скрещивание между своим видом и нашим, но всё это, как выяснилось, было только ради похоти. Человек, рождённый от такого союза, менялся со временем и, в конце концов, становился похожим на этих тварей. А бедные ублюдки в городе верили, что после того, как они полностью преобразятся, то зайдут в воду и будут жить в гармонии с ними вечно, но на самом деле эти монстры использовали их для своего рабства. Но даже после того, как они полностью преображались, они всё ещё оставались частично людьми, и они принесли с собой свои человеческие недостатки. Зависимость, нечестность, предательство. Дошло до того, что полулюди начали портить их общество. Так что же они сделали? То же самое мы сделали после Герберта Гувера, то же самое сделала Россия после коррумпированных царей. Они изменили свою иерархию власти, очистили своё общество, избавившись от развращающего элемента — человеческой крови. Не было никаких федеральных войск, которые пришли сюда уничтожить всех скрещённых. Монстры сами это сделали! Это была массовая бойня, она произошла где-то в 1930 году. Однажды ночью они вышли из воды и убили каждого человека в городе, в котором была их кровь, — Зейлен задумался, — Лавкрафту бы это понравилось. Они делали то, во что он верил: уничтожали живые продукты секса между расами или, в данном случае, между видами.

Когда я перевёл свои безумные мысли на слова, они, казалось, сами вырвались у меня изо рта:

— Когда я сбежал из Хилман-хауса, то в одной из пещер нашёл груды гниющих расчленённых тел. Гниющих, скажу я вам, это было отвратительно. Воздух был почти ядовитым.

— Да, это пещера для тех ребят, которых разделывают и прячут на втором этаже. Каждая женщина в городе приходит туда каждую ночь, пока не забеременеет, но ты уже это и сам понял. Ну, они не живут вечно, знаешь ли, и иногда они становятся импотентами. В общем, когда они становятся бесполезными, Старейшины города избавляются от них и скидывают их трупы в те кучи, которые ты видел.

Всё больше и больше происходящее обретало отвратительный смысл.

— А тот самый большой грот, в который полон гибридных тел? Это жертвы геноцида 1930 года?

— Совершенно верно. Они не гниют, потому что их плоть почти бессмертна. Даже если ты убьёшь их силой, они всё равно не будут разлагаться. Как ты думаешь, откуда у этого чудака Ондердонка и его сына столько свежего мясца? — затем Зейлен очень тихо рассмеялся. — Пошли, — прошептал он. — Давай выбираться отсюда.

Почему-то вдруг я почувствовал себя союзником этого детоубийцы, хотя почему — я понятия не имел. Сквозь проблески лунного света я последовал за ним подальше от зданий жилого комплекса, пока мы не вышли на едва заметную тпропинку. У меня не было выбора, кроме как следовать за ним. Мне пришло в голову, что примитивные интерпретации Зейлена слишком явно отражают некоторые из последних научных открытий. Конечно, последнее десятилетие возвестило о трудах дарвиниста-англичанина Уильяма Бейтсона, который основал и назвал эту замечательную новую науку под названием генетика, идея которой состояла в том, что микроскопические клеточные компоненты передают наследственные черты внутри вида, а другие компоненты, известные, как мутагены, будь то случайные или преднамеренные, могут изменить эти черты. Кроме того, известный микробиолог-лауреат Хэтти Александер только в этом месяце доказала жизнеспособность чудесной сыворотки против пневмонии, манипулируя тем, что она влияет на так называемый генетический код, найденный в самих вирусных клетках. Если фонд человеческих знаний только сейчас делает такие открытия, насколько серьёзнее могут быть вещи, о которых говорил Зейлен.

Я даже думать боялся об этом.

Мы повернули на северо-запад, и впервые с момента обнаружения потайных глазков в Хилман-хаусе я почувствовал себя в безопасности. Но в истории Лавкрафта не было безопасных мест, и его собственные версии «стражей» могли скрываться где угодно, готовые подслушать запретный разговор…

И готовы отчитаться…

— Сколько всего тогда было убито? — заставило спросить меня болезненное любопытство.

— Выродков? Думаю, около тысячи, — сказал Зейлен, — многие из них были четвёртого и пятого поколения. Они жили в развалинах вдоль Иннсвич-Пойнта, на старой набережной. Когда пришло правительство, весь город был чист как стеклышко. Никакого сброда, понимаешь? Так мы получили право на федеральную реконструкцию.

Что-то ещё более болезненное промелькнуло в моём сознании.

— Где, — осмелился я спросить, — дети Мэри? Она сказала мне, что у неё было восемь и она ожидает девятого, но я видел только одного ребёнка возле её дома.

Зейлен фыркнул и продолжил:

— Ни одна женщина в городе не имеет права содержать всех своих детей. Им разрешено оставлять только одного — своего первенца.

— Я уже знаю, что происходит с остальными, — сказал я, задыхаясь, — но мне нужно знать наверняка.

— Ах, вот как?

— Да, я думаю, что новорожденных приносят в жертву. Если это не так, то что именно тогда эти существа делают со всеми этими детьми?

— Откуда мне знать, приятель, — ухмыльнулся Зейлен мне в ответ. — Я же не один из них, помнишь? Меня никогда не пускали в Городской Совет, они считают меня изгоем.

Но, не настолько, чтобы быть исключённым из служения этим существам, — подумал я. Я ненавидел этого человека за то, кем он был и что я видел, но я знал, что не должен его раздражать, если хочу выбраться отсюда. Его информация была слишком ценной, и она вполне могла помочь мне сбежать. Побег, который я намеревался осуществить вместе с Мэри…

— Детей, которые получаются не такими, какими надо, — продолжил Зейлен равнодушно, — наверно, едят. Например, ребенок Кэндис. Он родился сегодня, и умер из-за её передозов — я предупреждал суку — но в конце концов ей повезло. Она сковырнулась во время родов.

— Да, только эта мертвая девушка чуть не убила меня сегодня на набережной, — сказал я ему.

— О, так это объясняет выстрел, который я слышал…

— Да, действительно. Я убил ее, но она была уже мертва. Я также видел, как мистер Ноури избавлялся от тел в первой пещере. Он умер в той же машине скорой помощи, что и Кэндис, всего несколько часов назад.

Зейлен пожал плечами.

— Они не делают этого часто, только тогда, когда им нужны дополнительные работники.

— Bы говорите о воскрешении мертвых? — удивился я.

— Говори потише! — предупредил он в ответ. — Я говорю о гораздо большем. Лучше молись, чтобы тебе никогда не пришлось встречаться с чистокровными, но не дай себя одурачить. Они могут выглядеть примитивными, но они превосходят людей во всех отношениях. И да, у них есть какой-то реагент, который может возвращать людей к жизни, которые умерли при определенных обстоятельствах. У них это всегда было. Это, похоже, какой-то клеточный материал…

Генетика, — понял я, но мои мысли продолжали путаться. Я просто не мог выкинуть это из головы.

— Как долго… Мэри была частью этого Городского Совета?

— Лет пять, может, шесть. Какая разница? И, говоря о твоей драгоценной Мэри…

Зейлен замедлил шаг и повел меня на запад. Внезапно мои глаза расцвели в морозном лунном свете; я смотрел на то, что уже видел…

Там, где раньше скромно блестело озеро при свете солнца, теперь оно мерцало при свете луны. Я увидел фигуры на его берегу.

Зейлен задержал меня за деревьями, прежде чем я мог сделать неудачный шаг.

— Ни звука, — предупредил он меня.

Многословие было бы явно лишним в этот момент, вместо этого я смотрел, как несколько десятков женщин стояли полукругом у самой кромки воды, и должен сказать, этот первый взгляд на них заставил меня задуматься об оккультизме. Поздний час, лунный свет и местоположение только усугубили безымянно зловещую картину в моём сознании…

Женщины были одеты в первобытные одежды, цвет которых был неразличим в интенсивном лунном свете, но то, что можно было различить, было бахромой, сегментированной более светлыми стежками другой ткани. В этих сегментах можно было увидеть более сложную вышивку: символы, похожие на иероглифы, и очень странные геометрические фигуры, которые, когда я смотрел на них, заставляли мою голову болеть. Действительно ли двигались эти странные узоры на их одеждах, или мне это казалось? Также каждая женщина держала перед собой свечу, чьё пламя горело зелёным светом, еще мне казалось, что я слышу слабейшие ноты далекой музыки, которая вселяла в меня чувство первобытного страха. Отсутствие света, отсутствие доброжелательности, отсутствие морали, отсутствие всего здравого. Ещё зловещей и громче, чем эта странная музыка, до моих ушей доносилось вокальное сопровождение этой нечестивой процессии, от которого мне захотелось упасть на колени и умереть: диссонирующая и какодемонически неструктурированная последовательность слов, звучавшая как:

— Эй…

— Фтаген вулгутуум…

— Эй…

— Вугтлаген, сжулну…

— Эй… рН’нглуи, Ктулхэн марей…

— Вгах’нагл фтаген Эй…

— Эй, Эй, Эй…

Порочные напевы, казалось, становились всё громче и громче, и чем громче они становились, тем хуже я себя чувствовал. И всё же, несмотря на то, что я чувствовал себя больным, одновременно я чувствовал что-то ещё: мощнейшее плотское возбуждение.

— Не подходи, — прошептал Зален. Он заставил меня присесть ниже. — Это озеро соединено с заливом…

Важность этой информации поначалу не приходила мне в голову. Мое сознание осталось захваченным этими жуткими женщинами. Хор голосов снова запел, когда все женщины разом сбросили свои одежды и стали обнаженными.

Обнаженными и беременными, — у меня не было никакого другого выбора, кроме как наблюдать.

Все это время их пение как будто сжимало мой мозг. Это было грязно и эротично, аура зла повисла в воздухе. Большинству женщин было за двадцать, но я заметил миссис Ноури и ещё несколько женщин преклонного возраста. Затем все они друг за другом побросали зеленые свечи в воду озера, и я могу поклясться, что когда каждая из свечей падала в воду, их пламя продолжало гореть, и в то же время мои глаза, казалось, привыкли ко тьме ночи: лунный свет становился всё ярче, а с ним и моё зрение. Даже с такого значительного расстояния я мог разглядеть мельчайшие детали каждой беременной женщины. Я мог видеть поры на их белой коже, мельчайшую линию под каждым радужным глазом и белком, сосочки каждого соска и тонкие следы венозности в каждой молочной груди. В конце концов все они опустились в грязь на берегу озера, и то, что произошло дальше, я могу назвать лишь развратной, непристойной вакханалией плотского насыщения, развратом с намерением взаимного насыщения, сродни острову Лесбос. Мне также не нужно уточнять, что одной из этих похотливых лесбиянок была Мэри…

Мой взгляд был прикован к этой оргиастической сцене, и какое-то время я думал, что даже пистолет, приставленный к моей голове, не заставит меня отвернуться, даже в осознании того, что отводить глаза было единственным благочестивым поступком. Но не Бог, а Зейлен подтолкнул меня к этому.

