Голова гудела так, словно в ней нашел пристанище вылетевший из улья рой пчел. «Сейчас бы кофейку чашечку да пару таблеток от головной боли. Хотя нет, кофейку лучше тоже две чашки». Лунин с трудом приоткрыл тяжелые веки и взглянул на сидящего напротив него человека. Похоже, что человек ждал взгляда Лунина. Он дружелюбно улыбнулся и качнулся назад всем телом. Передние ножки деревянного скрипучего стула оторвались от пола. Казалось, еще немного — и человек окончательно потеряет равновесие и опрокинется, но спинка стула, с негромким стуком коснувшись стены, оттолкнулась от нее и двинулась в обратном направлении. Судя по выщербленной на стене краске, на стуле в этом кабинете качались не в первый раз. «Где они такую рухлядь нашли?» — устало подумал Лунин, вновь закрывая глаза. Смотреть на сидящего перед ним человека не имело никакого смысла. Все его действия можно было определить на слух. Вот стул в очередной раз скрипнул, отклоняясь назад, вот послышался легкий стук деревянной спинки о бетонную стену, вот еле заметно содрогнулся пол, это ударились об него, возвращаясь на место, передние ножки стула. И вновь негромкое поскрипывание. Звуки повторяются раз за разом, и это очень даже неплохо. Есть в этой ритмичности что-то от постукивания колес в поезде. Сразу же хочется забраться на верхнюю полку купе, подоткнуть поудобнее подушку и смотреть, не отрываясь, на мчащиеся мимо елки, сосны, березы и еще непонятно какие деревья, стремительно появляющиеся и также стремительно исчезающие в квадрате окна. А потом незаметно для себя самого заснуть. Что может быть лучше, чем спать под монотонное тук-тук, тук-тук? Разве что вот это: скрип, тук, тук. Скрип, тук, тук.

— Лунин, ты что, заснул?

Голос был неприятным, насмешливым. Подумав, Лунин решил не открывать глаза. Смысла в этом никого не было, а усилий требовало достаточно много. Ритмичное поскрипывание прекратилось. Было слышно, что человек встал со своего места, обошел стол и остановился позади Лунина. «Что на этот раз, голова или почки?» Тело сжалось в предчувствии очередной порции боли, уже неизвестно какой по счету за эту бесконечно долгую, бессонную ночь. Стоящий за спиной человек выбрал почки. Боль от и без того еще не пришедшей в себя после предыдущего избиения поясницы рассекла тело раскаленным лезвием, острие которого вонзилось прямо в мозг. Спустя мгновение последовал второй удар. Теперь левой рукой, потом вновь правой, а затем еще и еще. Лунин закричал. Кричать громко он уже не мог, сорвав голос еще в первые часы допроса, поэтому лишь тихо подвывал в тщетной надежде потерять от боли сознание. Но в этот раз сознание Лунина, уже дважды за эту ночь куда-то прятавшееся, никак не хотело покидать разрывающийся от боли мозг. Наконец, после очередного, особенно хлесткого, удара тело сидящего на табурете человека обмякло и начало заваливаться на левый бок.

— Господи, до чего ж тут воняет. Он что, у вас обделался?

Сознание еще не полностью вернулось к лежащему на полу Лунину. Голос доносился до него, словно через плотное ватное одеяло, искаженным, почти неразборчивым. На какой-то миг даже показалось, что голос был женским.

— По полной программе!

Второй голос был Лунину хорошо знаком. Это был голос любителя раскачиваться на стуле.

— Лучше бы он у тебя заговорил по полной программе.

К своему удивлению, Лунин понял, что первый голос на самом деле принадлежал женщине. «Неудобно-то как, при даме, в таком виде», — застонав, он попытался было сесть, но сил хватило, лишь чтобы судорожно дернуть левой ногой.

— Залесский, если он у тебя здесь помрет, это только твои проблемы будут. — Женский голос звучал раздраженно. — В общем, так, я пойду к Михаилу Эдуардовичу, чайку попью. Через полчаса вернусь. Приведите его в божий вид хоть немного, чтобы с ним работать было можно. И я видела, у вас в обезьяннике сидят двое. Прикажи, пусть полы здесь начисто вымоют, я в таком гадюшнике сидеть не собираюсь.

— Как прикажете, Ирина Владимировна, можно и полы помыть. — Лицо мужчины Лунин не видел, но почему-то был уверен, что тот улыбается. — Только что толку, если он все равно ничего признавать не хочет?

Женщина ответила что-то невнятное, затем хлопнула, закрываясь, дверь. «Полчаса. Она придет через полчаса, — подумал Лунин, вновь проваливаясь в забытье. — Полчаса — куча времени. Можно успеть немного поспать».

Полчаса спустя он вновь сидел все на том же табурете, глядя на расположившегося напротив него человека. На этот раз человек не улыбался Лунину и не раскачивался взад-вперед, как делал тот, кто сидел раньше на этом скрипучем стуле. Человек смотрел на Лунина задумчиво, а на лице его отчетливо была видна смесь жалости и брезгливости, с какой обычно смотрят на собирающих милостыню безногих. «Девяносто процентов брезгливости и десять жалости, — оценил Лунин, — хотя десять — это, пожалуй, многовато. Процентов пять, не больше».

Он не угадал. Основной, если не сказать, единственной эмоцией сидящего перед ним человека был гнев. Шестаковой действительно было из-за чего сердиться. Всего десять минут назад, сидя в кабинете начальника уголовного розыска подполковника Головкова и попивая чай с шоколадными конфетами, вазочку с которыми подполковник доставал из шкафа лишь для особо приятных его сердцу посетителей, она узнала, что задержанному еще так и не предъявили ту единственную, но неоспоримую улику, которая позволяла вполне уверенно утверждать — именно он виновен в смерти, а точнее, в убийстве Дарьи Мещерской. С удивлением глядя на бумажный пакет, в котором лежала улика, Шестакова поставила на стол чашку с недопитым чаем.

— То есть вы хотите сказать, что Лунин ничего об этом не знает? И ваши люди просто так лупили его всю ночь, вместо того чтобы предъявить доказательства?

— Ну почему же «просто так», — Головков вовсе не выглядел смущенным, — мы ведь знаем об этом пакетике. И о его содержимом тоже знаем. Так что, просто так, дорогая Ирина Владимировна, здесь никого, как вы изволили выразиться, не лупят.

— Я все равно вас не понимаю, Михаил Эдуардович. Мне кажется, признание уже можно было давно получить, причем не прибегая к этим вашим методам убеждения.

— Может быть, и можно, — на лице подполковника появилась злая улыбка, — но, может быть, я хочу, чтобы он признался. Сам! Без всяких доказательств. Может быть, я хочу, чтобы он покаялся в том, что сделал. Вот прямо здесь, передо мной, в моем кабинете!

Голос Головкова дрожал от возбуждения. Последние слова он уже выкрикивал, вскочив на ноги и упираясь сжатыми кулаками в черную матовую столешницу. Шестакова почувствовала, как на лицо ей угодили несколько капель слюны, и брезгливо отстранилась.

— Такое ощущение, Михаил Эдуардович, что вы слишком близко к сердцу восприняли это дело. Я ошибаюсь или тут в самом деле что-то личное?

Головков опустил голову и некоторое время стоял молча, разглядывая свои сжатые, побелевшие от напряжения кулаки. Наконец он сполз обратно в кресло и еле слышно, не глядя на Трошину, пробормотал:

— Нет, вы не ошибаетесь. Здесь у меня личный интерес. Очень личный.

Лицо женщины Лунину нравилось. Четко очерченные скулы, тонкий прямой нос, изящные линии бровей. Подбородок, конечно, немного тяжеловат, но он не портит лицо, скорее, придает ему некую уверенность в собственной красоте. И, в довершение ко всему, глаза — огромные зеленые глазища, которые смотрят сейчас прямо на него, а быть может, пытаются заглянуть ему прямо внутрь. Хотя, чего там внутри интересного? Конечно, кроме отбитых почек.

— Как я понимаю, свою вину вы признавать не хотите?

Приятный у нее голос, глубокий, с небольшой хрипотцой. Такая хрипотца бывает, если вчера много пел в караоке, ну или у каждого второго курильщика. Табачком-то от нее попахивает. Значит, курильщица. Когда женщина курит, это, конечно красиво. Сексуально. Целоваться, правда, с такими не очень приятно. Но так ведь это на мой личный вкус, да и потом, вряд ли у нас с ней до поцелуев дойдет.

— Вы меня слышите, Лунин?

— Я не могу признаться в том, чего не совершал. Даже если ваш дуболом забьет меня до смерти.

Как странно слышать свой голос. Что-то он у меня тоже похрипывать начал, хотя вроде из всех развлечений караоке здесь точно не было. Только танцы с бубном, и я в роли бубна.

— Поразительное упорство!

— Это похвала?

— Нет, это констатация факта.

А какие у нее руки. Ухоженные. Ноготочки один к одному. Знать бы, как этот цвет называется, фуксия или коралловый?

— Что? Лунин, вы о чем сейчас?

Похоже, я вслух про ногти спросил. Сейчас наверняка осерчает, позовет этого идиота, который стоит в коридоре под дверью. И все начнется по новой. Интересно, что он на этот раз выберет, голову или почки?

— Какие почки, Лунин? Вы себя как, хорошо чувствуете?

— Нет, не очень, — ну хоть в чем-то можно честно признаться, — когда меня долго бьют, я обычно всегда себя потом не очень хорошо чувствую.

— Знаете, Лунин, могу вас обрадовать, — одна изящная рука с аккуратными нежно-розовыми ноготочками легла поверх другой, столь же изящной, — бить вас больше никто не будет. Я обещаю.

Ну, хоть одна приятная новость за последнее время. А колечко-то обручальное она на левой руке носит. Неужто разведенка? Надеюсь, это я вслух не сказал, а то ведь еще передумает, позовет имбецила.

— Вы очень добры.

— Нет, Лунин, я отнюдь не добра, особенно по отношению к вам. Просто не вижу никакого смысла выбивать признание из человека, когда есть улики, прямо подтверждающие его вину в совершенном преступлении. Что вы так на меня смотрите, не верите?

— Верю, я во все верю. Говорят, был один, из воды вино делал. Почему вы из воздуха улики смастерить не сможете? Вы ведь женщина умная, по ногтям сразу видно.

— Из воздуха, говорите? Нет, Лунин, мне есть что вам предъявить, так сказать, более земного происхождения.

— Предъявляйте скорее, а то у меня сейчас почки от любопытства отвалятся.

Нет, саму драгоценную улику мне не дают. Наверно, боятся, что я ее уничтожу. На стол ложится всего лишь фотография. Точнее, не фотография, обычный лист бумаги, с распечатанным на нем черно-белым изображением. И что тут у них интересного?

— Что, Лунин, интересно? А еще интереснее, что экспертизе удалось обнаружить ваши отпечатки. Они ведь есть в базе, вы знаете. Кроме того, вот в этом месте, — розовый ноготь ткнул в угол фотографии, — была капелька крови, совсем маленькая. Можно даже сказать, след от капли. Но этого вполне достаточно, чтобы установить, что это кровь Мещерской Дарьи Владимировны. Понимаете, Лунин, все сходится. Причем сходится именно на вас.

Вот это удар, ничего не скажешь. Это будет посильнее, чем те удары, которыми всю ночь одаривал меня этот ублюдок Залесский. После такого удара остается только упасть и лежать, не дергаясь.

— Пишите!

Как же все глупо получилось. Не по-людски как-то.

— Пишите! Я, Лунин…

Лунин сидел неподвижно, закрыв глаза, подпирая одной рукой левую щеку, а другой выстукивая незамысловатую дробь по столу. Тук. Пауза. Тук-тук. Тук. Пауза. Тук-тук. Тяжело. Тяжело возвращаться к работе после полутора месяцев, проведенных на больничной койке, а затем еще четырех недель домашнего отдыха[1]. Это почти то же самое, как неожиданно протрезветь после длительного запоя. Организм, который долго привыкал и, наконец, привык к ничегонеделанию, не понимает, в чем дело, почему праздник жизни закончился, кто в этом виноват и как сделать, чтобы все вновь вернулось на круги своя.

Конечно, последние пару месяцев Лунин уверял себя и окружающих, что соскучился по работе, что ему надоело валяться в кровати без дела, смотреть однообразные сериалы и читать, как оказалось, не менее однообразные скандинавские детективы. И вот теперь, оказавшись в собственном кабинете, сидя за рабочим столом перед включенным монитором, Илья понял, что врал. Врал не только самому себе, что не так страшно, поскольку себя Лунин был готов простить незамедлительно, но и всем тем, кто периодически интересовался его состоянием, хотя таких людей на самом деле было немного.

— Врунишка, — не открывая глаз, пожурил сам себя Илья и зевнул.

Если пребывание в стационаре Лунина на самом деле изрядно утомило, то оказавшись наконец дома, он сполна ощутил все прелести оплачиваемого безделья. Проснувшись, как правило, в районе девяти, ближе к половине десятого Илья добирался, наконец, до кухни, где, включив небольшой, стоящий на холодильнике телевизор, неторопливо готовил себе завтрак под жизнерадостное бормотание ведущей, рассказывающей о том, как сохранить здоровье до наступления глубокой старости, а может быть, даже и на более долгое время. К удивлению Лунина, оказалось, что почти все телеканалы, из тех, которые, по его мнению, можно было отнести к «приличным», по утрам считали своим долгом осчастливить зрителей несомненно ценной, но в то же время исключительно скучной информацией о том, как уберечь свой организм здоровым, бодрым и исправно функционирующим. Чтобы соблюсти баланс между пользой от излучаемой с экрана информации и той тоской, которую она навевала, Лунин выставлял громкость телевизора так, чтобы было слышно, что в нем что-то говорят, но что именно, разобрать было невозможно. Завтрак Лунина всегда отличался от вчерашнего, хотя и готовился ежедневно из одного и того же стандартного набора продуктов. Собственно говоря, существовало всего два варианта завтрака, которые Илья чередовал день за днем — яичница из двух яиц и молочной сосиски, нарезанной на аккуратные тоненькие кружочки, и омлет из все того же количества яиц и все той же сосиски. Считая себя от природы гурманом, Лунин щедро добавлял к завтраку несколько ложек консервированного горошка, ибо, по его твердому убеждению, ничего вкуснее консервированного горошка в природе просто не существует, разве что тот же самый горошек, обильно заправленный майонезом.

Рокси тоже получала свою долю удовольствий. Насыпав белоснежной болонке очередную порцию сухого корма, Илья некоторое время пытался сопротивляться умоляющему взгляду маленьких черных глаз-бусинок, но в конце концов брал в руки вилку и откладывал собачонке несколько розовых сосисочных кругляшей, и они оба с аппетитом поглощали свой завтрак. Рокси управлялась гораздо быстрее, после чего забиралась на специально установленный для нее небольшой розовый пуфик, с которого ей было удобно любоваться своим хозяином, Лунин же ел неторопливо, иногда удивленно откладывая вилку в сторону, чтобы понять смысл действий суетящихся на экране людей из массовки, которые под руководством ведущей пытались изобразить вышедший из почек и теперь с трудом пробирающийся по мочеточнику камень.

Покончив с завтраком, Илья открывал на экране смартфона приложение, сообщающее ему о скорости дующего за окном ветра, температуре воздуха, этим ветром перемещаемого, и наличии солнца, наблюдающего за всем этим безобразием. Лунин подходил к окну, чтобы убедиться, что солнце действительно светит, а ветер не так уж сильно колышет еще не обрезанные ветки растущих во дворе дома тополей. Это означало, что для их предстоящей с Рокси прогулки нет никаких препятствий. Как правило, гуляли они достаточно долго, часа два, а порой и больше. В это время дня основными посетителями расположенного неподалеку сквера были в основном пенсионеры и мамочки с колясками. Лунин старался держаться подальше и от тех, и от других. Из колясок зачастую доносились душераздирающие, на всю округу, вопли, от которых у Ильи тут же начинала болеть голова. Что было не так со стариками, Лунин сказать затруднялся. Он прекрасно знал, что старость не является заразным заболеванием. Она передается по наследству и с рождения живет в организме каждого человека, скрываясь в нем до поры до времени. И все же он старался держаться от пенсионеров подальше, словно общение с ними могло ускорить его собственное неизбежное старение.

Нагулявшись вволю, Лунин с Рокси возвращались домой, где после сытного обеда устраивались на диване в гостиной и под негромкое бормотание телевизора, отличающегося от своего кухонного собрата значительно большим размером экрана, предавались каждый своему любимому занятию. Рокси, свернувшись клубочком в ногах Лунина, засыпала, а сам Илья, открыв очередную книгу, погружался в унылый и холодный мир шведских или норвежских полицейских, чьи флегматичность и отстраненное равнодушие к самым невообразимым в своей жестокости и весьма подробно описанным преступлениям удивительным образом сочетались с тонкой душевной организацией и бесконечной, словно январская ночь на севере Скандинавии, рефлексией.

Так проходил час за часом, пока не наступало время ужина, а на следующий день все повторялось, к полному удовольствию и Рокси, и Лунина.

И вот этой счастливой размеренной жизни пришел конец. На смену беззаботному утру и неторопливому завтраку пришли пронзительный звонок будильника и поспешное запихивание в рот еды, которую не воспринимали еще не успевшие проснуться вкусовые рецепторы.

Лунин открыл глаза. Стрелки висящих на противоположной стене часов показывали уже половину двенадцатого. Начальник Среднегорского областного управления следственного комитета генерал-майор Хованский, пообещавший вызвать Илью к себе в первой половине дня и озадачить его первым после длительного перерыва делом, явно не торопился выполнять свое обещание. «Еще немного продержаться, и обед, — мысль о предстоящем перерыве в так и не начавшейся работе придала Лунину сил, — а пока можно посмотреть прогноз погоды на вечер. Ведь вечернюю прогулку с Рокси никто не отменял».

Негромкий стук отвлек Лунина от созерцания карты осадков. Илья покосился на так и не открывшуюся дверь и произнес голосом человека, которого оторвали от бесконечно важной и не терпящей отлагательства работы:

— Да.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель проникло робко улыбающееся лицо.

— К вам можно? — Голос, как и лицо, принадлежал женщине лет шестидесяти, высокого роста, худощавой, той распространенной, особенно в сельской местности, породы, которую принято называть жилистой. Что именно в облике женщины навеяло Лунину ассоциации с деревней, Илья не понял, но мысль о том, что она не из Среднегорска, пришла к нему сразу.

— Заходите, — бросив прощальный взгляд на надвигающийся с запада циклон, Илья закрыл окно браузера. — Чем обязан?

Вошедшая в кабинет женщина не торопилась занять стоявший по другую сторону стола стул для посетителей. Застыв у двери, она пристально разглядывала Лунина, от чего Илья вдруг почувствовал себя неуютно, что в его собственном кабинете бывало не так уж и часто.

— Вы по какому вопросу? — Илье показалось, что пауза чересчур затянулась.

— Лунин? — с сомнением произнесла женщина. — Илья?

— Илья Олегович.

Не любивший фамильярности Лунин нахмурился. Ему вдруг показалось, что визит женщины сулит ему некие, пока неизвестные, неприятности, избавиться от которых можно лишь выставив посетительницу за дверь.

— А матушка Ольга Васильевна, верно?

Брови Лунина медленно поползли вверх и, достигнув максимально возможной точки, замерли, изогнувшись удивленными запятыми.

— А дедушка, царствие ему небесное, Василий Захарович был, правильно я говорю?

Мысль о том, что женщина знает всех его родственников, включая усопших, и сейчас собирается перечислить всех поименно, подтолкнула Илью к более решительным действиям.

— Вы кто? — Он вскочил, оттолкнув стул ногой, отчего тот звонко ударился о стену. — Вам что нужно?

— Я? Я — Татьяна Васильевна. — Женщина беззащитно улыбнулась смутно знакомой Лунину улыбкой. — Лунина Татьяна Васильевна, Олина сестра, — торопливо добавила она, делая наконец шаг вперед и кладя на стол развернутый паспорт.

Илья машинально взял в руки документ. С фотографии, сделанной лет пятнадцать — двадцать назад, на него смотрело совсем другое лицо. Лицо пусть и не очень молодой, но еще достаточно красивой, уверенной в себе женщины, снисходительно позволяющей объективу фотоаппарата любоваться ее красотой. Лунин помнил это лицо, очень смутно, но помнил. Тогда оно было еще лет на десять моложе, чем на фотографии, еще красивее, и с него почти не сходила заразительная белозубая улыбка, глядя на которую всегда хотелось улыбнуться в ответ. На лице стоящей перед ним женщины не было и тени улыбки, и все же это было то самое, только очень постаревшее, осунувшееся лицо, с неровными складками морщин над переносицей, тяжелыми веками и покрасневшими, слезящимися глазами.

— Тетя Таня? — неуверенно произнес Илья, выбираясь из-за стола. Он остановился в полуметре от посетительницы, не зная, что делать дальше. Слишком много лет они не виделись, слишком много того, что он силился сейчас вспомнить, стерлось из памяти, и теперь эта пустота в воспоминаниях не давала Лунину сделать еще один шаг вперед.

Посетительница сделала этот шаг сама. Она метнулась навстречу Илье, с силой уткнулась лбом ему под подбородок, а уже в следующее мгновение все ее тело содрогнулось от беззвучных и от этого особенно пронзительных рыданий. Лунин, все еще сжимавший в правой руке паспорт так неожиданно объявившейся спустя четверть века тетки, растерянно замер, не зная, что предпринять. Плечи рыдающей тети Тани вздрагивали все сильнее, а затем, откуда-то из-под ее головы, послышался вначале едва слышный, но постепенно становящийся все более громким вой: «Ооо…я, ооо…я!»

— Оооля! — наконец смог разобрать Лунин.

Бросив паспорт тетки на стол, Илья попытался отстраниться от плачущей женщины, чтобы иметь хоть какую-то возможность понять причину ее страданий из-за неведомой ему Оли, но это оказалось не так просто сделать. Женщина обеими руками обхватила Лунина за спину, и разомкнуть ее объятия, не приложив изрядного количества физических усилий, не представлялось возможным.

Спас Илью неожиданно распахнувший дверь Хованский.

— Ну что, тунеядец. — Улыбающийся начальник управления стремительно ворвался в кабинет и замер, осекшись на полуслове.

Услышав за спиной чей-то энергичный голос, Татьяна Васильевна вздрогнула и на мгновение ослабила хватку, чем Илья тут же и воспользовался, освободившись из ее цепких объятий.

— Вот оно как, — вид плачущей шестидесятилетней женщины несколько снизил градус жизнерадостности генерал-майора, — с населением, значит, работаешь.

Лунин быстро кивнул, следя за тем, чтобы тетка вновь не кинулась ему на шею.

— Ты, как с потерпевшей закончишь, зайди ко мне. — Хованский исчез за дверью так же стремительно, как и появился.

Вновь оказавшись в пустынном коридоре, Дмитрий Романович поплотнее прикрыл дверь кабинета Лунина, чтобы доносящиеся из него всхлипывания не отвлекали остальных сотрудников.

— Плачет девушка в автомате, — пробубнил себе под нос он слова неожиданно вспомнившейся ему песни. — Потерпевшая… Интересно, откуда у Лунина потерпевшая, если я ему еще никакого дела не поручал?

Ответа на вопрос у Хованского не было, и это начальника управления необычайно расстраивало и даже в какой-то мере нервировало. Он даже дотронулся до дверной ручки, намереваясь получить ответ у самого Лунина, когда из кабинета глухо донеслось очередное «О…я, ооо…я!». Отдернув руку, Дмитрий Романович тихо выругался. Нежелание находиться в одном пространстве с рыдающей гражданкой было еще сильнее, чем раздирающее его любопытство.

— Ладно, потом придет, сам расскажет, — буркнул Хованский и, сунув руки в карманы и, сутулясь чуть больше обычного, направился в сторону своего кабинета.

Вновь оставшись с рыдающей родственницей один на один, Илья решил перейти к более активным действиям. Прежде всего надо было чем-то занять цепкие руки тетки, а заодно попытаться вытянуть из нее хоть что-то, кроме уже начинающих действовать на нервы «Ооо…я». Наполнив кружку еще теплой водой из чайника, Лунин протянул ее Татьяне Васильевне. Та мгновенно схватила кружку двумя руками и прижала к себе, словно надеясь в ней найти утешение своему горю.

— Вы водички-то попейте. — Илья осторожно, указательным пальцем надавил снизу на дно кружки, заставляя тетку поднести воду к губам.

Сделав небольшой глоток, Татьяна Васильевна еще раз по инерции всхлипнула, после чего залпом втянула в себя оставшуюся воду. Лунин одобрительно кивнул и моментально наполнил кружку по новой, справедливо полагая, что на полный желудок, пусть даже полный одной только кипяченой водой, любая беда переносится значительно легче, чем натощак. Заметив, что глотки стали более неторопливыми, Илья придвинул тетке стул для посетителей и аккуратно надавил ей на плечи. Татьяна Васильевна сползла вниз и притихла. Довольный тем, как развиваются события, Лунин обогнул стол и вернулся в свое кресло. Почувствовав, что его тылы надежно прикрыты, а между ним и убитой горем родственницей высится надежный оборонительный рубеж письменного стола, Илья окончательно осмелел и еще не совсем забытым за долгое время вынужденного ничегонеделания тоном профессионального бюрократа полюбопытствовал:

— Итак, что за Оля и что с ней приключилось?

— Толя, брат твой, — Татьяна Васильевна поставила кружку на стол, и Лунин, быстро вытянув руку, тут же отодвинул ее от края, — арестовали его.

— Здесь, в Среднегорске? — машинально уточнил Илья вопрос подследственности.

— У нас, в Одинске. — Тетка отрицательно качнула головой и уставилась на Лунина покрасневшими от слез глазами. — Помоги ему, Илюшенька! Хоть ты помоги!

Некоторое время спустя, после того как тетка выпила еще кружку воды, две кружки чая и сходила в расположенный в противоположном конце коридора туалет, картина произошедших более чем в двухстах километрах от Среднегорска событий предстала перед Луниным если и не во всей, то в весьма откровенной неприглядности. Двоюродный брат Лунина, Анатолий, тридцативосьмилетний, дважды разведенный холостяк, был вначале задержан, а затем, два дня спустя, арестован за убийство своей собственной невесты. Таковы были факты, которые Илья, как опытный следователь, смог извлечь из потока обрушившейся на него противоречивой информации. На самом деле фактов было еще меньше. Была ли убитая в действительности невестой Анатолия или же отношения между ними не сияли радостной перспективой предстоящей свадьбы, выяснилось не до конца. Тетя Таня, точнее Татьяна Васильевна, как начал называть ее Лунин, перейдя на более официальную манеру общения, в показаниях путалась и всякий раз, когда Илья силился вытащить из нее новые подробности происшедшего, норовила вновь зарыдать, подрагивая худыми, костистыми плечами.

И все же какие-то детали Лунину узнать удалось. Все началось с того, что восемь дней назад Анатолий, или, как его называла Татьяна Васильевна, Толик, выпил. Само по себе это событие не предвещало никаких печальных последствий. Толик, почти сорокалетний, крепкий мужик, от выпивки никогда не отказывался, однако, в отличие от многих своих ровесников, в пьянстве знал меру, как правило ограничиваясь одной, редко когда двумя бутылками водки (при этих словах тетки Лунин уважительно причмокнул губами), а будучи подшофе, всегда пребывал в настроении благодушном, и максимум, что мог себе позволить такого, чего, как правило, не делал в состоянии трезвости, так это спеть несколько песен, аккомпанируя самому себе на гитаре.

— А что, трезвый он не пел никогда? — удивился Илья.

— Не пел. Я уж и просила его сколько раз, голос ведь у него замечательный, душевный. Так нет же, нахмурится сразу, голову опустит и бормочет что-то непонятное, мол, настроения у него нету.

Татьяна Васильевна громко шмыгнула носом и, нашарив в сумке носовой платок, уткнулась в него носом. Высморкавшись, она продолжила:

— Это как Оксанка, жена первая, его обидела, сказала, что от его песен у нее зубы сводит, так он с тех пор петь и бросил. Главное, уж развелись давным-давно, а так обида та его и гложет.

Повод для выпивки у Анатолия, а также еще нескольких, бывших с ним в одной компании, мужиков был серьезный. У Эдика Кравцова, жившего на соседней улице, — а жил Анатолий не в самом Одинске, а в расположенном в десяти километрах от него селе Старое Ясачное, — родился ребенок.

— Не абы какой, — еще раз трубно дунув носом в платок, добавила Татьяна Васильевна, — мальчик, первенец. Ну как тут не отпраздновать? Они с Лариской, женой, семь лет ждали, дождаться не могли. Понятно, если он у тебя восьмой по счету, так можно и не праздновать уже.

Лунин на всякий случай кивнул, предпочитая тетке пока не возражать, но, очевидно, сдержанного кивка ей показалось недостаточно.

— А что ты думаешь, и по восемь бывает. — Она наконец спрятала платок обратно в сумку. — Вон у нас в селе Ильхамовы живут, азербайджанцы. Коров держат. У них каждый год кто-то родится, так я и не видела, чтобы они праздновали.

Тетка неодобрительно нахмурилась и, непонятно зачем, уточнила:

— Два десятка коров у них, во как.

— Может быть, вернемся к Анатолию? — предложил Лунин, которого не очень заинтересовала информация о численности детей и коров в семье незнакомых ему азербайджанцев.

— Давай вернемся, — вздохнула тетка, и на глазах у нее вновь выступили слезы.

Веселье было в самом разгаре. По округе разносился запах жареного мяса, а Толик уже настраивал принесенную Эдиком гитару, когда во дворе Кравцовых появилась Даша. Окинув взглядом сидящую за столом компанию и проигнорировав приветственные возгласы подвыпивших мужчин, она подошла к сидевшему чуть в стороне на здоровенной лиственничной колоде Анатолию и, наклонившись, начала что-то выговаривать ему прямо на ухо.

— Поначалу-то тихо говорила, никто ничего не слышал, — объяснила Татьяна Васильевна, — хотя мужики-то уши, конечно, сразу развесили. Вы ж сплетни больше нас собирать любите. — Она укоризненно стрельнула взглядом в сторону Лунина, но, как показалось Илье, промахнулась. — А потом разговор все громче и громче у них пошел.

Как оказалось, Анатолий, не смогший отказаться от участия в дружеской попойке, совершенно забыл об одном очень важном обстоятельстве, а именно о данном им обещании поехать вместе с Дашей в Одинск, походить по магазинам, а заодно и поужинать в каком-нибудь ресторанчике.

— Неприятная ситуация, — пробормотал Лунин, у которого перед глазами вдруг всплыло лицо его бывшей жены Юленьки, развод с которой был оформлен всего несколько недель назад.

Илья потер веки, прогоняя дурное видение.

— И что теперь? — вскинулась тетка. — У нее и своя машина есть, раз уж так ей приспичило в город ехать. Можно подумать, в этом городе есть что стоящее. Разве ж это повод на мужика так орать, перед всеми его позорить?

— Сильно орала? — уточнил Лунин.

— Я ж не была сама, — немного успокоилась Татьяна Васильевна, — но Эдька мне рассказывал, что изрядно.

— А что Анатолий?

Лунин отчего-то никак не мог решиться назвать брата Толиком. Во-первых, они не виделись уже более двадцати лет и фактически были друг другу совсем чужими людьми, во-вторых, сейчас, сидя в кабинете, за дверью с табличкой «Старший следователь Лунин И.О.», Илья был, прежде всего, следователем по особо важным делам, майором Луниным, и только потом — чьим-то племянником или братом. «К тому же двоюродным», — мысленно напомнил сам себе Илья.

— А что он? — Тетка энергично всплеснула руками, отчего стоявшая у нее на коленях сумка рухнула на пол. — Понятно дело, слушал, слушал, а потом малость и огрызаться начал. Ну, ты сам скажи, это нормальное дело на мужика при посторонних людях кричать? Да еще когда в нем уже самогона пол-литра влито?

— Пол-литра, — задумчиво повторил Лунин, вспоминая, когда ему последний раз доводилось пробовать деревенского, настоянного на кедровых орехах, самогона.

— А может, и поболе, — подтвердила откуда-то из-за стола ползающая по полу в поисках разлетевшихся из сумки вещей Татьяна Васильевна, — меньше точно быть не могло. Он пока первую половинку не осилит, гитару в руки ни за что не возьмет.

— И что, часто они так ругались?

— Вовсе нет. — Раскрасневшаяся тетка вернулась на стул, прижимая к груди сумку. Лунин заметил, что молнию на ней она так и не застегнула, но промолчал. — Так-то Дашка девчонка не скандальная была, они с Толиком если о чем и спорили, то все у них как-то смехом всегда заканчивалось.

— А в этот раз, значит, не до смеха было.

— Да какой там. — Татьяна Васильевна покачивалась на стуле из стороны в сторону, баюкая дамскую сумку, словно не желавшего никак уснуть младенца.

По словам тетки, Анатолий и Даша разругались не на шутку. В конце концов, отложив гитару в сторону, Толик предложил своей подруге отправиться куда подальше, например, самостоятельно проехаться по магазинам, а сам, поднявшись с широкой колоды, тяжелой поступью направился в сторону длинного деревянного стола, держа курс точно на тот его край, на котором стояла пятилитровая, на две трети опустошенная бутыль самогона. Даше ничего другого не оставалось, как уйти, что она и сделала, напоследок от души шарахнув и так еле держащейся на старых проржавевших петлях калиткой. Татьяна Васильевна описывала все происходящее в таких подробностях, словно и сама сидела за дощатым столом, периодически опрокидывая в себя очередную порцию пятидесятиградусной кедровой настойки. Было очевидно, что потом она с пристрастием опросила всех присутствующих, чтобы узнать, из-за чего, собственно, произошел конфликт, который, возможно, и стал причиной гибели двадцативосьмилетней Дарьи Мещерской.

После ухода подруги Анатолий пробыл в компании приятелей не более получаса. Петь ему расхотелось, а посему, опрокинув в себя еще пару рюмок, он вскоре распрощался со всей компанией и отправился домой. Благо дом, в котором он жил вместе с матерью, располагался почти по соседству, дорога не заняла много времени, и вскоре Анатолий, едва разувшись, завалился на кровать у себя в комнате и моментально захрапел.

— А вы, значит, дома были, когда он пришел? — уточнил Илья.

— Была, конечно, была, — тетка энергично закивала, — на кухне, с ужином хлопотала. Я ж не знала, что он уже закусил. Да и про то, что они с Дашкой в город собираются, тоже мне Толя не говорил ничего. А тут, видишь, как вышло, ужин ему не надобен оказался. Но готовку ведь так просто не бросишь. Я еще где-то полчаса точно на кухне пробыла, а потом, как закончила, сама чаю попила, да и села перед телевизором. Немного посидела, может, минут двадцать от силы, да и к Клавдии ушла.

— Клавдия — это у нас кто? — на всякий случай осведомился Лунин.

— Ну как же, — по лицу тетки было понятно, что не знать Клавдию по меньшей мере неприлично, — молоко я у нее беру, через день по три литра. Сколько себя помню, так всегда у нее и беру.

— Она коров держит, как Ильхамовы, — поспешил поделиться догадкой Илья.

Лицо тетки, и без того смурное, окончательно погасло.

— С чего это, как Ильхамовы? — На лбу тетки появилась еще одна, выражающая крайнюю степень недовольства складка. — Клавдия испокон веков молоком торгует, я малой была, так к ее матери, помню, с банкой ходила. А эти, — складка на лбу приобрела угрожающий характер, — всего пять лет, как в Ясачке поселились, а уже два десятка коров имеют. — Татьяна Васильевна осуждающе покачала головой и поспешила добавить: — Но они свое молоко все на завод сдают, так не торгуют. Да и кто у них брать будет? Вот ты мне сам скажи, только как есть, ты бы сам стал у них молоко брать?

Лунин, организм которого не усваивал молоко, особенно парное, с самого детства, задумчиво потер указательным пальцем подбородок и невразумительно промычал:

— Нет, ну а зачем… Ведь если у Клавдии есть, то тогда… — Поняв по лицу тетки, что она ждет более четкого ответа, Илья выдохнул: — У Клавдии по-любому молоко лучше.

Судя по всему, претензии у Татьяны Васильевны были не столько к качеству молока Ильхамовых, сколько к самим поселившимся в их селе азербайджанцам. Суть этих претензий оставалась пока для Лунина не ясна, но он и не горел желанием погружаться в пучину межнационально-молочных конфликтов Старого Ясачного.

— Так в какое время вы из дома вышли? — Илья постарался аккуратно вернуть болтовню тетки в более конструктивное русло. — Вы время помните?

— В половине, — утвердительно кивнула тетка и замолчала. Увидев в глазах Ильи непонимание, она торопливо добавила: — Я всегда из дому в половине выхожу. Привычка уже такая.

— Тетя Таня, — Лунин произносил слова ласково, почти распевно, стараясь ничем не выдать закипавший в нем гнев, — в какой половине?

— А? — не поняла Татьяна Васильевна.

Тяжелая ладонь с такой силой хлопнула по поверхности стола, что подпрыгнула не только стоящая возле монитора кружка с недопитой водой, но и сам монитор, а заодно и сидевшая на стуле тетка.

— В половине чего вы вышли? — рявкнул Илья. — Половина седьмого, половина восьмого? Какое время было?

— Восемь тридцать, — испуганно отрапортовала тетя Таня.

— Хорошо. — Лунин мотнул головой из стороны в сторону, словно готовящийся к атаке молодой бычок, и перешел к следующему вопросу.

— Сколько времени вы пробыли у Клавдии и когда вернулись? Только отвечайте как можно точнее.

— Точнее, могу точнее, — затараторила еще не оправившаяся от испуга Татьяна Васильевна. — Я ж там у Клавдии не одна сидела, еще Нинка с Ленкой. Они тоже молоко берут через день, как и я. А в другие дни Ритка с Наташкой, они, значит, тоже по три литра.

— Ушли вы в какое время? — простонал Илья, глядя на часы и понимая, что до обеденного перерыва освободиться ему точно уже не получится.

— В девять сорок. Я точно помню. Нинка на часы посмотрела и говорит: ой, матушки, уже девять сорок, пора и честь знать. Ну, так и я собралась вместе с ней да и тоже в сторону дома. А нам ведь с Нинкой как раз в одну сторону, мы ж на одной улице живем, только она на два дома дальше.

— Очень хорошо. — Лунин вновь мотнул головой. — До дома сколько по времени вы шли?

— Минут пять от силы. Там ведь недалеко, через проулок пройти, а потом уже по нашей улице и идти все время.

— Замечательно, — отсек Илья ненужные подробности. — Анатолий был дома, когда вы пришли?

— Был! — Тетка уставилась на Илью преданным собачьим взглядом. — Был он дома, Илюшенька. Как я уходила, он спал, так и пришла, он спал, похрапывал.

— Но дома-то вас больше часа не было. — Илья отвел глаза в сторону. Жалобный теткин взгляд был ему почему-то неприятен. — Чем ваш сын все это время занимался, знать вы не можете.

Лунин запоздало подумал, что слова «ваш сын» звучат слишком казенно, но было уже поздно. Взгляд тетки потух, и она тихо, почти шепотом произнесла:

— Спал он. Спал! Не мог не спать.

— Хорошо, из этого и будем исходить, — как можно убедительнее соврал Илья. — Вы знаете, в какое время убийство произошло? Вам что-нибудь про это говорили?

— Так кто ж мне скажет, — покачала головой Татьяна Васильевна, — я ж для них теперь враг. Как они говорят, убийцу покрываю. Вот как ты точно вопросами изводят, только, знаешь, так зло все спрашивают. Словно они уже все ответы заранее знают и ждут, когда я так, как им надо, отвечу. — Она опять достала из сумки посеревший от влаги платок. — А чего ж я им отвечать буду, если знаю, не мог Толенька сделать этого. Спал он, спал весь вечер!

— Значит, время убийства вам неизвестно?

Илья вывел в лежащем перед ним на столе открытом блокноте здоровенный, на пол-листа, вопросительный знак и тут же с удивлением услышал:

— Почему не знаю? Знаю, конечно!

— И что же вы знаете, Татьяна Васильевна? — устало вздохнул Лунин. — И откуда, прошу прощения, эти ваши сведения взялись?

— Ну, во-первых, я еще сама из ума не выжила. Если меня раз за разом пытают, где был Толик, с восьми до одиннадцати вечера, то, наверное, это неспроста. Да и обо мне самой они то же самое вызнавали.

— Логично, — буркнул Лунин, делая пометку «20–23» в своем блокноте, — а что, есть еще и во-вторых?

— А во-вторых, у нас не Москва и даже не этот ваш Среднегорск, — судя по интонации, Среднегорск тетке явно не нравился, — на весь Одинск и сорок тысяч народу не наберется, а у нас в Ясачке всего-то домов триста будет. Все друг друга знают, либо сами, либо через соседа.

— И что сказал сосед? — Илья подпер щеку ладонью, приготовившись к очередной долгой тираде.

— Сосед? — Лицо Татьяны Васильевны недобро потемнело. — Сосед, чтоб ему, лупоглазому, пусто было, ничего не говорит, а вот у Ленки сын, тот еще, слава богу, нормальный, рассказал, как есть.

— Он что, в полиции работает или в комитете? — уточнил на всякий случай Лунин.

Татьяна Васильевна удивленно уставилась на племянника.

— В каком комитете? Комитетчиков же переименовали, лет тридцать назад.

— Я не о тех, — поморщился Илья, поняв, что тетка говорит о сменившем свою вывеску еще в девяносто первом году Комитете государственной безопасности. — Следственный комитет, вот как здесь.

— Вон оно что, — сообразила тетка, — нет, он в полиции, капитаном работает, говорит, что преступников ловит. Уж не знаю, кого он поймать может, такой дурной малый всегда был. Может, и ты его еще помнишь, он тебя лет на пять младше.

— Вряд ли, — Илья сухо пожал плечами, — я, если честно, вообще мало что помню с тех лет, разве что, как на пруд ходили.

— Тогда ты его точно знать должен, — убежденно заявила тетка. — Витек, он, считай, до самой школы по деревне без трусов бегал. Писался постоянно, так Ленка, чтоб не стирать каждый день, его так выпускала.

— Сейчас же не бегает? — Голозадого Витька Лунин вспомнить не мог, хотя, по правде говоря, не особо и старался. — Так что вряд ли узнаю.

— Ну что ты, — махнула рукой Татьяна Васильевна, — сейчас ему форму дали, солидно выглядит, да и писаться, кажись, перестал. Надо будет потом спросить у Ленки-то.

— Так и что говорит ваш писающий мальчик? — бесцеремонно перебил тетку Илья.

— Это ты про Витку, что ли? — переспросила Татьяна Васильевна.

Лунин молча кивнул.

— Витька говорит… — Тетка зажмурилась, напрягая память, и затем, запинаясь, процитировала: — Убийство произошло ориентировочно с двадцати тридцати до двадцати двух тридцати восьмого июня. С учетом того, что тело было обнаружено только на следующий день, и нестабильностью погодных условий в данный промежуток времени, интервал совершения преступления может быть расширен с двадцати до двадцати трех часов.

Окаменевшее лицо Татьяны Васильевны вновь вернулось к человеческому обличью. Тетка тяжело перевела дух и потянулась к кружке с водой.

— Видишь, наизусть выучила, — объяснила она Лунину, возвращая пустую кружку на стол, — Ленка дала бумажку почитать, пока Витька в бане парился. Там еще много чего написано, но уж больно непонятно, как будто нерусский какой писал.

— Заключение экспертизы, — кивнул Илья, — они всегда так пишут, чтобы умнее казаться. Странно только, что оно у вашего Витьки оказалось. Он же полицейский, оперативник, я так понимаю, а такие документы, как правило, у следователя хранятся. Хотя, конечно, могли сделать копию.

Тетка еле заметно пожала плечами, давая понять, что данные процессуальные тонкости находятся за пределами ее понимания.

— Ладно, со временем разобрались. Теперь с самим убийством, что там вообще было, вы знаете?

Татьяна Васильевна испуганно вздрогнула и уставилась на Илью вновь начинающими блестеть от слез глазами.

— Да откуда ж мне знать, Илюшенька, что там быть могло? Я ведь и на следующий день, как ее, бедную, нашли, побежала туда, так ведь пройти нельзя было. Все огородили, ленту натянули, как на стройке. Я так ее и не увидела, Дашку-то. А Толик уже позже приехал, когда увезли ее. Пришел на то место, где она лежала, упал на колени и так стоял, не шевелился целый час, наверное. Так его оттуда ваши и забрали.

Татьяна Васильевна всхлипнула и закрыла лицо руками. Илье было хорошо видно, как неровно бьется на шее у тетки набухшая синяя прожилка, как вздрагивают ее сухие, с выпирающими ключицами, плечи. Лунин чувствовал, что должен что-то сказать, как-то утешить плачущую женщину, но привычный набор слов, с которым ему не раз доводилось обращаться к рыдающим у него в кабинете родственникам потерпевших или подозреваемых, сейчас казался бессмысленным набором звуков, издавать которые было, по меньшей мере, неприлично. Выбравшись из-за стола, Илья, уже который раз за день, наполнил кружку водой и протянул тетке.

— Не могу больше… не лезет, — отрицательно мотнула головой та. — Прости. Сейчас я успокоюсь. Каждый раз, как представлю, что Дашеньки нет больше, так слезы сами из глаз льются.

Дверь кабинета негромко скрипнула.

— А вот и котлетки!

Улыбающееся лицо Светочки замерло в образовавшемся проеме, затем ее глаза удивленно увеличились, а улыбка начала медленно опадать. Илья сделал плавное движение ладонью в сторону, давая понять Светочке, что обедать ей придется сегодня без него. Дверь еще раз скрипнула, закрываясь.

— Там в этом заключении, в экспертизе, много всего написано было, — наконец смогла продолжить Татьяна Васильевна, — все-то я наизусть выучить не смогла, да и не поняла половину. Вроде как и про удар твердым тупым предметом было, такие-то слова я легко запомнила, их во всех фильмах говорят, и что-то про проникающее ранение головы. В общем, я только запуталась, пока читала. Хорошо, Ленка уже у сына все выспросить успела, так она по-простому мне объяснила. Вроде как Дашу один раз чем-то тяжелым по лицу ударили. Это с одной стороны, а с другой ударили еще раз палкой с гвоздем. Гвоздь этот и вошел ей прямо в голову, в висок угодил.

Татьяна Васильевна застыла, борясь с очередным подступившим к горлу спазмом, затем схватила со стола кружку с водой и жадно прижала ее к губам. Тонкая струйка воды потянулась к подбородку, и тетка, виновато улыбнувшись, вытерла ее рукавом.

— Палку эту там же рядом и нашли, — добавила тетка, — поблизости в траве валялась.

— Понятненько. — Лунин глубокомысленно вздохнул, собираясь с силами, перед тем как перейти к основному вопросу: — А с чего вдруг решили, что Анатолий к этому делу отношение имеет? Его что, кто-то видел?

— Не видел его никто! — громко, надрывно выкрикнула Татьяна Васильевна. — Кто ж его видеть мог, если он дома был все время?

— Тогда в чем причина, тетя Тань? — как можно мягче спросил Лунин, не отводя глаз от бешено пляшущей на теткиной шее сонной артерии. — Какая-то причина все равно должна быть.

— Часы, — прошептала тетка, уставившись в окно ничего не видящими от набежавших слез глазами.

Дорога умирала. Умирала уже давно, несколько лет, отчаянно прося, даже требуя от людей хоть как-то облегчить мучения ее самой и ползущих по ней автомобилей. Нельзя сказать, что для решения этой проблемы совсем ничего не предпринималось, но того, что делали, явно не хватало. Тяжелая фура, валко покачиваясь на растрескавшемся асфальте, местами просевшем, а кое-где, наоборот, вздыбленном усилиями неведомых подземных, вернее будет сказать — подшоссейных обитателей, заморгала поворотными огнями и начала выворачивать влево, намереваясь пересечь встречную полосу. Еще один клиент. Всего половина шестого, а стоянка для грузовиков уже наполовину заполнена. Таким темпом через час на ней не будет ни одного свободного места. Хорошо! Николай достал из пачки сигарету и сунул ее в рот. Точнее, это все было бы хорошо, если не одно печальное обстоятельство. Нашарив, наконец, в одном из карманов клетчатого спортивного покроя пиджака зажигалку, Трошин прикурил и тут же услышал за спиной голос:

— Дай и мне тоже.

— Ты ж вроде бросил? — Николай обернулся на стоящего позади него на крыльце Миткевича.

— Бросил, бросил, — Миткевич скользнул взглядом по въезжающей на парковку фуре, — все равно, когда так перекусишь плотно да еще стопарик накатишь, потом пару тяг сделать охота.

Николай протянул сигареты собеседнику, затем щелкнул зажигалкой. Глядя, как Миткевич, зажмурившись от удовольствия, делает первую глубокую затяжку, Трошин подумал, что не случайно именно Дмитрий Евгеньевич стал мэром их затерянного на просторах Сибири городка, и не просто стал, а вот уже девять лет управляет Одинском, ухитряясь находить общий язык и с губернатором, и с местными силовиками, а заодно и с большинством городских предпринимателей. Не со всеми, конечно, все никогда счастливы быть не могут, но с большинством, это точно. Во всяком случае, с основными. Хотя, конечно, размах предпринимательства в Одинске не шибко велик, городишко ведь небольшой, но все же и в нем есть серьезные люди, интересы которых мэр должен учитывать. Да, именно такой человек городу и нужен. Гибкий, умеющий договариваться, не пытающийся выпячивать свой интерес. А то ведь сколько их таких неумных да неуемных послетало со своих мест по области, пальцев не хватит загибать. Жадность, она ведь не только фраеров губит, но и чиновников. А Дмитрий Евгеньевич, он молодец, он в любую тему вникнет, если решит, что толковая, непременно поддержит. И лишнего не попросит. Едва обозначит, что у него свой интерес тоже имеется, а там уж на усмотрение того, кто к нему с вопросом обратился. В меру, так сказать, душевной щедрости каждого, ну и ума, конечно. Можно ведь и одним «спасибо» отделаться, ну или бутылкой коньяка в подарочной упаковке. От коньяка Евгеньич тоже не откажется, но ведь надо понимать, что жизнь она такая, непредсказуемая. Порой новые темы подбрасывает, когда ты ее об этом совсем не просишь. И в чью дверь ты с этой темой в следующий раз постучишься?

— Значит, конкурс уже объявлен? — уточнил он у Миткевича только для того, чтобы не стоять молча.

— Да. — Миткевич задрал голову к небу и с наслаждением выпустил вверх струю серого дыма. — Ты не представляешь, какая там сейчас возня началась.

— Много желающих? — понимающе усмехнулся Трошин.

— Хватает. — Дмитрий Евгеньевич бросил почти целую сигарету в сторону урны, но промахнулся. — Ты представляешь, о каком куске речь идет? Ориентировочная стоимость проекта — семнадцать миллиардов! Семнадцать! Миллиардов! Звучит-то как! — Миткевич восхищенно причмокнул губами.

— Так это же общая стоимость, — в отличие от мэра, Николай докурил свою сигарету почти до фильтра, затем подошел к урне и аккуратно загасил ее о железную стенку, — там же и затраты миллиардные. А если что-то не предусмотришь? Можно же и в минуса уйти.

— Господи, и за этого скучного человека моя племянница вышла замуж, — притворно вздохнул Миткевич, — хорошо хоть, двоюродная. Коля, очнись! Где ты видел, чтобы при госконтрактах в минуса уходили?

— А что, не бывает такого?

— Бывает, — Дмитрий Евгеньевич хитро прищурился, — но только если контракт по какому-то недоразумению не тем людям ушел. Вот тогда все бывает. И минуса, и срока, и весь набор других неприятностей. А когда выигрывают те, кто и должен был, там уже все риски просчитаны, и все заложено. И непредвиденные расходы, — Миткевич ухмыльнулся, — и предвиденные. Я так думаю, чтобы этот контракт выхватить, миллиард минимум отстегнуть придется.

— Миллиард? — Николаю вдруг почудилось, что мимо него проносится фура с девятью нарисованными на борту огромными нулями.

— А может, и полторашечку, — пожал плечами Дмитрий Евгеньевич, — десять процентов — нормальный тариф. Здесь, конечно, сумма большая, пару процентиков могут скинуть, но вряд ли больше.

— Что же тогда останется исполнителю?

— Еще миллиард, а если будет как следует издержки резать, то, может, и поболе того выйдет. Неплохо, да?

— И кому это счастье перепадет?

— Нашел у кого спрашивать, — рассмеялся Миткевич. — Посмотри на меня, Коля. Я мэр маленького городишки и его окрестностей. Я таких вопросов не то что не касаюсь, я в их сторону даже не дышу, чтоб никого случайно не обидеть своим несвежим дыханием. Вот трассу построят, начнут обустраивать, там и наша администрация подключится, а пока, — он дружески хлопнул Трошина по плечу, — мы просто зрители. Тихие, незаметные зрители.

Трошин немного посторонился, пропуская поднимающихся по ступеням дальнобойщиков. Напарники оживленно переговаривались, предвкушая возможность принять горячий душ, выпить по бутылочке холодного пива, а затем перейти к чему-нибудь более основательному, например, отбивным или горбуше под шубой с гарниром из жареной на сковороде картошки, обильно посыпанной луком и укропом.

— Ладно, поеду я.

Дмитрий Евгеньевич легко сбежал вниз по ступенькам. «Мерседес», стоявший в тени двухэтажного мотеля, узнал прикосновение своего хозяина и приветливо моргнул габаритными огнями.

— У меня еще две встречи сегодня, опять дома затемно буду.

— Подожди, Евгеньич, — Трошин поспешил вслед за Миткевичем, — скажи, проект объездной дороги уже утвержден?

— Естественно, — снисходительно фыркнул облеченный властью родственник, — тендер же по готовому проекту проводят. Чтобы исполнитель весь объем работ мог представить, смету набросать. В такую стройку масштабную кто без проекта полезет? Как-никак сорок два километра, четыре развязки.

— Пусть лезут, я не претендую, — усмехнулся Николай, становясь так, чтобы Миткевич не смог захлопнуть дверцу машины, — мне бы план объездной посмотреть. Только не такой, как в газете, мне картинок не надо. Нормальный план, на большой карте, чтобы все видно было, со всеми развязками, съездами.

— А тебе это зачем? — насторожился Дмитрий Евгеньевич. — Ежели тебя посетила гениальная идея купить кусок земли на месте стройки, а потом перепродать родине втридорога, то ты лопух, причем дважды.

— Дважды это почему? — заинтересовался Трошин, которому идея с перепродажей земельных участков в голову и не приходила.

— Перво-наперво потому, как опоздал, государство уже все земли выкупило, — Миткевич загнул на левой руке мизинец, — а второе, — мэр с усмешкой взглянул на нависшего над ним Николая, — все равно все выкупили по кадастровой стоимости и не рублем выше. Так что те умники, кто в эту идею вложился, ни копейки не заработали, поверь мне.

— Не, мне на месте стройки не надо. — На парковку с ревом въехал очередной большегруз, и Трошин пригнулся, чтобы Дмитрий Евгеньевич мог лучше его слышать. — А вот рядом с трассой я бы местечко прикупил какое-нибудь. Пару гектаров, только так, чтобы там без проблем к электричеству подключиться было и съезд с трассы хороший.

Миткевич удивленно посмотрел на родственника, и в ту же секунду понимание отразилось на его широком, с выпирающими, словно у возвращающегося с хлебного поля в свою норку бурундука, щеками лице.

— Ты никак, Коля, о будущем задуматься решил? — Дмитрий Евгеньевич внимательно разглядывал застывшего у распахнутой двери «мерседеса» мужа племянницы. — Правильно мыслишь. Если вовремя подсуетишься, то к запуску объездной можешь первым оказаться, можно сказать, единственным. Вот только скажи мне, два гектара тебе не сильно много будет?

— Нормально. — Трошин на мгновение машинально выпрямился и окинул взглядом свои владения. — У меня здесь гектар, так я тебе скажу, тесно. К семи уже все битком, фуры дальше едут. А новое место, если нормальное будет, то я там развернусь по полной программе. И гостиницу побольше сделать, и кафе с магазином. Еще есть пара идей, но все опять же от участка зависит, так что два гектара — это минимум.

— По деньгам-то потянешь? — Миткевич недоверчиво прищурился, отчего в лице его Николаю почудилось что-то то ли от перекормленного самурая, то ли от недокормленного борца сумо. — Земля, здание, я так понимаю, под тысячу квадратов будет. Миллионов двадцать точно понадобится, а может, и больше.

— Больше, — отрывисто подтвердил Николай, — хочу современный комплекс построить, так, чтоб и внутри все было, и снаружи красиво смотрелось. Я кое-какие расчеты предварительно делал, миллионов тридцать — тридцать пять понадобится.

— Я одолжить точно не смогу, — быстро отозвался неправильно его истолковавший Миткевич, — у меня у самого сейчас, — он на мгновение замешкался, — в общем, не важно, но денег не дам.

— Ничего, я прокредитуюсь, — успокоил родственника Трошин, — ты мне, главное, с участком посодействуй. По-родственному.

Николай наклонился еще ниже, почти засунув голову в салон автомобиля, и постарался заглянуть в глаза Дмитрию Евгеньевичу. Тот недовольно поморщился и махнул рукой, при этом было непонятно, пытается он выпихнуть Николая из машины или дружески похлопывает его по плечу.

— Ладно. — Дождавшись, когда Трошин наконец распрямится, мэр потянул на себя дверцу. — Завтра позвони мне во второй половине дня, решим, когда встретиться. Посидим, карту посмотрим. Подберем тебе кусочек земли русской, — Миткевич язвительно усмехнулся, — по-родственному.

Дверь машины захлопнулась, черный «мерседес», старательно объезжая ямы, выехал на шоссе и покатил в сторону города.

Дорога от здания управления до дома занимала двадцать минут. Порой, когда машин на улицах Среднегорска было особенно много, двадцать минут превращались в тридцать, а то и, страшно сказать, все тридцать пять. Лунин к подобным, тягостным для многих спешащих домой водителей, испытаниям, как правило, относился философски. Он делал погромче радио и, в такт музыке похлопывая по рулю, разглядывал томящихся в ожидании зеленого сигнала светофора водителей и пассажиров соседних автомобилей. Точнее, так он делал раньше, до того, как угодил в больницу с переломом ключицы, сотрясением мозга и несколькими другими, не такими значительными травмами, например, рваной раной, тянущейся почти через все левое плечо почти до самого локтя. Так он делал, когда был в машине один.

Теперь же все было совсем иначе. Сидевшая на пассажирском сиденье Светочка без умолку щебетала, рассказывая Лунину во всех подробностях о насыщенном рабочем дне приемной генерала Карнаухова, а также некоторые подробности из личной жизни граждан и сотрудников, эту приемную посетивших. Между сотрудниками областного управления следственного комитета и прочими гражданами Светочка всегда проводила невидимую, но от этого не менее внушительную ограничительную черту, или, быть может, правильнее будет сказать, границу. Эту границу пересекать ни в коем случае было нельзя, во всяком случае, гражданам. Что касается сотрудников, то они, конечно же, могли это делать, но только в силу служебной необходимости. Иногда, слушая Светочкины рассуждения, у Ильи в голове возникал образ некоего инопланетного охотника, таящегося где-то под кронами городских джунглей, который наблюдает за копошащимися внизу аборигенами и изредка спускается вниз, чтобы уничтожить или взять в плен какого-нибудь наглеца, возомнившего себя хозяином этих самых каменных джунглей. Однажды Лунин поделился этим сравнением со Светочкой. Внимательно выслушав Илью, она на несколько мгновений задумалась, а затем лицо ее озарилось счастливой улыбкой.

— Какой ты у меня фантазер все же, — ее мягкие, влажный губы ткнулись ему в щеку, — хотя, знаешь, может быть, так все и есть. Только мы сами не спускаемся. Мы указываем цель, а все остальное, вот это твое «уничтожить, взять в плен», делают другие.

— Другие? — удивился Илья.

— Ну а оперативники у нас для чего? — точно так же удивилась в ответ Светочка. — Ты даешь им постановление, они едут, задерживают. У нас половина следователей ни разу в жизни на задержании не была. Не все же такие, как ты. — Светочка взглянула на правое плечо Лунина, с которого не так давно сняли гипс, и с улыбкой добавила: — Герои.

Кроме вынужденной, служебной, надобности сотрудникам спускаться в мир граждан, по мнению Светочки, особой необходимости не было. Конечно, иногда приходилось стоять в очереди в кассу супермаркета или лететь с потенциальными подследственными в одном самолете, но все это было лишь незначительное, мимолетное соприкосновение двух, почти не пересекающихся миров. Да и эти соприкосновения были «защищенными». Защитой служил небольшой, прямоугольный, складывающийся пополам кусок картона — удостоверение сотрудника следственного комитета, с которым всякий, принадлежащий к этой узкой касте избранных, не расставался ни на минуту, даже если выходил ненадолго во двор своего дома выгулять собаку.

Как правило, выслушивая Светочкину болтовню, Илья старался не спорить. Сам он достаточно спокойно относился как к наличию у него темно-красной с золотистым тиснением книжицы и должности следователя по особо важным делам, так и к возможности со всем этим богатством в один прекрасный день расстаться. Лунин был уверен, что все эти рассуждения Светочка почерпнула из уст генерала Карнаухова, большого любителя философских диспутов и коньяка в подарочных упаковках. То и другое начальник управления любил сочетать примерно в равных пропорциях, справедливо полагая, что душевное и даже в некоторой степени интеллектуальное общение вполне может заменить собой обильную закуску.

— А у меня мама учитель, в школе, — один раз все же не выдержал Лунин.

— При чем тут мама? — удивленно уставилась на него Светочка.

Илья пожал плечами, точнее, только правым, двигать левым ему было все еще больно.

— И папа тоже, — Илья замешкался, — не следователь.

Отец Ильи не так давно вышел на пенсию, а до этого последние десять лет работал заведующим лабораторией в Среднегорском институте минералогии. Назвать отца геологом у Лунина язык не поворачивался. По мнению Ильи, сложившемуся еще лет тридцать назад, геологи — это бородатые, покусанные комарами мужчины, целыми днями шатающиеся по тайге в поисках новых месторождений нефти, никеля или, на худой конец, золота, а вечером собирающиеся у костра и под негромкие гитарные аккорды передающие по кругу фляжку с водкой. Его же отец, полный, всегда гладковыбритый мужчина, водку не пил вовсе. Не был он и любителем посиделок у костра под гитару, а лучшим местом времяпровождения полагал старое, продавленное кресло в гостиной перед телевизором. В этом кресле, выставив звук телевизора на минимальную громкость, он устраивался с какой-нибудь толстой книгой, купленным еще в середине восьмидесятых на талоны от сдачи макулатуры романом Пикуля или таким же старым, зачитанным до дыр томиком Сноу.

— Родители здесь при чем? — продолжала недоумевать Светочка.

— Ну да, родители здесь ни при чем совершенно, — быстро капитулировал Илья, не желая оказаться втянутым в затяжную дискуссию.

Закончив описывать произошедшие в управлении события первой половины дня, Светочка опустила солнцезащитный козырек и посмотрелась в зеркало, проверяя, не стерлась ли от интенсивного общения с ее губ вся помада. Оставшись удовлетворенной осмотром, она повернулась к Илье и сложила губы бантиком, посылая ему поцелуй.

— А что у тебя сегодня в кабинете творилось? Что за тетка рыдала? Небось, мамаша убийцы очередного. Не знаю, чего они все время ходят, слезы льют, — Светочка недовольно поджала губы, — уж пусть их для суда приберегут, там от них хоть какая-то польза может быть. Так что, я угадала?

— Угадала, — коротко отозвался Лунин, не поворачивая головы к решившей еще раз оценить свое отражение в зеркале спутнице.

Если бы кто-то спросил Лунина, как Светочка начала жить с ним вместе, Илья бы затруднился дать внятное объяснение. Все произошло само собой. После того, как едва живой, теряющий сознание Лунин случайно набрал ее номер и прошептал: «Забери меня отсюда!», после того, как Светочка каждый день в течение полутора месяцев навещала израненного героя в палате и подолгу сидела возле его кровати, рассказывая обо всех случившихся за последние сутки мало-мальски интересных событиях, казалось вполне естественным, когда она встретила наконец выписавшегося Лунина на крыльце больницы, помогла ему устроиться поудобнее на заднем сиденье выделенной Карнауховым служебной «камри», а затем, быстро обежав машину сзади, села рядом с Ильей, тесно прижимаясь к нему горячим коленом.

Вспомнив тот, достаточно прохладный, день, Илья подумал, что колено, конечно же, не могло быть горячим, это его самого, еще не до конца оправившегося после болезни, вдруг бросило в жар от ее нечаянного прикосновения. Они так и ехали в машине всю дорогу, на удивление молчаливая Светочка и постепенно покрывающийся испариной, красный от смущения Лунин. Оказавшись в квартире, Илья кое-как, стараясь не намочить еще не снятый с плеча гипс, принял душ, а затем с трудом натянул на себя чистое белье. За это время хозяйничающая на кухне Светочка успела разогреть приготовленные ею еще дома котлеты, порезать на дольки и обжарить несколько заблаговременно сваренных картофелин. Когда посвежевший, с мокрыми волосами Лунин появился на пороге кухни, Светочка примерялась штопором к горлышку винной бутылки.

— Врач сказал, что тебе красное вино даже полезно. — Светочка обернулась на удивленно застывшего Илью. — Садись, отметим твое выздоровление.

До полного выздоровления, конечно, было еще далеко, да и гипс должны были снять только через неделю, но разносящийся по квартире восхитительный аромат домашних котлет весомо намекал на то, что праздновать можно в любое время, когда предоставляется такая возможность. Это же подтверждала и успешно откупоренная бутылка красного.

Быстро управившись с котлетами и жареной картошкой, а заодно и двумя третями «кьянти», Илья, еще недавно уверенный, что за время пребывания в больнице выспался на всю оставшуюся жизнь, с удивлением ощутил, как его отяжелевшая голова пытается найти горизонтальную, желательно мягкую поверхность, а веки смыкаются вопреки тому печальному факту, что данная поверхность еще не найдена. Лунин не понял сам, как оказался в спальне сидящим на краю широкой двуспальной кровати. Тапочки, в которых Илья обычно ходил по дому, очевидно, остались на кухне, и теперь Лунин босыми ступнями ощущал прохладу паркетного пола.

— Устал, мой хороший?

Заботливый голос Светочки прозвучал совсем рядом с ухом. Не открывая глаз, Илья кивнул, а затем чьи-то ловкие руки уверенно развязали пояс толстого махрового халата, который он кое-как смог надеть после душа.

— Может, не стоит? — Халат соскользнул с плеч Ильи, и Лунин, повинуясь несильному, но настойчивому нажатию руки, повалился спиной на матрас. — Мне кажется, я пока не очень владею конечностями.

Лежа с закрытыми глазами, Илья едва успел подумать, поняла ли Светочка, что он имеет в виду свою загипсованную по локоть левую руку, когда услышал в ответ ласковый шепот:

— Ничего. Я сама все сделаю.

Илья попытался разомкнуть неподъемные, слипшиеся веки, на мгновение ему даже показалось, что он видит наклонившуюся над ним Светочку. Затем он сдался. Он понял, что ему нравится лежать голышом на кровати и что он ничего не имеет против, чтобы Светочка сделала с ним все сама. Все, что она захочет.

Сзади настойчиво посигналили. Раз, потом другой. Илья вздрогнул, выныривая из окутавших его воспоминаний, и торопливо надавил на педаль газа.

Они еще только вышли из громыхнувших напоследок дверей лифта, а звонкий, не прекращающийся ни на мгновение собачий лай уже рвался им навстречу. Илья потянул дверь на себя, и тут же маленький белоснежный комок шерсти с разбегу бросился на него, промчался по ногам до живота и, вовремя подхваченный сильной рукой, уткнулся в лицо Лунину с восторженным повизгиванием.

— Мы гулять. — Илья поцеловал Рокси в черную пуговку носа, болонка утвердительно тявкнула в ответ.

— Не возражаю. — Светочка кивнула им обоим и тут же притворно серьезно погрозила пальцем. — Но через полчаса ужин. Не опаздывайте!

— Что у нас на ужин? — на всякий случай уточнил Лунин, всегда считавший вечерний прием пищи одним из важнейших, если не самым важным событием дня.

— То же, что и вчера. Свинина запеченная, — с улыбкой отозвалась Светочка, — пока вы гулять будете, я успею потушить овощи.

— Прелестно! — причмокнул губами Лунин и, наклонившись, поцеловал Светочку прямо в макушку, при этом Рокси, тоже ничего не имеющая против запеченной свинины, успела лизнуть ее в щеку. — Мы непременно будем вовремя.

Вновь оказавшись во дворе дома, Илья позволил болонке соскочить на землю и неторопливым шагом, заложив руки за спину, двинулся по привычному вечернему маршруту вокруг небольшого, состоящего всего из трех домов, микрорайона. Чтобы не опоздать к ужину, Илье не было необходимости смотреть на часы, достаточно было лишь идти обычным шагом и не отклоняться от маршрута. Полный круг они с Рокси проходили, как правило, за двадцать минут, иногда на несколько минут дольше, но только в те дни, когда Рокси во время прогулки встречала кого-то из знакомых. В таком случае собаки бросались навстречу друг другу, за мгновение до того, как столкнуться носами, ненадолго замирали, а затем, отчаянно виляя хвостами, начинали взаимные обнюхивания и прочий традиционный для таких встреч собачий ритуал. Проделав все установленные обычаями процедуры, Рокси бросалась догонять хозяина, который, хоть и сбавив скорость, за это время успевал уйти на несколько десятков шагов вперед.

На этот раз, к разочарованию Рокси, никого из ее приятелей на прогулке не было, а посему она постоянно семенила в непосредственной близости от своего друга и хозяина, который отчего-то был задумчив и молчалив сверх всякой меры.

Тете Тане Лунин отказал. Составив общее представление о произошедшем в Старом Ясачном преступлении, он, на всякий случай, записал ничего не говорящую ему фамилию следователя, как выразилась тетка, редкостной стервы, не давшей разрешения на свидание с арестованным на два месяца Анатолием. Пока на два месяца. Процедура была стандартная. Срок ареста будет продлеваться судом столько раз, сколько попросит следователь, до тех пор, пока по делу не будет готово обвинительное заключение, а в том, что обвинительное заключение будет, судя по рассказу тетки, сомневаться не приходилось. Типичное, как сказал бы Хованский, русское провинциальное убийство. Пьяный конфликт, затем еще одна, не очень удачная, попытка выяснить отношения. Алиби как такового у подозреваемого нет, а оставленные на месте преступления часы… с таким же успехом можно было обронить и паспорт, по пьяни чего только не бывает. Сказано же, типичное провинциальное убийство.

— Адвокат вам нужен, хороший адвокат, — объяснял Илья, стараясь не глядеть в сторону насквозь мокрой от слез тетки, — может, он что и придумает. Плохо, что два удара было, если бы один только, то можно попытаться все свести к непредумышленному. Хотя, там ведь эта палка с гвоздем, — спохватился Лунин, — тут непредумышленным и не пахнет. Не знаю тогда, что тут можно придумать. Состояние аффекта тут вряд ли пропихнуть получится, налицо, что он пьяный был, а опьянение суд за аффект никогда не примет. Даже не знаю, чем помочь можно.

— Не знаешь, значит, — глухо произнесла, вставая со стула, Татьяна Васильевна, — такой лось здоровый вымахал, погоны у него со звездочками, кабинет персональный, а ничего не знает. Я знаю! — Илья почувствовал, как на лицо ему упали несколько капель слюны наклонившейся к столу тетки. — Не убивал Толик, не мог он убить!

Лунин издал протяжный стон зажатого в стоматологическое кресло пациента, страстно желающего сбежать, но не имеющего уже такой возможности.

— Не потому он убить не мог, что мой сын, — проигнорировала его стон тетка, — а потому, что пьяный был. Что я, по-твоему, его пьяным не видела? С восемнадцати лет как начал прикладываться, так уже двадцать лет, считай, и выпивает раз в неделю.

— Хорошо, когда в семье есть традиции, — не удержавшись, пробормотал Илья.

— Есть, — не отреагировала на сарказм Татьяна Васильевна, — одна у него традиция. Он, после того как гитару в сторону отложит, завсегда сам спать ложится и спит потом часов пять, никакой пушкой не добудишься. Потом встанет, воды попьет да опять спать ложится. Там уже по-разному выходит, и час может проспать, и четыре. Но поначалу он пять часов минимум с кровати не встанет.

Лунин поежился под пристальным, колючим взглядом родственницы.

— А здесь что выходит? Он и трех часов не проспал да уже на улице оказался. Не могло такого быть, Илья! Понимает голова твоя это? Или ты без фуражки не соображаешь ничего? Так ты надень фуражку-то, глядишь, думать легче станет.

После ухода разгневанной тетки Илья еще долго сидел в своем кабинете, не в силах встать из-за стола и отправиться на прием к уже заждавшемуся его Хованскому. Дмитрий Романович, несмотря на некоторые присущие ему недостатки, был человеком достаточно проницательным, поэтому, когда Лунин наконец занял предложенное ему место за приставным столом, вынес свой вердикт незамедлительно.

— Рановато ты, Илюша, на службу вышел. Я тебе еще и дела никакого поручить не успел, а ты уже вон какой бледненький. Давай, милый мой, я тебе коньячку нацежу, лечебную, так сказать, дозу.

Через несколько секунд на столе уже стояли два пузатых бокала, которые Хованский наполнил примерно на треть из еще более пузатой бутылки с каким-то неизвестным Илье названием на этикетке.

— Знал бы ты, Илюша, что за человек мне этот коньяк подарил. — Дмитрий Романович закрыл бутылку и спрятал ее в верхнее отделение стоящего в углу шкафа, в котором он хранил особо ценные подношения. Уточнять, кто именно сделал ему столь приятный подарок, Хованский так и не стал. — Твое здоровье, Лунин!

Отвыкший за время болезни от крепкого алкоголя, Илья почувствовал, как коньяк обжег ему горло, а затем, начав мгновенно впитываться в еще не окрепший организм, теплой, расслабляющей волной прокатился по его сознанию.

— Да ты совсем обмяк, — ухмыльнулся Хованский. — Расскажи-ка мне лучше, что за гражданка такая у тебя в кабинете слезы лила? Ты же никакое дело не ведешь пока. Откуда она нарисовалась?

— Тетка, — пробормотал Лунин, разглядывая солнечные искорки, вспыхивающие и тут же исчезающие на дне недопитого бокала.

— Я видел, что не мужик, — нетерпеливо отозвался Дмитрий Романович. — Она по какому делу у тебя была?

— Моя тетка, из Одинска.

Откинувшийся на спинку кресла Хованский выразительно приподнял левую бровь, давая понять, что ждет более подробного рассказа. Илья сделал еще глоток и, с сожалением поставив пустой бокал на стол, начал рассказывать. Хованский слушал внимательно, почти не перебивая, лишь пару раз задав уточняющие вопросы. Когда Лунин закончил, Дмитрий Романович некоторое время сидел молча, разглядывая потолок кабинета с таким видом, будто там вот-вот должна высветиться информация по всем до конца не выясненным обстоятельствам убийства Дарьи Мещерской. Однако на потолке так ничего и не появилось. Взглянув на удрученно притихшего Лунина, Хованский покачал головой и выбрался из кресла.

Вторая порция коньяка горло уже не обжигала. Она мягко укутала сознание Лунина теплым шерстяным одеялом, сквозь которое приглушенно доносился голос начальника следственного управления.

— Что тут скажешь, Илюша? Все ты правильно сделал. Понятно, что тетку жалко, но ты ей помочь все равно не можешь. Сам знаешь, такие дела, с личной заинтересованностью, это как красная тряпка для прокуратуры, а там, в Одинске, районный прокурор, — Хованский брезгливо оттопырил нижнюю губу, — тот еще паразит. С областным-то у нас, слава богу, нейтралитет, но если эта шавка одинская лаем изойдет, то они здесь тоже глаза закрывать не станут. Так что отказал, и молодец. Я сам в Одинск позвоню сегодня вечерком, все разузнаю. Кто дело ведет, какая там база доказательная, есть ли какие-то варианты твоему братцу соскочить.