— Оно появится сейчас, уходим.

— Оно? — спросил я шепотом.

— Мы здесь не для того, чтобы увидеть его. Поверь мне, Морли, ты не захочешь смотреть на него…

Зейлен потащил меня обратно в лес как раз в тот момент, когда из озера начало подниматься нечто.

Моя голова, к счастью, прояснилась от адского песнопения.

— Что… что это было, Зейлен?

— Это был один из них, a ты что думаешь? — упрекнул его длинноволосый мужчина в засаленном пальто.

Один из них, — подумал я. — Чистокровный.

— Это один из Иерархов, но могут быть и другие.

Я поморщился от отвращения.

— Мы только что стали свидетелями оккультного обряда, Зейлен. После всего, что я узнал, и всего, что вы сказали мне, что оказалось правдой, должно быть что-то еще…

— Конечно, есть, — ответил тощий бродяга. — Это дерьмо на берегу озера — всего лишь традиция, Морли, просто ритуал, это ничего не значит. Это всего лишь показывает, насколько никчёмны люди; единственный способ общения, который они понимают со времён Оубеда Ларша, это нечестивые ритуалы, подобные этому…

— Просто видимость, — предположил я, поскольку оккультизм в работе Мастера был именно таким. — Вы это хотите сказать?

— Ты попал прямо в точку. То, что выглядит, как поклонение дьяволу и языческие обряды, просто глазурь на совершенно другом торте.

Аналогия, как банальна она ни была, подтверждала мою уверенность. Некоторое время я следовал за Зейленом неосознанно, мой разум был занят слишком большим множеством догадок.

— Но все общественные системы, в конечном счёте, имеют определенную цель, — настаивал я. — Если этот оккультизм — «глазурь», используемая для прикрытия чего-то другого… то чего?

— Ты задаёшь слишком много вопросов. Я предупреждал тебя об этом, — сказал он. — Мы должны выбраться отсюда, вот и всё. У тебя есть деньги и пистолет, а у меня есть выход. Если нам повезёт, то, может быть, у нас и получится.

— Только не говорите, что у вас есть машина, — чуть не воскликнул я.

— Конечно, нет… но, э-э… я знаю, где её можно достать, — ответил Зейлен с усмешкой. — У Ондердонков есть грузовик. Так что нам понадобится твой пистолет.

По какой-то причине эта обнадеживающая новость не уменьшила внимание к моим вопросам.

— Bы могли украсть их грузовик в любое другое время. Почему вы решили бежать именно сейчас?

— Я же говорил тебе, — ухмыльнулся он в лунном свете. — Потому, что теперь они напали на наш след. Кто-то подслушал наш разговор…

— Так вот оно что, нарушение тайны, которой все здесь должны придерживаться, — предположил я. — И еще эта книга.

— Да, потому что история Лавкрафта на самом деле не была выдумкой. Я тебе это уже говорил. Большая её часть — правда. И теперь мы должны жить с этим или умереть.

Я продолжал идти по его следам, все еще сбитый с толку и — почему, я не уверен — разъяренный больше, чем напуганный. Здесь доминировал запах медленно готовящегося мяса; он просачивался вниз по узкой тропе, чтобы сообщить мне, что владения Ондердонка уже близко. Я с ужасом признал, что аромат — даже зная происхождение мяса — был восхитительным. Меня также потрясло, что Зейлен, закоренелый вор, преступник, наркоман и, что ещё хуже, тот, кто охотно учавствовал в детоубийстве, представлял мой самый большой шанс сбежать с Мэри.

— Мэри, — сказал я, — она должна поехать с нами.

— Ты, должно быть, шутишь! — гневно ответил он.

— Я настаиваю. У меня много денег, Зейлен. Baм стоит принять мою снисходительность. Мэри, её сын, брат и отчим присоединятся к нашему побегу.

При этих словах Зейлен рассмеялся.

— Может быть, она и пацан. Но Пол — мертвый груз, он — отец, который стал импотентом. Единственная причина, по которой его не убили и не отвезли в туннели, это то, что она умоляла Иерарха, — следующий его смешок был почти безумным. — А отчим? Ты что, совершенно меня не слушаешь?

— Я не понимаю вас, Зейлен. Отчим Мэри стар и немощен. Будет не по-христиански с нашей стороны бросить старика.

— Отчим — он один из полукровок!

Я отшатнулся от этих слов, как от осколков шрапнели.

— Но… Но я думал…

— Скрещивание между двумя видами было запрещено новыми Иерархами, так что…

— Значит, все существующие скрещённые были уничтожены в ходе согласованного геноцида, — догадался я. — Что не объясняет, почему отчим Мэри всё ещё жив.

Зейлен остановился передо мной с той нигилистической ухмылкой, к которой я уже привык.

— Тебе понравится эта часть, Морли… но ты уверен, что хочешь её услышать?

— Не играйте со мной, Зейлен. Если хотите знать правду, то ваши психологические фокусы совсем не уместны. Так что будьте добры, скажите мне правду.

— Мы не знаем точно, как работает их политическая система, но мы думаем, что этот — один из их бывших глав, и он намного сильнее, чем другие.

— Это называется олигархическая монархия, Зейлен. Старший иерарх по статусу близок к государю или вождю Советского Союза, или этому человеку в Германии, Гитлеру.

— Да. Суверен. Государю не терпится увидеть твою чудесную маленькую Мэри. Как тебе это нравится? Он к ней неравнодушен. И, вероятно, это был он там, на озере. Но не волнуйся, он не будет трахать её, ему не позволено… но он, вероятно, сделает всё остальное.

Меня тошнило от этой информации, но в то же время я чувствовал себя преследуемым. Неосмотрительно я схватил пистолет и повернулся к озеру.

— Ты идиот, Морли? — сказал мне Зейлен, схватив за руку. — Даже если бы ты попал в цель, через две минуты за тобой погналась бы еще сотня. Они нас учуят. И у нас не будет ни малейшего шанса сбежать.

Я прислонился к дереву, охваченный мучительным отчаянием.

— Вы хотите сказать мне, что отчим Мэри был избавлен от геноцида, потому что…

— Потому что Мэри умоляла верховного Иерарха не убивать его. Она согласилась прятать его у себя дома, — сказал Зейлен. — Я даже думать не хочу, что ей пришлось сделать, чтобы получить такую услугу.

Я хотел убить его на месте за такие слова, но я знал, что правда была на его стороне. Вместо этого я собрал свои чувства и продолжил следовать за ним.

— Что насчёт тех, кто не в Городском Совете Олмстеда?

— Отверженных, как и меня, оставляют в покое, пока мы не расскажем посторонним, что здесь происходит, и пока мы не уйдем.

— Ну, эти твари не могут же быть повсюду, — заявил я.

Немного подумав, я предположил, что побег будет легко достижим.

— Конечно, это ты так думаешь, но почему тогда никто до сих пор ничего не знает? Как ты думаешь, почему Мэри всё ещё здесь? Это не потому ли, что она этого хочет? Никто из нас не хочет здесь находиться, — скажу я тебе.

— Из-за страха?

— Угу. В прошлом люди, в основном женщины, пытались сбежать. Они просто не могут смириться с отказом от своих детей. Но всех их вернули, — теперь выражение лица Зейлена стало холодным, — и они послужили примером. Этих тварей гораздо больше, чем кто-либо может предположить. Если ты сбежишь, то в конечном счёте, они выследят тебя, как ищейка вынюхивает след, Морли. Они перемещаются по любому существующему водному пространству, и они неимоверно быстры.

У меня не было выбора, кроме как подытожить:

— Даже если нам удастся выбраться отсюда, вы не считаете наши шансы на успех очень высокими.

— Нет, но когда они в такой ярости, как сейчас, если мы не попытаемся, то к утру точно умрем.

Водные пути, охота по запаху, — думал я. Если нам удастся вернуться в Провиденс, я поставлю людей Пинкертона на круглосуточное дежурство. Либо так, либо я перееду в место, очень удаленное от водных путей.

— Вон грузовик, — прошептал Зейлен, когда тропа привела нас на просеку в лесу, прямо за владениями Ондердонка.

Аромат готовящегося мяса висел в воздухе. Несколько лачуг стояли впереди под покровом ночи; между двумя из них я заметил пикап, который выглядел таким же обветшалым, как и всё остальное. Единственным звуком, который доносился до моих ушей, было недовольное хрюканье свиней.

— У Ондердонка одни и те же свиньи в течение многих лет, — последовало следующее ехидное замечание Зейлена, — они для отвлечения глаз. Держу пари, что этот деревенщина и его ребенок не готовили свинину в течение десяти лет.

— А где они сами? — спросил я. — Место выглядит заброшенным.

— Вероятно, они легли спать после того, как положили мясо в коптильню, — сказал он и указал на ряды подпертых металлических бочек, которые использовались для приготовления пищи. — Это хорошо… но на всякий случай достань пистолет.

Я повиновался и последовал за ним по заросшему периметру. Мы шли вперёд с большой осторожностью, чтобы не сломать ни одной веточки. Лунный свет и тени превратили лачугу в клинья света и тьмы, несколько маленьких глазок сверкнуло в хлеву, когда нас заметили свиньи.

— Что-то не так, — прокомментировал я, смотря на мешки возле коптилен, — эти мешки кажутся полными. Я собственными глазами видел, как Ондердонк тащил их из пещеры после того, как они с сыном срезали мясо с трупов.

Зейлен открыл полный мешок, в котором лежали шматки только что разделанного мяса.

— Да, и если мясо всё ещё в мешках, то какого черта…

Вопрос не требовал завершения. Полагаю, в глубине души я уже знал это до того, как мы подняли крышку одной из коптилен. Я посветил фонариком внутрь, и мы оба отпрянули.

Дым поднимался с розового пузырящегося лица Ондердонка. Ещё больше дыма исходило из разинутого рта, застывшего в маске ужасной смерти; его глаза стали мутно-белыми. Мощный, похожий на свинину аромат, распространялся по всей округе. Ещё одна коптильня решила судьбу мальчика Ондердонка, это зрелище было поистине ужасающее. Рост мальчика, его вес и видимое отсутсвие повреждений на теле сказали нам о том, что его засунули в коптильню живьём. Его глазные яблоки уже лопнули от температуры. Пар кипящего мозга вырывался из ушей и глазниц бедняги.

— Боже, спаси наши души, — прохрипел я.