Дмитрий Романович хитро прищурился, лицо его приняло насмешливое выражение. Лунин понял, что следующая фраза генерала ему не понравится.

— Все, Илюша, хана твоей карьере. Брат — уголовник, нехорошо! — Хованский аппетитно причмокнул губами, и Лунин ощутил себя лежащим на тарелке большим куском жареного мяса.

— Так ведь двоюродный, — выдавил из себя Илья, — да и не виделись мы с ним с самого детства.

Лунину вдруг стало стыдно. Стыдно за брата, которого он много лет не видел и который непонятно зачем вдруг возник сегодня в его жизни, за свою тетку, рыдавшую на глазах начальника областного управления, за самого себя, не совершавшего ничего плохого, но вынужденного почему-то оправдываться. Почувствовавший перемену в его настроении, Дмитрий Романович мгновенно стал серьезным и негромко постучал бокалом по столешнице, заставляя уткнувшегося глазами в пол Лунина поднять голову и посмотреть на него.

— Про карьеру это я так, к слову. Ты не грусти раньше времени. Я тебе сегодня дельце одно подкинуть собирался, но, пока ты своей тетке слезы утирал, я его уже Ракитину отдал. Так что иди пока, займись чем-нибудь полезным.

— Это чем же? — удивился Лунин.

— Пыль у себя в кабинете протри, а то накопилось там уже по колено. Все, — повелительно махнул рукой Хованский, — свободен! И вообще, мне кажется, рано ты на службу вернулся, тебе бы еще недельку-другую дома отдохнуть надо. Посидел бы в счет отпуска.

— Так ведь скучно дома, сил уже нет сидеть, — непонятно зачем соврал Илья.

— Ну да, — кивнул Хованский, — здесь-то у нас веселье. Прям веселуха!

Погруженный в размышления, Илья неторопливо шел по привычному маршруту, не обращая внимания ни на восхитительно-розовые, освещенные мягким вечерним солнцем облака, ни на само огненное светило, уже зацепившееся за крышу стоящей на другой стороне проспекта пятиэтажки. Перед глазами Лунина одно за другим всплывали старые, забытые уже много лет назад воспоминания, которые, по его стойкому убеждению, были утеряны безвозвратно, но, как оказалось, были всего лишь перемещены в некую спрятанную в закоулках сознания мусорную корзину, откуда теперь услужливая память восстанавливала их одно за другим.

Еще совсем недавно тяжелые, густые клубы ползущего над водой тумана постепенно становились все легче и прозрачнее. Поплавки можно было уже разглядеть не напрягаясь. Илюша и не напрягался. Прижавшись к теплому плечу деда, он незаметно для себя самого задремал, быстро утратив интерес к рыбалке, которая еще вчера вечером представлялась ему чем-то удивительно интересным. Сквозь сон он не сразу понял, что возбужденный, торопливый голос деда обращен именно к нему:

— Давай, давай, давай!

Ничего не понимающий Илюша с трудом открыл глаза и увидел, как дед уже схватил его удочку, установленную на небольшой воткнутой в землю деревянной рогатке.

— Я сам! — торопливо выкрикнул Илья.

Дед обернулся и быстро передал ему удилище.

— Давай! Подсекай! — торопил его Василий Захарович.

Илья повел удилищем в сторону, леска мгновенно натянулась. Почувствовав сопротивление, Илья сделал шаг назад, подальше от кромки берега, и начал постепенно вытягивать леску из воды. Вскоре в воде на мгновение блеснула серебром спина огромной, как ему показалось, рыбины, а еще спустя некоторое время Илюша вытащил на берег первую пойманную им самим добычу. Карась действительно был довольно крупным, с дедову ладонь. Он, не переставая, дергался из стороны в сторону, норовя выскользнуть из рук или ударить Илюшу хвостом прямо по лицу. Кое-как сняв трофей с крючка, Илья положил карася в заранее заготовленный пакет с водой, а затем, не вытерпев, наклонился к лежащей на земле дедовой куртке и гордо выпалил:

— Я рыбу поймал! Гигантскую!

Куртка зашевелилась, из-под нее показалось заспанное, удивленное лицо.

— Покажи! — послышался недоверчивый голос.

Илья продемонстрировал открытый пакет.

— Сам поймал? — Голос все еще был полон сомнения.

— Сам! — почти хором подтвердили дед и Илья.

Куртка отлетела в сторону, и счастливый четырехлетний мальчуган забегал по берегу кругами, радостно выкрикивая:

— Ура! Илюшка рыбу поймал! Ура!

— Толик, ты же нам всех остальных распугаешь, — попытался было успокоить малыша Василий Захарович.

Укоризненно посмотрев на деда, не понимающего, какое грандиозное событие только что свершилось, Толик сделал еще два круга, оглашая окрестности своими громогласными воплями, затем подбежал к Илье и поцеловал его.

— Илюшка молодец! — провозгласил Толик, оборачиваясь к деду.

— Конечно, молодец, — согласился с улыбкой Василий Захарович, — наша порода, лунинская!

Другое воспоминание отделяли от первого всего два или три года. Это, конечно же, опять было лето, потому что в Старое Ясачное они ездили только летом. Какой именно был месяц, Лунин вспомнить не мог, но зато, как ни странно, он прекрасно помнил, что это был за день. Это был день рождения тети Тани. Уже немного подросший Илюша стоял посреди комнаты, и все собравшиеся в доме взрослые смотрели прямо на него. Точнее, смотрели на него и Толика, стоящего рядом на деревянной табуретке. Одетые в очень похожие шорты и рубашки с коротким рукавом, они радовались вниманию старших и отчаянно, стараясь перекричать друг друга, пели ставшую совсем недавно популярной песню «Белые розы». Это был их подарок имениннице. Конечно же, идею придумал дед, он же и подобрал на аккордеоне нехитрую мелодию и теперь, одобрительно улыбаясь внукам, аккомпанировал.

Их совместное с братом выступление Илюше очень понравилось. Было необыкновенно приятно видеть и слышать, как стоящие вокруг люди выкрикивали одобрительные возгласы и хлопали в ладоши, а потом счастливая, раскрасневшаяся тетя Таня обняла и расцеловала их обоих.

Подойдя к подъезду, Лунин обернулся. Рокси семенила за ним, не отставая. Открыв дверь, Илья придержал створку, пропуская вперед болонку. Рокси благодарно тявкнула и метнулась к лифту. До кнопки вызова она, конечно же, не доставала, поэтому уселась перед закрытыми дверями, изо всех сил виляя хвостом и глядя на неторопливо поднимающегося по ступеням хозяина.

Уже в лифте Илье пришла в голову мысль, что после того самого, уже почти стершегося из памяти выступления, он никогда больше не пел перед другими людьми, во всяком случае, добровольно. Конечно, ему приходилось вместе со всеми остальными одноклассниками тоскливо выводить «во поле березка стояла» или «у моей России длинные косички», но тогда, Лунин это помнил точно, он только открывал рот, не издавая при этом ни звука, а учительница музыки, уже немолодая, в огромных, на пол-лица, очках, женщина со странным для Среднегорска именем Ангелина Марковна из раза в раз ставила ему за это тройки. Возможно, Илья открывал рот слишком широко, а быть может, делал это недостаточно беззвучно. Лунин не спрашивал. Петь почему-то совсем не хотелось, а тройка по музыке его вполне устраивала.

А Толик, значит, иногда поет, подумал Илья, выходя из лифта. Да еще и на гитаре играет. Интересно.

Стволы огромных вековых сосен уходили куда-то в небо и там, высоко наверху, раскрывались гигантскими причудливыми зонтами веток, защищающими территорию загородной резиденции губернатора Среднегорской области Сергиевича от палящего полуденного солнца.

— Я не помню, чтобы у нас в начале мая такая жара стояла. — Сергиевич налил себе полный стакан холодного, только что принесенного из холодильника кваса и, с удовольствием сделав большой глоток, облизал губы. — Налей кваску себе, Павел Дмитриевич. Жара ведь невыносимая.

— Может быть, перейдем ближе к основной теме, Иван Юрьевич?

Сидящий напротив Сергиевича владелец крупнейшей в области компании, специализирующейся на дорожном строительстве, Павел Рассказов не был настроен столь благодушно, как губернатор. Его цепкие, чуть прищуренные глаза внимательно следили за собеседником, а на лице постепенно проступало плохо скрываемое раздражение. Однако губернатор не замечал, или делал вид, что не замечает, состояния своего визави.

— А ведь два года назад на майские праздники у нас снег выпал, еле успели все к демонстрации расчистить.

Сергиевич отхлебнул еще квасу. На этот раз губы облизывать он не стал, а вытер их лежащей перед ним на столе салфеткой.

— Ну что же, Павел Дмитриевич, — губернатор небрежным жестом бросил смятую салфетку обратно на стол, — вижу, ты торопишься сильно. Весь в делах.

Сергиевич едва заметно усмехнулся, после чего его лицо в одно мгновение стало необыкновенно серьезным, каким оно и должно быть у государственного чиновника столь высокого ранга.

— По основной теме могу сказать тебе одно — это дорого, очень дорого. Не факт, что потянешь.

— Сколько? — Собеседник губернатора по-прежнему не был склонен к многословию.

Сергиевич откинулся на спинку плетеного ротангового кресла и некоторое время изучающе рассматривал сидящего напротив него человека. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучало явное сомнение.

— Павел Дмитриевич. Я понимаю, в нашем регионе твое «Сибдо», можно сказать, крупнейший игрок, но и ты должен понять: этим контрактом не только местные интересуются. Это такой пирог, что всем нравится.

— Сколько, Иван Юрьевич? — настойчиво повторил Рассказов.

— С учетом того, что весь комплекс работ оценивается в семнадцать — восемнадцать миллиардов, — начал было неторопливо рассуждать Сергиевич, но под тяжелым, пристальным взглядом Рассказова вдруг запнулся, — миллиард.

— Сколько? — изумленно переспросил Павел Дмитриевич. — Не чересчур будет?

— А я не знаю, Павел Дмитриевич, — невозмутимо отозвался Сергиевич, — как это для тебя будет, чересчур или нет. Ты мне сам скажи. Если для тебя циферка неподъемная, так есть другие люди, у которых карманы могут пошире оказаться.

Над столом, стоящим на открытой, расположенной в тени уходящих в небо сосен террасе, повисло напряженное молчание.

— Это всего шесть процентов от суммы контракта. В конце концов, не так уж и много. — Губернатор вновь потянулся к наполненному холодным квасом графину.

— Не много? — возмутился Рассказов. — Из этого проекта максимум, что можно выдавить, — это пятнадцать процентов.

— Два с половиной миллиарда, — мгновенно подсчитал в уме Сергиевич, — очень даже недурственно. Тебе полторашечка, между прочим, перепадет.

— Я сказал, максимум, — мрачно покачал головой Павел Дмитриевич, — по факту это может быть и двенадцать, а то и всего десять. Да и к тому же мне ведь средства будут поступать поэтапно, траншами, а вы свой процент, я так понимаю, хотите снять прямо сейчас полностью.

— Так что, дорогой мой, ты отказываешься? — Губернатор прищурился, поднося к губам стакан с квасом. — Хоть кваску тогда выпей, а то непонятно ведь, зачем приезжал тогда.

— Я должен подумать, — поднялся из-за стола Рассказов.

— Сутки, — мгновенно сориентировался Сергиевич, — не больше. И, если завтра я получаю четкий положительный ответ, еще трое суток на то, чтобы перечислить деньги.

Павел Дмитриевич коротко кивнул и, не попрощавшись, тут же сбежал по ступеням террасы и торопливо зашагал по выложенной брусчаткой дорожке в сторону гостевой парковки.

Трошин опустил солнцезащитный козырек и увеличил громкость аудиосистемы. «Может, будет хоть день, может, будет хоть час, когда нам повезет». Николай знал песню наизусть и сейчас, как и в других случаях, когда в машине с ним никого не было, с удовольствием подпевал Цою. Похоже, что этот день, «когда нам повезет», наконец настал. Трошин посильнее надавил на педаль газа, и мощный «лендкрузер» откликнулся на команду радостным ревом дизельного мотора. Хотя, чего уж душой кривить, не сказать, что ему до этого не везло. Свой бизнес имеется, конечно, не бог весть что, небольшой мотель на въезде в город да стоянка для дальнобойщиков, но ведь доход дает стабильный, причем круглый год. Хватает и на хорошую машину, и на то, чтобы всей семьей два, а то и три раза в год укатить на пару недель в какой-нибудь тропический рай с бесплатными коктейлями и аниматорами. Аниматоры — это обязательно, надо, чтобы хотя бы на море Ленка имела возможность немного расслабиться и отдохнуть от детей. Да уж, когда у тебя растет пятилетний шаловливый бесенок, а в придачу к нему трехлетняя, не по годам шустрая большеглазая принцесса, готовая в любой момент перейти от оглушительного, заливистого смеха к точно такому же оглушительному реву, нужно хотя бы иногда иметь возможность просто лежать на шезлонге, глядя, как океанские волны одна за другой набегают на бледно-желтую песчаную полоску пляжа и, осев, обессиленные, уползают обратно в океан. Во всяком случае, Ленка проводила отпуска именно так. Отрешившись от всего и от всех, укрывшись за непроницаемыми темными стеклами солнцезащитных очков.

Николай вздохнул, пытаясь вспомнить, когда его жена выходила из одного из двух своих привычных состояний. Я занята, и я устала. Третьего не дано. Хотя возможно, сегодняшняя новость заставит даже ее прийти в хорошее настроение. Посещение кабинета Миткевича оказалось не просто удачным, оно превзошло все самые смелые ожидания. Совместно изучив проектную карту планируемой объездной дороги, они обнаружили отличный, вернее, просто великолепный участок в два гектара земли, принадлежащий району, но абсолютно ему не нужный. Участок непосредственно граничил с будущей трассой, а еще он находился совсем недалеко от Савватеевского — довольно большого поселка, к электрической сети которого можно было без проблем подключиться.

— А самое главное, — ткнул пальцем в карту Миткевич, — на поселок целых два поворота запроектировано, и один непосредственно перед твоим участком.

— Моим? — хмыкнул Трошин.

— Твоим, Коля, твоим, — решительно заявил Дмитрий Евгеньевич, — если мы все решили, значит, участок твой будет. Завтра же его выставим на торги, и через пару недель выкупишь по кадастровой стоимости. Не думаю, что кто-то еще успеет подсуетиться и составить тебе конкуренцию.

— Ну да, съезд с трассы — это самое главное, — Николай вновь склонился над картой, — а то ведь с дорожниками согласовать почти ничего невозможно, да и за свой счет выезд строить, без штанов ходить будешь, и все равно денег не хватит.

— Ну вот, радуйся, Коля, что у твоей жены такой дядя замечательный, — Миткевич самодовольно ухмыльнулся, — можешь пока в штанах походить. Но ты деньги все равно готовь, за землю сразу перечислить надо будет, чтобы комар носа не подточил, да и остальные чтоб носами не водили.

— Уж на это найдется, — кивнул Трошин, — там, поди, не такая большая сумма. А как только землю оформлю, сразу можно будет в банк идти, оформлять кредит на строительство.

— Ну и замечательно, — подытожил Дмитрий Евгеньевич, — покупай, строй, я потом приеду, ленточку перережу на открытии.

Николай уже собирался покинуть кабинет мэра, когда вспомнил, что совсем упустил из вида самый важный момент.

— Дмитрий Евгеньевич, — он крепко стиснул ладонь Миткевича, — спасибо тебе, сильно меня выручил. Ты мне скажи только, что с меня причитается. Я посуечусь быстренько, отблагодарю.

— Суетливый ты мой, — усмехнулся мэр, — ладно, давай уж по-родственному, по минималке с тебя возьму.

— А минималка сейчас это сколько? — уточнил Николай.

— Миллион, — быстро отозвался Миткевич и укоризненно покачал головой, — надо бы знать расценки.

— Недурственно, — заметил Трошин и тут же осекся под тяжелым, холодным взглядом Миткевича. — Я все понял, Дмитрий Евгеньевич, сделаю в лучшем виде.

— В лучшем не обязательно, можно в обыкновенном, — Дмитрий Евгеньевич многозначительно покосился на дверь, давая понять, что аудиенция окончена, — сюда только тащить не вздумай.

Зеленый глаз светофора отчаянно заморгал, Трошин еще сильнее утопил в пол педаль газа и успел проскочить перекресток на желтый. Миллион — минималка! Неплохо устроился Дмитрий Евгеньевич. Если такие расценки на районном уровне, то сколько тогда берут на областном? А еще выше? Ладно, это не его ума дело, каждый крутится как может. Сейчас главное — не упустить свой собственный шанс. Если он за то время, пока будут делать объездную дорогу, успеет построить новый мотель с просторной стоянкой, так, чтобы сотня фур запросто умещалась, с магазинами, небольшим автосервисом, то у него просто не будет конкурентов. Сейчас-то ведь в городе целых четыре стоянки, явный перебор. Все кое-как в плюс выходят, а о большем и не мечтают. А вот если он будет один, да еще сумеет сделать заведение по высшему разряду, так чтобы и сервис был приличный, и цены при этом не задирать, тогда от дальнобойщиков отбоя не будет. Все затраты за несколько лет окупить получится. Хороший, очень хороший вышел сегодня день! Ленка, когда узнает, довольна будет.

Моргнув поворотниками, «лендкрузер» прижался к тротуару.

— Ну наконец-то! Я уже думала, ты про меня забыл.

Трошин подумал, что можно было и не хлопать дверью автомобиля с такой силой, но сдержал досаду и улыбнулся.

— Ты не представляешь, какой у меня сегодня день вышел. Удачный!

— Да? — Она вздернула брови вверх, пытаясь изобразить заинтересованность. — И что же такого удачного за день произошло?

— Был у нашего дорогого мэра, — он заметил, что при упоминании Миткевича ее лицо непроизвольно подобрело, — в общем, он выделяет мне участок земли, прямо у объездной дороги.

— Так объездной же еще нет пока.

— Сегодня нет, — усмехнулся Николай, — а завтра уже делать начнут. Пока они будут с дорогой возиться, я успею новый мотель построить. Большой, не то что сейчас. Автосервис, магазины, заправка, в общем, все в одном месте. А самое главное, когда объездная откроется, у меня на этом участке дороги конкурентов вообще не будет. Выведу бизнес, так сказать, на новый уровень.

— Колюня, — она недовольно поджала губы, — а давай ты мне про бизнес как-нибудь в другой раз расскажешь. Я уже тут сколько времени в машине сижу, а ты меня даже не поцеловал ни разу.

Николай с готовностью потянулся к пассажирскому креслу. Его рука коснулась золотистых, вьющихся локонов, а губы жадно впились в приоткрытые, ищущие поцелуя Маринкины губы.

— Ты идиот?

Сочтя вопрос риторическим, Илья в ответ промолчал. Хованский швырнул на стол заявление Лунина об отпуске, выскочил из-за стола и начал раздраженно расхаживать по кабинету из стороны в сторону.

— Молчишь, Лунин? — осведомился генерал-майор. — Не знаешь, что ответить? А я тебе сам скажу. Ты, может, и не совсем идиот, но какая-то часть мозга, которая за здравый смысл отвечает, у тебя периодически отключается.

Лунин предполагал, что, скорее всего, за здравый смысл отвечает весь мозг, целиком, но, не будучи в этом до конца уверен, вновь решил промолчать.

— Вот прошлый раз у тебя отключение было, когда ты один в Новосибирск потащился, — все больше распалялся Хованский, — чем дело кончилось? Тебя, дурака, еле откачали, а потом еще и лечили за казенный счет два месяца. Или больше?

— Два с половиной, — честно признался Лунин. — Ну не будут же меня в Одинске снова бить. В конце концов, я хочу только пообщаться с коллегами. Посмотрю дело. Если у меня не будет вопросов, я на следующий же день оттуда уеду.

— Илюша, — Хованский буквально подпрыгнул на месте от возмущения, — Илюша, очнись! Ты кто такой, чтобы тебе дело показывали? Какое ты к этому делу отношение имеешь, окромя того, что ты родственник главного подозреваемого? Хотя, какой он там главный, он единственный! Других нет. Ты это понимаешь?

— Вот именно этот момент я и хочу уточнить. — Лунин чувствовал, как от пристального взгляда начальника областного управления, а еще больше от его становящегося все громче крика у него начинает шуметь в голове и стираются из памяти заблаговременно заготовленные дома фразы. — Должны же они были рассматривать и другие версии. Хотя бы ради приличия.

Хованский стоял, упершись сжатыми кулаками в стол, и лицо его не выражало ничего, кроме крайней степени возмущения. В голове Ильи промелькнула мысль, что сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы использовать свой последний аргумент, но остановиться он так и не смог.

— На отпуск я в любом случае имею право, так что моей поездке в Одинск помешать все равно ничто не может. Но если вы дадите распоряжение, чтобы мне дали ознакомиться с материалами дела, я вернусь быстрее.

— Вон оно как.

Дмитрий Романович машинально потер горло, как он делал обычно в минуты самого сильного волнения. Обычно после такого жеста он извлекал из шкафчика очередную бутылку с подаренным коньяком и несколькими большими глотками снимал накопившееся в организме напряжение, но на этот раз Хованский, проявив небывалую для себя выдержку, всего лишь взмахнул рукой и со всей силы врезал кулаком по деревянной столешнице. Столешница удар выдержала, а генерал, издав шипящий и ругательный набор звуков, схватился за ушибленную руку.

— Может трещина в кости быть, — посочувствовал Илья.

— Заткнись, Лунин, заткнись за ради бога!

Нянча стремительно опухающую ладонь, Хованский вернулся в свое кресло.

— С Рокси Светка будет возюкаться или опять мне подкинешь?

Вздрогнув от неожиданности, Илья изумленно уставился на начальника управления.

— Если ты и сейчас будешь молчать, я точно решу, что ты идиот, — просипел Дмитрий Романович.

— Она со мной поедет, — быстро пришел в себя Лунин.

— Ну да, вдвоем-то оно завсегда сподручнее, — неожиданно добродушно согласился Хованский, а затем все тем же мягким, отеческим тоном добавил: — Пошел вон отсюда, пока я не передумал.

Лунин проснулся рано, до звонка будильника, установленного на шесть часов, оставалось еще почти сорок минут. Некоторое время Илья лежал неподвижно, разглядывая темно-серую гладь натяжного потолка, затем аккуратно выбрался из-под одеяла и нашарил ногами тапочки. На кухне уже все было готово к его отъезду. На полу лежала большая спортивная сумка, в которую Светочка с вечера уложила комплект свежевыглаженного постельного белья, спортивный костюм, брюки, две футболки, столько же трусов и целых три пары носков, а сам Лунин добавил ноутбук и электронную читалку. Джинсы и серая навыпуск рубашка висели на спинке стула. Илья быстро оделся. Оставалось только достать из холодильника еще вчера приготовленные Светочкой пластиковые контейнеры с котлетами и бутербродами и приготовить термос с кофе. Электрический чайник, нагреваясь, зашумел, и Лунин не услышал тихих шагов в коридоре.

— Уже собираешься?

Светочка стояла на входе в кухню, прижавшись к стене, одетая в одну лишь полупрозрачную ночную рубашку. Она показалась Илье такой маленькой и беззащитной, что у него неожиданно вдруг пронзительно защемило в левой стороне груди.

— Что-то не спится. — Илья шагнул к Светочке и, наклонившись, прижался губами к ее лицу.

Вода в чайнике забурлила, закипая, а затем послышался громкий щелчок.

— Я тебе наведу кофе.

Светочка мягко отстранилась от Лунина. Рука Ильи скользнула по Светочкиному плечу, на мгновение задержалась на бретельке ночнушки, но затем его пальцы разжались.

— Ты все еще сердишься?

Светочка ответила не сразу. Она насыпала в термос три чайные ложки кофе, затем добавила столько же ложек сахара.

— Ты не представляешь, как Дмитрий Романович на тебя ругался. Я таких слов от него никогда не слышала. Он говорит, что это худшее из того, что приходило тебе в голову.

Светочка говорила не оборачиваясь. Лунин услышал, как журчит льющаяся из чайника в термос вода, и почувствовал тяжесть внизу живота.

— Может, ты останешься? — Наполнив термос, Светочка наконец обернулась. — Дмитрий Романович обещал, что это дело сам на контроль возьмет. Если там есть хоть какая-то зацепка, он…

— Я на минуточку отлучусь, — смущенно выдавил из себя Лунин, — мне очень надо. Я быстренько.

Светочка хотела было что-то ответить, но неожиданно для Ильи всхлипнула, плечи ее опустились и задрожали. Не зная, что ему предпринять, Илья неловко потоптался на месте, бочком вышел из кухни и заперся в туалете.

Дорога до Одинска заняла у Ильи чуть больше трех часов, с учетом заезда на заправку и еще одной остановки, за время которой Лунин расправился со всеми бутербродами и половиной запаса кофе в термосе, а Рокси успела сделать несколько кругов вокруг машины, пометить окрестные кусты и выпросить у Ильи колбасу с одного из бутербродов. Всю оставшуюся часть поездки болонка провела, уютно свернувшись клубочком на пассажирском сиденье и сладко посапывая, Лунин же был настолько погружен в свои размышления, что даже не включал радио, и ехал в полной тишине, изредка прерываемой поскуливанием Рокси, которой, очевидно, снилось что-то не очень приятное.

Причиной лунинских раздумий были, как ни странно, книги. За время, проведенное в больничном стационаре, у Ильи появилась несколько странная и не разделяемая ни одним из коллег по работе в следственном комитете привычка читать. К удивлению самого Лунина, оказалось, что читает он достаточно быстро, а поскольку на его время в больнице по большей части никто не претендовал, то он частенько за день прочитывал книгу целиком, а иногда даже две. Книги приносила ему Светочка. Точнее, она скачивала их в электронном виде на ноутбук, а приходя в палату, копировала на электронную читалку, которая была куплена для Лунина еще на второй день его пребывания в больничных стенах.

Как и положено человеку, посвятившему себя борьбе с преступностью, дослужившегося до звания майора и должности старшего следователя по особо важным делам, Лунин читал исключительно детективную литературу, причем в большинстве своем иностранные детективы. Перечитав за время своего вынужденного ничегонеделания несколько десятков «мировых бестселлеров», а Светочка по заданию Лунина скачивала лишь те книги, которые попадали в эту величественную категорию, Илья пришел к неутешительному для себя выводу. Он сам, следователь Лунин, вряд ли смог бы стать героем, вернее, прототипом героя детективного романа. Проблема была в том, что Лунин совершенно не подходил на роль героя в принципе, а уж на роль героя романа тем более. Все эти популярные, издаваемые многотысячными тиражами персонажи были обладателями одной, а то и нескольких уникальных особенностей, которые мгновенно выделяли их из серой, безликой толпы, пробуждали к ним любовь и сострадание читателей. Да, сострадание, кивнул сам себе Илья, машинально отметив, что отъехал от Среднегорска уже на сто восемьдесят шесть километров. А как же не сострадать, когда почти у каждого героя в жизни была драматичная страница биографии, которую он мог открывать снова и снова, чтобы погрустить самому и заставить пустить слезу сентиментального читателя.

В сравнении со всеми ними, облаченными в могучую броню уникальных навыков и трагических судеб, Лунин был абсолютно гол, а все, чем он мог прикрыться, была лишь куцая набедренная повязка абсолютной заурядности, над которой нависал еще не очень большой, но уже вполне заметный животик.

На мгновение Илье стало так себя жалко, что он отчаянно стиснул руль и вдавил до упора педаль газа, но, вовремя заметив знак, предупреждающий об установленной на трассе камере, вновь сбросил скорость.

Обидно, на самом деле обидно, рассуждал Лунин, он не владеет чудесами дедукции и не умеет играть на скрипке, не имеет уникальных навыков крадущихся в темноте и не знает, где у него в организме прячется энергия дзи и есть ли вообще у него эта энергия. У него нет ампутированной ноги, да и вообще все конечности пока целы, ему не натирает изо дня в день протез, и он не является внебрачным сыном стареющей рок-звезды, наркомафия не убивала никого из его родственников, и он не клялся на кладбище под проливным дождем отомстить за смерть близких. В конце концов, он даже не был алкоголиком, погубившим своего напарника. Он был вполне благополучным, весьма упитанным мужчиной среднего возраста, такого же среднего звания, а единственным относительно значимым событием в личной жизни Лунина был развод с первой женой, Юленькой, который на самом деле прошел совершенно незаметно и никаких чувств, кроме облегчения, у обеих разводящихся сторон не вызвал.

Столь грустные, наслаивающиеся одно над другим рассуждения Ильи в одно мгновение рассеял не очень большой, прямоугольный кусок железа. Точнее, это был дорожный указатель, как и положено подобным указателям, установленный на недавно подкрашенном белой краской и немного покосившемся металлическом столбе. «Одинск», — успел прочитать Лунин промелькнувшую за окнами автомобиля надпись.

Стандартная банковская пачка пятитысячных купюр весит чуть больше, чем сто граммов. Согласно стандарту, ее максимальный вес не может превышать ста двух граммов. Миллион, а это две пачки пятитысячных купюр, весит всего двести с небольшим граммов. Сущая безделица. Правда, эта безделица превращается в весьма ощутимую ношу, если у тебя при себе таких пачек не две, а целая тысяча. Пятьсот миллионов рублей, больше ста килограммов денег, ста килограммов ручной клади. Хотя Рассказов взял с собой сразу трех охранников, у них все равно получился весьма ощутимый перевес. В бизнес-классе максимальный разрешенный вес составлял всего лишь пятнадцать килограммов, то есть шестьдесят на четверых. Еще за сорок пришлось доплатить. Павел Дмитриевич оглянулся на застывших рядом с ним охранников. Двое из них сжимали в каждой руке по двадцатипятикилограммовой сумке с деньгами, еще один держался чуть в стороне, руки его были не заняты грузом и готовы в любой момент выхватить недавно полученное от службы безопасности аэропорта оружие. Да уж, на поездку в Москву пришлось немного потратиться. Рассказов усмехнулся. Эти траты были просто мизерны в сравнении с той выгодой, которую сулила эта поездка.

Как ни крути, а Сергиевич зарвался. Миллиард, это же надо иметь такую наглость. Он что, думает, губернатор — это пуп земли? Таких пупков в стране сотни, и каждый в любой момент может развязаться. Нет, настоящая власть в Москве, и только в Москве. Понятно, конечно, что та власть, которая Власть с большой буквы, скрывается где-то за кремлевскими стенами, и ему, Рассказову, до нее, увы, не добраться, но ведь есть и другие люди, которые тоже могут решать вопросы. Каждый — свой ограниченный круг, надо лишь найти такого человека, в круг возможностей которого входит и вопрос организации тендера в Среднегорске. Конечно, губернатор полагает, что он и есть этот самый человек, но ведь, как это ни странно, в Министерстве дорожного строительства думают немного иначе.

Выход на заместителя министра был у Рассказова довольно давно, правда, пользы от подобного знакомства до сих пор извлечь не удавалось. Мелкими, регионального уровня, вопросами чиновник не занимался, да сам Павел Дмитриевич предпочитал решать проблемы по месту их возникновения. По своему богатому опыту он знал, что так будет гораздо дешевле. Крупных же, требующих для их решения окрика с верхних этажей вертикали власти, неприятностей Рассказов до последнего времени благополучно избегал. И вот, в конце концов, столкнулся. Как «Титаник». Павел Дмитриевич кивнул охранникам и двинулся вперед, к выходу из здания аэровокзала. Еще посмотрим, дорогой Иван Юрьевич, кто из нас в данной ситуации «Титаником» окажется. Самого себя не страдающий завышенной самооценкой Рассказов айсбергом, конечно, не считал, но вот возможность немного прокатиться на холодной бездушной махине, каковой представлялась ему государственная власть, он хотел использовать по полной программе. Ничего страшного, что эта поездка обойдется ему в пятьсот миллионов. Сумма, конечно, немаленькая, но ведь она ровно вдвое меньше той, что запросил Сергиевич.

До расположенного прямо напротив Кремля «Националя», заказанный заблаговременно бронированный микроавтобус частной инкассаторской службы добрался без происшествий, если не считать необыкновенно долгого стояния в пробках, которые обычно летом с окончанием учебного года хоть немного, но уменьшались.

Рассказов забронировал «Кремлевский люкс» — расположенные на четвертом этаже трехкомнатные апартаменты с видом на Кремль и Манежную площадь. На самом деле он снял сразу два люкса — один для себя, второй для охранников, но в ожидании момента, когда деньги передадут по назначению, они вчетвером сидели в гостиной одного из номеров и коротали время за партией в преферанс. Павел Дмитриевич немного проигрывал, но настроение у него после каждой раздачи только улучшалось.

— Не везет мне в картах, повезет в любви, — философски изрек Рассказов после особенно неудачного мизера и взглянул на часы. До встречи оставалось всего пятнадцать минут. — Закругляемся, парни. Вы меня и так неплохо обобрали сегодня.

В дверь постучали всего на минуту раньше оговоренного времени. Один из охранников приоткрыл дверь, еще двое, держа оружие на изготовку, заняли незаметные от входа позиции. Стоявший в коридоре человек негромко назвал свою фамилию. Дверь распахнулась чуть шире, давая возможность войти внутрь.

— Ждите здесь, — коротко скомандовал визитер двум сопровождавшим его крепким мужчинам в строгих черных костюмах и, не дожидаясь какого-либо ответа, тут же проследовал в номер.

Сидящий в расположенном у окна кресле Рассказов внимательно рассматривал появившегося в номере посетителя. Молодой человек, на вид нет еще и тридцати, худощавый, с тонкими, резкими чертами лица и аккуратным пробором черных, смолянистых волос.

— Ракицкий, — взглянув на напряженно застывших охранников, молодой человек едва заметно улыбнулся и очень плавно, почти как в замедленной съемке, извлек из внутреннего кармана пиджака удостоверение, — референт Вадима Юрьевича.

Поднявшись из кресла, Рассказов внимательно изучил удостоверение посетителя и лишь затем протянул молодому человеку руку для рукопожатия.

— Я так понимаю, у вас все готово. — Референт бросил взгляд на лежащие под письменным столом сумки. — Вадим Юрьевич просил передать: вернувшись в Среднегорск, приложите усилия, чтобы конфликт с губернатором не перешел в открытое противостояние. Мы дадим ему понять, что он залез на чужую территорию, — молодой человек вновь едва заметно улыбнулся, — но надо постараться максимально сгладить все негативные последствия этой ситуации.

— Легко сказать, — с сомнением вздохнул Павел Дмитриевич, — мне кажется, когда Сергиевич поймет, что деньги прошли мимо него, он ни о чем другом долго думать не сможет.

— Вот и напрасно, — улыбка на лице посетителя стала более отчетливой, — если не ошибаюсь, у него до новых выборов осталось чуть больше года. Так что, о чем подумать, все ж найдется, главное, чтобы эта способность в принципе не была утрачена. Ваши люди вынесут сумки в коридор, — не меняя выражения лица, сменил тему разговора молодой человек, — или мои могут зайти?

— Парни! — Рассказов кивнул, указывая на сумки. — Выносите имущество. Мое почтение Вадиму Юрьевичу.

Мужчины вновь обменялись рукопожатием.

— Вадим Юрьевич постарается позвонить вам сегодня, — референт заместителя министра взглянул на часы, — но, скорее всего, уже вечером, не раньше восьми. Сами понимаете, — лицо молодого человека вдруг стало необыкновенно серьезным, — служба.

— Ну да, понимаю, — вздохнул Рассказов, глядя, как пятьсот миллионов рублей покидают его апартаменты.

Трошин ткнул вилкой в последний лежащий на тарелке ломтик жареной картошки и, обмакнув его в остатки кетчупа, с наслаждением отправил в рот. Жареную картошку, особенно обильно приправленную кетчупом, Николай обожал с самого детства.

— Можно, пожалуй, и повторить. — Он взглянул на успевшую поужинать до его возвращения жену, которая что-то внимательно изучала в своем смартфоне.

— Больше нету, последнее было, — буркнула, не поднимая головы, Ленка, — сытость за двадцать минут до организма доходит. Можешь пока чайку попить.

— А двадцать минут мне, значит, мучиться, — проворчал Николай, выбираясь из-за стола, — можно было и побольше пожарить.

— Вот сам бы приехал домой хоть раз пораньше, начистил да пожарил, вот и было бы тебе побольше, — наконец оторвала голову от телефона жена. — Я тоже здесь с двумя детьми не на печи целый день лежу. Все время то одно, то другое.

— Лена, — Трошин раздраженно опустил тарелку в мойку, та с силой ударилась о бортик, но осталась цела, — это же магазинная картошка. Это дольки, я их сам покупал в субботу. Их не надо чистить, их надо просто побольше на сковородку выложить. Могу я за весь день поесть так, чтоб нормально наесться?

— Ой, ты посмотри на него, — с готовностью вступила в схватку супруга, — весь день не доедает. Что же это, тебя в твоей собственной забегаловке кормить перестали? Али там шибко дорого?

— Я ведь просил тебя. — Николай повернул кран, но шум бегущей воды не помешал ему расслышать очередной выпад Ленки.

— Конечно, это же не забегаловка, как я могла забыть, — жена встала с дивана и подошла на несколько шагов ближе, чтобы быть точно уверенной, что каждое ее слово достигло цели, — это же заезжаловка. Туда ведь пешком не дойдешь. Хотя, как по мне, там ни пешком, ни верхом делать нечего.

Николай знал, что у жены были весомые причины недолюбливать его мотель, хотя, на его взгляд, у всех у них уже давно истек срок давности. Три года назад они с Ленкой как-то раз вместе заехали пообедать в «Радушный», чего обычно никогда не делали. Оба они были голодны, двухлетний Темка капризничал, а полугодовалая Иришка категорически отказывалась слезать с рук и ложиться в коляску. В итоге Трошин отправился на кухню, чтобы поторопить поваров, и сделал это с таким усердием, что принесенный им вскоре шашлык, хоть и был замечательно замаринован и аппетитно пах, внутри оказался сыроват. Ленка, которая за время ожидания окончательно проголодалась, высказала мужу свое фи, но расправилась со всей порцией. Можно было бы считать, что инцидент исчерпан, почти не начавшись, но через пару часов у Ленки скрутило живот, и она, сделав вполне обоснованный вывод, что во всем виноваты подчиненные Николая, а значит, и он сам, высказала ему все, что думала о его придорожном бизнесе по полной программе, причем сделала это несколько раз, после каждого своего возвращения из уютной комнаты, украшенной итальянской кафельной плиткой и таким же итальянским унитазом.

Вполне возможно, что этот неприятный, но все же не очень значительный эпизод постепенно стерся из Ленкиной памяти, если бы спустя всего три месяца она не заподозрила, что муж крутит роман с одной из продавщиц расположенного в мотеле продуктового магазинчика. Подозрения Ленки были вполне оправданны. Магазин был открыт круглосуточно, а продавцы работали сутки через трое. Отработав свою смену, маленькая черноглазая Танюшка поднималась на второй этаж, где в одном из свободных номеров ее уже ждал Трошин. Отношения эти длились уже около года, а начались они в то время, когда беременную супругу вначале положили в роддом на сохранение, а после осчастливили советом на некоторое время воздержаться от сексуальной активности. Намеки Николая о том, что существуют некоторые альтернативные пути получения удовлетворения, жена вначале просто игнорировала, а в конце концов известила супруга, что в число альтернативных вариантов входит и возможность получения самостоятельного удовольствия, закрывшись в ванной комнате.

Гнев Николая и сопутствующий ему поток обидных и порой даже оскорбительных слов иссяк, как только Ленка, обхватив обеими руками живот, медленно опустилась на кровать и еле слышно произнесла:

— Ой!

После второго, чуть более громкого «ой», Трошин бросился к супруге, осыпая ее вопросами. Что болит? Где болит? А сильно? А надо ли вызвать скорую?

После того как выяснилось, что болит не так уж и сильно и скорую вызывать пока нет необходимости, Ленка с помощью Николая, подложившего ей под спину сразу две подушки, удобно устроилась на кровати и приступила к просмотру очередного сериала, а сам Трошин отправился на кухню готовить ужин. С того вечера в жизни супругов вновь воцарились покой и благополучие. Во всяком случае, так считала Ленка. Что обо всем этом думал Николай, он никому предпочитал не рассказывать, но всего спустя два дня, приехав в «Радушный» за пятнадцать минут до конца Танюшкиной смены, он решительно подошел к прилавку и потребовал:

— Пачку «Парламента» легкого, — а затем, все так же не глядя на продавщицу, буркнул: — После пересменки в третий номер зайди.

— Доброе утро, Николай Владимирович. — Танюшка протянула Трошину сигареты и демонстративно захлопала ресницами, устремив взгляд на своего работодателя.

— Посмотрим, какое оно доброе, — проворчал Николай, расплачиваясь за сигареты.

Поднявшись на второй этаж, Трошин открыл дверь третьего номера и вошел внутрь. Комната была совсем небольшой, чуть больше железнодорожного купе, все ее убранство составляли две стандартные односпальные кровати и небольшая, кое-как уместившаяся между ними тумбочка. Ни туалета, ни даже умывальника в номере не было, все эти удобства располагались в конце коридора, что вполне устраивало останавливающихся в «Радушном» на ночлег водителей. Не разуваясь, Николай улегся на одну из кроватей и, заложив руки за голову и уставившись в потолок, начал ждать Таньку.

В том, что она придет, Трошин не сомневался. За двадцать лет, прошедшие с момента получения первого сексуального опыта, Николай пришел к выводу, что ухаживать за понравившейся женщиной нет никакого смысла. Если хочешь затащить кого-то в постель, надо всего лишь понять, как отнесется к этому объект твоего внимания, будет ли это желание взаимным. Если да, то тогда полный вперед, можно сразу же переходить к активным действиям, оставив этап долгих переглядываний, держаний за руку и гуляний по вечерним улицам тем, у кого на это есть время. Если же стремление уединиться отнюдь не взаимно, то тогда тем более нет смысла тратить время на цветы, походы в рестораны и романтическую болтовню у подъезда. Зачем? Если так хочется выпить с красоткой, то гораздо лучше сделать это прямо в постели после хорошего секса. Самое главное — суметь быстро понять, хочет ли тебя женщина, точнее, захочет ли она тебя, когда поймет, что ты хочешь ее. Все как в песне. Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она… Как это понять? Да очень просто. Надо всего лишь максимально убедительно поведать объекту своего внимания, что она красотка, причем такая, которая может свести с ума любого мужчину вообще и того, кто стоит перед ней, в частности. По сути, это то же самое, что сказать «я хочу тебя», только в немного завуалированной форме. Ну а дальше надо лишь внимательно следить за реакцией своей избранницы. Отступит ли она на шаг в сторону или предпочтет не увеличивать дистанцию, посоветует ли держать себя в руках или сведет все к шутке, блеснув при этом неожиданно появившимися в глазах огоньками… Тут как раз очень важно не пропустить эти самые огоньки.

Нечасто, но тем не менее бывает и так, что с ходу по внешним признакам реакцию женщины точно определить невозможно, в таком случае стоит сделать еще один, уже более однозначный комплимент, например, сообщить, что с такой безумно красивой женщиной вы могли бы всю ночь смотреть на звезды, причем готовы начать делать это прямо сейчас, независимо от времени суток. При этом, если есть такая возможность, стоит дружески положить руку даме на талию, точнее чуть ниже. Совсем чуть-чуть, ни в коем случае не на ягодицы. Ни одно ваше слово, а тем более действие, не должно быть оскорбительным. Так, всего лишь легкий, ни к чему не обязывающий флирт. Рука совсем немного перейдет границу дозволенного, и в тот момент, когда женщина отстранится, а почти любая женщина, если она не вконец распущена, сочтет своим долгом высвободиться из ваших объятий, по тому, как она это сделает, вы поймете, готова ли она вместе с вами смотреть на звезды.

С Танюшкой все было ясно с самого начала. Огоньки в ее глазах Трошин заметил уже давно, но, будучи, как он сам себя называл, относительно примерным семьянином, до поры до времени себя сдерживал.

И вот не сдержался. Когда дверь за появившейся в номере продавщицей негромко захлопнулась, Трошин молча вскочил с кровати, привлек девушку к себе и стиснул в объятиях. Какое-то время его руки беспорядочно обшаривали горячее, податливое тело, затем он резко повернул Таньку к себе спиной и толкнул на кровать. Было еще только начало сентября, природа продолжала одаривать людей, во всяком случае, тех из них, кто населял Одинск и его окрестности, теплыми солнечными днями, поэтому на Таньке из верхней одежды был лишь короткий летний сарафан.

В последнее мгновение Николай спохватился и достал из кармана висящих на коленях джинсов блестящий квадратик «Контекса». На несколько мгновений в комнате стало совсем тихо, а потом послышалось шумное, возбужденное дыхание Трошина, которому в том же ритме вторила постукивающая о стенку кровать. Шум этот продолжался совсем недолго, руки Трошина, сжимающие Танькину поясницу, обессиленно разжались. Николай быстро натянул на себя джинсы и молча вышел из комнаты. Когда спустя несколько минут он вернулся в номер, Танька сидела на кровати, уставившись в окно, выходящее на задний двор. Трошин сел на другую кровать и достал из кармана сигареты. Распечатав пачку, он протянул ее Таньке.

— Будешь?

Кивнув, она достала из пачки сигарету и сунула ее в рот. Николай щелкнул зажигалкой. Некоторое время они сидели молча, выпуская дым в распахнутое окно и разглядывая прикрученную к тумбочке табличку «Не курить».

— Мне идти надо. За мной муж должен сейчас приехать. — Танька выбросила недокуренную сигарету в окно.

— Еще повторим?

Трошин наконец оторвался от созерцания таблички и взглянул на Таньку. В глазах ее мелькнули уже знакомые ему огоньки.

— Повторим. Ты только не спеши так в следующий раз.

Танька послала Трошину воздушный поцелуй и выскользнула из комнаты. Взглянув на захлопнувшуюся дверь, Николай только покачал головой и пробормотал, обращаясь к самому себе:

— Ну и зачем мне это все надо?

Ответа на этот вопрос он не нашел ни в этот день, ни в последующие. Зачем эти, ставшие регулярными, встречи нужны Таньке, имевшей трехлетнюю дочку и мужа, который был моложе Николая почти на десять лет, Трошин не спрашивал. Каждый из них двоих получал от этих встреч то, чего ему по той или иной причине не хватало дома, а большего никто и не требовал. Единственным взаимным условием было лишь одно — сохранение слишком близкого общения в тайне от окружающих. Но сохранить в тайне от пусть и небольшого, но любопытного женского коллектива «Радушного» то, что в самих же стенах мотеля и происходит, было, конечно же, невозможно, и, как вскоре смог убедиться Трошин, что знают двое, то и жена знает.

Любовников спасло только то, что внезапно приехавшая в мотель Трошина не знала, в каком именно номере уединился ее супруг со своей пассией. Поэтому, недолго думая, Елена принялась колотить в первую попавшуюся дверь, которую ей, конечно же, никто открывать не спешил. В девять утра на втором этаже, как правило, уже никого не было. Дальнобойщики обычно трогались в путь в восемь, а то и раньше, ну а любители путешествовать на легковых машинах к этому времени обычно уже сдавали номера и перемещались в помещение кафе на первом этаже.

Гулкие, почти непрерывные удары в дверь и пронзительные выкрики Трошиной были прекрасно слышны в седьмом номере, в котором и находились Николай и Татьяна.

— Крику-то сейчас будет. — Танька натянула на голову одеяло.

— Нет, она нас, как найдет, молча убивать будет. — Трошин решительно сдернул одеяло с обнаженной любовницы. — Одевайся, только быстро.

— Ну да, если мы одетые будем, она сразу поймет, что мы в шахматы играли, — пробормотала, натягивая на себя белье, Танька, — только у нас шахмат нету.

— Так и нас тоже тут нет, — усмехнулся Трошин, распахивая окно. — Я есть, тебя нет.

— Ты меня что, в окно кидать собрался? — оторопела девушка.

— Чего уж сразу кидать. Спущу аккуратненько.

На мгновение высунувшись из окна и оценив обстановку, Николай стянул с кровати простыню и быстро затянул на конце тугой узел.

— Ручками за узел держишься, ножками в стену упираешься. Не перепутай, а то ни ручек, ни ножек не останется.

Седьмой номер, как и все нечетные номера, выходил на задний двор мотеля. В этом месте на первом этаже окон не было, и по стене можно было спуститься, не привлекая внимания. Задачу облегчала и расположенная под окном крыша небольшого летнего навеса, под которым некоторые, добиравшиеся на работу своим ходом сотрудники ставили свои велосипеды, а еще было свалено всякое уже не нужное барахло, с которым непонятно что делать, но выбросить все еще жалко.

— Здесь от окна до навеса всего два метра, и ребенок справится. — Трошин подсадил любовницу на подоконник.

— Я же девочка, — простодушно отозвалась Танька, крепко хватаясь за простыню.

— Да неужели? — не смог сдержать ухмылку Николай и начал перебирать руками по простыне, позволяя ей медленно, но безостановочно скользить вниз.

Крики и шум в коридоре постепенно становились все ближе. Как только Трошин почувствовал, что натяжение простыни ослабло, он в несколько стремительных рывков втянул ее обратно в окно. Развязать затянутый слишком туго узел оказалось непросто, на это ушло еще несколько драгоценных секунд. Николай захлопнул окно в тот самый момент, когда дверь номера содрогнулась от оглушительного стука и еще более громких криков:

— Открывай! Открывай, кобель драный!

Быстро расстелив смятую простыню на кровати и накинув поверх нее одеяло, Николай подошел к двери. На всякий случай перекрестившись, он отодвинул задвижку. Супруга, ворвавшаяся в номер с энергией молодого бультерьера, замерла посреди комнаты, настороженно озираясь по сторонам.

— Что-то с детьми? — особых усилий, чтобы придать лицу испуганное выражение, Николаю не потребовалось.

День выдался тяжелым. Мало того что так до конца и не поверившая ему жена вынудила Николая дать обещание уволить черноглазую продавщицу, а потом еще несколько часов изводила его расспросами и бесконечными беседами в явной надежде поймать мужа на каком-нибудь противоречии, так кроме всего этого Николаю дважды за день пришлось доказывать супруге, как сильно он ее любит, а с учетом того, что он уже успел утром осчастливить любовницу, это оказалось совсем непростым испытанием для почти сорокалетнего мужчины. Тем не менее Николай перенес все выпавшие на него в тот день тяготы достойно, и маленькая ячейка общества под кодовым обозначением «Трошины» была сохранена, хотя, конечно, несколько потеряла былую привлекательность. Таньку Николай рассчитал на следующий же день, сделав ей прощальный подарок в размере заработной платы за шесть месяцев, после чего надолго потерял привычку обращать внимание на проходящих мимо или где-то встречающихся ему девушек и молодых женщин. Обращать внимание на немолодых женщин Николай не имел привычки и ранее.

В общем, жизнь постепенно вернулась в свою привычную, пусть и не самую широкую колею, но нелюбовь к «Радушному» и его сотрудницам в сознании Ленки засела накрепко и никуда исчезать не собиралась. Если все остальное время эту нелюбовь можно было фактически игнорировать, не раздражая супругу слишком частыми упоминаниями о принадлежащем им мотеле, то сейчас Трошину надо было набраться смелости и попытаться поговорить с женой откровенно.

Отправив охранников во второй люкс и приказав им сильно не расслабляться, Рассказов решил принять душ, чтобы уже потом, освежившись, спуститься вниз, в «Живаго», и немного перекусить. А можно будет и выпить малость. Никогда не злоупотреблявший алкоголем Павел Дмитриевич подмигнул своему отражению в зеркале. Такое дело провернул, грех не отметить. По-прежнему стоя перед зеркалом, Рассказов стянул с себя рубашку и бросил ее на кровать. Из зеркала за ним наблюдал мужчина лет пятидесяти, с подтянутым, но не чрезмерно мускулистым телом. Кто скажет, что стоящему посреди комнаты мужчине уже пятьдесят девять? Павел Дмитриевич напряг мышцы живота и с удовлетворением убедился, что все кубики пресса отчетливо различимы. А ведь каким дохляком по молодости был! Рассказов бросил еще один взгляд в сторону зеркала и уже потянул пряжку на ремне, собираясь снимать брюки, когда в дверь номера негромко постучали.

Накинув рубашку, Павел Дмитриевич распахнул дверь. Стоящий в коридоре худощавый молодой человек, пробежавшись взглядом по виднеющемуся из-под расстегнутой рубашки торсу, на мгновение задержал взгляд на кубиках пресса.

— Если не ошибаюсь, господин Рассказов? — Теперь молодой человек смотрел Павлу Дмитриевичу прямо в глаза, а на лице его появилась едва заметная тонкая улыбка.

До чего они тут в Москве все лыбятся противно, промелькнула мысль в голове Рассказова, вслух же он произнес только:

— Он самый, — после чего вопросительно уставился на незваного посетителя.

Молодой человек кивнул и, сунув руку во внутренний карман темно-серого, почти черного, пиджака, достал из него удостоверение.

— Ракицкий, — представился юноша, — референт Вадима Юрьевича. У вас все готово?

Молодой человек провел рукой по голове, приглаживая и без того идеальный пробор черных, смолянистых волос. Ошеломленный, Рассказов попятился назад, под защиту своего люкса, однако молодой человек, сочтя это за приглашение пройти внутрь, последовал за ним.

— У вас, случайно, брата нет? — пробормотал Павел Дмитриевич, чувствуя, что стены номера вовсе не защищают его, а, наоборот, начинают кружиться, постепенно набирая все большую скорость. — Тоже референта.

И без того тонкие черты лица молодого человека еще больше заострились, а изящные черные брови удивленно подскочили прямо на середину лба.

— Брата? Нет, брата у меня нет. А референт Вадиму Юрьевичу всего один полагается. Он ведь только заместитель министра. — Молодой человек грустно улыбнулся, давая понять, что подобное положение вещей не совсем устраивает и Вадима Юрьевича, и его самого, после чего уже более бодрым тоном добавил: — Пока. Пока только заместитель.

— Мать вашу за ногу, — Рассказов все же сумел ухватиться рукой за стену и остановить ее вращение, — ну-ка звони своему заместителю.

Увидев непонимающий взгляд молодого человека, Рассказов рявкнул:

— Вадиму звони, Юрьевичу. И упаси бог, если он вдруг не возьмет трубку.

После не очень продолжительного, зато весьма эмоционального разговора с заместителем министра ситуация прояснилась, но, к глубокому разочарованию Павла Дмитриевича, облегчения эта ясность ему не принесла. Стало очевидно, что молодой человек, явившийся за деньгами первым, бывший очень похожим на настоящего референта и даже предъявивший соответствующие документы, никакого отношения к Министерству дорожного строительства не имел. Имел ли он отношение непосредственно к заместителю министра, было пока неясно, но вслух в телефонном разговоре высказать свои сомнения Рассказов так и не решился. На его справедливое замечание, что лжереферент прибыл точно в назначенное время и, если бы настоящий посланец Вадима Юрьевича появился своевременно, аферист был задержан на месте, высокопоставленный чиновник дал четкий и несомненно такой же справедливый ответ:

— Это же Москва, Паша. Здесь приличные люди вовремя не приходят.

Закончив принесший ему лишь разочарование разговор, Рассказов машинально взглянул на часы. То, что в десять минут пятого представлялось исключительной, можно даже сказать, необыкновеннейшей удачей, к половине пятого обернулось столь же необыкновеннейшей катастрофой. Распрощавшись с уже вторым по счету за день референтом, Павел Дмитриевич вновь, теперь уже не глядя в зеркало, стянул с себя рубаху, а затем и брюки. Стоя под нещадно бьющими по спине и затылку струями горячей воды в душе, Рассказов периодически повторял одну и ту же, наполненную глубокого смысла и тоски фразу:

— Пятьсот миллионов… сам… своими руками… отдал! Москвичи… — после чего добавлял еще одно, не очень приличное слово, которым зачастую население различных провинциальных городов России как раз и именует жителей столицы, намекая, конечно, совершенно необоснованно, на их, если и не поголовную, то, во всяком случае, весьма распространенную принадлежность к сексуальным меньшинствам.

— Ну ладно, чаю так чаю. — Николай примирительно кивнул и достал из шкафа свою кружку. — Попьешь со мной?

Уже изготовившаяся к скандалу и не ожидавшая такого развития событий, Ленка только и смогла, что молча кивнуть в ответ. Разливая чай по кружкам, Николай услышал, как за спиной у него негромко хлопнула дверца духового шкафа.

— Я пирог испекла, — услышал он голос жены, — со смородиной.

— Пирог — это шикарно, — улыбнулся он в ответ.

Улыбка его была искренней, поскольку пироги Ленке действительно всегда удавались, хотя баловала мужа она ими совсем не часто.

— Тесто, правда, слоеное, не дрожжевое, — начала объяснять уже забывшая о намечавшемся скандале Ленка, — но мне кажется, тоже неплохо получилось.

Трошин мысленно перевел дух. Столь быстрая смена настроения жены была сейчас ему на руку. Конечно, он в принципе не любил домашних скандалов, но выяснять отношения сегодня, когда ему надо решить с Ленкой такой важный вопрос, было бы верхом глупости. Чтобы окончательно задобрить жену, да и просто потому, что было очень вкусно, Николай проглотил целых четыре куска еще теплого пирога.

— Божественно, — простонал он, разглядывая еще один, несомненно, особенно вкусный уголок пирога. Угловые куски, по мнению Трошина, всегда были самые вкусные, поскольку имели корочку сразу с двух сторон. — Ленок, нам бы с тобой вопрос решить один, мелкохозяйственный.

— И насколько мелкий? — моментально насторожилась Ленка, ставя на стол кружку с недопитым чаем.

Трошин с трудом оторвал взгляд от пирога и посмотрел на жену.

— Я же тебе говорил, что покупаю землю под новый комплекс.

— Комплекс, — непонимающе переспросила жена, — про мотель говорил вроде, про комплекс что-то не припоминаю.

— Ну, это и есть мотель, — торопливо принялся объяснять Николай, — только не как сейчас, забегаловка и ночлежка. Все серьезно будет. И кафе поприличнее сделаем, и гостиницу побольше, магазин полноценный, заправку поставим. Может, даже автосервис сделаем. В общем, все в комплексе, в одном месте.

— Главное, чтобы не через одно место все вышло, — с усмешкой отозвалась супруга.

— Лена! — нахмурился Трошин. — Я, между прочим, это все не из башки выдумал, я такие комплексы несколько раз видел. Вот посмотришь, от постояльцев отбоя не будет. Твой дядя, — выложил основной аргумент Николай, — между прочим, тоже одобряет. Земельный участок он сам мне присоветовал.

— Так-то да, у него голова соображает, — согласилась Ленка, отчего Трошину вдруг стало немного обидно за свою собственную голову.

— Вот видишь, — подавил в себе обиду Николай, — но землю-то я купил, а теперь строить надо.

— Тебе от меня согласие, что ли, надо? — рассмеялась Ленка. — Строй, разрешаю!

— Замечательно, — хмыкнул Трошин. — А деньги?

— Что, деньги? У меня денег нет. Деньги сам знаешь, где выдают. Сходи в банк да попроси. Уж нам-то, думаю, не откажут.

— Ходил уже. — Николай удивился, как легко Ленка сама вывела его на финишную прямую сложного разговора. — Деньги они, конечно, дают, только им, понимаешь, залог нужен. Сумма ведь приличная, без залога никак не дают.

— Ну, так ты «Радушный» и заложи, — беззаботно предложила супруга, — старую богадельню заложишь, новую построишь.

— Мало им, — покачал головой Трошин и, зажмурившись, выпалил: — Дом еще в залог просят.

В гостиной стало так тихо, что Николай вдруг услышал, как где-то в начинающемся прямо за их забором лесу кукует кукушка.

— Дом, значит. — Ленка не глядя протянула руку к кружке с уже остывшим чаем. — А если что-то не так пойдет?

— Ну что там может не так пойти? — Николай нервно заерзал на стуле. — Объездную строить стопудово будут, тендер уже объявлен. Кроме меня, пока никто не сообразил, что делать надо, так что, когда дорогу запустят, я один открыться успею. Да и вообще, я карту смотрел, там больше нет подходящих участков. При таком раскладе вообще весь кредит года за три отобьем.

На некоторое время в комнате вновь воцарилось молчание.

— Хорошо, — наконец кивнула Ленка и тут же нахмурилась, — погоди лыбиться. Я Диме-то позвоню для начала, сама его послушаю. Если он все так же, как и ты, скажет, ну значит, так и быть, возьмем этот твой кредит, а если нет, то извини, я шею подставлять не буду.

— Звони.

Николай выскочил из-за стола и тут же принес жене ее лежавший на подоконнике телефон.

— Звони, радость моя!

Здание следственного комитета Лунин нашел без особого труда. Оставив машину на парковке и пообещав Рокси скоро вернуться, он поднялся по ступенькам невысокого крыльца и, перед тем как войти внутрь, оглянулся. Небольшая площадь, расположенная перед следственным комитетом, была превращена в стоянку для машин, посредине которой возвышалась шестиугольная бетонная клумба, сплошь усаженная бархатцами. На другой стороне площади пестрела вывесками остекленная коробка торгового центра, позади которой возвышались три шестнадцатиэтажных жилых дома. Судя по всему, это были самые высокие дома в Одинске. Крыша каждого из домов была украшена гигантскими пластиковыми буквами, которые все вместе складывались в одну многозначительную фразу.

— Одинск город смелых, — прищурясь, прочитал Лунин.

Почему, по мнению авторов лозунга, смелые люди должны были собираться именно в Одинске, было не очень понятно. Город, как на всякий случай вчера Илья уточнил в Википедии, был основан в 1955 году, не переживал нашествия половцев или печенегов, не видел Наполеона, и даже немецкая армада была разгромлена за десять лет до того, как в здешней тайге появились первые поселенцы. Таким образом, за всю свою недолгую историю город и горожане участия в боевых действиях не принимали, если, конечно, не считать достаточно продолжительного периода девяностых годов прошлого столетия, когда жители Одинска, особенно те, кто помоложе и покрепче, с энтузиазмом грабили и убивали друг друга и случайных приезжих, подвернувшихся им под руку. Возможно, надпись была поставлена в память именно о том времени, но, насколько мог помнить Лунин, сам большую часть девяностых бывший еще школьником, в те годы всплеском криминальной активности мог похвастаться любой город Среднегорской области, да и вообще любой другой регион страны.

— Город смелых, — пробормотал Илья, заходя в здание, — очень интересно.

Предъявив удостоверение дежурному и выяснив, в каком кабинете работает нужный ему следователь, Лунин неторопливо поднялся на третий этаж и нашел двадцать седьмой кабинет. Табличка на двери подтверждала, что он достиг пункта своего назначения.

— Шестакова И.В., следователь. — Илья скользнул взглядом по табличке и надавил на дверную ручку, запоздало подумав, что, возможно, стоило сначала постучать.

Сидевшая за столом женщина быстро повернула голову, на лице ее промелькнуло недовольное выражение. Надо было все же постучать, решил Лунин.

— Ирина Владимировна? — как можно дружелюбнее улыбнулся он хозяйке кабинета.

— Я вас вызывала? По какому делу?

Женщина бросила короткий взгляд на лежащий перед ней на столе ежедневник и вновь подняла глаза на посетителя. От ее взгляда Лунин вдруг почувствовал себя неуверенно, а все его планы выступить в роли эдакого знатока, навестившего затерянный на краю области городишко с целью пусть и не совсем официально, но поделиться мастерством в раскрытии особо тяжких преступлений, рассыпались в прах, так и не начав осуществляться.

— Я по делу Лунина.

Поскольку присесть Илье никто не предложил, он сам подошел к стулу для посетителей и уселся на него, закинув ногу на ногу. Ему казалось, что так он выглядит гораздо солиднее.

— По делу Лунина я на сегодня никого не вызывала. Вы кто?

— Я — Лунин. — Увидев, как лицо женщины замерло в удивлении, Илья положил на стол удостоверение. — Лунин Илья Олегович, двоюродный брат Анатолия Лунина. Мы с вами, можно сказать, коллеги.

Выдав последнюю фразу, Илья моментально покраснел. Он смущенно подумал, что словосочетание «можно сказать» использовал совершенно напрасно, и теперь Ирина Владимировна может обидеться, решив, что он не считает ее полноценным следователем или слишком выпячивает то, что он работает не в районном, а областном управлении.

— Вы уверены? — Голос Ирины Владимировны зазвучал еще холоднее, чем был до этого. — Лично я совсем не уверена, что могу называть вас коллегой.

— Это почему же? — опешил Лунин.

— В данном конкретном случае вы для меня — родственник подозреваемого, и только. Ни больше, ни меньше.

На мгновение Илья подумал о том, что Хованский мог сыграть с ним злую шутку, не позвонив в Одинское управление, а может быть, дело всего лишь в том, что местный руководитель забыл предупредить следователя или не успел этого сделать, не ожидая, что Лунин приедет так рано.

Пока возникающие в голове Лунина предположения сменяли друг друга, сплетаясь в клубок, исчезали, а потом вновь возникали из ниоткуда, Ирина Владимировна протянула руку к стоящему на столе городскому телефону и набрала короткий внутренний номер.

— Это Шестакова, — с невидимым собеседником она разговаривала почти так же строго, как с Ильей, — он приехал. Да, сидит у меня в кабинете. Хорошо, жду.

Судя по услышанной Луниным части разговора, о его визите Ирина Владимировна все же была предупреждена и теперь сообщила кому-то, скорее всего руководителю управления, о том, что незваный и, судя по ее лицу, неприятный гость появился. Помня о принятом в народе сравнении подобных персонажей с представителями татарской национальности, Лунин попытался представить реакцию Ирины Владимировны, если бы в ее кабинет вместо него вломился, размахивая кривой саблей, усатый и узкоглазый потомок Чингисхана. Хотя, кажется, его потомки — это монголы. Тогда почему в поговорке говорится именно про татар?

— Может, чайку? — предложил Лунин, как он это обычно делал, когда в его кабинет забегал поболтать кто-нибудь из коллег, но Шестакова лишь неприязненно взглянула на него в ответ. Илье показалось, что Ирина Владимировна собиралась что-то ему сказать, скорее всего, столь же холодное и колючее, каким был ее взгляд, но не успела, поскольку дверь за спиной Лунина распахнулась, и в кабинет стремительно вошел мужчина в форме подполковника, в одно мгновение поразивший Илью сочетанием удивительно маленького роста и не менее удивительного огромного живота. Казалось, что мужчина, перемещаясь в пространстве, не идет, а буквально перекатывается, и даже явно пошитая на заказ форма, довольно удачно сидящая на фигуре, ширина которой фактически равнялась высоте, не могла уменьшить комизма представшей перед глазами Лунина картины.

— Лунин Илья Олегович.

Вскочив на ноги, Лунин вытянулся во все свои сто девяносто три сантиметра, буравя взглядом начальника управления, но стараясь, чтобы взгляд его не падал на того сверху вниз. Судя по всему, Илье это удалось, так как, взглянув на Илью, подполковник удовлетворенно кивнул и коротко пожал ему руку.

— Присаживайтесь, а то мне туда наверх докрикивать тяжело будет. — Голос начальника управления оказался на удивление звонким, в нем даже было что-то женское, отчего у Ильи вдруг в сознании вспыхнуло и тут же погасло слово «евнух». — Как вы, Илья, добрались? Вы же не против, если я буду к вам «Илья» обращаться?

— Хорошо, — кивнул Лунин, отвечая на первый вопрос. — Не против, — тут же кивнул он снова.

— Вот и замечательно, — добродушно улыбнулся подполковник. — Забыл совсем, если вы вдруг не в курсе, Летягин Антон Александрович, командую здешним управлением. С Ирочкой, думаю, вы уже познакомились? Следователь она замечательный, человек — просто золото, так что, уверен, у вас будет полное взаимопонимание.

Краем глаза Илья успел заметить, что лицо Ирины Владимировны подобного оптимизма не выражало.

— Дмитрий Романович мне вчера звонил, объяснил проблему, — продолжил между тем Летягин, — честно скажу, ситуация немножко, мягко говоря, щекотливая.

Ирина Владимировна хотела было что-то добавить, но подполковник успел погрозить ей пальцем.

— Так о чем это я? Щекотливая получается ситуация. Но ведь мы с вами кто?

Лунин, не моргая, смотрел на подполковника, всем своим видом давая понять, что ответ должен прозвучать непосредственно от него.

— Мы люди взрослые, — жизнерадостно провозгласил Летягин, — щекотки не боимся. Верно я говорю, Ирусик? К тому же просьба Дмитрия Романовича — это для нас для всех прямое и безусловное распоряжение к выполнению. Ты слышишь, Шестакова? Прямое и безусловное!

На мгновение жизнерадостность исчезла из голоса подполковника. Он взглянул на свою подчиненную и тяжело вздохнул, затем быстро перевел взгляд на Лунина.

— К тому же Дмитрий Романович охарактеризовал вас с самой лучшей стороны. — Улыбка вновь осветила круглое лицо подполковника. — Как же это он вчера сказал? — Летягин на секунду зажмурился, а потом процитировал: — Человек он любопытный, но неконфликтный. — Подполковник ткнул толстым коротким пальцем в бок Ильи. — Это Дмитрий Романович про вас. Так что любопытство ваше мы по мере сил будем удовлетворять, ну а раз вы неконфликтный, так и мы тем более.

Антон Александрович вновь взглянул на свою подчиненную и укоризненно покачал головой:

— Ирусик, вот ты сидишь, а человек, между прочим, с дороги. Ты бы хоть чайку ему предложила.

Взмахнув рукой на прощание, подполковник стремительно выкатился из кабинета.

— Своеобразный персонаж, — пробормотал Лунин, когда дверь за Летягиным закрылась.

— Это вы сейчас о его фигуре? — сухо уточнила Ирина Владимировна.

— Ну, как сказать, — Лунин смущенно пожал плечами, — в целом. Хотя фигура у него, конечно, тоже запоминающаяся.

— Раньше он совсем другим был. — В голосе Шестаковой вдруг послышались нотки сожаления. — Когда его к нам из Красноярского края перевели четыре года назад, его за глаза либо Мальчик-с-пальчик называли, либо Мизинчик. Ну а что, росточка он маленького, сам худющий был, лысый, ну вылитый мизинчик.

— И кто же это его так здесь откормил?

— Нашлись добрые люди, — неопределенно ответила Ирина Владимировна, не глядя на Лунина. Немного помолчав, она продолжила: — Три года уже прошло с того случая. Уж не знаю, с чего ему вечером гулять приспичило, но шел он вроде как в сторону своего дома. Часов десять уже, октябрь. Темно в это время, сами понимаете. Услышал какой-то шум поблизости, крики, ну и свернул посмотреть. А там на детской площадке парни молодые какую-то деваху тискали. Что там и как было, никто не знает, может, все и по согласию. Ни парней, ни девицы мы так и не нашли, но, со слов Антона Александровича, дамочка вырывалась, требовала, чтобы ее отпустили. Ну, Летягин и сунулся к ним, начал, так сказать, законность восстанавливать. Вот и восстановил на свою голову.

Шестакова тяжело вздохнула и, выйдя из-за стола, подошла к окну. На подоконнике стоял некогда белый, но пожелтевший от времени и накипи пластмассовый электрический чайник. Лунин, машинально переведший взгляд в сторону окна, со своего места видел две шестнадцатиэтажные башни из трех, возвышающиеся на другой стороне улицы. На крышах домов четко выделялись на фоне прозрачно-голубого, переходящего в белизну неба алые буквы: ГОРОД СМЕЛЫХ.

— Так вы чай будете пить? — Ирина Владимировна оглянулась, и впервые за время их недолгого знакомства Илье показалось, что во взгляде ее не было явной неприязни.

— Буду, — торопливо отозвался Лунин, — хотя, конечно, кофе было бы лучше.

Ничего не ответив, Шестакова щелкнула кнопкой чайника. Там же, на подоконнике, Илья заметил несколько кружек, небольшую коробочку рафинада и банку кофе.

— Так, а что потом было? — решился прервать немного затянувшееся молчание Лунин.

— Потом? — Ирина Владимировна стояла лицом к окну и, судя по высоко поднятой голове, тоже, очевидно уже в тысячный раз, перечитывала гордую надпись на крышах домов. — Потом Антон Александрович стал таким, как сейчас. Вам кофе с сахаром?

— Да, — кивнул Илья ей в спину, — два кусочка, если можно.

— Когда его обнаружили, у него оказалось три ножевых ранения, все в живот. Представляете? Вообще непонятно, как он с такой кровопотерей выжил, но через три дня его уже перевели из реанимации в обычную палату. Мы его чуть ли не всей толпой навещать ходили. А потом, — Ирина Владимировна поставила на стол перед Ильей кружку с кофе, — он начал стремительно набирать вес. Почему, врачи так толком и не разобрались, сказали, что после перенесенных ранений у него нарушился обмен веществ.

Осмысливая услышанное, Лунин поднес ко рту кружку с кофе и, машинально сделав слишком большой глоток, тут же обжег себе язык.

— Ой! — вскочил со стула Илья. — У меня же в машине Рокси сидит. Сбегаю посмотрю, как она там.

— Рокси, это вообще кто? — заинтересовалась Шестакова. — Жена или кошка?

— Это болонка. — Лунин почувствовал, что уже который раз за день смущенно краснеет.

— И вы ее оставили запертой в машине? На жаре? — возмутилась Ирина Владимировна. — Несите ее сюда немедленно.

— У меня машина в тени стоит, у елки, — попытался оправдаться Илья, — и окошко я приоткрытым оставил.

— Идите! — не терпящим возражений голосом произнесла Шестакова. — Окна закройте, пока у вас машину не обворовали, а болонку свою несите сюда. Только заверните ее во что-нибудь, чтоб незаметно было.

Как и предполагал Лунин, Рокси благополучно спала на пассажирском сиденье. За то время, которое Илья провел в здании следственного комитета, тень от высокой ели, под которой Лунин припарковал свой «хайландер», немного сместилась в сторону, но нагреться машина еще не успела. Обследовав багажник, Илья пришел к выводу, что завернуть болонку так, чтобы ее было совсем не заметно, ему не во что. Тогда, недолго думая, он вытряхнул все вещи из лежащей спортивной сумки. К переселению в сумку Рокси отнеслась благосклонно, она даже не стала возражать, когда Лунин почти полностью закрыл молнию, оставив лишь небольшое отверстие, дающее возможность дышать.

— Вот и мы, — провозгласил Лунин, распахнув дверь кабинета.

Подтверждая свое присутствие, Рокси звонко тявкнула прямо из сумки. Только после этого Лунин сообразил, что Шестакова в кабинете не одна. На стуле для посетителей, том самом, который недавно занимал Лунин, восседал Антон Александрович.

— Это что же, — Летягин соскочил со стула и устремился навстречу Илье, — вы розыскную собаку с собой привезли?

Поставив сумку на пол, Илья приоткрыл молнию, и выбравшаяся на свободу Рокси мгновенно оказалась в центре внимания. По такому поводу она, не жадничая, предоставила возможность всем присутствующим насладиться ее красотой, а также милым розовым бантиком на макушке, Шестаковой разрешила себя погладить, а Летягина даже дружелюбно лизнула в круглую щеку, чем привела его в полнейший восторг.

— Я ведь чего вернулся, — сидящий на корточках перед Рокси Антон Александрович, ухватился рукой за стол и кое-как сумел подняться на ноги, — хотел уточнить вопросик. Вы, Илья, где жить будете, уже решили?

— Так ведь у меня же здесь тетка, в Ясачном, — еще не закончив фразу, Илья понял, что ответ подполковнику не понравился.

— Так дело не пойдет, Илья Олегович. — Летягин осуждающе покачал головой. — Вы должны определиться, в качестве кого к нам приехали. Я понимаю, что из Среднегорска вы выезжали как брат человека, по вашему мнению, несправедливо обвиненного в тяжком преступлении.

Лунин открыл рот, чтобы возразить, но подполковник, вскинув руку, затряс пальцем у него перед глазами.