— Чистокровные добрались до них, — прошептал Зейлен, — они могут быть всё ещё где-то здесь.

Данная перспектива меня совершенно не радовала. Не сговариваясь, мы медленно двинулись в сторону фургона, мои глаза не мигали. Но, тем не менее, я хотел знать ответы:

— Раньше вы сказали мне, что женщинам позволено оставлять первенцев, а остальных отдавать чистокровным.

— Да. Ну и что?

— Но, вы также сказали мне, что сами были отцом третьего и четвёртого ребёнка Мэри. Что за бездушный мерзавец мог отдать своих детей этим тварям в воде?

— Мне нечего сказать по этому поводу, Морли. У нас нет другого выбора, разве ты не понимаешь? Если я — бездушный мерзавец, то и твоя любимая Мэри тоже.

Я и слышать об этом не хотел. Я понимал, что если бы она не подчинилась, то её сын, брат и отчим стали бы пищей для чистокровных.

— И ребёнок, который у нас был, был случайностью, — продолжил он. — Полагаю, в то время я действительно любил её, это было до того, как она присоединилась к Совету.

Я поморщился, услышав жалкие попытки оправдания.

— Только богомерзкое чудовище может говорить о любви к женщине и использовать её, как товар.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — и тут же Зейлен захихикал, — и я всё равно не верю в Бога.

— Я должен сказать вам, что это очевидно…

— Значит, если твой Бог действительно существует, тебе придется много молиться, чтобы вытащить нас отсюда.

Мы оба прокрались к грузовику; на заднем сиденье стояли две канистры с бензином. Пригнувшись, Зейлен взял одну и осторожно опустошил её в топливный бак.

— И, — продолжил он, — ты можешь молиться, чтобы этот кусок мусора завёлся…

— Сначала ответьте мне на последний вопрос, — назойливо сказал я и схватил его за плечо. Мое любопытство горело, как раскаленное железо. — Отвечайте на то, на что раньше отказывались отвечать!

— Давай, Морли, нам надо…

— Я настаиваю! Bы сказали, что ритуализм — это просто видимость, основанная на невежественных традициях прошлого: оккультизм используется, как «глазурь», чтобы покрыть что-то ещё.

— Да!

— Так что насчёт детей? И что насчёт жертвоприношений? Если жертвоприношение новорожденных — не оккультная жертва, то что тогда это такое?

— Ради Бога, это не жертвоприношение. Они хотят, чтобы новорожденные жили среди них. Они изучают их мозг, клетки, кровь — всё, чтобы знать, как мы растём и развиваемся. Как я уже говорил, микроскопические частицы в каждой нашей клетке, которые делают нас такими, какие мы есть… это всё то, что они изучают, это то, с чем они экспериментируют.

— Их понимание генетики, должно быть, в тысячу раз превосходит наше, — сказал я. — Так вот оно что.

— Да. Жертвоприношение морскому дьяволу? Чёрная магия? Это просто куча того, что мой дедушка называл кучей дерьма. Украшения, Морли, чтобы одурачить невежественные массы, то есть нас.

Я без особого энтузиазма обдумывал потенциал его объяснения. Основываясь на том немногом, что я прочитал, и знал, что теоретически изучение человеческих генов (особенно человеческих генов, находящихся на стадии развития, таких как младенчество) может не только улучшить понимание человеческой жизни, но и изменить человечество в целом. Затем я был вынужден спросить:

— Какова цель их изучения нас на генетическом уровне, Зейлен?

— Это самое худшее, — сказал он. — Они ненавидят нас, Морли. Они хотят уничтожить нас, но не с помощью грубой силы.

— Чего же тогда?

— Болезнями, уродствами, бесплодием.

— Естественно, — прохрипел я, осознавая последствия экспериментов, — с помощью своих исследований над новорожденными, чистокровные могут определить нашу биологическую уязвимость и начать производить вирусы, злокачественные новообразования и инфекционные заболевания, которые могут опустошить человеческую расу с разных точек планеты.

— Совершенно верно. Вот именно это они и хотят сделать в итоге…

— И вы помогаете им! — сорвался я на крик.

Зейлен нахмурился в лунном свете.

— Я думал, что помогаю тебе. Помогаю тебе и твоей драгоценной Мэри сбежать. Помни это, — затем он повернулся к ржавому автомобилю. — Начинай молиться, Морли. Молись своему Богу, чтобы у этого куска говна была кнопка стартера вместо ключа зажигания…

Я действительно молился об этом, но прежде чем я закончил свою молитву, я отскочил назад, крича от страха, потому что, когда Зейлен открыл помятую и выцветшую дверь грузовика, его втянули внутрь…

… пара длинных, тонких, странно суставчатых мускулистых рук с кистями, больше напоминающими передние лапы лягушки, но с гладкими перепончатыми пальцами почти в фут длиной. Я не видел лица монстра, хотя ясно понял, что это было, по резкому запаху, исходящему из салона грузовика, когда Зейлен открыл проржавевшую дверь. Это был запах большой рыбной кучи, окрашенный земляным зловонием речных отбросов. Шкура напавшей твари была похожа на кожу. Мне потребовалось буквально несколько мгновений, чтобы составить реактивную мысль. Мне показалось, что я видел, как его шишковатая болезненно-зелёная кожа сияла, как будто она была мокрая, и когда в грузовике началась суматоха, я услышал влажные, шлёпающие звуки, а затем звуки, которые были более ужасными.

Только словом «зло» можно описать то, что я услышал дальше, хотя чтобы сделать сравнение, я должен был бы сказать, что это звучало так, как будто кто-то вывихнул суставы сырой курицы, только «курица» в данном случае была Зейленом. Потом последовал громкий звук чего-то рвущегося, сопровождающийся шлепком, когда все внутренние органы длинноволосого недовольного оборванца были выброшены из грузовика, и вслед за ними последовал его чёрный дождевик.

Затем выпали руки, вырванные из плечевых суставов.

Потом — ноги.

Я понял, что чудовище разрывает его на части, кусочек за кусочком.

Последним вывалился торс, хотя гениталии Зейлена отсутствовали в паху. Я мог только надеяться, что доносившийся жевательный звук из грузовика был моим воображением.

Однако я не считаю себя трусом за то, что не попытался вмешаться со своим пистолетом, потому что, как вы должны понимать, вышеупомянутый демонтаж Сайруса Зейлена занял всего несколько секунд. Вместо этого я спрятался за сгнивший пень значительно большой ширины. Рефлексы заставили меня занять позицию; я лежал на животе с вытянутыми руками, сжимающими оружие, при этом делая всё возможное, пытаясь установить огневую полосу над областью, из которой, как я понимал, должно было появиться существо, если оно решится напасть на меня. Я сфокусировал зрение на прицеле и ждал.

Выходи! — умолял я.

В грузовике я больше не наблюдал никакого движения, хотя мне казалось, что там что-то есть. Мгновение спустя, на долю секунды, я заметил слабое зеленоватое свечение внутри, мне показалось, что оно исходило с пассажирской стороны автомобиля. Через секунду оно исчезло.

Не могу представить, что заставило меня еще раз осмотреть туловище Зейлена, но, сделав это, я сделал тошнотворное открытие, что голова негодяя больше не была связана с его шеей. Почему напавшее чудовище выкинуло всё, кроме головы?

Что-то вылетело из темноты, стукнулось о землю и покатилось в ответ на мой вопрос.

Естественно, это была голова Зейлена.

Голова усмехнулась кровавой улыбкой. Белки её глаз, которые меньше минуты назад были белыми, сейчас светились зеленоватым призрачным светом, таким же, какой я заметил до этого в грузовике.

— Подумай, что ты делаешь, Морли, — прохрипел свистящий голос Зейлена. — У тебя недостаточно пуль, чтобы перебить их всех, но у тебя есть выбор.

Слова мертвеца почти парализовали меня. Зейлен улыбнулся, когда я неуверенно направил пистолет ему в лоб. Я также заметил, что разорванный и окровавленный обрубок шеи светился фосфорически тончайшими потёками того, что в него вводили реагент, который также оживил мистера Ноури, Кэндис и Бог знает сколько ещё людей.

— Какой… выбор? — наконец, мне удалось ответить.

— Присоединяйся к Городскому Совету Олмстеда…

— Ни за что, — сказал я, несмотря на отвращение и страх. — Я не буду участвовать в детоубийствах и не собираюсь помогать врагам моей расы.

— Господи, Морли. Если ты не присоединишся к ним, то ты умрешь. О, конечно, ты можешь захватить с собой парочку из них с помощью своего пистолета, но, в конце концов, они доберутся до тебя, — отрубленная голова подмигнула мне. — И когда они это сделают, ощущения будут не из приятных.

— Я скорее застрелюсь.

— Ну, это единственный выбор, который у тебя есть. Если ты не собираешься присоединиться к ним, тогда сделай себе одолжение, приставь пистолет к голове и нажми на курок, Морли. Этот урод в грузовике разорвал меня на куски за меньшее время, чем требуется, чтобы моргнуть глазом. Ты хоть представляешь, как это больно? — a потом мертвый рот залился влажным прерывистым смехом.

Когда я поднял глаза, то увидел силуэт, стоящий у грузовика и смотрящий на меня с большим вниманием. Глаза, сиявшие в темноте, были золотисто-радужными и казались размером с большие кулаки. Его зловещие перепончатые руки свисали значительно ниже коленей.

— Конечно, — продолжила несчастная голова, — если ты соберёшься покончить с собой, то сначала я бы посоветовал тебе убить Мэри.

— Мэри? — не понял я.

— Если ты не присоединишься к Городскому Совету, они сделают с ней то, что сделает Святую Инквизицию похожей на пару детей, играющих в песочнице. Они вывернут её наизнанку живьём, Морли, а потом вернут её к жизни с помощью своих химикатов и сделают это снова и снова, она познает все муки ада.

— Заткнись! — закричал я и приставил дуло пистолета к глазу головы.

— Но ничего этого не случится, если ты присоединишься к Совету. Ты получишь свою Мэри и будешь с ней жить долго и счастливо.

Какими бы соблазнительными не были его слова, я знал, что не могу стать жертвой его обещаний. Если я соглашусь, они всё равно убьют меня за то, что я знаю правду. Я уклонился, выжидая время, за грузовиком все ещё стоял чистокровный.

— Дай мне подумать над твоим предложением, — я мельком посмотрел в сторону грузовика и увидел, что отвратительного существа там больше не было.

— Слишком поздно, — произнесла голова Зейлена со смешком.