— Погодите спорить. Я еще раз говорю, из Среднегорска вы могли выехать в каком угодно качестве, но здесь, в этом кабинете, брату подозреваемого делать нечего. Даже с учетом того, — Антон Александрович улыбнулся и взглянул вниз, на внимательно слушающую его монолог Рокси, — что он привез с собой такое очаровательное создание. Но, если вы приехали сюда как наш коллега, пусть и некоторым образом частным порядком, тогда добро пожаловать. Мы готовы оказать вам содействие.

Летягин сделал еще один, совсем маленький шажок вперед и почти уперся животом в Лунина. Задрав голову и глядя Лунину прямо в глаза, он произнес негромко, но очень твердо:

— Но в этом качестве вам не с руки будет жить в доме матери подозреваемого. Держите ключи, там на бирке написан адрес, найдете. В этой квартире можете оставаться столько, сколько потребуется.

Передав Илье комплект из двух ключей и брелока для домофона, подполковник уже было направился к выходу из кабинета, когда вдруг что-то вспомнил и замер на месте.

— Ирусик, — обернулся он к Шестаковой, — ко мне вчера вечером Княжевичи приходили.

— Опять?

Лунин увидел, что плечи Ирины Владимировны обессиленно поникли. Было ясно, что визит каких-то неизвестных ему Княжевичей к руководителю очень сильно ее расстроил.

— Опять, — передразнил Летягин. — И я их, в какой-то степени, понимаю, хотя, конечно, они у меня сами уже во где. — Он несильно похлопал себя по макушке.

— Видите, как получается, — теперь подполковник обращался к Илье, — Ирина Владимировна у нас, как говорится, передовик производства, чуть ли не стопроцентная раскрываемость, а так получается, из-за этого дела мне на нее больше, чем на всех остальных, жалуются. Ладно, если бы только мне. Княжевичи эти уже и у Дмитрия Романовича на приеме были. И в областную прокуратуру ходили, теперь на генеральную нацелились. Говорят, будут на наше бездействие жаловаться. Ты слышишь, Ирусик, на наше с тобой бездействие.

— Может, я могу чем-то быть полезным? — непроизвольно вырвалось у Ильи, и тут же, увидев, как окаменело лицо Шестаковой, он пожалел о сказанных словах.

— А что, почему бы и нет? — На лице Летягина появилась ироничная ухмылка. — Такой мужчина видный, да еще и с собакой. Наверняка от вас может быть какая-то польза.

Выдав эту двусмысленную сентенцию, подполковник покинул кабинет, захлопнув за собой дверь. Возможно, настроение Летягина было не такое уж и плохое, поскольку из коридора донеслось его мурлыканье: «Под небом голубым есть город золотой…»

Лунин закрыл дверь плотнее и обернулся.

— Я что-то не то сказал? — спросил он у все еще застывшей на месте хозяйки кабинета.

— Вы? — На ее лице не отразилось никаких эмоций. — Ну что вы, все замечательно. Вы можете и дальше оскорблять меня, господин Лунин. Вы же наш гость. Гость может делать что угодно.

Вернувшись к стулу для посетителей, Илья не стал садиться, а ухватился руками за спинку. Получив дополнительные четыре точки опоры, Лунин почувствовал себя достаточно устойчивым для того, чтобы продолжать разговор.

— И чем же я вас сумел оскорбить?

По своему опыту общения с Юленькой Илья знал, что такой вопрос задавать нельзя. Если мужчина не понимает, чем он оскорбил женщину, тем самым, во всяком случае, так считала бывшая супруга, он наносит ей новое, еще более тяжкое оскорбление. И все же любопытство в очередной раз взяло верх над благоразумием. К удивлению Лунина, Ирина Владимировна отреагировала совсем не так, как делала это обычно Юленька. Она не вспыхнула, словно бенгальская свеча, разбрасывающая во все стороны обжигающие искры гнева, не зашлась в истерике и даже не повысила на Илью голос.

— Вначале вы оскорбили меня своим приездом. — Шестакова откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — По вашему мнению, я настолько необъективна, что не сумею разобраться в деле вашего брата без постороннего участия.

Лунин взглянул на Рокси. Та тоже замерла, сидя на полу и наклонив голову набок, внимательно вслушиваясь в каждое сказанное незнакомой ей женщиной слово.

— А теперь вы оскорбили меня еще раз. Вы действительно полагаете, что я не могу справиться ни с одним делом без вашей помощи?

— Вовсе нет. — Илья взял со стола кружку. Кофе уже совсем остыл, но тем не менее он сделал несколько быстрых глотков. — Мне кажется, Ирина Владимировна, что вы меня неправильно воспринимаете. Вы смотрите на меня как на Лунина.

— А что, на вас можно смотреть как-то иначе?

— Лунин сидит у вас в камере. Вот и все, другого Лунина здесь нет. Считайте меня прикомандированным в вашу следственную группу сотрудником, — Илья наклонился, попытавшись заглянуть в глаза Шестаковой, — просто сотрудник. Просто Илья. Ничего сложного. Ничего оскорбительного. Если в деле Лунина окажется все так просто, как вы полагаете, я тут же уеду, если нет, может быть, вам и в самом деле будет от меня какая-то польза. Что там с этими Княжевичами, я не знаю. Не хотите — можете мне не рассказывать. Захотите поделиться — хуже никому не будет. Если я правильно понял, с их делом у вас действительно проблемы.

— Ладно, просто Илья, — она наконец открыла глаза, — давайте сделаем так. Вы сейчас поедете на квартиру. Немного отдохнете, оставите там собаку, ну а я за это время немного соберусь с мыслями. К двум часам вы вернетесь сюда, и тогда посмотрим, какая от вашего присутствия может быть польза.

Закончив телефонный разговор, Сергиевич вновь поднял трубку, теперь уже внутреннего телефона, и приказал секретарю отменить все назначенные на вторую половину дня встречи, а заодно распорядился, чтобы машина была готова к выезду. Конечно, могут еще начать названивать из Москвы, их ведь буквально распирает под вечер, особенно в пятницу, с какой-нибудь, якобы неотложной, ерундой. Но, в конце концов, на то он и губернатор, чтобы иметь возможность самому регулировать свой рабочий график. На сегодня хватит, главное дело он уже сделал. Ну, не так чтобы вот прям своими руками, но ведь это кто на что учился. Он, Сергиевич, поставил задачу, и вот теперь она, наконец, выполнена. Тендер проведен. Проведен грамотно, красиво, без сучка и задоринки. Все, как положено, несколько участников, начальная стоимость контракта даже снизилась на целых двести миллионов. Сергиевич улыбнулся. Восемнадцать миллиардов восемьсот миллионов рублей. Такова конечная сумма. И это просто замечательно, а еще замечательнее то, что эта сумма достанется не абы кому-то, не этому наглецу Рассказову, как говорят, пытавшемуся пролезть к кормушке за его, губернаторской, широкой спиной, не столичным прохиндеям, готовым ухватиться за что угодно, лишь бы платили деньги. Нет, деньги достанутся правильному человеку, который сделал правильные выводы из состоявшейся месяц назад встречи и не стал искать окольных путей, а просто как следует все обдумал и дал верный ответ. Жаль, конечно, что Кольцов не может сразу перечислить всю сумму, пока от него в качестве аванса поступили лишь жалкие сто миллионов, но ничего. Потекут деньги рекой из бюджета, зажурчит ручеек и в его сторону. Кольцов обмануть не посмеет, не та у него ситуация. А попробует юлить, так ему кислород перекрыть труда не составит. Эх, из полей уносится печаль…

Весело насвистывая, Сергиевич быстрым шагом пересек кабинет и открыл дверь, ведущую на лестницу, по которой можно было прямиком спуститься прямо во внутренний двор областной администрации, избегая встреч с, возможно, еще сидящими в приемной посетителями. Скучавший на лестничной площадке охранник торопливо спрятал в карман телефон.

— Все, Миша, хватит с нас на сегодня работы, — обрадовал его Сергиевич, — едем домой.

Уже из машины Иван Юрьевич позвонил жене, предупредил, что приедет пораньше, и попросил поставить на холод шампанское.

— Лидочка, ты пару бутылочек убери, пожалуйста. А лучше, знаешь, давай сразу три. Будем сегодня только шампанское пить.

— Есть повод? — По голосу жены было слышно, что она рада его хорошему настроению.

— Еще какой. — Сергиевич, зажмурившись, представил перед собой миллиард зажженных свечей на гигантском торте, которые ему вот-вот можно будет задуть.

Москва напомнила о своем существовании, когда машина губернатора уже подъезжала к загородной резиденции. Взглянув на экран, Сергиевич нахмурился. Причины для звонка этого человека, на первый взгляд, вроде бы не было, но раз он звонил, значит, и причина существовала, вот только губернатору пока она была неизвестна.

— Иван Юрьевич, как поживаете, как настроение ваше? — заботливо прошелестел голос находящегося за три тысячи километров собеседника.

— Мое почтение, Михаил Дмитриевич. — Сергиевич прижал трубку поплотнее к уху, — вроде бы грех жаловаться.

— Жаловаться вообще грех. — В телефоне послышался негромкий смех. — Если я не ошибаюсь, Иван Юрьевич, у вас сегодня тендер должен был состояться. Как все прошло, без происшествий?

— Так а какие там могут быть происшествия? Все в штатном порядке.

— В штатном — это замечательно, — похвалил собеседник. — В таком случае вы и во всем остальном действуйте в штатном порядке.

— Извините, Михаил Дмитриевич, я не очень понял. — Сергиевичу вдруг стало холодно, и он зябко поежился. — Какой именно порядок вы имеете в виду?

Некоторое время трубка молчала. Сергиевич уже хотел было уточнить, слышит ли его собеседник, но не успел.

— Я имею в виду, что пять процентов суммы контракта должны поступить на предоставленные вам реквизиты. Срок исполнения — неделя, в противном случае итоги тендера будут аннулированы.

— Как аннулированы? — Иван Юрьевич почувствовал, что голос его испуганно задрожал.

— А что, вы думаете, мы не знаем, что все три участника тендера принадлежат фактически одним и тем же лицам? И что всех прочих вы исхитрились не допустить до торгов. Сергиевич, не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле. Вы меня поняли?

— Понял, — обреченно пролепетал Иван Юрьевич.

— Хорошо. И еще, Сергиевич. Казаться умнее, чем вы есть, тоже не следует. Это может быть вредно для головы. Надеюсь, вы и сейчас меня понимаете.

— Я понимаю, я все понимаю.

Иван Юрьевич действительно понимал. Пока он, идиотски улыбаясь, надувал щеки, чтобы набрать в них побольше воздуха, кто-то другой разом задул весь миллиард горящих свечей и ушел, унося с собой предназначенный ему, Сергиевичу, торт.

— Ну и замечательно, — подобрел собеседник. — Кстати, скажу по секрету. Через три недели будет рассматриваться вопрос о выдвижении вашей кандидатуры на второй срок. Я намереваюсь вас поддержать, Иван Юрьевич.

— Спасибо, спасибо, Михаил Дмитриевич, — больше всего Сергиевичу хотелось сейчас разбить телефон, а затем громко, в голос, разрыдаться, — буду вам очень обязан.

— Ничего, — прошелестело в телефоне, — свои люди, сочтемся.

Супруга встречала Ивана Юрьевича на крыльце. К ее удивлению, от радостного и оживленного человека, с которым она общалась менее получаса назад, не осталось и следа. Сергиевич прошел на примыкающую к крыльцу террасу, рухнул в первое попавшееся кресло и замер, устало закрыв глаза. Поняв по выражению лица мужа, что случилось что-то очень неприятное, Лидия Сергеевна замерла в нерешительности. Она знала, что в такие мгновения супруга лучше не беспокоить, но и уйти в дом не решалась, вдруг ему что-нибудь понадобится, а ее не окажется рядом.

Она оказалась права. Просидев неподвижно пару минут, Сергиевич открыл глаза и медленно, словно у него болела шея, повернул голову.

— Ты здесь? — При виде жены лицо его подобрело. — Принеси-ка нам выпить. Посидим с тобой на свежем воздухе.

— Шампанское? — на всякий случай уточнила Лидия Сергеевна в надежде, что случившаяся неприятность, возможно, была не так уж и значительна.

— Нет, водку, — разрушил ее предположения Иван Юрьевич, — будем пить водку. Не чокаясь.

— Кто-то умер? — всплеснула руками Лидия Сергеевна, мысленно перебирая всех знакомых ей сотрудников областной администрации преклонного возраста.

— Нет, пока все живы, — хмуро отозвался на переживания супруги Сергиевич, — хотя, знаешь, лучше бы, если б кто-нибудь умер, все веселее было бы.

От шлагбаума, перекрывающего въезд в резиденцию губернатора Сергиевича, до автоматических украшенных изящной ковкой ворот усадьбы Рассказова по прямой было не более трех километров. Если же следовать по дорогам общего пользования, расстояние это увеличивалось почти вдвое, но в любом случае было невелико, чтобы добраться на машине и десяти минут не потребуется.

— Может, прямо сейчас поехать да морду ему набить?

Рассказов сделал еще один глоток и протянул обтянутую воловьей кожей флягу своему спутнику. Тот отрицательно покачал головой, и они продолжили неспешную прогулку по извилистым дорожкам, опутывавшим почти всю территорию усадьбы. Шедший рядом с Павлом Дмитриевичем мужчина был с ним почти одного возраста, хотя и выглядел несколько старше. Причиной тому были непомерно разросшиеся с годами, неаккуратные, пепельного оттенка брови, а также несколько глубоких морщин, пересекавших его высокий, тяжелый лоб и уходивших прямо в заросли седых, жестких волос.

— Кому, Сергиевичу? Гениальная идея. — Спутник Рассказова небрежно похлопал его по спине и иронично добавил: — Успехов тебе, Паша.

Михаил Афанасьевич Дорохов был знаком с Рассказовым почти тридцать лет, из которых последние десять, после ухода в отставку с должности начальника уголовного розыска одного из районных управлений внутренних дел Среднегорска, работал у него руководителем службы безопасности. Эти давние, проверенные временем и многими пережитыми вместе испытаниями, отношения позволяли ему держаться с Павлом Дмитриевичем на короткой ноге и иногда даже посмеиваться над своим работодателем.

— Ну а что? — Выпитый коньяк наполнил Рассказова оптимизмом. — К нему меня пропустят без проблем, а потом, как охранник уйдет, так я нашему дорогому губеру мозги и вправлю.

— В этом я как раз не сомневаюсь, — улыбнулся Дорохов. — Только что потом, Паша? Я буду тебе передачки в следственный изолятор возить?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Павел Дмитриевич, — нам бояться нечего, и так в Сибири живем.

— Сибирь, Павел, она большая, — хмыкнул, не соглашаясь, Дорохов, — есть такие места, что тебе и в кошмарных снах не снились. Так что давай ты фляжечку свою мне отдашь, погуляешь со мной немного, успокоишься, а потом пойдем в дом чайку попьем.

— Фляжку тебе, разбежался. — Рассказов недовольно встряхнул плечами. — Ты мне лучше, Миша, скажи, чего делать будем, ежели ничего делать нельзя? Губеру в морду дать нельзя, Стрельникова за шею взять ты мне тоже не даешь. А как быть тогда, Миша? Ты понимаешь, в конце концов, на какие деньги меня выставили?

— Я понимаю, — угрюмо отозвался Михаил Афанасьевич.

— Ни черта ты не понимаешь, — резко обернулся к нему Рассказов. — Пол-ярда, Миша! Пол-ярда! Это бешеные бабки, даже для меня. И что мы сделали? Мы и пальцем в ответ не шелохнули. Это что, правильно?

— И что ты своим пальцем делать собирался? В замминистра тыкать? — повысил в ответ голос Дорохов. — Тебя самого в ответ так бы ткнули, костей не соберешь. Я понимаю, если бы у нас на него хоть какая-то зацепка была, так ведь нет ничего. Мои парни и его пасли, и окружение его, если бы хоть где-то этот левый референт засветился, то все, мы его разом взяли бы и всю информацию вытрясли. Но нет его, Паша. А раз нет, то и доказать ты ничего не можешь, как бы ты ни был уверен, что Стрельников всю эту аферу подстроил.

— В багажник его загрузить, в лесок вывезти да потолковать как следует, — буркнул, уже успокаиваясь, Павел Дмитриевич, — сам все и расскажет.

— Ты понимаешь, какая это статья? — покачал головой Михаил Афанасьевич. — И ты от нее не открутишься, даже если он и отдаст тебе твои деньги. Или ты его в этом лесочке навсегда оставить хочешь? Так ведь, если он исчезнет, ты первым подозреваемым сразу и окажешься.

— Так и что, простить? — вновь напрягся Рассказов.

— Подождать, — Дорохов дружески положил руку ему на плечо, — немного подождать. Пусть он подуспокоится, немного расслабится, еще каких-нибудь врагов себе наживет, тогда мы о себе и напомним.

— Больно долго ждать придется, — вяло возразил Павел Дмитриевич, вновь отвинчивая колпачок на фляжке.

— Не думаю. Год, два от силы. Но я думаю, что нам и это время скучать не придется. — Михаил Афанасьевич загадочно усмехнулся. — Есть у меня одна идейка. Дай-ка мне фляжечку, я горло промочу малость.

Квартира Лунину понравилась. Расположена она была на втором этаже старого четырехэтажного дома. Такие дома обычно в народе называют сталинками, несмотря на то, что многие из них построены значительно позже смерти отца всех ныне разбежавшихся кто куда народов. Все три окна двухкомнатной, обставленной хоть и не новой, но все еще пребывающей во вполне приличном состоянии мебелью, выходили на тихий переулок, по которому общественный транспорт не ездил вовсе, а машины, если и появлялись, то происходило это совсем не часто. Осмотревшись в квартире и убедившись, что в холодильнике пусто, Илья оставил Рокси обживаться на новом месте, а сам отправился на поиски ближайшего продуктового магазина. Долго искать не пришлось. На первом этаже соседнего углового дома, выходившего одним из фасадов на достаточно оживленную улицу, по которой, как показалось Лунину, излишне часто и излишне громко проносились трамваи, располагался небольшой магазинчик, в котором Илья смог купить почти все, что ему было нужно.

К тому времени как пельмени сварились, Рокси уже успела расправиться со своим кормом и, покинув кухню, облюбовала себе для дневного сна одно из кресел в гостиной. Прежде чем приступить к трапезе, Лунин включил маленький, висевший в углу на стене телевизор. Под негромкое бормотание ведущего, ласково расспрашивающего какую-то немолодую незнакомую Илье женщину, судя по жеманным манерам и периодическому заламыванию рук актрису, о тяготах ее судьбы, Лунин тыкал вилкой в очередной пельмень, обмакивал его в кетчуп и отправлял в рот. Испытания, выпавшие на долю престарелой служительницы Мельпомены, Илью не очень заинтересовали, особенно с учетом того, что самым тяжким из них было не путать имена четырех супругов, замужем за которыми успела побывать звезда театральных подмостков. Как понял Лунин, двое из них были известными театральными режиссерами, а четвертый, последний, снял свою, необыкновенно талантливую, как постоянно подчеркивал ведущий, супругу в нескольких фильмах.

Пока одна женщина неутомимо рассказывала всей стране о своей судьбе, Илью больше интересовало развитие отношений, правда исключительно рабочих, с другой женщиной, которая пока ничего о себе ему не рассказывала. Лунин раз за разом мысленно возвращался в кабинет Ирины Владимировны, общение с которой, по всем признакам, началось не самым лучшим образом. Шестакова явно была не в восторге от самой возможности участия родственника подозреваемого в расследовании, и от одной лишь фразы Ильи о том, что он больше не Лунин, вряд ли отношение к нему сильно переменилось. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы показать себя с наилучшей стороны. Конечно, самым лучшим из всех возможных вариантов было бы привести Шестаковой другого подозреваемого, причем не абы кого, а именно того, кто совершил убийство на самом деле.

— Если только это не Толька, — пробормотал Илья, с сожалением глядя на пустую тарелку. — Только не Толька, — повторил он и восторженно причмокнул губами.

Произнесенная фраза вдруг показалась ему необыкновенно поэтичной, она даже заслуживала того, чтобы быть записанной в небольшой коричневый блокнот, которым Лунин обзавелся еще во время своего пребывания в больничных стенах. В этот блокнот, содержимое которого Илья скрывал от всех, даже от Светочки, он записывал мысли, которые приходили ему в голову в процессе длительного ничегонеделания. Конечно, записывал Илья не все мысли, а только те, которые казались ему интересными. Были ли они интересны кому-то еще, кроме него, Лунин не знал, так как показывать блокнот кому бы то ни было стеснялся.

Но сделать запись не удалось. Взглянув на часы, Илья понял, что времени на то, чтобы сохранить столь ценное изречение, у него уже не остается. Все дело было в том, что, вернувшись из магазина и приняв душ, он вдруг ощутил такую неимоверную усталость, что тут же завалился спать, забыв поставить будильник, и теперь, если только он хотел приехать в следственный комитет к двум часам, ему надо было срочно выходить из дома.

В кабинет Шестаковой Лунин вбежал на две минуты позже оговоренного времени. Судя по тому, что Ирина Владимировна в момент появления Ильи подкрашивала губы, глядя в небольшое складное зеркальце, его опоздание было для нее не очень обременительно.

— За вами гнались? — Она насмешливо взглянула на запыхавшегося Лунина и с таким громким щелчком захлопнула зеркальце, что Илья даже забеспокоился, осталось ли цело стекло.

— Не люблю опаздывать.

Заняв уже вполне привычный ему стул для посетителей, Лунин всем своим видом постарался дать понять, что готов к совместной работе.

— Итак, с чего мы начнем?

— С чего хотите, с того и начинайте, — растянула свеженакрашенные губы в улыбке Ирина Владимировна, — вы же у нас специалист по раскрытию нераскрытых мною преступлений. Я бы еще добавила, по пере-раскрытию уже раскрытых. Вот вы и скажите мне, что нам надо делать.

— Вот оно как, — Илья задумчиво потер неожиданно зачесавшуюся левую бровь, — а вот я обычно после обеда добрее становлюсь. Не только после обеда, а вообще, на сытый желудок.

Повернувшись всем корпусом к Шестаковой, Лунин оперся локтями о стол и как можно доверительнее спросил:

— А вы-то сегодня обедали?

— Можете не сомневаться, — Ирина Владимировна едва заметно кивнула, — я стараюсь не пропускать столь ответственное мероприятие.

— Да? — недоверчиво переспросил Илья. — И что же у вас сегодня на обед было?

— Творог, — коротко отозвалась Шестакова и, видя вспыхнувшее в глазах собеседника непонимание, добавила: — Обезжиренный творог.

— Творог, — непонимающе кивнул Лунин. — А из еды?

— А что вам еще надо? В столовую я не хожу, у меня от их готовки изжога. Так что покупаю в соседнем магазине творог. Вам, кстати, тоже рекомендую. У них свежий, каждый день завозят.

— Творог, — с грустью повторил Илья, — ну тогда все понятно.

Что именно ему стало понятно, Лунин не объяснил, мгновенно сменив тему:

— Тогда, если вы не против, я бы хотел осмотреть место преступления. Ну а по дороге вы мне расскажете, что, собственно, произошло.

Спускаясь по лестнице, Илья, пытаясь проявить галантность, предложил:

— Я так думаю, лучше на моей машине поехать.

— Естественно, — на мгновение обернулась уже успевшая спуститься на целый пролет ниже Шестакова, — неужели вы думаете, что я буду ради вас бензин жечь.

В машине разговор тоже не задался. Ирина Владимировна лишь коротко пересказала Илье то, что он уже и так знал, а на вопросы Лунина отвечала с такой неохотой, что после нескольких безуспешных попыток разузнать какие-то новые, еще неизвестные ему подробности, он тоже замолчал, и единственным говорящим существом в салоне автомобиля остался навигатор, подсказывающий дорогу в Старое Ясачное, село, в котором Илья не был уже четверть века.

— Я правильно понимаю, что единственная улика, которая указывает на Лунина, — Илья запнулся, ему было непривычно произносить свою фамилию, говоря о другом человеке, — это найденные часы?

— Этого мало?

«Через двести метров поверните налево».

— Но ведь могут быть разные варианты, как эти часы там оказались. Сам Лунин что-то вам объяснил?

«Через пятьдесят метров поверните налево, затем триста метров прямо».

— Нет.

— От навигатора я получаю больше полезной информации, — констатировал Илья, оба его собеседника в ответ промолчали. — Вы мне говорите, куда поворачивать, я здесь не очень ориентируюсь.

— Это вы у кого спрашиваете? — ехидно поинтересовалась Шестакова.

«Вы достигли назначенной цели», — гордо провозгласил навигатор.

Лунин плавно, стараясь не выдать своего раздражения, утопил в пол педаль тормоза.

— Ирина Владимировна, уважаемая, — повернулся он к своей спутнице, когда «хайландер» остановился, — не будете ли вы так любезны подсказать, куда мне сейчас повернуть, направо или налево? Или мы так и будем стоять посреди дороги?

— Сейчас прямо, на следующем перекрестке берите вправо, это как раз будет улица, где живет ваш… — Шестакова нахмурилась и после недолгого молчания договорила: — Где живет Лунин.

— Общение с вами не только приятно для меня, но и необыкновенно полезно для продвижения нашего расследования, — усмехнулся в ответ Илья.

Свернув направо, «хайландер» неторопливо покатил по улице, на которой Лунин провел значительную часть своего детства. Как оказалось, за прошедшие двадцать пять лет сильно изменились оба. Взаимное неузнавание было настолько сильным, что Илья даже притормозил возле одного из высоких заборов, на котором рядом с глухой железной калиткой был закреплен адресный указатель.

— Радужная, девять, — прочитал Илья и неуверенно оглянулся на Шестакову. — Вообще ничего не узнаю. Когда я был здесь последний раз, таких заборов никто не строил. Перед домами палисаднички низенькие, а в них почти у всех цветы росли, а у некоторых вишни.

— Что вы хотите, — пожала плечами Ирина Владимировна, — везде все меняется, здесь тоже. И заборы, и дома за этими заборами совсем другие, да и люди в этих домах, знаете ли, поменялись.

— Ну да, наверное, много новых людей появилось, — согласился Лунин.

— Я не об этом. Люди могли стать совсем другими, даже при условии, что это все те же самые люди. Не знаю, понимаете ли вы меня. Здесь притормозите, в проулок не будем сворачивать, там встать негде.

— Что же тут непонятного? — пробормотал Илья, заглушая мотор.

Они вышли из машины одновременно, но если Шестакова сразу же направилась в узкий проезд, соединяющий две длинные, протянувшиеся через все село улицы, то Илья остановился, оглядываясь по сторонам. Дом тетки был где-то совсем недалеко, но Лунин по-прежнему не узнавал ничего вокруг. Неожиданно в голову ему пришла мысль. Замерев, он набрал полные легкие воздуха и зажмурился. Спустя несколько мгновений Илья разочарованно выдохнул. Запах детства, который он попытался в себя вобрать, бесследно исчез с улицы, которая за годы его отсутствия стала совсем чужой.

— Вы что там, медитируете? — окликнула его уже ушедшая шагов на двадцать вперед Ирина Владимировна. — Или набираетесь смелости?

— Скорее, второе, — себе под нос пробормотал Лунин и бросился следом за вновь повернувшейся к нему спиной Шестаковой.

Пройдя еще несколько метров по узкому проулку, зажатому между двумя высокими, выложенными из красного кирпича заборами, Ирина Владимировна остановилась и обернулась к догоняющему ее Лунину.

— Здесь ее и нашли, — указала она рукой на обочину, — уже на следующее утро. Место, сами понимаете, не сильно оживленное.

— Ну да. — Илья скользнул взглядом по узкой полоске каменистой земли между забором и проезжей частью, затем поднял голову выше.

— Если вы ищете камеры, то их здесь нет, — насмешливо прокомментировала Шестакова.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Если бы у вас была запись видеонаблюдения, вы бы мне о ней сказали сразу, как только я приехал. И тогда сейчас я бы уже возвращался в Среднегорск. Вы можете поточнее показать, как лежало тело?

— Поточнее, вы как себе это представляете? Или вы думаете, я сейчас здесь улягусь, чтобы вам все продемонстрировать?

— И на каком расстоянии от тела находилось орудие убийства? Палка с гвоздем, я ведь не путаю?

Поняв, что от Лунина так просто не отделаться, Ирина Владимировна предложила:

— Знаете, лучшее, что могу вам посоветовать, — это, когда мы вернемся в управление, посмотреть дело. Там полно фотографий да видеозаписи тоже есть. Мещерская лежала примерно здесь, наискосок, голова чуть ближе к забору. Палка валялась на земле рядом с ней.

— С какой стороны?

— Между убитой и забором.

— А часы?

— Часы были у ее ног, точнее, под ногой. Их обнаружили, когда медэксперт начал осматривать тело.

— Интересно, — пробормотал Лунин. — Тогда последний вопрос. Под ногой, где именно? Под бедром, под голенью?

— Можно сказать, под пяткой. Мещерская была в кроссовках, и вот как раз из-под левого кроссовка часы и достали.

— Левой, — машинально поправил Илья.

— Что — левой? — не поняла Шестакова.

— Левой кроссовки. Кроссовка — это она, женский род.

— Кто бы мог подумать, — удивилась Ирина Владимировна, — всегда в мужском писала.

— Я думаю, им все равно, — улыбнулся Илья. — Скажите, вот если рассматривать ситуацию сугубо теоретически, может так быть, что убитая в тот момент, когда ей нанесли удар, сама держала в руках эти часы?

— Теоретически? — с усмешкой прищурилась Шестакова.

— Ну да, вот смотрите. — Илья достал из кармана ключи от квартиры. — Я начинаю падать, разжимаю руку, ключи летят мне под ноги.

При этих словах Лунин неожиданно повалился на землю и жалобно застонал.

— Как вы натурально падаете. — Ирина Владимировна с опаской сделала шаг к нему и опустилась рядом на корточки. — У вас все нормально?

— Камни тут очень острые, — признался Лунин, болезненно сморщившись и пытаясь опереться на локоть, — посмотрите, где ключи лежат.

— Вот они, ключи ваши. — Шестакова вытащила связку у Ильи из-под ног. — Вы что, рухнули для того, чтобы доказать, что убитая сама часы уронила?

— Ну а что, убедительно ведь? — Кое-как поднявшись, Илья попытался отряхнуть себе спину.

— Не то слово, — засмеялась Ирина Владимировна, — а чтобы доказать, что и самоубилась она тоже сама, вы себе по голове чем-нибудь тяжелым гвазданете? Жаль, палок поблизости не видно. Стойте спокойно, я сама вас отряхну.

— Я думаю, на сегодня следственных экспериментов достаточно.

Илья послушно замер, немного раскачиваясь после каждого полученного по спине удара ладони.

— Немного чище стало, но все равно лучше все постирать. — Лунин не знал, умышленно или нет, но последний хлопок угодил ему по ягодицам. — Стиральная машинка в вашей квартире имеется?

— Вроде была, — кивнул Илья, — даже утюг есть, так что завтра буду при полном параде.

— А с делом вы сегодня знакомиться собираетесь?

— Собираюсь. Надеюсь, моя грязная спина не смущает вас до такой степени, чтобы помешать этим планам?

— Надейтесь, — усмехнулась Ирина Владимировна и направилась в сторону автомобиля, предоставляя Илье возможность рассматривать ее безупречно чистую и столь же безупречно прямую спину.

Усевшись за руль, Лунин уже потянул на себя дверь, когда услышал удивленный женский голос:

— Илюша?

Начатое движение руки было уже не остановить, и дверь с шумом захлопнулась. Повернув голову, Илья увидел метрах в двадцати от машины Татьяну Васильевну. На мгновение он растерялся, не зная, как лучше поступить, затем, не открывая двери, помахал тетке рукой и завел двигатель.

— Вы к ней разве не выйдете?

Илья не разобрал, чего в голосе Шестаковой было больше, удивления или упрека.

— Нет, — Лунин дернул рычаг переключения скоростей со стояночного режима, — я здесь не ради нее.

Вывернув руль до упора вправо, Илья сдал задом к чьим-то выкрашенным черной краской железным воротам и тут же закрутил руль в противоположную сторону. Белый «хайландер» проехал прямо почти через всю улицу, затем повернул на перекрестке налево и исчез из вида, а тетка все стояла неподвижно, прижимая левую руку к груди. Из глаз ее текли слезы, и если бы сейчас кто-то вышел из черных стальных ворот, возле которых недавно разворачивался белый внедорожник, то этот человек мог подумать, что она чем-то очень расстроена, не то внезапным появлением Лунина, не то его быстрым, безмолвным исчезновением. Но если бы этот человек подошел на несколько шагов ближе к плачущей женщине, он с удивлением бы заметил, что с лица ее не сходит слабое подобие улыбки, а губы при этом тихо, почти беззвучно повторяют:

— Приехал Илюшенька, слава богу, приехал…

Выйдя на крыльцо, Трошин улыбнулся. Вот и все, хомут на шею он себе повесил. Осталось как-то исхитриться сделать так, чтобы этот хомут его самого к земле не пригнул. Хорошо хоть, удалось договориться с банком о том, что кредит будет выдан не сразу всей суммой, а частями, по мере необходимости. Это значит, что проценты, которые начнут начисляться уже с завтрашнего дня, хотя бы первое время будут относительно невелики. Хотя, сколько оно продлится, это «первое время»? Не так уж и долго; в любом случае, по условиям договора, он обязан выбрать всю сумму в течение года со дня подписания. А это значит, что совсем скоро он будет обязан ежемесячно выплачивать банку около полумиллиона рублей, а это немногим меньше того дохода, который приносит ему «Радушный». Дай-то бог, если сотка будет оставаться. А что такое сто тысяч в месяц для его семьи?

Трошин задумчиво спустился по ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом все глубже погружается в пучину неуверенности. Сто тысяч для людей, которые привыкли ни в чем себе не отказывать, пусть даже в местном, одинском, понимании этого выражения, это не деньги. Прожить на них кое-как, конечно, можно, но жизнь эта вряд ли будет наполнена радостью. А ведь крузаку уже три года, приличные люди в таком возрасте машины меняют. Николай оглянулся на здание банка, взгляд его остановился на вывеске с непонятным логотипом, напоминающим поделку незадачливого школьника, который начал вырезать из зеленого кружка фигурные линии да и бросил, не добравшись и до половины. Теперь о смене машины можно точно забыть, года на три минимум, пока не запустится новый мотель, да и то неизвестно, через какое время он заработает на полную мощность. Конечно, есть надежда, что старый бизнес на новый лад начнет качать деньги с первого дня работы, конкурентов ведь у него, скорее всего, не будет. А ну как, если что-нибудь не срастется? Дальнобойщики — люди со своими заскоками, иногда невозможно понять, почему одна стоянка битком забита фурами, а совсем рядом есть точно такая же, и вроде ничуть не хуже, вот только народу там отродясь не было.

Ладно, как-нибудь разберемся, в конце концов, он свое дело знает. Но годика на три-четыре поясок затянуть точно придется. Подойдя к машине, Трошин нажал кнопку на брелоке, и «лендкрузер» дружелюбно подмигнул ему в ответ. На душе сразу стало спокойнее. Ничего, потихоньку выкрутимся. Вот как только все объяснить Маринке?

По дорожке, проложенной на высоком, оканчивающемся крутым обрывом берегу реки, шли двое. Со стороны, особенно издалека, могло показаться, что эти двое ведут негромкую, вполне себе дружественную беседу. На самом деле это было не так. Яростью кипели оба. Один был уверен, что возникшие у другого проблемы никак его самого касаться не должны, второго возмущал сам факт того, что первый осмеливается ему возражать.

— Кирюша, я не пойму, ты что себе возомнил? — Сергиевич оглянулся, чтобы убедиться, что оба его охранника следуют за ними на значительном удалении. — Ты что, милый, себя великим бизнесменом почувствовал?

— Нет, Иван Юрьевич, — Кирюша, полный краснолицый мужчина с дрожащим от возмущения голосом, неприязненно взглянул на губернатора, — я такой, вполне себе заурядный предприниматель. А посему, как у человека заурядного, у меня нет возможности выдернуть из сметы такое количество денег. Два миллиарда! Вы себе вообще представляете, о чем речь? Вы же общий бюджет работ видели. Я ведь не космодром строить собираюсь.

— Кирюша, ты скажи спасибо, что ты вообще хоть что-то строить будешь, — прошипел в ответ Сергиевич, — смотри, ведь все еще и переиграться может.

— А пожалуйста, переигрывайте, — не желал уступать краснолицый, — воля ваша, Иван Юрьевич, переигрывайте. Я что, за эту стройку берусь от того, что мне заняться больше нечем? Вы предложили вариант, появилась возможность заработать. Я все посчитал, да, вроде как должно получиться. И то, — толстяк остановился и цепко ухватил Сергиевича за рукав, не обращая внимания, что у губернатора, возмущенного такой наглостью, нервно задергалась щека, — даже по первому раскладу выходило, что вы большую часть денег себе забираете, мне, дай бог, если половина оставалась.

— Да ладно сказки рассказывать. — Выдернув локоть, Иван Юрьевич зашагал дальше. — Что я тебя, первый день знаю? Ты же у нас мастер экономить. Тут зарплатку малость урежешь, там бетончик чуть-чуть поменьше зальешь, так по капельке и соберешь себе на бутерброд.

— Я соберу, — подтвердил собеседник, — только если наш первоначальный уговор останется в силе, а иначе мне смысла нет за эту работу браться. Хорошо получается, вы с москвичами не смогли вопрос решить, а я теперь должен задарма вкалывать. Вам деньги, москвичам деньги, а мне что? Три года угробить для чего — чтобы грамоту от вас получить? Или вы мне медальку выхлопочете?

— Нет больше никакого уговора, Кольцов, — повысил голос Сергиевич, — забудь! А не возьмешься за это дело, так больше ни одного подряда в области не получишь, это я тебе обещаю. И уж поверь мне, Кирюша, я свое обещание выполню.

Глаза толстяка налились кровью. На мгновение в выражении его лица промелькнуло что-то такое, что стоявший спиной к обрыву Сергиевич вдруг почувствовал себя неуютно. Но через мгновение нездоровый блеск в глазах Кирюши потух, и он, опустив голову, произнес:

— Полтора. Это максимум. Если вас, Иван Юрьевич, не устраивает, делайте что хотите. Ищите другого, мне гайки закручивайте, пожалуйста. А я не возьмусь.