Склизкая рука обхватила всё моё лицо; меня потащило назад, я начал задыхаться и выронил пистолет. Длинные пальцы обхватили всю мою голову, и какими бы тонкими они ни были, они давили с такой силой, что я знал, что им потребуется всего несколько секунд, прежде чем мой череп лопнет, как раздавленная тыква. Оторванная голова Зейлена продолжала смеяться, в то время как мои попытки вырваться становились всё более слабыми; хуже того, вторая рука монстра скользнула в мои брюки. То, что я подозревал об использовании гениталии Зейлена, скоро будет продублировано моими.

— Похоже, твой Бог отвернулся от тебя, Морли, — пролаяла сквозь смех злая голова. — Не могу сказать, что виню Его за…

Это было почти милосердно, моё сознание начало покидать меня, когда холодная, склизкая рука принялась медленно оттягивать мое хозяйство. Лопнет ли мой череп первым? Или он сначала кастрирует меня? — промелькнула моя последняя мысль. Я почувствовал, как сжались тонкие костлявые пальцы, скользкие от лягушачьей слизи. Казалось, он успокоился, как будто хотел вырвать с корнем мои интимные места и одновременно обрушить мою голову; но когда я почувствовал то, что, я был уверен, было моими последними ударами сердца, мерзость отпустила меня, как будто меня ударили электрическим током, вскочила на свои отвратительные ноги и издала рев, такой какофонический и нечеловеческий, что я подумал, что сойду с ума от одного этого звука.

Его рёв был похож на булькающий крик, смешанный с чем-то мокрым.

Я упала на бок, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Движущиеся облака над лесом немилосердно давали больше лунного света в то же мгновение, когда я поднял глаза…

Неуклюжее, дрожащее существо каким-то образом было пришпилено к дереву с помощью одного из железных шампуров Ондердонка, вбитых ему в одно из огромных глазных яблок. Когда невозможно омерзительный вокальный протест прекратился, он содрогнулся со звуком, похожим на влажное, кожаное хлопанье.

Затем темное пятно и быстрые шаги привлекли мой взгляд, когда я ясно увидел фигуру, скользнувшую в лес.

Кто спас меня? Мэри? — задался я вопросом, точно нет, если бы это было так, она бы что-нибудь сказала, и уж точно она не смогла бы двигаться так быстро на своей стадии беременности. Может быть, это был какой-нибудь горожанин, не согласный с ужасными действиями Городского Совета. Или…

Это мог быть юный Уолтер?

Безумие предыдущих минут прояснило мои чувства. У меня всё ещё была цель: спасти свою возлюбленную и её сына, проследить, чтобы они спаслись от этой жуткой, тайной незерократии. Далекий треск в лесу сказал мне, что мой спаситель направляется на запад, через дорогу…

В сторону дома Мэри.

Оправившись, я поднял свой пистолет.

— Убей её, — сказала голова Зейлена, — а потом и себя убей!

С большим чувством, чем отвращение, я поднял голову за жирные волосы…

— Не смей этого делать, Морли!

…и бросил её в коптильню, где медленно жарился мистер Ондердонк. Накрыв крышку, я всё ещё слышал его тихий протест:

— Ты, не что иное, как богатенький ще…

— Но у богатенького щенка всё ещё есть голова на плечах, — ответил я. И погнался за тем, кто спас мою жизнь.

Главным образом меня вела слепая вера сквозь заросли и лабиринт корявых деревьев, окутанных ночной пеленой. Светлячки созвездиями заполняли темноту. В конце концов, я вздохнула с облегчением, увидев приземистые, темные очертания заросшей обители Мэри, тусклые свечи, светящиеся в крошечных окнах. И…

Вот он где!

Перед одним из таких окон я увидел неясную фигуру человека, который спас мою жизнь. Но прежде, чем я успел сделать хотя бы шаг вперёд, фигура повернулась и исчезла за деревьями, словно лесной эльф. Первым моим побуждением было окликнуть его, но потом я вспомнил о необходимости конспирации. Кто знает, сколько других чистокровных бродит в округе. И я решил не преследовать дальше незнакомца, потому что это отвлекло бы меня от главной цели моей миссии. Вместо этого я заглянул в слабо освещённое окно, из-под которого только что ускользнула фигура моего спасителя, в окне я увидел на жалком мешке, набитом листьями и травой, мирно спящего сына Мэри, Уолтера. Огрызок свечи в подсвечнике, стоящий на сыром грязном полу, давал комнате слабый свет.

У меня не было времени на размышления: более мягкие шаги донеслись с южной стороны дома, они встревожили меня. Я взвёл курок, спрятался за деревом и затаил дыхание…

Фигура, ступившая в лунный свет, была Мэри.

Она с трудом шла вперёд, очевидно, возвращаясь с принудительной вакханалии на озере. Она остановилась, её ноги подкосились, она упала на колени, и её вырвало. Я бросился к ней.

— О, Боже, Фостер! — рыдала она. — Я молилась, чтобы ты был жив…

— Твои молитвы были услышаны, — сказал я и обнял её. Но, боюсь, нам нужно нечто большее, чем просто молитва, — пришла мне мысль в голову.

Мэри была одета в эзотерическую мантию с причудливыми узорами, вышитыми по краям. Её тёплое хрупкое тело дрожало в моих руках.

— Я пришёл за тобой и твоим сыном…

Она освободилась от моих объятий и утешений.

— Нам надо войти в внутрь, и нам надо говорить тише.

— Мэри, я…

— Тссс! Ты ничего не понимаешь!

Она взяла меня за руку и потащила в убогий дом через узкую неровную дверь. Кромешная тьма и затхлый воздух внезапно окутали меня коконом; только её тёплая рука была у меня в качестве проводника.

Она завела меня в комнату с низким потолком, освещенную только одной свечой. Я помог ей сесть на перевёрнутый молочный ящик, служивший стулом, когда она отдышалась, то посмотрела на меня печальными глазами.

— Фостер, мне очень жаль. Ты поставил под угрозу свою жизнь, придя сюда.

— Я пришёл сюда, Мэри, — ответил я, — ради тебя и твоего сына.

Она закрыла ладонями раскрасневшееся лицо.

— Ты многого не знаешь.

— Успокойся. Теперь я знаю всё.

Удивление заставило её посмотреть на меня.

— Ты видел их?

— Да, на озере, во время прискорбного ритуала, который навязали вам обстоятельства, а также несколько минут назад у Ондердонков. Один из чистокровных чуть не убил меня.

— Так… ты знаешь о чистокровных?

— Мне всё известно. Я знаю, что происходит на втором этаже в Хилман-хаусе, я знаю о хранилище трупов в пещерах под набережной. Я знаю, почему твой брат Пол немощен, и я также знаю, что твой отчим — помесь их расы и нашей, и что он единственный в своём роде, кому разрешили жить после санкционированного геноцида много лет назад, — я взял её руку. — И, Мэри, я знаю, почему они заставляют женщин города постоянно быть беременными. Новорожденных не приносят в жервы, их используют для исследований, призванных привести к гибели человечества. Несколько часов назад я был свидетелем того, как Зейлен передал несколько новорожденных чистокровным на отмели.

Она снова заплакала:

— Боже мой, ты, должно быть, думаешь, что я дьявол, раз позволяю использовать своих детей вот так.

— Ничего подобного я не думаю, — огрызнулся я, — потому что я также знаю, что вас принуждают к этому извращенному рабству. Если вы откажетесь подчиниться, вы и ваши семьи будете убиты, — я успокоился и крепче сжал её руку. — Мэри, я также знаю о тех подлых делах, которые тебе приходилось выполнять в прошлом, в отчаянии, находясь под влиянием Сайруса Зейлена в порнографических целях.

Она чуть не подавилась, слезы буквально хлынули из ее глаз на грязный пол.

— Тогда как такой нравственный человек, как ты, может находиться с такой шлюхой, как я, в одной комнате?

Моя правда не оставляла места для колебаний.

— Я влюблён в тебя, Мэри. Это навеки ранит моё сердце, если ты не поверишь мне.

Её руки вернулись к лицу.

— От этого только хуже…

— Почему? — спросил я, возможно слишком громко. — Я не жду, что ты полюбишь меня в ответ, но я могу молиться и жить в надежде, что однажды, может быть, ты тоже полюбишь меня, ну а если этого никогда не случится, то я всё равно не стану любить тебя меньше.

Теперь Мэри обняла меня совершенно неожиданно.

— О, Фостер, но я люблю тебя, я поняла, что люблю тебя в тот момент, когда ты пришёл сегодня в ресторан…

Я чуть не рухнула в лихорадочном возбуждении, которое затопило мой дух. В тот момент я знал, что в моей жизни изобилия у меня на самом деле ничего не было — до сих пор.

Теперь у меня было всё.

— Тогда почему ты плачешь, Мэри? — спросил я.

— Фостер! Подумай сам! История Лавкрафта — правда, и я живу прямо посреди неё.

— То, что Зейлен мне не сказал, я понял сам.

— Боже, Фостер! Зейлен является причиной того, что чистокровные вышли на охоту. Они охотятся… за тобой.

— Когда я был в старом Иннсвич-Пойнте сегодня ночью, я был вынужден застрелить одного из их реанимированных, это была проститутка Зейлена, — сказал я ей, затем вспомнил самый тревожный момент. — Но, на самом деле я её не убивал, потому что она уже была мертва. Но, мой выстрел задержал её достаточно, чтобы я мог сбежать. Вполне возможно, что один или несколько чистокровных видели или слышали это, и ещё более вероятно, что Кэндис сообщила им обо мне сразу после того, как я сбежал.

— Причина не в этом, Фостер, — продолжила она, прижимая руку к животу, как бы смущаясь. — Это из-за Зейлена охота за тобой началась гораздо раньше. Их «часовые» повсюду. Каждый горожанин отчитывается перед Советом. И некоторые из них, как Кэндис, уже физически мертвы. Один из них подслушал рассказ Зейлена о туннелях под набережной Иннсвич-Пойнта. Никто не должен знать о них, Фостер. Это один из величайших секретов, так что любой, кто о них узнает… подлежит уничтожению.

Это было спорно, хотя я должен был вспомнить историю Лавкрафта. В ней даже самые тихие шепоты были подслушаны если не деградировавшими горожанами, то самими Глубоководными, чьи слуховые способности были сверхчувствительными. Но теперь, когда я собрал все данные в одно целое, первостепенная точка столкнулась с моими дедуктивными способностями:

— Я так понимаю, в твоём доме небезопасно. Мы должны немедленно уходить.

— Они не придут сюда, Фостер, — сказала Мэри, опустив глаза. — Один из их лидеров… полюбил меня.

— Тебе не нужно стыдиться, — заверил я её. — Зейлен упоминал об этом. Он называл их «Иерархами», но он также упомянул, что половые сношения, даже среди Иерархов, категорически запрещены по их новым законам. Я также знаю, что причина, по которой пощадили твоего брата и отчима, состоит в любви этого государя к тебе.

Она хотела что-то сказать, но затем с гримасой боли наклонилась вперёд.

— Мэри! Тебе больно?

— Нет, нет, всё в порядке. Мне просто нужно немного отдохнуть, — она протянула руку, — помоги мне, Фостер, добраться до кровати.

Я очень осторожно помог ей; она выглядела измученной и одновременно страдающей. Взгляд на «кровать» заставил меня поморщиться, ибо она представляла из себя матрас, набитый соломой. Если нам повезёт, то завтра она будет спать в НАСТОЯЩЕЙ постели, вероятно, впервые в своей ужасной жизни.

Счастливый вздох слетел с её губ.

— Так гораздо лучше, Фостер. Спасибо тебе. Доктор Анструтер сказал, что я рожу примерно через неделю или около того.

— Анструтер, — произнёс я. — Я видел его работы. Я так понимаю, он старший член Совета Олмстеда.

Мэри кивнула.

— Это он здесь всем заправляет для них.

— Я должен был догадаться.

Она легла на спину, успокоилась и — я молю Бога — изгнала из своего усталого сознания нечестивый поход на озеро.

— Вот, Фостер, — пробормотала она, взяла мою руку и положила в центр своего раздутого живота. — Почувствуй жизнь внутри меня.

Я сделал это с большим удивлением.

Благословение, — подумал я. — Каждая жизнь — это благословение…

— Я бы очень хотела оставить его себе, — прошептала она. На её глаза навернулись слёзы. — Я бы всё отдала ради этого…

— Ты сохранишь его, Мэри, клянусь тебе. — Огромный кусок плоти под оккультным одеянием, казалось, пульсировал жаром. — Ты останешься здесь, а я вернусь к Ондердонку за машиной. Меньше, чем через час я увезу вас с Уолтером отсюда, в безопасность моего поместья в Провиденсе…

— Ты не понимаешь, — разочарованно простонала она. — Если я попытаюсь сбежать, они придут за мной. Никто из города не может покинуть его.

— Посмотрим, — ответил я, помня о том, что Зейлен рассказывал о судьбах беглецов. — Предоставь это мне. Я отвезу тебя в безопасное место или умру, пытаясь.

Когда она посмотрела на меня, я заметил в её глазах что-то, что могло быть только отчаянной радостью надежды.

— Я люблю тебя ещё больше за то, что ты хочешь сделать это для нас. Но я не могу тебе этого позволить. Мы никогда не выберемся отсюда.

— Я готов рискнуть, — сказал я ей без малейших колебаний. — Неужели ты не хочешь воспользоваться шансом, чтобы Уолтер прожил хорошую жизнь и ходил в хорошую школу вместе с другими детьми? Неужели ты не воспользуешься шансом, — я на мгновение погладил её живот, — чтобы дать этому нерождённому ребёнку возможность жить и созерцать красоту мира, и спасти его от богохульной смерти, которая ждёт его в противном случае?

Она всхлипнула, сглотнула и кивнула.

— Да! Я воспользуюсь этим шансом! Даже если мы все умрём, по крайней мере, я умру, пытаясь и рядом с тобой…

— Подожди здесь, — сказал я, задыхаясь. — Я скоро вернусь, — и затем я вышел из дома и вернулся в лунную ночь.

Я не позволял себе мыслей, которые могли бы отвлечь моё внимание. Я направился обратно к Ондердонку, мои глаза слезились, а в потной руке был скользкий кольт. В лесу было полно звуков, которых я не слышал раньше. Это заставило меня задуматься. Если эти чистокровные чудовища и в самом деле охотились за мной, я не видел ни малейшего намёка на их присутствие, кроме той твари у Ондердонка.

Когда я вернулся, то проигнорировал богатый, смачный аромат копченого мяса. Только краем глаза я позволил себе взглянуть на мертвое существо, приколотое к дереву. Перспектива увидеть одну из этих мерзостей не возбудила моего любопытства. Ближе к грузовику мне пришлось обойти внутренности и части тела Зейлена, что само по себе было довольно сложной задачей, хотя я и избавил себя от одного умственного легкомыслия: Хорошо, что это не произошло с одним более прекрасным джентльменом.

Боже Милостивый! — пришла мне следущая неприятная мысль в голову, когда я проскользнул в салон машины, мои ягодицы тут же намокли от крови Зейлена, оставленной во время его потрошения и расчленения. Я немного посидел, медленно осматривая своё ближайшее окружение через ветровое стекло, и не увидел абсолютно ничего необычного. Если эти чистокровные и охотятся на меня, то они явно делают это в каком-то другом месте. Тем не менее, мрачное напоминание напало на меня в следующий момент: предсмертное беспокойство Зейлена о стартовом механизме грузовика. Я был антикваром и филантропом, а не угонщиком автомобилей. Если у него зажигание с ключом, то у меня не будет другого выбора, кроме как вытащить наполовину приготовленный труп Ондердонка из коптильни и обыскать его карманы в поисках ключа… я вытащил карманный фонарик, прикрыл его рукой, чтобы сохранить ночную тьму, а затем всего на долю секунды включил его перед приборной панелью.

Моё сердце упало, как камень в пропасть.

Вспышка света показала мне цилиндрический паз с прорезью для ключа под рулевым колесом.

— Вот ключ, мистер Морли, — прошептал тихий внезапный голос в открытом окне грузовика. Там, куда моё сердце только что провалилось в отчаянии, оно чуть не вылетело обратно из моего рта в грядущем шоке.

Рядом с машиной стоял молодой Уолтер.

— Во имя всего святого, сынок! — прошептал я ему в ответ. — Ты чуть не прикончил меня! — Но затем я посмотрел на протянутую мне детскую руку. — Откуда… они у тебя?

Скромная, гордая улыбка коснулась его лица.

— Мистер Ондердонк всегда держит ключ под дверным ковриком, я часто видел, как он туда его кладёт, сэр, во время моих прогулок по лесу.

— Не только парень с хорошими манерами, — выпалил я, — но и трудолюбивый. Я моргнул. — Но ведь ты спал совсем недавно, — прошептал я.

— Я проснулся и услышал, как вы с мамой разговариваете, поэтому пошёл за вами, чтобы дать ключ.

Это был подарок судьбы, на который я никак не мог рассчитывать.

— Ты хороший мальчик, Уолтер, и очень храбрый. Но здесь слишком опасно. Ты знаешь о…

— Я знаю всё о чистокровных, сэр. Я видел их несколько раз до этого, но сегодня я видел их очень много.

Это моя вина, — напомнил я себе. Мужество Уолтера было похвальным, но оно подвергало его большой опасности.

— Садись рядом со мной, Уолтер. Мы заберём твою маму, и я смогу взять вас обоих к себе.

— Вам понадобится помощь, сэр, — добавил он. — Будет лучше, если я устроюсь в кузове грузовика. Я не смогу целиться, если буду внутри с вами.

— Целиться? О чем ты говоришь, Уолтер?

Он поднял свой лук ручной работы.

— Они могут попытаться преградить дорогу к дому, но я хороший стрелок.

Я невольно улыбнулся.

— Парень, ты, конечно, самый храбрый мальчик, которого я когда-либо видел, но боюсь, что стрелы с присосками не помогут против чистокровных.

Затем Уолтер показал мне несколько настоящих стрел.

— Видите, мистер Морли? Нам лучше поехать, пока они не пришли.

Ну что я мог сказать о такой юношеской изобретательности и браваде?

— Садись сзади, Уолтер, и будь бдителен… и держи пальцы скрещёнными, чтобы эта развалюха завелась.

Мальчик запрыгнул в кузов. С широко раскрытыми глазами и дрожащими руками я вставил ключ в замок зажигания, произнёс молитву и повернул ключ.

Ржавый грузовик издал громкий металлический скулёж, от которого у меня на шее вздулись сухожилия, а затем двигатель заурчал. Я включил первую передачу, стиснув зубы при очередном скрежете, затем мы, наконец, двинулись. Автомобиль действительно был пригоден для езды, но тот шум, который он издал при запуске, наверно, был слышен отсюда до города.

Я рванул с места и резко развернулся, гравий и раковины устриц лопались под изношенными шинами.

— Смотри в оба! — крикнул я Уолтеру, когда подумал о необходимости выключить фары.

— Да, мистер Морли! — ответил мальчик, когда я оглянулся назад посмотреть в дыру, в которой когда-то было стекло, я увидел парня, стоявшего сзади с грубым луком наготове.

Я знал, что в таком же возрасте у меня не было и десятой доли мужества мальчика. Я буду растить его, как родного, и буду отцом для него, которого у него никогда не было, и то же я сделаю для ещё неродившегося ребёнка Мэри… Ржавые пружины заскрипели, когда я разогнал мотор архаичной машины на изрытой колеями дороге в город. Луна, казалось, освещала нас на те несколько секунд, что дорога нас освещала, так что сама дорога, деревья и растительность, окаймлявшие ее, казались переливчатыми, и это заставило меня вспомнить шедевр Лавкрафта «Цвет из космоса», который, как говорили, был его любимым. Хотя уровень моего страха подскочил от этого краткого воздействия, это позволило мне видеть дорогу в обе стороны. Там, где я ожидал увидеть врагов, я снова не увидел практически ничего.

Странно, — подумал я. — Если только они не затаились в засаде…

Грузовик покачнулся, когда я съехал с дороги и направил машину в длинную, сильно поросшую лесом грязную дорогу, которая выведет нас к дому. Внезапно темнота поглотила нас, лишь на миг озаренная луной, ибо ветви деревьев над головой почти соединились друг с другом с обеих сторон, превращая наш путь в туннель. Мне пришлось значительно сбросить скорость из-за ограниченой видимости.

Бледное лицо Уолтера заглянуло в заднюю дыру.

— Мистер Морли? Может, вам стоит включить фары? Я ничего не вижу!

Я вспомнил слова Зейлена о том, что у меня ничего не получится, и мне показалось, что я слышу, как он смеется надо мной, даже когда его отвратительная голова продолжает готовиться в коптильне. Но я рискнул и, похоже, всё же добьюсь успеха. Я последовал совету мальчика и включил фары.

Мальчик завизжал, и я тоже.

Из зарослей ежевики выбегали фигуры. Прежде чем я смог даже хоть как-то среагировать, я увидел фигуру с явно человеческим лицом, бросившуюся вперёд, но тут же откинутую назад стрелой, попавшей ему прямо в открытый рот.

— Отличный выстрел, Уолтер!

Когда человеческая рука, а не перепончатая конечность, как я ожидал, залезла в пассажирское окно, я поднял руку с пистолетом и нажал на курок…

БАМ!

Выстрел попал нападавшему прямо в адамово яблоко. Фонтан крови брызнул в салон машины из раны.