— Ладно, Кольцов, — Сергиевич понимал, что выжал из своего делового партнера максимум возможного, — пусть будет по-твоему. А что по срокам?

— По срокам, как и договаривались, — пожал плечами Кирюша. — Вам с Москвой надо этот вопрос проговорить. Как они хотят, деньги вперед мы дать не сможем. Поступит транш на этот год, так сразу и выдернем, но это только через пару месяцев будет.

— Ладно, буду договариваться, — вздохнул Сергиевич, — да уж, в такую упряжку мы с тобой влезли, не выскочишь.

— Ничего, прорвемся. — К собеседнику губернатора вернулось обычное хладнокровие.

— И не забудь, ничего не меняется, деньги нужны наличкой, — напомнил Иван Юрьевич.

— Да помню я, — отмахнулся Кольцов, — канал по обналичке у меня есть, с этим проблем не будет.

— Так я надеюсь, проблем больше вообще ни с чем не будет, — попытался завершить разговор на мажорной ноте Сергиевич.

— А я-то как на это надеюсь, — в тон ему отозвался Кирюша.

Маринка возникла в жизни Николая меньше года назад, и произошло это совершенно неожиданно. После того как его интрижка с черноглазой улыбчивой Танюшкой внезапно оборвалась, Трошин зарекся иметь отношения на стороне. Здраво рассудив, что от добра добра не ищут, он перечислил себе все плюсы спокойной семейной жизни и сделал неожиданное открытие. Этих плюсов набралось совсем не маленькое количество, и рисковать ими всеми лишь ради того, чтобы потешить самолюбие и доказать самому себе, что он еще способен зажигать огоньки в глазах молодых девчонок, было, несомненно, глупо. Да и, в конце концов, даже если отбросить в сторону все логические рассуждения, ведь он на самом деле любит Ленку, хотя и не так часто об этом говорит, как ей, наверное, хотелось бы. Но разве любовь — это только слова? Да и вообще, разве слова что-то значат? Особенно после того, как вместе прожит не один год.

Придя к столь немудреному умозаключению, Трошин с удивлением обнаружил, что его семейная жизнь не так уж и плоха, как казалось ему годом раньше, и даже начал посмеиваться над приятелями, которые никак не могли понять, что для того, чтобы не тянуло пойти на сторону, всего лишь надо на эту самую сторону меньше засматриваться. Так продолжалось достаточно долго, до тех пор, пока однажды совершенно случайно он не познакомился с Маринкой.

День начался абсолютно обыденно и должен был так же обыденно закончиться, без каких бы то ни было чрезмерных отклонений в лучшую или худшую сторону. Закончив с делами чуть раньше обычного, Николай заехал в супермаркет. Заполнив тележку привычным набором продуктов, Трошин, к своему неудовольствию, обнаружил, что в магазине открыты только две кассы из пяти и к каждой из них стоит очередь из четырех-пяти человек. Выбрав ту, в которой тележки показались ему менее загруженными, Николай встал за спиной невысокой, худощавой девушки, которая, несмотря на позднюю осень, была одета в тонкую, обтягивающую ее изящную фигуру кожаную куртку рыжеватого оттенка и светло-голубые, еще более облегающие джинсы. Вид сзади дополняли рассыпавшиеся по плечам немного вьющиеся, длинные темные волосы, в черноте которых ярко выделялись несколько прядей насыщенного красного цвета. Даже не видя лица девушки, Трошин отнес ее к категории симпатичных, но фантазировать на тему возможного знакомства не стал, поскольку был чересчур погружен в размышления, не стоит ли ему добежать до примыкающего к кассам алкогольного отдела и прихватить пару бутылочек «Миллера» к ужину. В конце концов решив, что особого повода для выпивки нет, а стрелка весов и так по какой-то непонятной причине показывает на два килограмма больше, чем было год назад, Николай вновь уставился на черно-красный затылок стоящей перед ним девицы. Тем временем очередь успешно продвинулась, и девушка начала выкладывать покупки на транспортерную ленту, позволив наконец рассмотреть ее в профиль. Получив возможность получше разглядеть свою соседку по очереди, Николай тут же из категории симпатичных перевел ее в красотки. Для этого, безусловно, были все основания. Тонкие черты лица, небольшой изящный носик, полные, но явно не подвергавшиеся стороннему вмешательству губы, глаза… На самом деле глаз он мог видеть только один, левый, но и этого было вполне достаточно. Представителей дальневосточных народов частенько пренебрежительно именуют узкоглазыми. Глядя на склонившуюся над своей тележкой девушку, Трошин мог с уверенностью заявить, что кто-то из родителей красавицы был китайцем или, быть может, корейцем, но вот назвать ее узкоглазой он бы никогда не осмелился. Прочитанное в одной из книг выражение «глаза лани» всегда казалось ему верхом идиотизма, но почему-то именно оно сейчас безостановочно крутилось в сознании.

На мгновение, быть может почувствовав его пристальный взгляд, она обернулась, но Николай сделал вид, что разглядывает выложенные на ленте продукты. Однако той доли секунды, на которую их глаза встретились, Трошину хватило для того, чтобы понять: такой необыкновенной, непонятно как оказавшейся в Одинске красоты он не встречал никогда. Смутившись, чего с ним отродясь не бывало, он опустил голову, уставившись в свою заполненную до краев тележку, затем, заметив, что на транспортере появилось свободное место, начал выкладывать набранные продукты.

— Денег у вас на карте не хватает, — послышался недовольный голос, — баланс, девушка, проверять надо.

— А сколько не хватает? — Красавица выглядела явно растерянной.

— Ну откуда же я знаю, мне не докладывают, — все больше раздражалась кассирша. — У вас на три шестьсот двадцать набрано. Что убирать будем?

Достав из сумочки телефон, девушка несколько раз быстро коснулась экрана, после чего на лице ее отразилось разочарование.

— Ой, у меня две тысячи всего, оказывается.

— Ну так почти половину убирать надо, — сделала справедливый вывод кассирша и тут же поторопила незадачливую покупательницу: — Выбирайте только скорее, вон сколько народу стоит.

— Подождите, — отодвинув тележку в сторону, Николай протиснулся вперед, на ходу доставая из бумажника банковскую карту, — можно не убирать.

Стараясь не замечать ни оторопевшего выражения лица кассирши, ни еще более удивленного взгляда так понравившейся ему девушки, он коснулся картой банковского терминала, а когда тот пискнул в ответ, быстро ввел ПИН-код.

— Вот и все, — подмигнул он незнакомке, — можете забирать пакеты.

Она растерянно улыбнулась ему в ответ, не зная, как реагировать на подобную заботу, и в этот же момент высокий дребезжащий голос громко поинтересовался из-за спины Трошина:

— Скажите, мужчина, а вы за всех сегодня будете оплачивать?

Николай обернулся. Прямо за ним, крепко ухватившись за свою тележку узловатыми, покрытыми пигментными пятнами тонкими пальцами, стояла невысокая и очень худая старушка, которой на вид, по мнению Трошина, было лет восемьдесят, а то и больше. К удивлению Николая, среди прочих покупок он заметил пару бутылок шампанского и огромную, запаянную в прозрачную упаковку тушу замороженного гуся. Похоже, бабка не знает, что до Нового года еще два месяца, подумал про себя Трошин.

— Нет, бабуля, на всех у меня денег не хватит. — Он отрицательно покачал головой и вновь повернулся, лишь для того, чтобы увидеть, как рыжая кожаная спина скрывается за дверью.

— Ясно, только на молоденьких, значит, хватает, — громко вздохнула любительница шампанского.

— Вам пакет нужен? — вмешалась в их диалог кассирша.

— Пакет? — непонимающе переспросил Николай, не отрывая глаз от захлопнувшейся двери. — Нет, пакет мне не нужен. Мне вообще ничего не нужно.

Бросив покупки на кассе, Трошин выбежал из супермаркета и огляделся по сторонам. Он успел заметить стройную фигурку, исчезающую за углом здания.

Когда Николай, догнав незнакомку, коснулся ее руки, она вздрогнула от неожиданности, а на лице ее отразился испуг, смешанный с удивлением.

— Я вот подумал, — улыбнулся ей Трошин, — может, вам пакеты до дома донести надо. Тяжелые ведь.

К глубокому сожалению, идти оказалось совсем недалеко, но те несколько минут, которые оказались в его распоряжении, Николай не потратил впустую. За это время он успел узнать, что девушку зовут Марина, она учится в одиннадцатом классе единственной на весь город школы с углубленным изучением иностранных языков, а следующим летом собирается поступать в Петербургский университет на факультет филологии. О себе Трошин поведал новой знакомой немногое, лишь свое имя, да коротко упомянул, что занимается бизнесом.

Уже стоя у двери подъезда, он решился и задал вопрос, который до этого никогда не вызывал у него затруднений.

— Мы еще увидимся? — После этих слов он покраснел, словно юнец, впервые приглашающий девушку на свидание.

— Между прочим, — улыбаясь, Марина забрала у него пакеты, — мне еще нет восемнадцати.

— Но мне-то есть, — нашелся что возразить Николай.

— Тем хуже для тебя, — рассмеялась красавица, а затем быстро, не дав ему возможности достать мобильник, продиктовала свой номер. — Если запомнил, то звони.

Выхватив из кармана телефон, Трошин быстро набрал одиннадцать цифр и послал вызов. После второго гудка ему ответил немолодой мужской голос. Нажав отбой, Николай исправил в набранном номере одну из цифр и сделал еще один звонок. На этот раз ждать пришлось значительно дольше, Трошин уже собирался нажать отбой, когда услышал знакомый голос:

— Слушаю вас.

— Так мы вроде уже на «ты» перешли, — напомнил Николай.

— Запомнил, значит, — она вновь засмеялась, — хорошо у тебя память работает.

— И не только память, — уверил Трошин, — я вообще золото, а не мужчина.

— Да неужели? Я, конечно, за тебя рада, но только мне сейчас все равно уроки делать надо.

— Уроки дело серьезное, — вздохнул Николай. — А когда позвонить лучше?

— Позвонить? — Она на мгновение задумалась. — Давай послезавтра. Пятница будет, я после двух свободна.

Всю первую половину дня пятницы Трошин не мог заставить себя заниматься хоть чем-то полезным и в конечном итоге, плюнув на все дела, прыгнул в машину. Некоторое время он бесцельно кружил по городу, объехав за полчаса с небольшим все улицы родного Одинска, после чего выехал за город. Отъехав на несколько километров, он свернул к реке. Было довольно холодно, но Николай, не обращая внимания на порывистый ветер, долго бродил вдоль берега, пока окончательно не замерз, и только тогда вернулся в машину.

В одну минуту третьего Трошин, уже припарковавшийся недалеко от дома Марины, набрал ее номер. После второго гудка она сбросила. Николай еще раз взглянул на часы. Неужели динамо? Хотя, может быть, просто задержали на уроке. Надо выждать несколько минут, а потом попробовать позвонить еще раз. Собрав волю в кулак, Трошин решил, что перезвонит ровно через пять минут. Опустив посильнее спинку кресла, он откинулся назад и закрыл глаза, пообещав сам себе, что не откроет их до тех пор, пока не доиграет звучащая по радио песня.

Вернувшись в управление, Лунин получил в свое полное распоряжение поверхность небольшой тумбочки и пухлую папку, в которой были собраны все имеющиеся на данный момент документы по убийству Дарьи Мещерской. Погрузившись в чтение, Илья даже не заметил, как закипел включенный Шестаковой чайник, и, лишь когда она поставила на угол тумбочки кружку с горячим кофе, оторвался от созерцания фотографий с места преступления.

— Еще и шоколадка? — обрадовался он, услышав, как Ирина Владимировна зашелестела оберткой. — Обещаю завтра что-нибудь купить к кофе.

— Если вы купите еще и сам кофе, то я окончательно смирюсь с вашим присутствием, — усмехнулась Шестакова.

— Кофе-то я куплю, — отмахнулся Лунин, — это ерунда. Вот когда я настоящего преступника найду, тогда вы точно скажете спасибо за то, что я приехал.

— Вы все еще пытаетесь убедить меня, что убийство совершил не Лунин? — Улыбка, появившаяся было на лице Ирины Владимировны, мгновенно исчезла. — Вам не кажется, что это пустая трата сил да и времени? Причем больше вашего, хотя и моего тоже.

— Ну, времени у меня много, целый отпуск, — Илья сделал маленький глоток еще горячего кофе и вернул кружку на тумбочку, — сил, конечно, поменьше. Я ведь, знаете ли, только с больничного вышел, но это ничего, я с собой витамины привез. Каждый день пью, сил набираюсь.

— И чем же вы таким болели, Илья Олегович? Надеюсь, это не очень заразно?

— Я, конечно, не медэксперт, — Лунин отломил квадратик от шоколадной плитки и быстро отправил себе в рот, — но мне кажется, переломы воздушно-капельным путем не передаются. Только через прикосновения.

— И кто же это к вам так прикоснулся?

— Мир не без добрых людей. — Илья сделал еще глоток кофе и благодушно улыбнулся. — Кофе и шоколад, идеальное сочетание, верно? Это как кетчуп и пельмени. По отдельности тоже вкусно, но вместе совсем другое.

— Может быть, я, правда, кетчуп не ем, — покачала головой Шестакова. — Пельмени тоже редко. Не хотите, значит, рассказывать, как в больницу угодили.

— Да там ничего особенного. — Лунин отломил от шоколадки еще один кусок, на этот раз покрупнее. — Приехал в один городишко, хотел задать несколько вопросов, а мне там не рады оказались. Представляете? Глупая ситуация вышла, еле выкрутился. — Илья машинально потер левое плечо. — Надеюсь, здесь мне ничего не угрожает.

— С моей стороны точно нет, — фыркнула Ирина Владимировна.

Лунин удовлетворенно кивнул.

— А что, есть еще какие-то заинтересованные стороны?

Не получив ответа на свой вопрос, Илья допил кофе и, решив держаться от соблазна подальше, отнес недоеденную шоколадку на подоконник.

— Видите ли, Ирина Владимировна, у меня нет цели во что бы то ни стало доказать невиновность Лунина.

— Неужели? — Она скрестила на груди руки и откинулась на спинку кресла, словно желая увеличить между ними дистанцию.

— Именно! Моя цель так же, как и вас, установить преступника.

— А преступник, можно подумать, еще не установлен?

— Можно подумать, установлен, — передразнил Илья. — Да, у вас есть Лунин. Замечательно, я не против. Давайте считать его одной из версий. Пусть даже основной, если вы так настаиваете, но все равно одной из, не единственной. Вы дело сами читали?

— Вообще-то я его составляла, — возмутилась Шестакова.

— Это понятно, — кивнул Лунин, — так бывает. Что-то напишешь, а потом перечитываешь и думаешь, господи, как я мог такую чушь написать.

— И где же вы там чушь увидели?

— Да нигде, — примирительно улыбнулся Илья, — это я так, к слову. У вас там и написано все замечательно, и фотографии красивые, только доказательств причастности Лунина к убийству ведь нет никаких.

— Как это нет? А часы?

— Ну что — часы? Я же вам там, на месте, показывал, Мещерская могла сама, падая, уронить часы. А теперь, когда я посмотрел фотографии, я уверен, что именно так все и было.

— И откуда же у вас такая уверенность?

— Ну как откуда? Из вашего дела. Вот смотрите. — Лунин вскочил на ноги и положил папку с делом на стол перед Шестаковой. — Видите фотографию? Мне кажется, ее одной достаточно, чтобы понять, что Лунин невиновен.

Бросив короткий взгляд на снимок, Ирина Владимировна подняла глаза на Илью и тяжело вздохнула.

— Вообще-то этот снимок, точнее, то, что на нем изображено, является основным доказательством вины вашего брата.

— Мы же договаривались, — попытался было возразить Лунин, но Шестакова не дала ему договорить.

— Ни о чем мы с вами не договаривались! Вся эта ваша игра, «Я не Лунин», меня уже за день утомила. Если вы «не Лунин», то часы вашего «не брата» найдены на месте преступления, а из этого напрашивается прямой вывод, что и сам «не брат» был там же. Что здесь, по-вашему, можно толковать двояко?

— Посмотрите на фотографию. — Илья постучал пальцем по снимку. — Вы видите, что ремешок порван?

— И что? Его могла порвать Мещерская, когда пыталась защититься.

— Неужели? — Саркастически усмехнувшись, Лунин перевернул несколько страниц и показал другую фотографию. — Это с таким-то маникюром? Как она могла порвать ремешок и не повредить ногти? Хотя ладно, все может быть. Но в таком случае она непременно поцарапала бы Лунину запястье, и на ногтях остались бы следы кожи. А что нам говорят эксперты? — Он вновь стремительно перелистнул несколько страниц. — А ничего они не говорят! Нет никаких следов.

— Но у Лунина на запястье есть свежая царапина, между прочим, довольно глубокая, — возразила Шестакова.

— Это хорошо, — кивнул Илья, — хорошо, что глубокая. Чем глубже царапина, тем больше из нее выделений. Так ведь? Но на руках Мещерской их нет. Вывод из этого достаточно очевиден: убитая Лунина не царапала. И еще, Ирина Владимировна, ответьте мне на один вопрос. Место преступления хорошо осмотрели? Ничего там, случайно, заваляться не могло, между камушками?

— Вы что-то нашли? Хватит уже говорить загадками.

— Нет, — развел руками Лунин, — я ничего не нашел. И вы не нашли. Логично предположить, что этого на месте преступления и не было.

— Не было чего? — устало выдохнула Шестакова.

— Ну как чего? Кусочка ремешка. — Лунин вновь вернулся к первоначальному снимку. — Вот здесь он порвался, замечательно. А где кончик? Ветром унесло? Если хотите, можем вернуться, поискать вместе.

— Послушайте, не надо думать, что вы один такой наблюдательный. Я тоже заметила, что части ремешка не хватает. Куда она делась, я не знаю, но это ведь кожа. В конце концов, ее могла проглотить пробегавшая мимо собака. Но это ведь ничего не меняет, даже наоборот.

— И какой же у вас тут оборот вырисовывается? — скептически уточнил Лунин.

— Элементарный. Этим как раз объясняется то, что на ногтях Мещерской нет следов биологических материалов. Ей не надо было срывать часы с руки Лунина. Ремешок был уже порван, часы лежали у него в кармане и преспокойно себе оттуда выпали. Он ничего не заметил и покинул место преступления. А мы их нашли. — Ирина Владимировна захлопнула папку. — Такое объяснение вас устраивает?

— Так себе, — поморщился Илья, — конечно, сугубо теоретически, такое может иметь место, вот только я что-то не встречал людей, которые носят в карманах часы с рваными ремешками. Ну, разве что, когда несут их в ремонт. Я, конечно, могу представить, опять же сугубо теоретически, что еще не протрезвевший Лунин проснулся, зачем-то потащился на улицу, там встретил Мещерскую и убил ее. Это, так сказать, соответствует моим представлениям о жизни в деревне. Но чтобы он на ночь глядя потащил с собой часы… В поселке ведь нет ремонта часов, особенно ночного?

— Значит, он порвал ремешок, когда шел навстречу Мещерской, — возразила Ирина Владимировна, — это, кстати, объясняет, почему на месте убийства не обнаружили кусочек от этого ремешка. Он потерял его где-то по дороге. Логично?

— Логично, — пробормотал Илья и упрямо тряхнул головой, не желая признавать поражение. — А если я докажу, что ремешок был порван раньше?

— Вот вы докажите, а потом мы над вашими доказательствами думать будем, — усмехнулась, довольная итогом дискуссии, Шестакова, — а пока — извините.

— Хорошо, — Лунин возбужденно прищелкнул пальцами, — версию с Луниным пока отбрасывать не будем. Признаю, она имеет право на существование.

— Надо же, удивительный прогресс. Мне как, вам в пол поклониться? — съязвила Ирина Владимировна.

— Пока рано. — Илья задумчиво потер подбородок. — У меня к вам две просьбы. Выполните?

— Излагайте, я подумаю.

— Первая просьба простая. Я глянул протокол допроса. Он же вам фактически ничего не сказал.

— Кроме того, что «Я, Лунин, не убивал Дарью Мещерскую»? Ничего.

— Наверняка из него можно еще что-нибудь вытащить. Дайте мне возможность с ним пообщаться.

— Как вы себе это представляете? Вы хотите навестить его в следственном изоляторе? Завтра же об этом узнают в прокуратуре. Вы представляете, какой скандал будет?

— Да знаю я, — вздохнул Илья, — мне Хованский говорил, что у него с местным прокурором взаимная нелюбовь. Затребуйте его к себе. Организуйте ему, например, очную ставку.

— Это с кем же?

— Какая разница? — пожал плечами Лунин. — Можно с матерью, пусть подтвердит, в какое время он пришел домой после пьянки. Не хотите мать, пригласите его собутыльников, пусть подтвердят, во сколько он ушел.

— Для всего этого очной ставки не требуется. Достаточно просто их допросить, что я, если вы внимательно смотрели дело, уже сделала.

Илья наклонился над столом и, доверительно улыбаясь, изрек:

— Следователь — фигура процессуально самостоятельная, хотите провести очную ставку, так проводите.

— А если я не хочу? — Шестакова подняла голову так, что их с Луниным взгляды на мгновение встретились.

— Ой, у вас, оказывается, глаза зеленые, — удивился Илья, — нечасто встретишь. Вы сказали изложить просьбы, вот я и излагаю. Продолжать можно?

— Ну попытайтесь.

К удивлению Лунина, в голосе собеседницы ему послышалось едва уловимое сочувствие.

— Только я вам сразу скажу, — устав стоять, Лунин опустился на стул, — вторая просьба немного для вас сложнее будет. Тут думать надо.

— Мы вернулись к тому, с чего начинали утром? Вы вновь пытаетесь меня оскорбить?

— Да перестаньте, в конце концов. Зачем мне это надо? Смысл в том, что надо подумать о том, чего как бы вовсе не существует.

— Даже так? Уже интереснее.

— Именно так. Вы считаете, — Илья вновь щелкнул пальцами, — лучше сказать, мы с вами считаем, что у нас есть подозреваемый. Это хорошо, даже замечательно. Но давайте мы с вами, сугубо ради тренировки логического мышления, подумаем, каким путем шло расследование, если бы никаких часов на месте преступления не оказалось? Какие у нас еще тогда были бы версии? Кому-то еще, кроме Лунина, смерть Мещерской может быть интересна?

— Господи, — устало покачала головой Ирина Владимировна, — ваши просьбы одна другой фантастичнее. Хорошо, я подумаю.

— Замечательно, — обрадовался не ожидавший столь легкой победы Илья, — чем больше версий, тем лучше. Что вообще мы об этой Мещерской знаем, кроме того, что она встречалась с Луниным?

— Я подумаю, — перебила его Шестакова, — над тем, стоит ли мне рассматривать ваши просьбы всерьез. Или все это бред человека, который сегодня неудачно упал на спину и, похоже, ударился еще и затылком.

— Так, значит. — Илья сник, не сумев сдержать своего разочарования, но уже через мгновение вскочил на ноги и устремился к двери. — Что же, не буду мешать вашим размышлениям. Всего доброго, Ирина Владимировна.

— Какие нынче мужчины пошли обидчивые! — крикнула ему вслед Шестакова.

Несколько мгновений Ирина Владимировна рассматривала захлопнувшуюся дверь, словно ожидая возвращения навязанного ей компаньона. Убедившись, что Илья не вернется, она вновь раскрыла лежащую на столе папку с делом Лунина.

Рокси встретила вернувшегося в служебную квартиру Илью оглушительным лаем. Почуяв приближение хозяина, она начала лаять еще тогда, когда Лунин только миновал площадку первого этажа. Пока Илья возился с ключами, к лаю добавились повторяющиеся один за другим шаркающие звуки — болонка энергично царапала входную дверь, по мере сил помогая своему незадачливому хозяину быстрее справиться с дверными замками. Когда дверь, наконец, распахнулась, Рокси на долю секунды замолчала, сжалась в маленький, приплюснутый к полу комок шерсти, а затем, стремительной, вырвавшейся на свободу пружиной, метнулась к лунинскому лицу.

— Соскучилась? — Илья поймал болонку в воздухе и прижал к груди. — Моя девочка! Я сейчас быстро переоденусь, а потом мы гулять пойдем, а может даже, на машине покатаемся.

Восторженно тявкнув, Рокси ткнулась мокрым носом Илье в подбородок. От этого прикосновения на его лице тут же появилась счастливая улыбка, а роящиеся в голове мысли на какое-то время прервали свой безумный хоровод и притихли.

Осмотрев снятый пиджак, Илья пришел к выводу, что все не так уж и плохо. Земля в переулке была достаточно сухая, поэтому грязи как таковой на одежде не было, а пыль почти всю с него стряхнула еще Шестакова. Светлые джинсы пострадали сильнее, на одном из задних карманов отчетливо виднелась серо-зеленая полоска, как будто кто-то начертил ее грязным, покрытым мхом камнем. Вытащив ремень, Илья направился в ванную комнату, где, к своему удовлетворению, обнаружил не только стиральную машину, но и почти полную пачку стирального порошка. Потратив еще некоторое время на то, чтобы понять, как стиральная машина работает и в какое именно из трех выдвижных отделений надо засыпать порошок, Лунин выбрал одну из многочисленных предложенных ему программ. С утюгом, стоящим вместе с гладильной доской прямо в прихожей, разобраться оказалось значительно проще — он почти ничем, кроме цвета и формы изгиба рукоятки, не отличался от своего собрата, жившего у Ильи дома. Запасные брюки, которые на всякий случай положила в сумку Светочка, были ею заботливо отутюжены, но, как и всякая одежда, проведшая сутки в сложенном состоянии, требовали хотя бы минимального проявления заботы.

Рокси, внимательно наблюдавшая за манипуляциями Лунина с шипящим и периодически плюющимся паром утюгом с безопасного расстояния, несколько раз одобрительно тявкнула, когда Илья наконец натянул на себя свежевыглаженные, еще теплые и местами влажные брюки.

— Ну что, красотка, поехали кататься? — Лунин подмигнул болонке, и та тут же устремилась к распахнутой двери.

На этот раз помощь навигатора Илье не потребовалась. Как и всякий житель достаточно крупного города-миллионника, попав в небольшой, с населением всего-то в сорок тысяч, райцентр, Лунин довольно быстро сумел сориентироваться во всех имеющихся в городе направлениях, с учетом того, что было их не так уж и много. Три длинные улицы пронзали вытянувшийся вдоль берега реки Оды городок насквозь. Они чем-то напоминали гигантские шампуры, на которые были насажены квадратики кварталов, или, как было принято говорить в Одинске — кварталОв, с ударением на последний слог. Между каждым таким квадратиком располагалась короткая поперечная улица, позволяющая автомобилям и немногочисленному имевшемуся в городе общественному транспорту перескакивать с одного шампура на другой. Выездов из города имелось всего два, и находились они, что было, по мнению Ильи вполне логично, на противоположных концах центрального шампура. С западного конца Лунин утром въезжал в Одинск, восточный он миновал, когда вместе с Шестаковой ездил в Старое Ясачное. Сейчас белый «хайландер» вновь направлялся в сторону восточного выезда из города.

От таблички с перечеркнутым названием до поворота на Ясачное было всего семь километров, Илья засек расстояние на одометре. Еще триста метров, поворот направо, и вот он опять на Радужной улице, вот промелькнул тот самый проезд, где была убита Дарья Мещерская. Илья сбавил скорость. Если были верны его воспоминания двадцатипятилетней давности, то до дома, в котором он провел не одно счастливое лето, оставалось совсем немного, миновать два участка, а третий как раз и будет их, лунинский. Выкрашенный красной краской с белыми навершиями деревянный реечный забор, перед которым щетинился во все стороны иглами огромный, разросшийся куст шиповника, который дед несколько раз порывался вырубить, но бабушка не давала согласия. За забором устремившие к солнцу свои пестрые головы астры и георгины, еще какие-то цветы, названия которых бабушка ему, конечно же, говорила, но почему-то в памяти они не остались. Может, гладиолусы? Лунин нахмурился, пытаясь вспомнить, как выглядят цветы с таким странным, если и вызывающим ассоциации, то только с гладильной доской, названием, но так и не смог ничего вспомнить. Вот как они с дедом делали забор, он помнил хорошо. На самом деле забор делал дед. Один. Его, Ильи, скромное участие ограничивалось тем, что он стоял рядом, сжимая в руках жестяную коричневую банку, на которой крупными оранжевыми буквами было написано INDIAN INSTANT COFFEE, и по команде деда доставал из нее очередной гвоздь. Рейки дед прибивал очень ловко, на каждый гвоздь у него уходило всего два удара. Первым, совсем несильным, он, придерживая гвоздь левой рукой, лишь немного заглублял стальной стержень в древесину, затем убирал руку и наносил второй удар — быстрый, вгоняющий гвоздь в рейку по самую шляпку. Тук-тук — и рейка прибита к верхней поперечине. Василий Захарович садится на корточки, и маленький Илюша слышит, как хрустят дедовы колени. Тук-тук — теперь рейка зафиксирована и вверху, и внизу. Илья готовится достать из банки очередной гвоздь, а тем временем дед прикладывает к поперечине контрольную рейку. Контрольная рейка, как объясняет Василий Захарович, нужна для того, чтобы расстояния между остальными, прибитыми, были одинаковыми. Так гораздо удобнее и быстрее, чем возиться с рулеткой и делать разметку карандашом. У деда вообще все, за что бы он ни взялся, получается ловко и быстро. Глядя на него, маленький Илюша думает, что, когда вырастет, будет так же ловко справляться со всем, что ему надо будет делать. Но это когда вырастет, а сейчас гораздо лучше было бы пойти на пруд искупаться или поиграть с Толиком и соседскими ребятами в футбол. А ведь Толик тогда забор с ними не делал, неожиданно вспоминает Илья. Сказал, что подвернул ногу и ему тяжело стоять долго на одном месте, хотя потом, после обеда, вместе со всеми пацанами играл в футбол и даже, в отличие от Ильи, бывшего в очередной раз вратарем, забил два гола. Толик всегда был такой, с хитринкой. Но ведь, если разобраться, когда играешь в футбол, на месте долго стоять не надо, наоборот, весь смысл, чтобы двигаться как можно больше. Если только ты не вратарь.

— Жди здесь!

В ответ Рокси лишь лениво вильнула хвостом.

Выйдя из машины, Илья удивленно обвел взглядом высившийся перед ним кирпичный забор, украшенный маленькими, выкрашенными бронзовой краской стальными пиками, грозно смотрящими своими остриями прямо в небо. Подойдя к воротам, он убедился, что никакой ошибки нет. Радужная, пятнадцать. Пластиковый коробок электрического звонка прятался под небольшим, защищающим от осадков козырьком. Нажав кнопку, Илья прислушался, но вокруг было все так же тихо, как бывает тихо только в деревне. Тишина эта не абсолютная, на самом деле она наполнена звуками, вот только звуки эти очень сильно отличаются от тех, что можно услышать в городе, пусть даже таком небольшом, как Одинск. Нет грохота трамваев, не ревут двигателями проносящиеся машины, не слышно безостановочного гула — топота тысяч куда-то спешащих ног, сотен одновременно звучащих голосов. За городом тишина наполнена жужжанием или писком пролетающих мимо насекомых, звонким постукиванием дятла, облюбовавшего старую березу, опустившую к земле свои тяжелые ветви. Еще громче дятла исходит тоскливым криком кукушка, потом она резко, оборвав чей-то неудачный счет, замолкает, и становится слышно, как перекликаются между собой прячущиеся в кустах синицы. Это и есть настоящая, живая тишина.

Лунин еще раз надавил на кнопку звонка. Выждав секунд десять, он уже собирался ударить по калитке кулаком, когда услышал негромкое:

— Кто?

— Это я, тетя Тань, Илья. Открывайте. — В последнюю секунду он сообразил, что приехал к тетке с пустыми руками, но что-то исправить уже не было никакой возможности.

Лязгнула железом о железо задвижка, и калитка распахнулась. Татьяна Васильевна сделала неуверенный шаг вперед, с силой прижалась лбом к груди Лунина и так надолго застыла без движения. На этот раз она не плакала, во всяком случае, плечи ее не вздрагивали так, как это было несколько дней назад в кабинете следственного комитета. Левая рука тетки крепко обхватила Илью за шею, а правая совершала безостановочные движения, елозя по его плечу. Лунин осторожно наклонил голову и коснулся губами седых, некрашеных корней ее волос на макушке.

— Надолго? — Она резко вскинула голову, чуть не ударившись носом о его подбородок.

— Не знаю, — Илья мягко, чтобы не обидеть тетку, отстранился, — надо разобраться.

— Ты же сможешь? — Ее рука, до этого безостановочно терзавшая ему плечо, легла Лунину прямо на сердце.

— Не знаю, — повторил Илья, отступая еще на полшага, — я не один приехал.

Последняя фраза заставила Татьяну Васильевну выйти из состояния оцепенения и повернуться к машине. Она прищурилась, вглядываясь в лобовое стекло.

— Неужто жену привез? Только не видно что-то ее. Сзади, что ли, уснула?

— Может, и уснула, — усмехнулся Илья, — она у меня поспать любит.

Но как оказалось, Рокси отнюдь не спала. Лишь только дверь автомобиля распахнулась, она соскочила на землю, и тут же улица наполнилась ее звонким лаем. Заметив удивленно застывшую у калитки Татьяну Васильевну, болонка незамедлительно подбежала к ней и уселась прямо у ног, уверенная, что эта женщина, как и большинство людей, живущих на свете, только и мечтает о том, чтобы ласково прикоснуться к ее шелковистой шерсти и выразить свой восторг. В данном случае тетя Таня действительно повела себя так, как и почти каждый, кто впервые знакомился с Рокси. Она опустилась на корточки и обеими руками принялась почесывать и поглаживать мгновенно разомлевшую от удовольствия собачонку.

— А носик-то какой, — восхищалась тетя Тяня, не сводя влюбленного взгляда с болонки, — а глазки. Какая у нас девочка красивая, да еще с таким бантиком.

Рокси согласно повизгивала, изо всех сил призывая новую знакомую не останавливаться.

— Она, наверное, у тебя голодная. — В голосе тетки прозвучали обвинительные нотки, какими обычно встречают бабушки уже взрослых детей, привезших к ним на каникулы внуков.

— Раз не спит, может, и голодная, — согласился Лунин.

— Так что ж мы стоим? — еще больше возмутилась тетка, так, словно это Илья не позволял никому пройти в дом. — Пойдемте, я вас курочкой накормлю. Она же ест курочку?

— Да мы оба едим. — Лунин тактично постарался дать понять тетке, что от курочки тоже бы не отказался.

Зайдя во двор, Илья убедился, что за двадцать пять лет с лица земли исчез не только старый деревянный забор и росший перед ним куст шиповника, но и сам дом, в котором прошла хоть и не самая большая, но, возможно, самая счастливая часть его детства. На месте бревенчатого одноэтажного дома с торчащей над двускатной крышей кирпичной трубой возвышался здоровенный коттедж из красного кирпича. Над широким, с выложенными полукругом ступенями крыльцом нависал такой же полукруглый балкон с коваными, узорчатыми перилами, а на коньке крыши красовался флюгер в форме черного, вздыбившего хвост кота.

— И не узнать, — растерянно пробормотал озирающийся по сторонам Илья.

— Ничего, меня же узнал, — подбодрила его Татьяна Васильевна, — чай ведь к людям приехал. А люди-то все те же. Хотя Толик, конечно, сильно изменился, но он чуток поменьше тебя вырос.

Тетка похлопала Лунина по животу, давая понять, что племянник, по ее мнению, чрезмерно разросся не только в высоту, а затем вновь переключила внимание на Рокси.

— Пойдем скорее, моя маленькая, я тебя курочкой покормлю. Пойдем! Курочка свежая, домашняя.

Болонка, оценив размах проявленного в ее адрес гостеприимства, восторженно взвизгнула и первой метнулась к крыльцу. Поставив ногу на первую ступеньку, Илья еще раз огляделся по сторонам и удрученно вздохнул. Слишком много всего переменилось за двадцать пять лет. И дом не тот, и люди, которые в нем живут, — это совсем не те люди, которых он знал когда-то, да и, если честно, он сам тоже уже не тот маленький Илюша, который искренно любил и деревянную, с резными наличниками на окнах избу, и всех ее обитателей. На мгновение Лунин заколебался, стоит ли ему делать следующий шаг, заходить в этот абсолютно чужой для него дом, пытаться сделать что-то для людей, которые тоже ему по большому счету уже давно стали чужими. Не лучше ли, пока не поздно, развернуться, добежать до машины и уехать обратно в Среднегорск? Всего три часа в пути, и он опять будет в своей небольшой, но уютной квартире, где его встретит ласково улыбающаяся Светочка… Громкий, донесшийся через распахнутое окно лай Рокси ответил ему, что бежать слишком поздно. Обе находящиеся в доме женщины его не поймут.

Пока жарилась прилагавшаяся к курице картошка, Илья, с дозволения Татьяны Васильевны, бесцельно слонялся по дому. Поднявшись на второй этаж, немного постоял на балконе, обозревая окрестности, заглянул во все подряд комнаты. Прислоненная к стене гитара сразу же подсказала, какая из спален принадлежит Анатолию. Впрочем, об этом говорила и вся остальная обстановка довольно просторной и светлой, с двумя большими окнами, комнаты. Было очевидно, что после обыска, во время которого в комнате, как, возможно, и во всем доме, наверняка все перевернули вверх дном, Татьяна Васильевна уже навела порядок. Вся одежда была убрана в шкаф, немногочисленные книги были аккуратно расставлены на двух настенных полках. Подойдя поближе, Илья внимательно изучил корешки книг. Несколько детективов, большая часть которых были ему знакомы, полное собрание Джека Лондона, старое, еще советских времен, наверняка купленное дедом по талонам, ради получения которых он тоннами сдавал макулатуру, потрепанная трилогия Драйзера, пять или шесть черных, словно обелиски, томиков Ремарка.