Я узнал этого человека, это был мистер Рэксолл, владелец ресторана…

Это были не чудовищные чистокровки, которых я ожидал увидеть в засаде, а горожане, одетые в те же самые одежды с эзотерической бахромой. В суматохе я смог разобрать и другие знакомые лица: клерк из Хилман-хауса, парочка из ресторана, которые ужинали вместе со мной накануне вечером, и другие люди, которых я видел днём ранее на улицах города. Когда ещё двое попытались перегородить нам дорогу слева и справа, Уолтер выстрелил одному в плечо; агрессор заколебался и в следующий момент угодил под колеса автомобиля, машина подпрыгнула на нём, как на кочке. Второй нападавший попытался добраться до меня через моё окно, где я выстрелил ему прямо в голову. Его отбросило в сторону выстрелом, но не раньше, чем я смог узнать лицо в овале капюшона: доктор Анструтер.

Грех это или нет, но я хихикнул из-за его нелепой смерти и счёл пятна его серого вещества на своей рубашке уникальным знаком чести.

Остальная часть дороги к дому была свободной.

Там, где я ожидал встретить грозное сопротивление, на деле оказались лишь пара сельчан. Приземистый дом теперь виднелся в конце света фар.

— Это было слишком просто, Уолтер, — крикнул я. — И это меня очень беспокоит. — Я заглушил мотор и выскочил из машины. — Мы должны поспешить за твоей матерью. На шум машины и выстрелы скоро придут другие…

Я подбежал к кузову машины, чтобы помочь спуститься Уолтеру, но…

О, Боже мой, нет…

Единственными предметами там был самодельный лук мальчика и канистра с бензином.

Я посмотрел в сторону, откуда только что приехал, но не увидел и не услышал там ничего.

Как я мог позволить этому случиться? — осудил я себя. — Они забрали его…

Полчаса отчаянных поисков в лесу не дали мне никакого положительного результата, а более продолжительные поиски только поставили бы под угрозу возможность спасти Мэри и её нерожденного ребёнка. Поэтому я поплёлся обратно в лачугу, поросшую плющом, как человек, идущий на виселицу. Что я скажу Мэри? Её сын был похищен и, скорее всего, уже мертв, и всё это под моим присмотром…

Совершенно нормальный звук сверчков последовал за мной обратно внутрь, но затем раздался другой звук, который отвлёк мою всепоглощающую музу отчаяния.

Звук детского плача.

Я вынырнул из чернильного мрака фойе в освещенную свечами комнату, где звук детского плача приковал мой взгляд к груде, которая была матрасом.

— Мэри!

Она сидела там с измученной улыбкой, выпрямившись среди самодельных подушек. На руках у неё лежал новорожденный младенец, завёрнутый в простыни.

— У меня начались схватки сразу после твоего ухода, — сказала она. — А потом он родился всего несколько минут спустя, — она повернула младенца, чтобы я увидел.

Чудо, — подумал я. Он был так же прекрасен, как любой другой младенец, которого я когда-либо видел. В тот момент, когда он обратил на меня внимание, он успокоился и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Видишь, ты ему нравишься, Фостер. Один твой вид успокаивает его, — Мэри медленно покачивала ребёнка.

— Какое чудо, — прошептал я. — Мне жаль, что меня не было рядом, когда он родился.

— С каждым разом становится всё легче, — сообщила она. — В этот раз было почти не больно, — она посмотрела с надеждой на меня, её глаза блестели при свете свечей. — Мы должны дать ему имя прямо сейчас на случай, если…

На случай, если мы умрём, пытаясь сбежать, — мысленно закончил я за неё.

— Я хочу назвать его Фостер, — сказала она.

Я потерял дар речи, слезы навернулись на мои глаза.

Затем ее взгляд стал твёрдым, как гранит.

— Они не получат его. Только через мой труп…

Радость от этого известия взыграла в моём сердце, но затем обрушилась на самые стигийские глубины.

Она всё ещё не знала, что Уолтер ушёл.

— Мэри, я… я…

— Я так люблю тебя, Фостер, — перебила она меня, заплакав. — Я хочу выйти за тебя замуж. Я хочу провести остаток своей жизни рядом с тобой и растить этого ребёнка вместе с тобой… и заниматься любовью с тобой каждую ночь…

Эти слова были для меня дороже всего на свете и только глубже втянули мой дух в бездну чёрной истины.

— Ты, я и Уолтер, — говорила она, кормя ребёнка грудью. — Мы будем счастливой семьёй.

Горе сдавило мне горло, как удушающий вздох. Я едва смог выдавить:

— Мэри, ты не понимаешь. Речь идет о…

— Я знаю, в чём дело, — раздался её спокойный голос. — Ты хочешь сказать про Уолтера.

Я смотрел, не мигая, на неё.

— У меня не было возможности объяснить раньше, — продолжала она, скромно прикрывая грудь, чтобы я не мог видеть. — Ранее ты говорил, что видел Сайруса Зейлена в порту, доставляющего мешки с новорожденными чистокровным.

— Но… Мэри, что…

— Не волнуйся, дорогой. Ты просто обознался.

— Обознался? — спросил я, теперь полностью дезориентированный. — Нет, нет, Мэри, я видел, это точно был он.

— Ты видел человека в чёрном плаще, Фостер. Верно?

— Ну… да.

Она посмотрела прямо на меня.

— Фостер, человек, который преследовал тебя сегодня в лесу, был не Зейлен.

Этот комментарий застал меня врасплох.

— Но… я был уверен в этом.

— И человек, которого ты сегодня видел на отмели, тоже был не он.

— Тогда кто же это был? — потребовал я ответа.

Мэри выглядела призрачно бледной при свете свечей.

— Это был отец Уолтера.

— Кто?

— Фостер… обернись.

Загадочная команда изменила моё положение, мои глаза расширились, это было слишком сюрреалистическим.

В противоположном углу стоял высокий человек. Чёрный плащ, одетый на нём, казался на несколько размеров больше, капюшон закрывал большую часть его лица. Более важным было то, что он держал в руках: это был Уолтер. Сначала я боялся, что мальчик мертв, но потом заметил, как вздымается и опускается его грудная клетка.

— Это отец Уолтера, — сказала мне Мэри в сумраке комнаты. — В те моменты, когда ты ошибочно принимал его за преследующего тебя Зейлена, он действительно приходил сюда, чтобы мельком увидеть своего сына.

Полагаю, я уже знал это по какому-то мрачному эфирному предзнаменованию, еще до того, как фигура откинула капюшон, открыв лицо Говарда Филлипса Лавкрафта.

Я стоял, с отвисшей челюстью, с головокружением глядя на икону, как будто созерцая видение из самой высокой пропасти земли…

Голос, исходивший из тонких губ, звучал высоким, но при этом пересохшим шепотом. Он поднял Уолтера.

— Моему сыну ничего не угрожает, сэр; он просто потерял сознание от шока, вызванного его похищением несколькими членами городской общины. Можете быть уверены, что этих похитителей уже нет среди живых.

— Вы убили их?

Худое лицо кивнуло.

— Так же, как я убил чистокровного, который преследовал вас у Ондердонков. И как Мэри уже сказала вам, я был тем перевозчиком, которого вы видели сегодня на отмели, — голос теперь колебался между треском и высоким писком, глухим, но в то же время, каким-то образом, демонстрирующим глубину. — В амальгаме моего проклятого бремени. С шестнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года только это гнусное деяние было сферой моей деятельности.

На следующий день после его смерти, — понял я. Слова Мастера звучали разрушено, как тонкопленочные вещи, продуваемые ветром сквозь прутья забора. Непристойный обход смерти сделал его узкое лицо бледным, как будто гробовщик наложил на череп старый воск. Эта полупрозрачность заставила меня содрогнуться, как и белки его глаз, которые больше походили на засыпанную грязью изморозь.

— И как вы уже были частично проинформированы, — продолжил он, — отвратительные существа, которых я назвал Глубоководными, обладают агрессивными жидкостями, которые повторно синтезируют нуклеотидную активность в определенной спиральной инфраструктуре, существующей в каждой человеческой клетке. Этот гениальный и дьявольский процесс обладает способностью, среди прочего, воскрешать мёртвых. Отсюда, сэр, моё проклятие и возмездие за мои грехи.

— Ваши… грехи? — сомневался я. — Но в течение всей вашей жизни вы были известны как атеист. Понятие греха — это то, во что вы не должны верить.

— Не моя концепция, — ответил человек-привидение, — а их концепция.

— Что вы имеете в виду?

— Я написал «Тень над Иннсмутом» около десяти лет назад, но её тогда так и не опубликовали, и пока её не опубликовали, никто никогда не интересовался этим местом…

— Но, всё изменилось, — сказал я, — в конце 1936 года, когда публике стали доступны издания «Visionary Publications». И слухи снова поползли…

— …поползли о бессмертных чудовищах, которые властвуют над этим местом. Тогда они не пытались преследовать меня — им уже было известно, что я страдал от неизлечимой болезни. Однако несколько месяцев спустя, когда я умер, весть о моей смерти дошла до них. В ночь после того, как меня похоронили, из залива Наррагансетт вышел отряд проклятых тварей, они эксгумировали меня и оживили мой жалкий труп. С тех пор я был вынужден служить им, причем самым отвратительным образом, и не стану вдаваться в подробности. Главное моё наказание заключается в том, что я должен поставлять чистокровным всех новорожденных.

У меня пересохло в горле.

— Они вернули вас к жизни из-за книги? И сделали своим слугой?

— Это и еще кое-что похуже, сэр. Предатель своей расы и посыльный на службе дьявола. Единственный способ защитить жизнь моего сына — выполнять их приказы и отдавать невинных новорожденных в их ужасные лапы, — мертвые глаза посмотрели на Мэри и её спящего ребёнка. — Этого я больше никогда делать не буду, — oн положил Уолтера рядом с Мэри, а потом снова обратил на меня внимание. — Боюсь, я должен попросить вас об одолжении, сэр.

— Я обязан вам жизнью, — воскликнул я. — Монстр у Ондердонков убил бы меня, если бы вы не вмешались…

— Сделайте, как обещали, — продолжал призрачный голос, — спасите Мэри и моего сына.

— Спасу. Обещаю… — но я вспомнил кое-что ещё важное. — Твой брат, Мэри. И твой отчим… — начал я с мрачным подтекстом.

— Знаю, — вздохнула она. — Пола здесь нет. Он спит в подсобке магазина.

Мы переглянулись, и наши взгляды сказали всё.