Лунин подошел поближе к книжным полкам, заинтересовавшись названием одной из книг. Монтень. «Опыты». Удивленный, Лунин открыл стеклянную дверцу и потянул на себя довольно увесистую книгу в строгом темно-зеленом переплете. Что же это за опыты такие? Неужели братец на досуге еще и химией увлекается? Или, может, физикой? Сила действия равна силе противодействия. Если по голове стукнуть палкой с гвоздем, то в черепе появится новая дырка. Пролистнув книгу, Илья, к своему удивлению, не обнаружил никаких формул. Аннотация же гласила, что перед ним собрание размышлений, наблюдений и анекдотов. Открыв оглавление, Лунин прочел некоторые из названий глав и озадаченно хмыкнул. Интересно, какие анекдоты могут скрываться в главе со странным названием «О том, что философствовать — это значит учиться умирать»? А вот еще интересное название: «О жестокости». Может быть, именно она научила Толика чему-то такому, чего от него не ожидал никто из окружающих. Кстати, почти сразу за этой, наверняка весьма познавательной, главой следует другая, с очень подходящим для нынешней ситуации названием: «О раскаянии». Все верно, очередность именно такая. Сначала жестокость, потом раскаяние. Лунин сунул книгу под мышку. Думается, Татьяна Васильевна не будет возражать, если он позаимствует ее на какое-то время.

Внимательно осмотрев еще раз комнату брата и не обнаружив больше ничего, заслуживающего внимания, Илья спустился на первый этаж, откуда уже вовсю доносился аппетитный, ни с чем не сравнимый аромат жареной картошки.

Почему все не так? Этот вопрос мучил Трошина вот уже третий месяц. Казалось бы, он движется в правильном направлении, пусть небольшими шажочками, но все же первые шаги уже сделаны. Под строительство нового мотеля выкуплена земля, решены все вопросы с банком, хотя для этого и потребовалась не одна неделя изнурительных переговоров, наконец, начались сами строительные работы. Пусть работ этих было совсем немного. Пусть, на самом деле, это был всего лишь одинокий экскаватор, роющий котлован для будущего фундамента. Но дело ведь делается! Шаг вперед уже сделан, и ведь не один шаг, пройдено не так уж и мало. Вот только с каждым сделанным шагом у него все больше возникает впечатление, что идет он по этой дороге в полном одиночестве.

«Лендкрузер» упреждающе пискнул, и на приборной панели засветился индикатор низкого уровня топлива. Николай задумчиво постучал пальцами по рулю. Опять надо заезжать на заправку, последнее время в связи со всеми хлопотами, связанными с начинающейся стройкой, он делает это слишком часто. Одна заправка — минус две тысячи рублей. Совсем небольшая, незаметная сумма, трату которой не так давно можно было просто не замечать, но теперь, когда банку ежемесячно нужно выплачивать несколько сотен этих самых тысяч, думать приходится даже о таких мелочах, особенно если они случаются так часто.

Может быть, именно в этом все дело? Кто хочет думать о мелочах? Да никто. Это неинтересно, более того, это унизительно. С мелочами надо расправляться не думая, по щелчку пальца. Артемке нужна новая курточка к зиме? Конечно, нужна, давай купим. «MONCLER»? Почему бы и нет, хорошая фирма. Ты хочешь взять две? Ну да, не будет же ребенок ходить каждый день в одном и том же, в конце концов, это неприлично. А что там с ценой? Почему вдруг спросил? Знаю, что никогда не интересовался. Сейчас вдруг любопытно стало. Тридцать восемь, говоришь? Это за две? За каждую… Однако… Тридцать восемь тысяч за курточку для шестилетнего ребенка. А за две это сколько же у нас выйдет? Семьдесят шесть. Да, конечно, мелочи, я разве спорю. Что еще? Безрукавочка? Ну да, осенью же бывает тепло, в безрукавке гораздо удобнее. И всего восемнадцать. Слушай, интересно получается, безрукавка восемнадцать, а куртка тридцать восемь. Это что же, рукава у куртки на двадцатку тянут? Да просто полюбопытствовал. Почему я много о деньгах говорю? А раньше как я о них говорил, меньше? Вообще никак? Удивительно!

Наверняка так и есть. Зачем говорить о том, о чем не думаешь? Какой смысл думать о том, чего у тебя если не в избытке, то, во всяком случае, вполне в достаточном количестве? Вы скажете, так не бывает, денег никогда не бывает достаточно, всегда хочется немного больше, чем у тебя уже есть. Глупости это все. Чушь несусветная. Нет, конечно, есть такие чуваки, которые спят и видят себя на собственной яхте, которая пусть на полметра, но длиннее, чем у Абрамовича, и чтоб вертолет с фамильным гербом, и чтоб лопасти стразами от Сваровски покрыты. А если на этом вертолете можно со своей яхты на свой остров перелететь, так вообще замечательно. Да, есть такие мечтатели. Из них, конечно, большинство мечтает тихо, сидя на унитазе и разглядывая в телефоне чей-нибудь звездный инстаграм, но есть и такие, кто тратит все силы, да что там силы — всю жизнь на достижение поставленной цели. Несчастные люди. Имея денег столько, что потратить в принципе невозможно, они из кожи вон лезут, чтобы заполучить еще больше.

Одно дело, когда человек вложил свои миллиарды в акции Apple или, на худой конец, Газпрома, получает свои дивиденды и потихоньку богатеет, не тратя на это ни сил, ни времени. Но когда люди до своего последнего вздоха сидят в совете директоров созданных ими корпораций, это уже болезнь. Можно понять какого-нибудь ученого, сидящего до ста лет в лаборатории в надежде изобрести что-то гениальное и облагодетельствовать человечество своим изобретением, но кому какая польза от того, что твоя компания открыла еще триста магазинов за год или продала в Китай на сто тысяч тонн алюминия больше, чем в прошлом квартале? Конечно, всему можно придумать логическое обоснование. Есть даже специально обученные для этого люди, которые за большие деньги придумывают бредовые тексты под идиотским названием «Миссия компании», после чего всех сотрудников заставляют заучивать эту миссию наизусть, повторять перед началом рабочего дня, а в день получки дважды. И это при том, что каждый нормальный человек, включая того, кто сочинил эту самую «Миссию» (хотя, можно ли считать такого ублюдка нормальным?), знает, у компании есть только одна миссия — заработать как можно больше денег ее владельцам и топ-менеджерам. Все прочее (идеальный сервис, уникальный продукт, «купите три упаковки по цене двух») — это всего лишь сопутствующие издержки, без которых на самом деле все хотели бы обойтись, но не всегда получается. Да и какой у кого на самом деле уникальный продукт? Понятно, если бы кто-нибудь выпускал такой консервированный горошек, чтобы можно было съесть целую банку и пукать не хотелось. Вот это был бы уникальный продукт! А так — одна болтовня маркетологов. Посмотрите, в нашей бритве уже не шесть, а семь лезвий! Раньше она брила дьявольски хорошо, а теперь просто божественно! А в нашем телефоне уже не три, а четыре камеры, поэтому фотографии стали еще прямоугольнее! Слава богу, мода на ежегодное обновление техники еще не добралась до холодильников, стиральных машин и унитазов. Такую кредитную нагрузку большинство стремящихся идти в ногу с прогрессом граждан точно не потянуло бы.

Свернув на заправку, Трошин подъехал к свободной в разгар рабочего дня колонке.

— Девяносто пятый.

Кивнув подбежавшему к машине пареньку в синем комбинезоне, Николай направился к типовому серому зданию со стеклянным фасадом и желто-черной, фирменных цветов, вывеской. Погруженный в свои размышления, он автоматически, не глядя на кассира, буркнул:

— На вторую пятый на две, — после чего так же машинально положил на прилавок взятый с полки шоколадный батончик.

Терминал негромко пискнул, считывая карту, буквально через мгновение эхом отозвался телефон, на который пришло сообщение о списании денег.

Как, сука, у них так быстро получается? Трошин вздохнул, убирая карту обратно в бумажник. Почему-то почти все, что связано с тем, чтобы забрать у тебя деньги, получается всегда моментально. Легко и непринужденно, точно в срок, словно где-то прячутся люди, которые только и ждут момента, когда можно будет на законных основаниях отобрать часть имеющихся у тебя сбережений. Отбирать всегда лучше на законных основаниях, так можно взять гораздо больше, а потом, если что, еще и поинтересоваться происхождением отобранного. Вдруг на часть средств не хватает подтверждающих документов? На этом основании можно отобрать и все остальное.

Выехав на трассу, Николай мыслями вернулся к тому, с чего и начинал. К мелочам. Ко всем прочим неприятностям добавился еще и день рождения тестя. Нет, так-то тесть нормальный мужик, с ним иногда даже неплохо посидеть, выпить бутылочку-другую. Да и рыбу он коптит замечательно, жевать не надо, сама во рту тает. Так что, конечно, грех не поздравить, подарить бутылочку хорошего конька да и выпить ее с ним вместе. Под рыбку хорошо должно пойти. Хотя хороший коньяк, он подо все хорошо идет. Хоть под рыбку, хоть под шоколадку. Хоть под шоколадку с рыбкой. Не в этом сейчас дело. Вся штука в том, что у тестя юбилей. Шестьдесят. Серьезная, конечно, дата. Ради такого дела можно было бы подарить ему пятилитровую бутыль вискаря. А что, хороший ведь подарок, и выглядит внушительно, и тестю не придется на гостей выпивку тратить, всех из одной бутылки и отоварит. Но нет. Лена сказала, что это не солидно, а отец ее не алкаш, чтобы ему на юбилей спиртное бочками дарили. Ну да, он же этот, мать его, техногик, продвинутый пользователь, которому непременно нужен этот самый долбаный телефон с этими самыми тремя долбаными камерами. Каждая камера выходит по цене курточки от MONCLER. И непременно чтобы двести пятьдесят шесть гигов памяти! Ну а как же, Павел Анатольевич непременно накачает себе сто гигов музыки, сто гигов игр, на оставшиеся пятьдесят шесть нащелкает фоток всеми встроенными в телефон камерами. Вот прям на юбилее и нащелкает! Одно непонятно, где же на все ваши гигабайты денег напастись, с учетом того, что через шесть дней первый платеж по кредиту. А ведь еще надо поговорить с Маринкой. До чего же все сложно. И не так, совсем не так, как должно быть.

Увидев указатель разворота, Трошин убрал ногу с педали газа и включил левый поворотник. В город возвращаться не хотелось, не было настроения. Пропустив встречную машину, «лендкрузер» описал широкую дугу и вновь быстро начал набирать скорость, удаляясь от города.

Рабочую группу возглавлял заместитель губернатора по вопросам строительства и инфраструктуры Игорь Владимирович Фильченко, он же руководил начинающимся совещанием. Представитель от Министерства строительства, вопреки своему обещанию, так и не прилетел, сославшись на занятость. Что же, тем лучше для всех. И разговаривать будет проще, можно сказать, все свои, да и решения принимать наверняка получится быстрее. В конце концов, тема хорошо проработана, на местности все уже не раз были, так что разговор можно вести по существу, не вдаваясь в излишние объяснения, которые непременно понадобились бы, если бы прилетел этот москвич, имеющий о будущем строительстве представление лишь по прилагаемым к проекту картинкам.

Кольцов неторопливо оглядел собравшихся и вновь вернулся взглядом к председательствующему. Поговаривают, у Фильченко здоровье пошаливает, старик собирается на пенсию. Точнее, уже собрался, вот только губернатор его не отпускает, уговаривает довести до конца проект с объездной. От всех остальных дел освободил, лишь бы только Игорь Владимирович стройку курировал до самого окончания работ. Что тут скажешь, Сергиевич умный мужик. Конечно, ему выгодно, чтобы такой сложный проект курировал тот, кто уже одной ногой если не в гробу, то хотя бы на даче, с внуками. Если что-то пойдет не так, то все просто, крайнего искать не надо. Отправили Фильченко на пенсию, и дело с концом. Никто возражать не будет, в том числе сам Игорь Владимирович. Ему за карьеру трястись необходимости нет уже. Ну а если все пройдет замечательно, без особых осложнений, и дело дойдет до традиционного награждения непричастных, то и здесь губернатор в шоколаде. Через неделю после торжественного разрезания ленточки его зам уходит на пенсию, получив почетную грамоту от своего шефа, ну а все благодарности из Москвы, которые обычно приходят с некоторым запозданием, достанутся одному только Сергиевичу. Конечно, так во всех отношениях приятнее, да и спокойнее. Зачем сейчас ставить на этот проект нового человека? Ну будет он стараться изо всех сил, добьется, чтобы работы завершили на неделю раньше намеченного графика. И что, какой плюс губернатору? Он только получит зама, который будет на хорошем, очень хорошем счету в Министерстве дорожного строительства, а иметь сильного заместителя, да еще такого, о котором знают в Москве, это для любого губернатора — как страшный сон. Заместитель, это ведь такое слово скользкое. Сегодня он тебя в отдельных вопросах замещает, а завтра и вовсе заменить сможет. Опасное это явление — сильный заместитель, среди осторожных людей не приветствуется, а Сергиевич человек осторожный. Осторожный и хитрый, хотя, конечно, и наглый, сволочь.

— Итак, коллеги, — скрипучий голос Фильченко разнесся по залу, и все собравшиеся уважительно притихли, — поскольку в проекте строительства объездной автодороги в Одинском районе возникли некоторые непредвиденные затруднения, мы с вами, по согласованию с Министерством дорожного строительства, уполномочены внести в проект некоторые изменения, которые помогут снизить стоимость ряда работ и тем самым компенсировать непредвиденные затраты.

— А что, большой объем непредвиденных расходов? — оживился Кондрашов — еще один присутствующий на заседании заместитель Сергиевича, отвечающий за экономическое развитие региона. — И откуда они вдруг появились? Москва нам точно утвердит их?

Много, мало, не все ли тебе равно? Или так хочется выслужиться, показать, что сумел сэкономить больше, чем потрачено на содержание твоего собственного, непонятно чем занимающегося департамента? Кольцов фальшиво откашлялся, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Я так понимаю, вопрос, скорее всего, ко мне, как к представителю генерального подрядчика. Как все здесь присутствующие прекрасно понимают, вопрос дополнительных затрат для нас очень болезненный, поскольку, как нам известно, сумма проекта утверждена окончательно, и других денег нам бюджет не выделит.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, Кирилл Алексеевич, — одобрительно кивнул Кондрашов.

— Стараемся, Олег Николаевич, — скрывая усмешку, отозвался Кольцов, — но если нет дополнительных денег, то не может быть и дополнительных затрат. Думаю, и вы это прекрасно понимаете. А затраты эти у нас будут.

— И в каком же объеме?

Кольцов знал, что вопрос задан ему только для того, чтобы показать свою значимость. Докладная записка с обоснованием непредвиденных затрат была отправлена в областное правительство еще неделю назад, да и сейчас она лежала в распечатанном виде перед каждым из присутствующих.

— По нашим предварительным оценкам, не менее пятисот миллионов рублей, может быть, даже несколько больше, но пятьсот миллионов — это минимальный объем дополнительных расходов.

— Пятьсот — приличная сумма. — Кондрашов небрежно пролистнул лежащие перед ним документы и отбросил их в сторону. — И откуда же она возникла? На что вы намереваетесь потратить эти деньги?

«Ты бы взял да у Юрьевича спросил, на что он собирается потратить свои полмиллиарда. А может, ты и так в курсе, а выпендриваешься только для того, чтобы показать, какая ты серьезная фигура — целый заместитель губернатора? Хотя вряд ли, Сергиевич в свои денежные дела, особенно такого размаха, лишних людей посвящать не станет». Кольцов усмехнулся, представив, какова будет реакция присутствующих, если он произнесет свои мысли вслух.

— У вас какие трудности с ответом? — На лице Кондрашова появилась язвительная улыбка. — Или, может быть, без этих денег все же можно обойтись?

— К сожалению, нет, — Кольцов поднял со стола распечатку с докладной запиской, — если вы внимательно читали подготовленные документы, то наверняка обратили внимание, что был проведен значительный объем подготовительных работ, в том числе инженерно-геодезические и геологические изыскания, взяты пробы грунта, — перейдя на профессиональную терминологию, Кирилл Алексеевич почувствовал себя гораздо увереннее и теперь уже мог спокойно выдерживать пристальный, недоверчивый взгляд Кондрашова, — результаты этих изысканий показывают, что грунты на ряде участков планируемой объездной дороги крайне слабые, болотистые, а это значит, что объем работ по подготовке основания трассы значительно увеличится. Мы же не хотим, чтобы спустя пару лет дорога у нас пошла волнами?

Задав последний вопрос, Кирилл Алексеевич для большей выразительности выставил вперед сжимающую докладную руку и, театрально наклонив голову набок, уставился на Кондрашова. Тот недовольно поморщился, но продолжать дискуссию почему-то не решился.

— Ну что же, на мой взгляд, ситуация очевидна, — подытожил Фильченко, — в проект надо вносить корректировки. Если каких-то работ становится больше, значит, каких-то других должно стать меньше. Весь вопрос в том — каких именно работ будет меньше. Мы же понимаем, что основные параметры трассы изменить невозможно, там, — он ткнул пальцем под потолок, — нам этого не позволят. Значит, правки в проекте могут носить только точечный характер. Я правильно формулирую, Кирилл Алексеевич?

— Все верно. — Кольцов удовлетворенно кивнул и открыл докладную на последней странице. — Нами подготовлен список правок в проект. Большая часть из них несущественные, но тем не менее каждая позволяет сэкономить два-три миллиона рублей, а в общей сложности набирается порядка ста пятидесяти. Сама по себе сумма не маленькая, но, учитывая тот размер экономии, который нам требуется, явно недостаточная. Поэтому прошу обратить особое внимание на три последних пункта. Главный из них под тридцать восьмым номером. На трассе запланировано строительство двух разворотных эстакад, мы предлагаем ограничиться только одной, на сорок семь километров объездной дороги этого вполне достаточно, во всяком случае, нормативам соответствует. Только один этот пункт, если рабочая группа его утвердит, даст нам экономию порядка двухсот семидесяти миллионов. Еще предлагается уменьшить число съездов с трассы. Я понимаю, что здесь могут быть возражения непосредственно у Одинского района, — Кирилл Алексеевич бросил короткий взгляд в сторону сидящего в полудреме Миткевича, — но мы все должны понимать, что эти действия — мера вынужденная и, безусловно, необходимая.

— И что вы там хотите убрать? — непонятно зачем уточнил Кондрашов, которому наверняка было наплевать на Одинский район в целом и на число съездов с трассы к его деревням, в частности.

— Прежде всего, у нас с разрывом всего в километр идут два съезда на деревни Красная и Калиновка. Деревни маленькие, по полсотни домов каждая, причем сами деревни соединяет очень даже неплохая местная дорога.

— Неплохая — это, по-вашему, что такое?

— Не грунтовка. Я ездил сам, смотрел. Там нормальная, выложенная бетонными плитами дорога. С учетом того, что по ней в день от силы два десятка машин проезжает, большего никогда и не понадобится. Да и длина этой бетонки от силы метров пятьсот — шестьсот, не проблема прокатиться. Так что есть предложение один из съездов убрать. Я бы оставил поворот на Красную, в ней все же жителей чуть побольше будет.

— И что, мы много сэкономим, убрав один поворот? — все никак не мог успокоиться Кондрашов.

— Прилично, — кивнул Кирилл Алексеевич, — это ведь магистраль, там простым поворотом не обойдешься. Мы расширяем в этом месте дорогу, делаем дополнительно полосу торможения, затем разгонную полосу. Посередине делаем участок безопасности для разворачивающихся машин. Плюс ко всему по новому стандарту каждый перекресток необходимо оборудовать освещением, те еще затраты. Так что миллионов сорок на один, так сказать, поворот, влегкую уходит.

— Да уж, неслабо, — удивленно покачал головой Олег Николаевич и, к удивлению Кольцова, вполне одобрительным тоном добавил: — Продолжайте, Кирилл Алексеевич.

— Еще один съезд с магистрали, который предлагается убрать, — поворот на поселок Савватеевский. По проекту там два поворота, между которыми расстояние полтора километра. Поселок, конечно, не маленький, насколько я знаю, там птицефабрика. Верно, Дмитрий Евгеньевич?

Кольцов вновь взглянул на Миткевича. О чем-то задумавшийся мэр Одинского района молча кивнул в ответ, не отрывая глаз от лежащей перед ним на столе распечатки. Затем, спохватившись и поняв, что присутствующие ждут от него более четкого ответа, Дмитрий Евгеньевич торопливо, извиняющимся тоном произнес:

— Да, все так и есть. Птицефабрика у нас там. Очень хорошая птицефабрика. Между прочим, и в Среднегорск продукцию отправляем, и в Новосибирск.

Кольцов вспомнил ярко-оранжевые яичные упаковки, каждая из которых была украшена броской надписью «Ваши яйца здесь!» и невольно улыбнулся.

— И все же два съезда на один поселок — это явно перебор. Во всяком случае, вполне можно обойтись и одним. На двадцать третьем километре трассы предлагается съезд убрать, а тот, что на двадцать пятом, оставим.

— Может быть, лучше наоборот?

Кольцов с удивлением заметил появившееся в голосе Миткевича волнение.

— Вообще-то, Дмитрий Евгеньевич, мы старались сделать так, чтобы жителям поселка было удобнее. Если мы оставим съезд на двадцать пятом километре, то, свернув с магистрали, машины пойдут прямо на птицефабрику, а те, кому надо в поселок, через двести метров уйдут направо. А если сделать наоборот, как вы предлагаете, то грузовики с птицефабрики будут постоянно ездить через поселок, мимо жилых домов. Разве так лучше?

Миткевич напряженно сцепил пальцы рук и медленно, словно ища поддержки, обвел взглядом присутствующих.

— Дмитрий Евгеньевич, какая-то проблема? — нахмурился Фильченко. — Так вы не молчите. Мы для того и собрались, чтобы сообща все проблемы решить.

— Нет, никаких проблем нет. — На лице мэра появилось некое подобие улыбки, но потухшие, безжизненные глаза говорили о том, что никакой радости от происходящего он не испытывает. — Я полностью поддерживаю предложение Кирилла Алексеевича. По всем пунктам.

— Вы уж так сильно не торопитесь, — усмехнулся председательствующий, — нам еще решить надо, как мы будем за внесенные поправки голосовать, за все разом или за каждую в отдельности. Сколько у нас их там всего?

— Сорок одна, — тут же отозвался Кольцов.

— Сорок одна, — растягивая гласные, повторил Фильченко, — однако, прилично. Кто за то, чтобы проголосовать за все поправки одновременно? — Он поправил съехавшие на кончик носа очки и только после этого сам поднял руку. — Как вижу, в наших рядах похвальное единодушие. Кто за то, чтобы утвердить предлагаемые поправки в проект?

Как и ожидалось, решение было принято единогласно.

Еще потрескивающая раскаленным маслом сковорода с картошкой и выложенные на широкую тарелку маринованные огурчики, обильно присыпанные квашеной капустой, в один голос твердили, что Лунин не прав. И все же, немного поколебавшись, от водки Илья отказался.

— Мне ведь еще за руль, в город возвращаться, — смущенно улыбаясь, объяснил он свое решение тетке.

— А зачем тебе в город? — Татьяна Васильевна непонимающе уставилась на племянника. — Здесь и заночуешь. Комнат много. И телевизор, кстати, в каждой имеется, — привела она весомый аргумент.

— Не могу, — еще больше смутился Лунин, — неправильно это будет.

— И что же это? — Тетка удивленно положила на стол вилку. — Чего неправильно? У тетки родной переночевать?

— Ну как вам сказать. — Илья подумал, что его рассуждения на тему «я не Лунин» тетя Таня наверняка понять не сможет. — Я же вроде как по работе приехал, не в гости. Сначала надо с делами разобраться, а уж потом все остальное.

Глядя на вмиг погрустневшую тетку, Лунин подцепил вилкой капустный стожок и добавил:

— Втроем ведь, с Толькой, всяко веселее будет. Выпустят его, тогда и выпьем.

— И то верно. — Татьяна Васильевна согласно кивнула. — Так ты, если по делу спросить чего хочешь, ты спрашивай, не стесняйся. Коли знаю, расскажу, хотя знаю-то я не шибко много.

Капуста весело похрустывала на зубах, будто посмеиваясь: «Зря, дурень, от водочки отказался. Ой, зря!»

— Что-нибудь все равно знаете. Как Толя с этой девушкой, Дашей, познакомился? Друг друга они давно знают?

История знакомства Анатолия с Дарьей Мещерской была, с одной стороны, достаточно банальна, с другой — вполне кинематографична. Подобные эпизоды частенько показывают в многосерийных мелодрамах, которые так нравятся одиноким домохозяйкам. Октябрьский вечер, еще совсем не поздний для того, чтобы иметь возможность разглядеть копошащуюся у колеса машины девушку, но вполне себе хмурый и холодный, чтобы с легкой усмешкой проехать мимо. Так, собственно, и делали водители проносящихся по шоссе автомобилей. В очередной раз безрезультатно попытавшись повернуть гаечный ключ, она в отчаянии пнула по спущенному колесу. Колесо дрогнуло, и соскочивший ключ упал прямо ей на ногу. Присев на корточки, она потерла ушибленную ногу и подняла с земли бесполезный для нее кусок нержавеющего железа. Вот если взять да запулить какой-нибудь из проезжающих мимо тачек ключом прямо в лобовое стекло, тогда наверняка сразу остановятся. Хотя, в лобовое стекло опасно, можно ненароком попасть в водителя, если кидать, то лучше сзади, тогда удар будет не таким сильным. Если только у нее хватит сил кинуть гаечный ключ с такой силой, чтобы он догнал проносящуюся на полном ходу машину. Конечно же, ни в кого она ничего кидать не будет. Похоже, придется ехать до дома, а это без малого сто километров, на полностью спущенном колесе. Интересно, что останется от покрышки, лоскутки? Так ведь и сам диск повредить можно будет, а уж если он лопнет, то все будет совсем печально. Как вариант — доехать до ближайшей заправки, до нее, кажется, километров тридцать, не больше, и там попросить кого-нибудь помочь. Она уже собиралась вернуть гаечный ключ обратно в багажник, когда небольшой грузовичок сбавил ход и, дружелюбно подмигивая ей поворотниками, съехал на обочину.

— Представляешь, как совпало, — махнула вилкой Татьяна Васильевна, — Дашка в тот день ехала из Среднегорска. У нее тут в Ясачке родители живут, ты их не знаешь, они лет десять как участок купили. А Толик, у него же грузовик совсем новый был, годовалая машина только, на гарантии. И чтоб гарантию эту не потерять, ему надо было раз в год гнать машину туда, где он ее покупал, чтоб ее осмотрели. Масло залили, чего там еще с машинами делают, я не знаю.

— Ну да, техобслуживание, — кивнул Лунин, — у дилера надо делать.

— Точно, у дилера, мне так Толик и говорил, — согласилась тетка, — вот он от этого дилера и возвращался. А тут она на обочине стоит, колесо поменять не может. Пока Толик ей колесо это менял, понятно дело, разговорились. Оказалось, что оба с одного села, а друг про друга и не знают вовсе. Хотя, чего им знакомиться было. Дашка-то, как школу окончила, в Среднегорск укатила в институт поступать. А до того она для Тольки еще малая была, он и не смотрел в ее сторону, да и он ей, небось, старым казался.

— А сейчас-то он что, помолодел сильно? — Илья почувствовал, что наелся, но не смог удержаться и потянулся к еще одному, манящему запеченной коричневатой корочкой куриному окорочку.

— Помолодел не помолодел, не в этом дело, — по лицу тетки было видно, что она почувствовала в словах Ильи насмешку над ее любимым Толиком, — когда люди постарше становятся, разница в возрасте уже не так в глаза бросается. Ей-то сейчас… — Тетка вдруг осеклась и испуганно посмотрела на Лунина. — Ей ведь двадцать семь было, только в апреле исполнилось, а Толику тридцать восемь. Одиннадцать лет разница у них.

— Не так уж и много, — Илья на мгновение перестал работать челюстями, — сейчас частенько и больше бывает.

Проглотив, наконец, кусок куриного мяса, Лунин вытер рот салфеткой и, положив ее на пустую, если не считать обглоданных костей, тарелку, добавил:

— Я слышал такую теорию, что лучшая разница в возрасте в паре, это чтоб двенадцать лет было.

— Аж двенадцать! А почему столько? — заинтересовалась Татьяна Васильевна.

— Я точно не помню, — пожал плечами Илья, — там что-то с гороскопами связано. Вроде как если разница двенадцать лет, то тогда оба в один год родятся. Два дракона или два тигра. В паре ведь оно всегда лучше. Это ж не просто так люди придумали, что бык свинье не товарищ.

— Да там вроде про гуся всегда говорилось.

— Разве? — удивился Лунин. — Странно, вроде и года такого нет, гуся. Петух есть, а гуся точно нет. Ладно, ну их, зверей этих, а то мы сейчас в гороскопах заплутаем с вами. Вы мне лучше скажите, у Толи с Дашей насколько серьезно все было? К свадьбе шло дело? Только, если можно, поподробней мне все рассказывайте.

— Поподробнее, — усмехнулась Татьяна Васильевна, — если б я сама знала, чего подробнее. Толик, он ведь с малых годов неболтливый был, а как вырос, так и вовсе слова с него не вытянешь. Другие хоть когда выпьют языком чешут, а этот гитару в руки и давай песни горланить. Поет он хорошо, конечно, ничего тут не скажешь, а вот чтобы поговорить, это точно не о нем. Как петь устанет, так у него словно компас какой в голове включается, или магнит, не знаю, как сказать лучше, и вот он по этому компасу строго в сторону своей кровати идет. Ни разу не было, чтобы где-то упал или до дома не дошел. А они ведь с парнями иной раз, скажу тебе, помногу за воротник лили. Но всегда придет, разуется, ботинки свои аккуратно поставит. Одежду-то у него снять, конечно, сил уже не оставалось, так и спал нераздетый, но разувался всегда, это обязательное дело. Разуется, на кровать ляжет и спит потом до самого утра, не просыпаясь. А утром непременно сперва рассольчику от капусты выпьет и только потом умываться идет.

— Получается, трезвый молчал, выпимши пел, — подытожил Лунин. — Как он у вас жениться-то ухитрялся все время с такими способностями?

— Так ведь пел хорошо. — Тетка ласково посмотрела на Илью и предложила: — Может, еще картошечки?

— Боюсь, лопну. — Лунин машинально положил руку на округлившийся живот. — Поет, говорите, хорошо?

— Хорошо не то слово, — заулыбалась Татьяна Васильевна, — он, как гитару в руки берет, вокруг сразу тихо становится. Он еще не заиграл, а все уже слушают. И ведь что делал, представляешь, каждый раз какую-нибудь новую песню пел, а то и несколько. Когда он их только разучивать успевал, сама диву даюсь. А что ты про женитьбы его говоришь, так ведь их и не так много было, женитьб этих. Первый раз он по молодости сглупил, сразу после армии дело было. Так они с Оксанкой и года вместе не прожили, разбежались, слава богу, детей наделать не успели. После того он года три все выбирал, осторожничал. Вроде и девки неплохие были, а все что-то сомневался. В итоге так и вышло.

— Как именно? — не понял Илья.

— А когда слишком долго выбираешь, непременно самое худшее из всего и выберешь. Нашел он девицу одну, в Одинске в городской администрации работала, по культурной части. Что-то организовывала все время. То у них дети перед ветеранами вприсядку пляшут, то ветераны детям песни поют. Как май начинается, так вообще беда. Мне картошку сажать надо, а она Толика в город тянет, они, видишь ли, транспаранты к демонстрации доделать не успели. Что-то осенью их транспаранты никому не нужны, а за картошкой все время приезжали. Они же у нее, в городской квартире, жили, — Татьяна Васильевна осуждающе покачала головой, — и все она Толю склонить пыталась, чтобы он на этих ее концертах, будь они неладны, тоже выступать начал. Как-то раз перед праздником-то Победы насела на него прямо здесь, мол, спой да спой. Он уж и так отпирался, и эдак. Что я, говорит, тебе Лещенко петь буду? А она ему: зачем, мол, Лещенко, спой из Высоцкого что-нибудь, у него о войне много песен. Знала, что Толик Высоцкого любит петь. Ну так и уломала в конце концов. А что Толик трезвый и не пел никогда, про это она думать не хотела, королевишна наша.

Тетка хотела было в сердцах сплюнуть, но сдержалась и вместо этого ожесточенно ткнула в огурец вилкой.

— Уж чего там было на этом концерте, я точно не знаю, из наших там никого не было, только Толик в тот вечер ночевать сюда пришел. Как он из города добирался, до сих пор понять не могу. Я же калитку на ночь на задвижку закрываю. Уже закрыла, ложиться собираюсь, тут звонок слышу. На улицу вышла, открыла, а там Толик стоит, покачивается, хорошо, гитара с собой, он, чтоб не упасть, за нее держится. Меня, значит, в сторонку отодвинул, молча в дом прошел.

— Разулся, — усмехнулся Илья.

— Разулся, как же без этого, — согласилась тетка, — в свою комнату поднялся и сразу уснул.

Несколько мгновений Татьяна Васильевна сидела, погруженная в воспоминания, подперев щеку ладонью и мечтательно закатив глаза. Казалось, что о присутствии сидящего напротив нее Ильи она забыла вовсе.

— А через неделю они заявление на развод подали.

Очнувшись, тетка тут же вскочила на ноги и принялась торопливо убирать грязные тарелки со стола.

— Ты чай будешь? Или, если хочешь, простокваша есть.

— Лучше чай, — отозвался Лунин, уже теряя надежду дождаться, когда же рассказ углубившейся в воспоминания тетки вернется к событиям более недавнего времени.

— И с того времени, а это, считай, пять лет прошло, он в бобылях ходил, — включив газ, Татьяна Васильевна поставила на плиту пузатый, со свистком, чайник, — ну, может, кто и был у него иногда, но ничего серьезного. И так, чтобы он по девкам бегал, этого я тоже не скажу. Так и ты мне скажи тогда, — обернулась она к Илье, — ежели человек два раза развелся, он что, от этого какой-то непутевый становится или от него надо держаться подальше?

— Я ведь и не говорил ничего такого, — Илье стало неуютно под пристальным, будто обвиняющим в чем-то теткиным взглядом, — я и сам вот развелся, недавно совсем.

— Ну и дурак, — заключила тетка, — только я жену твою не видала, не могу сказать, когда больше дурак был. Когда жениться надумал или когда разводился.

Лунин тихо вздохнул. Сам он больше склонялся к первому варианту, но тетке говорить об этом не стал. Ему было обидно за дурака и за то, что Толика, пережившего уже два развода, тетка подобным уничижительным образом не называла.

— Так вот я и говорю, — как ни в чем не бывало продолжила Татьяна Васильевна, — ну ошибся мальчик, два раза ошибся, и что такого. Разве теперь на нем клеймо надо ставить? Да еще уголовником его называть?

— Так, а он что, сидел?

О том, что у брата имеется судимость, Лунин уже знал, об этом ему еще днем рассказала Шестакова, но послушать теткину версию произошедших несколько лет назад событий представлялось интересным.

— Да что он там сидел, — махнула рукой Татьяна Васильевна и тут же обернулась, услышав свист закипающего чайника. — Два месяца подержали его взаперти, потом выпустили. Как по мне, так вообще и этого много было. Ну ты представь сам, когда человек тебе денег должен, и приходит такая наглая морда, да еще выпимши, и начинает над тобой же куражиться, что еще подумает, отдавать тебе деньги али повременить. Мол, вы торгаши, у вас денег и так куры не клюют, потерпите. Конечно, Толик не утерпел.

История, рассказанная теткой, не сильно отличалась от того, что уже знал Лунин. Его двоюродный брат вместе с теткой владел несколькими небольшими продуктовыми магазинчиками, разбросанными по окрестным селам. На самом деле первые магазины открывала Татьяна Васильевна одна, еще в середине девяностых годов. Благополучно пережив смутные времена, ей удалось не только сохранить свой не очень большой, но зато дающий относительно стабильный доход бизнес, но и постепенно увеличить число принадлежащих ей торговых точек. К тому времени, когда Толик вернулся из армии и стал настоящим помощником, магазинов, каждый из которых назывался одинаково незамысловато — «Малиновка», было уже четыре, потом их число выросло до семи и не менялось уже на протяжении многих лет.

— Во всех деревнях, где народу поболе живет, мы уже открылись, — объяснила тетка Илье азы семейного предпринимательства, есть еще пара совсем мелких, но с них больше хлопот, чем прибытку выйдет. А в город мы уже лезть не хотим. Там и торговля по-иному устроена, и конкуренция другая. Никогда не знаешь, что через полгода будет. Сегодня ты магазин откроешь, а завтра через дорогу еще два поставят. И что тогда? А в деревни никто и не полезет больше. Выгоды с этого никакой не будет, да и в селах ведь люди, как привыкнут в одно место ходить, так потом не переучишь. На хлеб нам хватает, а летом, когда еще и дачников много, так вообще грех жаловаться.

Сельские магазины, особенно открытые довольно давно и принадлежащие местным хозяевам, которые многих своих покупателей знают в лицо, частенько торгуют в долг или, как говорят, по записи. По записи — это значит, все сделанные, но не оплаченные покупки продавец записывает в толстую тетрадь, где указывается фамилия должника, дата покупки и сумма долга. Как правило, большая часть подобных долгов закрывается в течение месяца, а фраза «отдам с получки» сопровождает появление каждой новой записи в амбарной книге. Но в каждом правиле бывают исключения. Иногда долги остаются непогашенными слишком долго, а порой сумма напротив фамилии должника становится слишком, по деревенским меркам, большой, и в долг отпускать товар перестают.

Костик Аликанов был как раз одним из таких неприятных исключений. Живя в Ясачном, он занимался частным извозом на своей «газели» и обычно проводил большую часть дня возле строительного рынка в Одинске, ожидая, когда появится клиент, которому надо перевезти пару поддонов кирпича, доски или еще какие-нибудь строительные материалы. В день у Костика случалось три, а то и четыре поездки, каждая из которых приносила ему по тысяче, а порой и больше, если нанимателю надо было помочь с разгрузкой. Другое дело, что таких дней на неделе случалось гораздо меньше, чем могло быть, поскольку Костик любил, что называется, отдохнуть в компании пары своих давних приятелей, тоже любителей активного отдыха. Наутро Костик просыпался с тяжелой головой, выпивал бутылку пива, а после обеда еще одну и вновь ложился спать. Таким образом, получалось, что работал он, как правило, через два дня на третий. По такому же графику у него появлялись и деньги, но это не мешало ему регулярно отовариваться в находящемся по соседству с его домом магазине в долг, сопровождая каждый раз свое появление у прилавка одним и тем же обещанием: «Вот те крест даю, с получки сразу отдам».