— К сожалению, у нас нет другого выбора, кроме как бросить его. Попытка его спасения сильно уменьшит наши шансы на безопасный побег с Уолтером и ребёнком…

— Я позабочусь о том, чтобы избавить его от страданий, — сказал Лавкрафт. — Чистокровные убьют его, как только узнают, что Мэри сбежала, и сделают это самым мучительным способом. Я позабочусь о нём, можете быть спокойны. Он не будет страдать.

— Но мой отчим, — всхлипнула Мэри. — Он в соседней комнате, мне страшно…

Ей не нужно было заканчивать. Его тоже надо было избавить от предстоящих мук, а так как пистолет был у меня, я шагнул к ветхой и слегка покосившейся деревянной двери.

— В этой комнате?

Мэри тяжело сглотнула и кивнула.

Я вытащил пистолет и направился к двери.

Мэри с трудом поднялась на ноги, чтобы подойти ко мне.

— Фостер, ты должен знать. Мой отчим, он уже почти совсем изменился.

— Изменился?

Лавкрафт взял объяснение на себя:

— Метаморфозы, которые происходят из-за скрещивания, не только портят физические черты, но, к сожалению, и умственные способности. Вполне вероятно, что такие гибриды в преклонном возрасте, как отчим Мэри, становятся враждебными, и со временем принимают аспекты менталитета отношений и чувств чистокровных.

— Это правда, Фостер, — добавила Мэри, — сейчас он ещё хуже, чем был когда-либо. Если ты зайдёшь туда, он непременно нападёт на тебя.

Так тому и быть, — подумал я, но когда я подошёл к двери, Лавкрафт остановил меня, положив руку мне на плечо.

— Вам не следует это делать, сэр. Гораздо труднее убить мертвеца, чем того, кто ещё жив.

— Но я чувствую, что это моя ответственность, — произнёс я.

— Bы не должны рисковать, — настаивал он. — Bы — единственная надежда Мэри и Уолтера. Берегите боеприпасы, — oн взял пистолет из моей руки и положил его мне в карман, затем извлёк из своего острый, как бритва, нож. — Когда я не выполняю всякие чудовищные обязанности, чистокровные заставляют меня разделывать рыбу, — oн содрогнулся при этом. — Я ненавижу рыбу, — его мертвые глаза уставились на меня. — Уходите сейчас же. Заберите их отсюда… и исполните своё обещание.

— Но… но… — пробормотал я, всё ещё не вполне осознавая, что это Лавкрафт рядом со мной. — Bы можете пойти с нами.

— Нет, природе пора взять свое, — прошептал он. — Моё существование слишком долго извращало смерть. Сегодня вечером — я позабочусь об этом — я умру навсегда, — и тогда он поднял всё ещё бессознательного Уолтера, положил его мне на руки, затем помог Мэри с ребёнком направиться к двери.

Мэри сделала всё, что могла, чтобы сдержать рыдания, когда мы вышли в ночь. Лавкрафт ничего не сказал в знак прощания; он просто бросил последний взгляд на мальчика в моих объятиях, а затем тихо закрыл дверь за нами.

Я посадил пассажиров рядом с водительским сиденьем, но был остановлен внезапным и очень испуганным голосом Мэри:

— Фостер! Что ты делаешь? Куда ты идешь?

— Только… на минуту, — сказал я ей, а затем это принуждение заставило меня вернуться к дому.

К заднему окну…

Мне пришлось прислониться, потому что днём я только мельком увидел отчима Мэри. Мои глаза были вплотную у грязного стекла, когда внутренняя дверь открылась и в комнату вошёл Лавкрафт со свечой в руке. Именно тогда я разглядел отчима Мэри в деталях…

Тварь лежала боком на полу, дыша со звуком, похожим на пузырьки, выдуваемые под водой. Когда он заметил присутствие Лавкрафта, голова, которая выглядела раздавленной, вздрогнула. Мэри сказала, что её отчим полностью изменился, но я увидел, что метаморфоза ещё не была полностью завершена. Один глаз был похож на лягушачий, потому что он торчал из выпуклого гнезда с блестящей черно-зеленой окраской; однако его другой глаз оказался гораздо более человеческим, и слияние этих противоположностей только усилило гротескность этого живого результата размножения между двумя разными видами. Два отверстия на том, что когда-то было лицом, функционировали как нос; трещины, которые могли быть только жабрами, пульсировали на его горле, а кожа казалась странным сочетанием кожи жабы и человека.

Затем широкий край пасти существа резко открылся и…

сссссссснап!!!

…выстрелил болезненно розовым шнуром, который был ничем иным, как языком. Я тут же вспомнил подробности того, что видел в это окно днем, где та же деформированная и бесформенная фигура, которую Уолтер называл «дедушкой», орудовала такой же «веревкой», которую я тогда принял за хлыст. Но теперь я увидел, что это был совсем не кнут; это было узкое, но с тяжелыми прожилками щупальце, изобилующее мелкими присосками, которые пульсировали под отвратительным блеском. Ужасный бескостный придаток был ловко пойман запястьем Лавкрафта, после чего он отрезал щупальце ножом.

Его боль была очевидна, когда руки, лишь отдаленно напоминавшие человеческие, протестующе взметнулись. Покосившаяся голова вздрогнула, огромный рот с ободком приоткрылся, чтобы издать вопль, который мог родиться только в аду: свист, похожий на чайный чайник, переплетенный с мокрым, брызгающим слюной криком, который я слышал ранее. Когда он попытался подняться на суставах, которые изгибались назад, Лавкрафт более уверенно вышел вперед со своим ножом для разделки мяса…

Я побежал прочь, будучи не в силах больше выносить эту мрачную казнь. Когда громкость крика Скрещённого выросла в четыре раза, я понял, что мрачная задача была выполнена.

Взволнованный, я завёл старую машину и тронулся с места. Из выхлопной трубы порывисто вырывался дым, скрипели колодки, но теперь грузовик нёсся вниз по дороге от ужасного дома, в который Мэри больше никогда не вернётся.

Дорога на юг казалась самым прямым и ровным участком дороги, по которому я когда-либо ездил, её первая четверть мили была чудесным образом чиста. Однако за поворотом…

Мы с Мэри закричали в унисон.

Это была настоящая баррикада из живых монстров, которая перекрывала нам проезд. Пятьдесят? Сто? Вычисление не имело значения. Свет фар выхватывал лишь малую часть творившегося хаоса за пределами автомобиля: зеленоватые блестящие кожи, покрытые коричневыми жабьими шишками, глаза, как шары из чёрного стекла, торчащие из сжатых беззухих голов. Хотя все они стояли вертикально, всё же в их быстрых и агрессивных движениях не было ничего человеческого. Свисающие ужасающие гениталии сказали мне, что почти все особи были мужского пола. Их рост колебался от пяти до семи футов, хотя даже в вертикальном положении большинство из них были полусогнуты, так что одному Богу был известен их истинный рост. Осмелился бы я рвануть вперёд в попытке разбросать и переехать их? Скажу вам, если бы я был один, то непременно бы так и сделал, но с Мэри и её детьми на моём попечении, я не мог так рисковать.

Зрелище застыло, усиливая ужас того, что мы увидели. Масса живых мерзостей стояла там, напрягаясь на связках мышц, и когда двигатель заревел, все они отшатнулись назад, подняли головы вверх, а затем, словно по телекинетической команде, их отвратительные обведенные ободками рты открылись одновременно, и они начали кричать.

От этого звука задрожал весь лес: флегматичный вой смешался со звуком тысячи людей, быстро марширующих по грязи. Если звук мог вызвать физическое столкновение, то это, несомненно, был тот случай, когда какофония заставила грузовик заметно покачнуться. Я уверен, что кричал сам, когда давал задний ход ветхому автомобилю, но даже на пределе моих легких мой собственный страх не был слышен из-за неестественного оползня звука, который обрушивался на нас. Мэри уже потеряла сознание, так что ей не нужно было видеть то, что я успел заметить за последние полсекунды, прежде чем я смог полностью развернуться…

С протестующими криками чистокровок язык каждого из них вылетел изо рта. В отличие от отчима Мэри, чей гибридный язык представлял собой всего лишь одно розовое щупальце, у каждого из этих чудовищ был язык, состоящий по меньшей мере из дюжины одинаковых, блестящих и покрытых присосками отростков. Каждая связка обезумевших языков, казалось, скручивалась в одну толстую пульсирующую колонну и дрожала в воздухе на протяжении всего их вокального шоу. Эти столбы отвратительной плоти тянулись по меньшей мере на пять футов.

Я полностью вдавил педаль газа в пол, когда мне удалось развернуться в сторону севера. Неужели мои глаза обманули меня, когда я осмелился взглянуть в зеркало заднего вида. Я мог бы поклясться, что они бросились преследовать нас, и некоторые из них, казалось, прыгали вперёд на расстояние двадцати футов, что едва позволяло ускоряющемуся транспортному средству опережать их. На самом деле мне потребовалось проехать полмили по бездорожью, чтобы выехать хоть на что-то отдаленно напоминающее дорогу, но в тот же момент, как это произошло, я снова ударил по тормозам грузовика…

По крайней мере, в два раза большая толпа чистокровных перекрыла дорогу на севере. Боже мой, что мне теперь делать? Когда я оглянулся через плечо посмотреть в бывшее заднее окно грузовика, увидел, как из-за поворота показался первый отряд южан, неся с собой свой вокальный шторм, но я также заметил кое-что ещё…

Канистра с бензином, которая была раньше в прицепе, теперь её не было.

Куда она делась? — едва я успел подумать. Теперь у меня не было выбора, кроме как попытаться прорваться через орду чудовищ на севере. Ребёнок плакал на коленях Мэри, Уолтер наконец тоже пришел в себя, только чтобы взглянуть на ужасное зрелище перед нами.

— Молись, Уолтер, — сказал я, когда основная масса чистокровных с севера ринулась в нашу сторону. Меньше чем через минуту я знал, что две толпы с севера и юга сойдутся в одну и нападут на нас.

Когда я произнес свою последнюю молитву и нажал на акселератор в слабой попытке прорваться сквозь чудовищную блокаду, молодой Уолтер указал налево и закричал:

— Мистер Морли! Кто этот человек?

Человек? Я посмотрел в сторону, куда указывал мальчик, и увидел чёрный плащ Лавкрафта, который лихорадочно махал нам руками. Он показывал мне повернуть грузовик влево, в узкий проезд, который, казалось, едва ли мог вместить ширину нашего автомобиля.

Я увидел в его руке канистру с бензином из кузова автомобиля.

Когда я свернул на тропу, то увидел, как масса чистокровных, двигающихся с севера, переместилась в лес, пытаясь отрезать нам путь, прежде чем я успею доехать до того места, которое выведет нас на дорогу. Вскоре после этого и южная масса хлынула на тропу позади нас. Звук, который они издавали, заставлял лес содрогаться: влажный, шлепающий поток, детализируемый волной за волной нечеловеческих кошачьих воплей. В этот момент лес кишел неуклюжими, шишковатыми тварями.

Затем лес резко озарился ярким светом…

— Пожар! — закричал Уолтер.

Теперь я видел и сам, когда выжимал из старого грузовика всё, что было в мере его механических возможностей. Стена огня распространялась по лесу сразу за вторгшимися рядами, и когда я отчаянно посмотрел на юг, я увидел ещё одну такую же стену. Лавкрафт, очевидно, сделал бензиновые линии по обе стороны тропы, поджигая их только тогда, когда массы ихтиевых существ продвигались достаточно далеко, чтобы попасть в ловушку. Предыдущие несколько месяцев засухи превратили лес в высушенное поле, которое теперь распространяло огонь с неимоверной силой. Оранжевый колеблющийся свет преследовал и нас с обеих сторон, звук пожарища вскоре преодолел громкость жалких завываний чистокровных, их неземной боевой клич быстро перешёл в звук полнейшего ужаса и боли. Меньше чем за минуту уже всё вокруг нас пылало огнём.

Наши противники были пойманы в ловушку в лесу двумя наступающими стенами огня. Да, монстры оказались в ловушке… но и мы тоже.

Казалось, что огонь преследовал грузовик с двух сторон. Обжигающий жар хлынул внутрь и, взглянув по сторонам, я увидел безумные, нечеловеческие фигуры, брыкающиеся в конвульсиях в объятом огнём лесу. Зеркало заднего вида показало мне узкий след, полностью забитый призрачными пузырящимися фигурами, заживо сгорающими в огне. Но огонь также начал перекидываться и на грузовик…

Я чуть не упала в обморок.

Тропа вывела нас на освещенную луной поляну.

— Мы вырвались! — закричал Уолтер.

— У нас получилось, — послышался мой собственный, всё ещё неверующий, шёпот. Однако я продолжил ехать вперёд, опасаясь, что некоторые из чистокровных могли избежать пожара, но на достаточно безопасном расстоянии я остановился и оглянулся на огненную сцену…

Взгляд Уолтера встретился с моим. Теперь костры распространялись во все стороны, дым валил с верхушек деревьев и клубился в небе. Жуткий, воинственный вой сотен чистокровных теперь перешел в жалобные и периодические визги. Потрескивание массивного пламени заглушало все остальное.

— Что… что случилось? — спросила Мэри в замешательстве, ребёнок мирно спал у неё на груди. — Похоже, весь лес объят огнём.

Мы тоже сгорим, если немедленно не уедем, — понял я и снова включил первую передачу, грузовик поехал, и мы вместе с ним. Благодаря знаниям окрестностей Уолтера, которые он выучил во время своих прогулок, мы выехали на другую узкую тропу, которая всего за несколько минут вывела нас на главную дорогу, идущую в город. Теперь за нами следовала лишь жуткая тишина.

— Мистер Морли? — спросил Уолтер. — Это человек в плаще спас нас?

— Да, Уолтер.

— Я видел его в лесу много раз раньше, но никогда не разговаривал с ним. Кто он?

Я взял Мэри за руку.

— Когда-нибудь, Уолтер, мы с твоей матерью расскажем тебе…

Вскоре после этого дорожный знак сообщил нам, что мы выехали на шоссе номер один. Если повезёт, мы будем в Провиденсе к рассвету.

Шесть месяцев принесли мне много радостных перемен. Продажа моего особняка в Провиденсе руководителю «Стандарт Ойл» сделала меня ещё богаче, чем прежде. Слова мертвеца — Зейлена — никогда не покидали мою память: они перемещаются по любому существующему водному пути, и они очень быстры. Теперь, когда Бог даровал мне новое положение семейного человека, я переехал, всего через несколько дней после той ужасной ночи, в место, где не было водных путей на пятьдесят миль в любом направлении, в 36-й штат страны: штат Невада. Моё состояние позволило построить нам неприступный кирпично-бетонный дом, расположенный в центре самой засушливой земли региона, к югу от мертвой точки штата. Щелочные илистые равнины, песчаная пустыня и бесконечные квадратные мили полыни и перекати-поля открывают вид куда угодно.

И — повторяю — здесь нет водных путей.

Запасы я закупаю в Карсон-Сити, который находится более чем в ста милях к северо-западу, оттуда же еженедельно нам доставляют пресную воду для питья и купания. Также на грузовиках несколько раз в неделю к нам приезжает охранники Пинкертона, которые живут вместе с нами в доме и дежурят круглосуточно. Они считают, что я просто успешный бизнесмен, слишком подозрительный ко всему. Естественно, я никогда не говорил им, чего именно боюсь, и что однажды ночью может ворваться в дом.

Что касается Олмстеда и его прибрежного района, ранее известного, как Иннсвич-Пойнт, то я могу рассказать только то, что почерпнул из газет: огромный лесной пожар, вызванный засухой, спалил тысячи акров земли. Из 361 зарегистрированного жителя никто, как известно, не выжил, многих горожан нашли сожжёными в ближайших лесах, по-видимому, пытающихся справиться со стихией, а остальные погибли от дыма, так как пожары хоть и были столь разрушительными, город всё же не затронули. Газеты писали, что пожар начался из-за молнии. На следующий день начался сильный ливень, который предотвратил распространение пожара на ещё более большие территории. Любопытно, что в последнем абзаце упоминались федеральные инспекторы, отправившиеся в город осматривать урон, нанесённый стихией, но никаких объяснений по поводу их проверки потом не было. Не было представлено и никакой информации о сносе правительством некоторых участков городской набережной. Из соображений безопасности — вот и все, что они сказали. И, разумеется, ни слова не было сказано о том, что на одном найденном мертвеце был черный плащ.…

Мы с Мэри поженились вскоре после переезда, и у меня началась жизнь, о которой я так мечтал. Репетиторы учат молодого Уолтера, и я не могу нарадоваться тому, что у него такие же академические и творческие склонности, как и у его отца. Мы также наняли и няню, которая помогает Мэри растить ребёнка, которого она так лестно назвала Фостером. Кто бы ни был его отец из проклятого зловещего второго этажа Хилман-хауса, для меня это не имело значения. Теперь я был его отцом, и эту часть своей жизни я чувствовал благословенной.

Следовательно…

Мы жили долго и счастливо, как гласит старое клише. За исключением, может быть, ночей, когда я чутко сплю со своим кольтом под подушкой и встаю в ночные часы, чтобы проверить охранников и убедиться, что никакие названые гости не проникли на территорию усадьбы под покровом темноты…

Мэри снова беременна, по оценкам врача, она на шестом месяце. В первую брачную ночь моё безбрачие закончилось довольно страстно, и её рвение к моему телу, а также моя любовь к ней дают мне повод ещё больше поблагодарить Бога за такое благословение. Но это, дорогой читатель, подводит итог моему единственному потенциальному бедствию.

Вы, вероятно, спросите себя, что можно считать катастрофой в столь светлых брачных отношениях, которые принесут чудесную новую жизнь?

Видите ли, только после того, как мы поженились с Мэри, она со слезами на глазах призналась мне, что всего через несколько минут после рождения Фостера — и пока мы с Уолтером бежали за грузовиком Ондердонка — её генетически ненормальный отчим довольно грубо изнасиловал её. И было ли это моё семя, которое оплодотворило её, или испорченное семя этой скрещённой твари…

Лишь время покажет это…

Камера-обскура (лат. camera obscūra — «тёмная комната») — простейший вид устройства, позволяющего получать оптическое изображение объектов. Представляет собой светонепроницаемый ящик с отверстием в одной из стенок и экраном (матовым стеклом или тонкой белой бумагой) на противоположной стене. Лучи света, проходя сквозь малое отверстие (диаметр которого зависит от «фокусного расстояния» камеры, приблизительно 0,1–5 мм) создают перевёрнутое изображение на экране.

Имеется в виду, что в 1936 году по делу «United States против One Package of Japanese Pessaries» Апелляционный суд США подтвердил, что врачи имеют право распространять контрацептивы среди пациентов в медицинских целях.

В январе 1933 года таможня США конфисковала упаковку контрацептивов, импортированных из Японии американским врачом Ханной Стоун. Они утверждали, что пакет нарушил раздел 305, закона «О тарифах 1930 года», который, как и «закон Комстока 1873 года», «О борьбе с непристойностями», предоставлял правительству США полномочия на изъятие контрацептивных материалов, импортированных в страну или отправленных по почте. Суд постановил, что таможня США не имела права конфисковывать пакет и приказал вернуть его Стоун. Это событие освобождало врачей от ограничений, связанных с распространением контрацептивов, и способствовали последующей отмене «закона Комстока» в последующих судебных делах.

«Закон Комстока» — федеральный закон, принятый Конгрессом США в 1873 году как «Акт о пресечении торговли и распространения непристойной литературы и предметов аморального использования». Этот закон криминализировал использование почтовой службы США для отправки любого из следующих предметов:

— непристойность,

— противозачаточные таблетки,

— абортивное средство,

— секс-игрушка,

— личные письма с любым сексуальным содержанием или информацией.

Аналогичный федеральный закон применялся к доставке межгосударственным «экспресс» или любым другим общим перевозчиком (например, железной дорогой, вместо доставки почтовой службой США).

Казу — это музыкальный инструмент, который добавляет «жужжащее», тембральное качество голосу игрока, когда игрок вокализирует в него. Это тип, который представляет собой мембранофон, один из класса инструментов, который изменяет голос своего игрока с помощью вибрирующей мембраны кожи или другого материала с аналогичными характеристиками.

Самое длинное крупное стихотворение английского поэта Сэмюэла Тейлора Кольриджа, написанное в 1797–1798 годах и опубликованное в 1798 году в первом издании лирических баллад.

Игра слов: «сержант» и «майор» соответственно.

Сибери Куинн (1889–1969 гг.) — американский писатель и юрист, известный в своё время рассказами в жанре ужасов, в том числе циклом оккультных детективов о сыщике Жюле Грандене.

Большинство произведений Сибери Куинна было опубликовано в журнале «Weird Tales» (он является лидером по числу публикаций в этом издании).

Сибери Куинн входил в тот же писательский круг, что Р. И. Говард, Г. Ф. Лавкрафт и К. Э. Смит.

Скандал «Teapot-Dome»: передача ценных правительственных нефтяных месторождений министром внутренних дел Фоллом за высокую взятку двум нефтяным предпринимателям. Позже Фолл был за это приговорен к тюремному заключению.

Жена Лота — безымянный персонаж Ветхого Завета Библии. Согласно Книге Бытия, превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнём нечестивые города Содом и Гоморру.