Полностью долг Аликанов никогда не гасил, но все же время от времени уменьшал свою задолженность до приемлемой величины. И продавцы, и хозяева магазина уже настолько привыкли, что Костик им должен, что уже почти перестали обращать на это внимание. До тех пор, когда однажды сумма напротив его фамилии не достигла несуразно большой по местным меркам величины. Десять тысяч. Как ни крути, это уже прилично. А точнее будет сказать, это совсем неприлично, такие долги иметь, о чем Костику и было при его очередном визите в магазин объявлено. Аликанов предложению погасить долг полностью весьма удивился, а после того, как ему было объявлено, что до тех пор, пока он этого не сделает, в магазине его обслуживать не будут, вовсе счел подобные действия недобрососедскими и гордо удалился.

Две недели он действительно не появлялся в магазине, но в конце концов нежелание ехать в город ради пары бутылок водки привело его на порог «Малиновки». В разгар рабочего дня, кроме одинокой скучающей продавщицы, в магазине никого не было, но это не мешало Костику, высказывая свои претензии, обращаться к незримым слушателям на «вы». Скорее всего, Аликанов обращался не столько к продавщице, сколько к владельцам магазина, а заодно и всем представителям того рода деятельности, который сам Костик и близкие ему по духу люди именовали не иначе, как барыги, ну или, в минуты особой доброжелательности, торгаши.

— Вы думаете, я вам денег должен? — Костик уже успел приступить к активному отдыху, поэтому при каждом выкрике его немного покачивало, и, чтобы не упасть, он хватался за ручку пивного холодильника. — А вот шиш вы угадали!

Выкинув вперед сжатую в кулак руку, Костик продемонстрировал уже переставшей скучать продавщице, что именно угадали все те, кто о нем думал что-то нехорошее.

— Это вы, вы, твари, мне все должны. Мне и всем нормальным мужикам, которые пашут, вкалывают с утра до ночи. А вы нас всех тут обираете, последнюю копейку отжать хотите. Вот они вам, мои деньги! Видали?

Костик вновь резким движением вскинул руку, отчего его сильно качнуло в сторону двери, и он с трудом удержался на ногах.

— Вы думаете, у меня денег нет? Черта лысого вы угадали. Трудящийся человек всегда заработать может. Потому как труд должен быть… — Аликанов перевел дух и по слогам, запинаясь выговорил: — О-пла-чи-ва-е-мым!

Костик самодовольно похлопал себя по карману джинсов.

— Вот они, денежки-то. Только ведь что трудовому человеку самое главное? Деньгу заработать? Нет, это он завсегда может. Главное для него — это не дать всякой швали барыжной у него эту деньгу отобрать.

— А шваль барыжная — это я или моя мать? — На беду Костика, в самый разгар его бурной речи в магазине появился Анатолий, подменявший в этот день приболевшего водителя. Ухватив Аликанова за воротник, он рывком развернул его к себе. — Или, может быть, мы оба?

Короткий, быстрый удар в живот не заметил никто: ни удивленно захлопавшая ресницами продавщица, ни тихо охнувший и внезапно переломившийся пополам Аликанов.

— Если б Толя ему только разок дал по пузу, то ничего бы и не было, — объяснила Татьяна Васильевна. — Кто ж из-за этого в ментовку обращаться будет. Это ж только позор один. Но ведь он не сдержался, еще и коленом ему наподдал, прямо по носу угодил, — тетка вздохнула, — сломал нос ему Толька-то. А потом еще и деньги забрал, какие у него в кармане были.

— Даже так? — покачал головой Илья.

— Ну а как? Нечего было хвастаться. У него, представляешь, в кармане ведь больше десятки было. Даже не представляю, как он их зараз добыть столько сумел и сразу не пропил. Так Толя ровно десять отсчитал, продавцу отдал, а остальное обратно ему в карман запихал.

Тетка вздохнула и, спохватившись, налила наконец Илье чаю. Поставив перед ним кружку, она вновь уселась напротив, опершись локтями на стол и положив подбородок на сцепленные пальцы рук.

— Это его и спасло — то, что он ни копейки лишней не взял. Против него же вначале дело за грабеж завели.

— Возбудили, — машинально поправил Илья.

— А уже потом, когда адвокат вмешался, перевозбудили дело.

— Переквалифицировали, — все так же машинально пробормотал Лунин.

— Стало оно тогда самоуправством называться, — не обратила внимания на бормотание Ильи тетка, — хотя, как по мне, какое же это самоуправство, если ты свои же собственные деньги забираешь. Но я тебе так скажу: Головков и против этого тогда выступал. Очень уж он хотел Толика в тюрьму посадить, аж зубами скрипел, когда не по-его все вышло, условно Толику дали.

— А Головков — это у нас кто? — Илья поставил уже поднесенную ко рту кружку обратно на стол.

— Мразота он конченая, вот он кто, — выпалила тетка, — сосед наш, через дорогу живет. Тогда он еще майором был, как там это у вас называется, в уголовном розыске.

— Оперативником?

— Может, и оперативником, я ваших должностей не понимаю. А нынче-то он знаешь как выслужился? Звезду ему на погон еще одну дали, и теперь у нас в районе всем розыском он и командует. Прям большой начальник стал, чтоб у него глаза полопались.

— И за что же этот начальник так сильно Анатолия невзлюбил? Уж это-то, думаю, вы знаете?

— Господи, чего там знать-то? Вся округа знает. Они за полгода до того случая с Толиком на машинах помялись сильно. Точнее, Головков помялся, а Толик, он на грузовике был, ему-то, считай, ничего и не было. Небось, сам знаешь, как у мужиков бывает, на нервах из машин повыскакивали, начали друг друга крыть почем зря. Ну тут Головков и начал Тольку чинами своими пугать, мол, он по-любому в споре прав окажется.

— Ну и как, оказался?

— Да как же, — усмехнулась тетка, — ГАИ приехала, оказалось, что Толик во всем правый был. Он и ехал с правой стороны, а значит, по правилам, его и пропустить надо было.

— Помеха справа, — кивнул Лунин.

— Ну а этот думал, что раз он майор, так ему никто здесь не помеха. А пришлось после этого машину чинить, он об грузовик, считай, весь бок раскромсал. А машина-то ведь новая у него была, недешевая, так что он Толику с того дня первым врагом во всей округе стал.

— Да уж, не очень хорошо, когда такие соседи.

Лунин почему-то вспомнил Тамару Алексеевну, свою собственную соседку по лестничной площадке, которая две недели назад, встретив Лунина, возвращающегося с прогулки вместе со Светочкой, ласково улыбнулась и прощебетала: «А что-то я так давно Юленьку не видела, уж и соскучиться по ней успела. Пусть забегает ко мне, посидим по-соседски, чайку попьем. Такая она у тебя девочка хорошая». Лунин, не помнивший, чтобы Юленька хоть раз заходила к Тамаре Алексеевне в гости, торопливо зазвенел ключами, никак не попадая в замочную скважину, и еле слышно пробормотал себе под нос: «Непременно передам, как увижу». А ведь знала, стерва, точно знала, что они уже больше месяца как развелись. Соседи, а имевший больший опыт допросов Лунин знал это точно, они ведь всегда знают то, что им знать не следует, и никогда, ну почти никогда не знают того, что могло бы хоть как-то помочь следствию. Бесполезные по большей части люди, лучше бы, если их вообще не было.

Илья подумал, что, если он сейчас выскажет вслух все мысли, которые пронеслись только что у него в голове, тетка наверняка согласится с ним.

— Сейчас-то он уже успокоился, Головков этот?

— Что ты, — тетка устало махнула рукой, — теперь еще хуже все стало. Ты представляешь, когда Толю забирали, он же, гнида пучеглазая, сам к нам в дом прибежал, вместе с автоматчиками. Сам, своими руками Толю до машины тащил. А с какой силой он за ним дверь в машине захлопнул, это видеть надо было. На всю улицу грохнул. И лицо такое дурное у него сделалось. Нижняя половина лица улыбается, прям счастье из нее прет, а верхняя, она аж черная от ненависти.

— Очень образно вы описываете, Татьяна Васильевна, — покачал головой Лунин.

— Как есть, так и говорю, — рассердилась тетка. — Он дверью в машине, когда шарахнул, потом похлопал по ней ладонью и говорит мне так с ухмылкой: все, мол, навсегда дверка за твоим сынком закрылась. Тут меня ноги сами к вилам и понесли.

— У вас еще и вилы имеются? — удивился Илья. — Это чтоб с соседями воевать?

— Давно лежат, еще с тех пор, когда я коров держала. Сейчас-то уж забросила это дело, с торговлей бы управиться, а вилы так в сарайчике и остались. Вот, думала, наконец сгодятся.

— Судя по тому, что вы еще здесь, не пригодились, — заключил Лунин.

— Да какой там, с ним же столько народу понаехало. С автоматами, в бронежилетах. Я и шагу сделать не успела, у меня вилы отняли да в дом завели. Так что я и не видела, как машина уезжала, в которой Толеньку увезли.

Тетка схватила со стола салфетку и прижала ее к лицу; увидев, что плечи ее вновь начали знакомым образом подрагивать, Илья тяжело вздохнул.

— Это что же, он семь лет все никак из-за машины успокоиться не может?

— Да при чем тут эта машина? — всхлипнула, не отрывая от лица салфетки, тетка. — Это ж все из-за Ромки пошло.

— Из-за Ромки, — кивнул переставший хоть что-нибудь понимать Лунин. — А кто у нас Ромка?

— Сынок его. — Промокнув глаза салфеткой, Татьяна Васильевна протянула руку к стоящей перед Ильей кружке с недопитым чаем. — Глоточек у тебя сделаю, а то во рту все пересохло.

— Конечно, — поспешно согласился Илья. — Сын-то он чей, Головкова?

— Его, конечно. — Тетка допила весь остававшийся в кружке чай. — Такой же дурной, как папашка. Все нахрапом взять пытается, а как не по-его выходит, так сразу дурнеет.

— Ну а с ним вы что не поделили? Ему тоже машину помяли?

— То и не поделили. Что мужики промеж собой делят? — усмехнувшись, тетка печально посмотрела на Илью. — Ромка же, он раньше с Дашкой встречался, до того, как она с Толиком познакомилась. А потом, как у них с Толькой отношения пошли, так она Ромку и отодвинула.

— Очень интересно, — пробормотал Лунин. — А можно еще чайку?

Параллельные прямые не пересекаются, во всяком случае, как Трошин хоть и смутно, но помнил, на этом настаивал их школьный учитель математики. Может быть, он и был прав, но разве от этой правоты есть хоть какой-нибудь толк? В жизни ведь ничего по прямой не идет. Все либо вкривь, либо вкось, а то и вовсе сикось-накось. А при таком раскладе две кривые, какими бы замысловатыми они ни были, непременно пересекутся. Пересекутся, ненадолго задержатся друг на друге и вновь разойдутся в разные стороны. Человеческие отношения ведь тоже на кривые похожи. Одна со временем рвется все выше и выше, другая, наоборот, постепенно начинает клониться книзу. Чем больше между двумя этими кривыми разрыв, тем меньше в отношениях между людьми взаимности. Причем порой так бывает, что вначале одна кривая намного выше своей напарницы. Это значит, что человек любит, любит страстно, не обращая внимания на то, что к нему в ответ подобного чувства вовсе не испытывают, а всего лишь позволяют любить себя, наслаждаясь всеми радостями, которые может подарить чужая любовь. Потом проходит какое-то время, и первая, с самого начала взметнувшаяся почти до небес, кривая начинает потихонечку сползать все ниже и ниже. Ну а как иначе, любое сильное чувство, если оно лишено взаимности, со временем теряет всякий смысл. А ведь частенько оказывается, что и чувства-то как такового и не было. Обманка была, не любовь, влюбленность. Бабахнула разлетевшимися по небу вспышками фейерверков, громыхнула, хлестнула по ушам разрывами петард и вновь стало тихо, словно и не искрило, и не гремело ничего вовсе. Только дымок, едва заметно подымающийся над пустыми, покореженными коробками от выпущенного в небо салюта, говорит — а ведь что-то сейчас было. Что-то красивое.

Самое удивительное, что в это же время другая, до поры до времени стелющаяся по земле, кривая начинает сперва незаметно, а потом все под большим углом стремиться ввысь, до тех пор, пока подъем этот не становится почти вертикальным. И в какой-то точке две кривые встречаются в воздухе, но не сталкиваются, а, как разъезжающиеся по встречным путям поезда, продолжают свое движение, не в силах остановиться. Прильнувшие к окнам пассажиры таких поездов пытаются хоть что-нибудь разглядеть в проносящихся мимо них вагонах, но увидеть уже ничего невозможно, слишком велика скорость каждого из поездов в отдельности, а если их, с учетом встречного движения, еще и сложить, то это вообще величина огромная получается, недоступная человеческому пониманию.

— Поезда, — вслух повторил Трошин, — и придет же такое в голову.

Он остановил машину в тихом переулке, где в это время если и мог появиться кто-то из прохожих, то разве что гуляющие пенсионеры, которые по каким-то причинам не проводят последние летние деньки на даче. Надо же, они ведь встречаются с Маринкой уже десять месяцев, и все это время ухитряются держать свои отношения втайне от окружающих. Ни одна живая душа не знает! Ну а как могло быть иначе? Прошлой осенью Маринке еще и восемнадцати не было, если бы кто-то разузнал про их роман, у него могли бы быть проблемы, очень большие проблемы. Сейчас-то она уже два месяца как совершеннолетняя, но разве это повод что-то менять в налаженной, уже доведенной до автоматизма конспирации? Ведь если Ленка хоть что-то заподозрит, то тогда дело точно кончится разводом, а такая перспектива немногим лучше варианта загреметь на зону за растление малолетки. Хотя там еще разобраться надо, кто кого растлил. И откуда они в семнадцать лет такое вытворять умеют, в школе их, что ли, этому всему учат? Факультативно.

Николай расслабленно откинулся на спинку кресла и мечтательно улыбнулся. Хороший вышел год, насыщенный. Но, может, и к лучшему, что все наконец закончится? Сколько можно в партизан играть? Город маленький, все на виду, и так удивительно, как за это время никто ничего не пронюхал. Да и, если честно, уставать уже он начал. Не от секса, на это сил еще пока, к счастью, хватало, от самих отношений, которые, как кажется Маринке, вот-вот должны перерасти во что-то большее. Но он-то точно знает, что расти им некуда да и незачем.

А ведь да, было время, когда он сам нашептывал Маринке на ухо всякие глупости. Про то, как любит ее безумно, как готов все бросить (под словом «все», конечно же, подразумевалась нынешняя семья) и уехать с ней вместе в Москву или Питер и там зажить вместе в большом городе яркой, наверняка гораздо более интересной, чем можно это представить себе здесь, в Одинске, жизнью. Маринка лишь смеялась в ответ, а иногда насмешливо щелкала ему пальцами по носу, называя при этом фантазером. А ведь он действительно верил в те кажущиеся теперь такими наивными фантазии. Еще бы, только при одном взгляде на Маринку он забывал обо всем. О копошащейся на кухне жене, о детях, радостно выбегающих из комнаты, услышав, как он входит в дом. Интересно получилось. Они оба заставили себя поверить в то, что говорил другой в самом начале их отношений. Он смог поверить в то, что все его идеи и планы — это всего лишь наивные фантазии, а она неожиданно для него наконец осознала, что фантазии могут превратиться в реальность. Кривые пересеклись, поезда встретились. Встретились и, не останавливаясь, помчались дальше.

Еще два дня. Два дня — и потом всё. Марина уедет в Новосибирск, там ее ждет филология, а заодно и веселая студенческая жизнь. Через пару месяцев она едва вспомнит о нем. Ну и правильно, как там в песне поется? Нам рано жить воспоминаниями. Ей так точно рано, да и мне, пожалуй, тоже рановато будет. Как-никак такое дело затеял. Надо, кстати, заехать сегодня, глянуть котлован. Экскаваторщик, конечно, уверяет, что все сделал по высшему разряду, но лучше самому убедиться. Завтра ведь уже будут подбетонку заливать под фундамент. Потом недельку отстоится, просохнет, начнут вязать арматуру, а там, глядишь, и основную плиту зальют. На этом, скорее всего, вся работа в этом году и закончится, хотя кто знает, если осень будет теплой, то можно будет подвал сделать полностью. И колонны, и стены поставить.

— Давно стоишь?

Что осталось за прошедшие десять месяцев неизменным — так это Маринкина привычка никогда не здороваться.

— Минут пять. — Он повернулся к ней и, как только увидел улыбающееся лицо с блестящими, искрящимися глазами, понял, что все же боится. Боится того, что на самом деле пройдет всего два дня, и они никогда уже больше не увидятся, а если и увидятся, то это уже будет встреча других, вновь ставших совсем чужими друг другу людей.

Он впился губами в мягкие, чуть приоткрытые для поцелуя губы, прижал ладонь к ее затылку и силой притянул к себе. Так, слившись губами в единое целое, они просидели долго, почти минуту, затем она, тяжело дыша, отстранилась и удивленно посмотрела на Трошина.

— У тебя все нормально?

— Вроде да. — Он попытался беззаботно улыбнуться, но не был уверен, что у него это хорошо получилось.

— Тогда клади ручки на руль, ножкой нажми на педальку и поехали отсюда.

Трошин послушно вывернул руль.

— Ты не против, мне тут надо заскочить по работе. — Он покосился на Маринку, поправлявшую губную помаду перед встроенным в солнцезащитный козырек зеркальцем. И зачем мазаться, если через десять минут опять целоваться? Вот она, женская логика во всей красе.

— Это надолго? — Она задала вопрос, не изменяя положения растянутых губ и не отрывая от лица руку с помадой.

— Нет, быстро. Мне только котлован проверить надо, там подбетонку завтра заливать будут.

— Что заливать?

— Ну как тебе объяснить? Это такой слой бетона, его льют на дно котлована. Без арматуры, вообще без ничего. Ну и бетон туда идет самый дешевый. А уже потом, когда это дело высохнет, поверх него арматуру вяжут и заливают уже настоящую плиту. Ты слушаешь?

— Нет, конечно. — Она убрала помаду в сумочку. — Думаешь, мне надо это знать?

— А зачем тогда спрашивала?

— Не-за-чем! — Она шутливо ткнула его пальцами в бок. — Вези, покажешь свою подбетонку.

Кольцов ехал в третьей, замыкающей небольшой кортеж машине. Ему было хорошо видно, как свернул вправо идущий первым черный «лендровер» с охранниками. За ним последовал и песочного цвета броневик с зелеными полосами по бокам и надписями, выполненными белыми буквами: «Служба инкассации». Зачем было делать эти дурацкие надписи, Кириллу Алексеевичу представлялось неразрешимой загадкой. Это то же самое, что написать на боку машины: «Мы везем деньги». Мать вашу, ну, везем мы деньги. И что, об этом должен знать каждый водила, едущий в попутном направлении? Слава богу, никто не догадывается, сколько именно денег мы везем. Ну а что, можно было напечатать на листочке и сунуть под лобовое стекло: «Полтора ярда». Может, тогда на посту ДПС им бы всем постом честь отдали. А если напечатать чуть подробнее: «Полтора ярда. Для губера. Откат», так тогда они всем постом с мигалками нас прямо к резиденции и проводили бы. Ну, ничего, и так доедем, без мигалок. Тут от поворота всего два километра через сосновый лесочек, и мы на месте.

Кортеж уже ждали, во всяком случае, автоматический шлагбаум был поднят, а дежуривший на въезде в резиденцию охранник махнул рукой, указывая в сторону скрывающегося в глубине участка губернаторского дома, мол, проезжайте. Сам Сергиевич, сопровождаемый еще одним охранником, вышел на крыльцо и теперь неторопливо спускался по ступенькам навстречу подъезжающим к дому машинам. А ведь у него в смену тут всего два охранника дежурят, Кольцов отстегнул ремень безопасности и приготовился выскочить, как только машина остановится, и не боится же такие деньги дома держать. Хотя, кто знает, может, как только они уедут, в резиденции появится другой броневик, который увезет деньги туда, куда скажет их новый хозяин. Но только никакой Кольцов уже знать этого не будет.

— Иван Юрьевич, мое почтение. — Из машины Кольцов действительно сумел выскочить первым и тут же подбежал к благодушно улыбающемуся губернатору. — Вот, доставили. Все в лучшем виде, вся сумма.

— Вот и славненько, Кирюша. — Сергиевич одобрительно хлопнул Кирилла Алексеевича по плечу и еще раз похвалил. — Вот и славненько! Теперь тебе только одна мелочь осталась.

— Это какая же? — мгновенно насторожился Кольцов.

— Ну как какая? — Хозяин резиденции рассмеялся. — Дорогу построить надо. Али забыл?

— Ах это, — облегченно выдохнул Кирилл Алексеевич, — ну с этим делом мы как-нибудь управимся.

— Как-нибудь нельзя, Кирюша, — укоризненно покачал головой губернатор, — раз уж государство тебе такое дело доверило, то и сделать надо не тяп-ляп, а как следует, чтобы потом областному руководству, — Сергиевич пристально взглянул на собеседника, давая понять, что губернаторское расположение теряется гораздо легче, чем завоевывается, — не было стыдно за своего генерального подрядчика. Ты меня понял, Кольцов?

— Да чего ж не понять, Иван Юрьевич? — Кольцов нервно потянул вниз узел ставшего вдруг необыкновенно тугим галстука. — Все сделаем в лучшем виде.

— А я вот не пойму тогда, — на лице губернатора вновь появилась улыбка, — чего не выгружаем? Или отдавать не хочешь?

— Да вы что, Иван Юрьевич, — Кольцов махнул рукой, и в то же мгновение дверца броневика распахнулась, — нам чужого добра не надо. Нам главное — свое не упустить.

— Да уж, ты не упустишь, — усмехнулся Сергиевич, — скажи, пусть на крыльцо поднимают и у дверей ставят. Дальше уже мои ребята разберутся.

Охранники начали одну за другой поднимать по ступеням крыльца тяжеленные, по пятьдесят килограммов каждая, сумки с деньгами. Всего шесть сумок, по двести пятьдесят миллионов в каждой. Сумки таскали по двое, намотав на кулак широкие матерчатые лямки, чтобы дном не шаркать по ступеням. Таскали вчетвером. Еще четверо стояли по бокам от крыльца, держа наготове короткоствольные автоматы. Разделение труда у них, видишь ли, Кирилл Алексеевич неодобрительно взглянул на автоматчиков, тунеядцы, они тунеядцы и есть. Тоже мне работа для мужика, охранником, стыд, да и только. А лбы-то какие здоровые, вас бы всех да ко мне на стройку, там бы поняли, за что люди зарплату получают.

Откуда-то сверху, из-за возвышающихся на резиденции крон многолетних сосен, послышался нарастающий гул лопастей.

— Вертолет! — выкрикнул один из охранников, хотя все стоящие на ступенях уже прекрасно видели стремительно появившуюся из-за деревьев белую винтокрылую стрекозу, на одном боку которой синели буквы «ТВ», а на другом, очевидно рассчитанном на англоязычную аудиторию, — «TV».

— Что за хрень собачья? — ошарашенно пробормотал Сергиевич, глядя, как вертолет постепенно снижается, явно намереваясь приземлиться на аккуратно стриженную лужайку прямо перед центральным крыльцом резиденции. — Олег, Юра, — он обернулся к своим охранникам, — из вертолета никто не должен выйти.

Охранники бросились выполнять распоряжение шефа. Перепрыгивая разом через несколько ступенек, они сбежали по лестнице и только обогнули припаркованный у крыльца броневик, как неожиданно загремел мощный, вырывающийся из невидимого динамика голос:

— Всем оставаться на местах! Работает спецназ.

Тут же из-за кустов, из-за толстых стволов сосен, еще непонятно откуда стали появляться фигуры в черном, в бронежилетах и с почти такими же, как у инкассаторов, короткоствольными автоматами.

— Лежать! Лежать мордой вниз! Не двигаться! — послышалось одновременно со всех сторон.

Кольцов, не дожидаясь того момента, когда устные приказы будут подкреплены действием, неловко повалился прямо на ступени, больно ударившись сначала коленом, а затем еще и подбородком. Что происходило вокруг, он уже не видел, так как зажмурился и накрыл голову руками, но, судя по тому, что крики довольно быстро затихли, сопротивления группе захвата никто оказать не осмелился. Кроме одного человека.

— Ты что, глухой или тупой? — послышался чей-то грубый голос.

— Я губер… — договорить Сергиевич не успел.

Под дых дали, подумал Кирилл Алексеевич, услышав, как всхлипнул Иван Юрьевич.

— Губер он, — обладателя грубого голоса ситуация явно забавляла, — никто твою фамилию не спрашивал. Лежим тихо, не дергаемся.

Но тишина так и не наступила. Гудели, все еще не успев остановиться, вертолетные лопасти, затем послышался шум нескольких, один за другим подъехавших автомобилей. Кирилл Алексеевич, немного успокоившись и решив, что прямо сейчас его физическому здоровью ничто непосредственно не угрожает, осторожно приоткрыл глаза. Сначала все, что он мог видеть перед собой, была только широкая полоса светлого мрамора — нависающая прямо над его носом ступенька крыльца. Очень медленно, стараясь не привлекать к своей персоне излишнего внимания, а в данный момент любое внимание явно было излишним, Кольцов повернул голову. Лежать с вывернутой шеей было неудобно, зато теперь кое-что он мог видеть. В паре метров от него распластался на ступенях Сергиевич, рядом с которым застыли чьи-то ноги в высоких черных ботинках. Видеть целиком фигуру обладателя этих ботинок Кирилл Алексеевич не мог, для этого надо было вывернуть голову еще на пол-оборота, но тогда бы он, во-первых, точно потянул себе шейные позвонки, а во-вторых, был риск, что это сделает кто-то другой, заметивший слишком сильно возросшую активность Кольцова. При втором варианте был риск, что одними только шейными позвонками отделаться не удастся и болевые ощущения могут распространиться на ребра, печень, почки и прочие внутренние и наружные органы.

— Поднимите его.

Голос, к удивлению Кольцова, был женский. Кириллу Алексеевичу казалось, что события развиваются по чересчур брутальному сценарию и участие в нем представительницы прекрасного пола выглядит несколько странным. Но факт оставался фактом. Команда, несомненно, была отдана женщиной. Подтверждением тому служили и появившиеся прямо перед его лицом туфли, черные, на невысоком каблуке, но, по мнению Кольцова, достаточно изящные. К туфлям прилагалась пара тоже вполне себе изящных женских щиколоток. Наверняка было что-то еще, но для того, чтобы увидеть, что именно, надо было опять же слишком сильно выворачивать голову. На мгновение в поле зрения Кирилла Алексеевича появились две пары мужских рук, которые быстро перевели Сергиевича из горизонтального в вертикальное положение.

— Представьтесь, — холодно потребовал женский, причем, насколько мог определить Кольцов, достаточно молодой голос.

— А то вы не знаете, — огрызнулся губернатор и тут же охнул, очевидно получив болезненный тычок стволом автомата под ребра.

— Представьтесь, — голос прозвучал более требовательно, — и голову поверните сюда, на камеру. Будете сегодня звездой вечернего эфира.

— Сергиевич Иван Юрьевич, губернатор…

— Энергичнее, — поторопила его обладательница изящных туфель.

— Губернатор Среднегорской области, — выпалил Сергиевич, — вы сами-то кто?

— Подполковник Кравцова Маргарита Владимировна, старший следователь по особо важным делам, следственный комитет.

— Подполковник? — удивленно пробормотал губернатор. — Что-то я вас раньше не видел. Давно вы у нас?

— У вас в области? Нет, только утром прилетела. Видеть меня у вас, скорее всего, возможности не было. Вы ведь еще не бывали на допросе в Центральном управлении?

— В Центральном управлении? — изумленно повторил Сергиевич.

— Значит, не были, — заключила Кравцова, — ближайшие дни мы это упущение исправим. Я думаю, вас завтра, в крайнем случае послезавтра этапируют в Москву.

— Этапируют, — еле слышно прошептал Сергиевич.

— Ответьте, кому принадлежат эти сумки и что в них находится.

— Я не знаю, — все так же тихо отозвался Иван Юрьевич, а затем вдруг неожиданно закричал тонко и жалобно: — Я не знаю! Вы слышите? Не знаю я, что это.

Черные туфли развернулись носами в сторону Кирилла Алексеевича.

— Этого поднимите.

Кольцов хотел было сказать, что вполне может подняться и сам, но не успел и рта раскрыть, как его разом ухватили с двух сторон и поставили на ноги.

— Представьтесь. Кто вы и что здесь делаете?

Теперь Кирилл Алексеевич смог разглядеть лицо стоящей перед ним женщины. Особого впечатления оно на него не произвело. Слишком крупный нос, слишком пухлые, бледные щеки, да и вообще слишком уж бледное для конца лета лицо. Похоже, вкалывает без выходных, совершенно некстати подумал Кольцов и тут же рассердился на себя за то, что думает совсем не о том, о чем нужно.

— Побыстрее, — нахмурилась следователь.

— Кольцов Кирилл Алексеевич, генеральный директор предприятия «Среднегорскдорстрой».

— Генеральный, замечательно, — кивнула Кравцова. — Что вы нам скажете про эти сумки? Тоже будете незнающего изображать или поумнее окажетесь? Надеюсь, вы понимаете, что он, — она презрительно кивнула в сторону Сергиевича, — вам уже ничем не поможет.

Не поможет, стремительно пронеслось в голове. А вдруг как выкрутится? Сергиевич тот еще карась, ушлый. Хотя сколько их, таких карасей, уже повылавливали? Память услужливо подсказала фразу, услышанную недавно по телевизору. Из восьмидесяти пяти регионов страны в тринадцати против бывших и действующих губернаторов были возбуждены уголовные дела. То ли с подбором кадров у них в Москве что-то не так, то ли все слишком рьяно пытаются друг друга в грязь втоптать. В любом случае ему, маленькому человеку, в этом побоище ничего хорошего ждать не стоит. А Иван Юрьевич, что же, не пацан уже, должен понять.

— Я сейчас вам все объясню, — торопливо заговорил Кирилл Алексеевич, стараясь не смотреть в сторону Сергиевича, — понимаете, тут в сумках — деньги. Много денег. Мы были вынуждены их заплатить, у нас не было другого выхода, иначе тендер… Понимаете, тендер, — развел руками Кольцов.

— То есть вы хотите сказать, что в этих сумках находятся денежные средства, которые вы передали губернатору Сергиевичу в качестве вознаграждения за покровительство при получении тендера… Какого тендера?

— На строительство объездной дороги вокруг Одинска, — промямлил Кирилл Алексеевич, из которого энергия выходила со скоростью воздуха из лопнувшего воздушного шара.

— Откройте сумки, — скомандовала Кравцова и вновь повернулась к Кириллу Алексеевичу, — одним словом, то, что находится в сумках, — это взятка. Так?

— Так, — опустив голову, выдохнул Кольцов.

— И в каком же размере?

— Полтора, — Кирилл Алексеевич обвел взглядом разбросанные на ступенях сумки и грустно улыбнулся, — полтора миллиарда рублей. Понимаете, у меня выбора не было. Я в этом деле сам потерпевший.

— Сука ты, — выпалил Сергиевич за несколько последних минут успевший превратиться из высокопоставленного, вальяжного чиновника в растерянного, озлобленно озирающегося по сторонам человечка.

— Вы все сняли? — не обращая на губернатора никакого внимания, уточнила Кравцова у телеоператора. Тот молча поднял вверх большой палец. — Вопросы какие-то задать хотите? — поинтересовалась она у журналистки.

— Иван Юрьевич, как вы можете прокомментировать выдвинутые против вас обвинения? — Девица сунула разукрашенный триколором микрофон прямо под нос Сергиевичу.

— Сука! — вновь выпалил губернатор, чей лексикон от волнения сократился до минимально возможного уровня. — И ты сука! — Он повернулся к следователю. — Все, вы все здесь суки!

— Ясно, — вздохнула Маргарита Владимировна, — этого нервного уведите в дом. Где врач? Пусть даст ему успокоительное. У охранников оружие изъять, пусть все в протоколе распишутся, а назавтра с утра в следственный комитет. Григорьев, ты в каком кабинете работаешь?

— В тридцать четвертом, — отозвался голос откуда-то из-за спины Кирилла Алексеевича. — Да, пусть к десяти все и подходят.

— Ты мне это зачем говоришь? — рассердилась Маргарита Владимировна. — Вот подопечные твои, ты им это и рассказывай. Так, этого тоже в дом заводите, — кивнула она на неподвижно застывшего Кольцова, — послушаем, что наш потерпевший расскажет.

Следственные действия продолжались еще несколько часов. Губернатора с Кольцовым с самого начала развели по разным комнатам. На робкую просьбу Кирилла Алексеевича сделать звонок адвокату ему было доходчиво объяснено, что в настоящий момент подозреваемым по делу он не является, а значит, и адвокат ему пока не положен. И вообще, если он хочет сохранить текущее положение вещей, а уж тем более получить статус потерпевшего, то должен сотрудничать со следствием максимально продуктивно.

Подумав, Кирилл Алексеевич начал сотрудничать. За два часа он рассказал всю историю происхождения предназначенных для губернатора денежных средств, а также объяснил, почему сумок с деньгами было именно столько.

— Значит, Ивана Юрьевича тоже заставили поделиться, — хмыкнула Кравцова, выслушав историю о том, как первоначально запланированный миллиард был вырван из цепких рук губернатора. — И кто же это такой ушлый?

— Вот уж чего не знаю, — развел руками Кольцов, — это вам у Сергиевича надо спрашивать. Но я думаю, он и сам молчать не станет. А то что же, сам только пол-ярда получить должен был, а срок за все полтора дать могут.

— Логично, — согласилась Маргарита Владимировна и кивнула своему напарнику, большей частью молчащему майору Григорьеву, — продолжайте здесь, а я Сергиевича все же разговорить попробую.

Когда измученный Кирилл Алексеевич в сопровождении Григорьева вышел на крыльцо губернаторской резиденции, уже начинало темнеть, а из подступающего к дому соснового леса тянуло сыростью.

— Этого выпускаем, — Григорьев кивнул застывшим на крыльце автоматчикам, — а вы, Кольцов, завтра не опаздывайте. В тридцать первый кабинет, к Маргарите Владимировне.

— Я понял, в девять, я буду, — торопливо закивал Кирилл Алексеевич и вдруг, понизив голос до вороватого шепота, спросил: — А с Сергиевичем что будет?

— А что с ним будет? — усмехнулся майор. — Сотрудничать он пока желанием не горит. Так что у него сейчас одна дорога: небо, самолет, Лефортово. Глядишь, там у него мозги и прочистятся. — Лицо майора вновь приняло серьезное, даже немного сердитое выражение. — Сами, главное, не опаздывайте, у вас еще завтра с Сергиевичем очная ставка пройти должна до того, как он улетит.

— Я буду, обязательно. Всего вам наилучшего.

Кольцов вновь торопливо кивнул и сбежал вниз по ступенькам. За то время, пока продолжался допрос, все три машины, на которых привезли деньги, куда-то исчезли. Улетел и вертолет телевизионщиков, и у крыльца стояли лишь несколько автомобилей следственного комитета. Опьяненный вновь обретенной свободой, Кирилл Алексеевич бодрым шагом направился к выезду из резиденции. Подумаешь, семь километров до города, всего-то час с небольшим. Да у него еще вся жизнь впереди, часок можно прогуляться.

Возле шлагбаума дежурили еще два автоматчика в черном. Должно быть, их предупредили по рации, так как, заметив Кольцова, один из них небрежно махнул рукой, мол, проскакивай под шлагбаумом да топай отсюда.

Оказавшись за пределами губернаторских владений, Кирилл Алексеевич почувствовал себя еще бодрее. Набрав полные легкие воздуха, он негромко, чтобы не раздражать оставшихся за спиной автоматчиков, произнес:

— Эгей! — Затем пробежал несколько шагов вперед и крикнул еще громче: — Эгегей!

Пройдя еще метров пятьсот, Кольцов решил, что семь километров для него, пожалуй, многовато, и вызвал такси, договорившись встретить машину на повороте с трассы.

Утро нового дня встретило Лунина ярким солнечным светом, беззаботно струящимся сквозь окно, на котором он вечером забыл задернуть занавески. Илья взглянул на часы. До звонка будильника оставалось еще больше часа, но сна не было уже ни в одном глазу, а валяться просто так тоже не хотелось.

— Рокси, спишь еще? — Илья свесил босые ноги на пол.

Болонка выскочила откуда-то из коридора и, с разбегу заскочив на кровать, ткнулась мокрым носом Илье в шею.

— Повезло тебе, красотка, можем с утра погулять как следует, — обрадовал ее Лунин. Рокси одобрительно тявкнула и метнулась обратно в коридор. — Погоди, не так быстро, окликнул ее Илья, — у меня тут еще дела кое-какие есть.

Болонка тявкнула еще раз, теперь насмешливо, и улеглась возле лунинских туфель, в ожидании, когда хозяин сделает свои утренние дела, а заодно оденется.

Еще вчера Илья приметил на экране навигатора небольшой парк, куда он, выйдя из дома, и направился в сопровождении Рокси. До парка, который таковым можно было назвать лишь с весьма приличной натяжкой, они добрались быстро, надо было только пройтись до конца переулка, миновав три тихих, еще не проснувшихся дома. Скромные размеры парка компенсировались наличием фонтана, выполненного в форме вознесенного на постамент гигантского блюдца, из которого торчало нечто, напоминающее по форме не то ананас, не то странной формы вазу. Из вазы вверх била струя воды, затем, влекомая силой притяжения, вода падала в блюдце, из которого многочисленными ручейками стекала вниз, в чашу бассейна. В голове Лунина промелькнула мысль, что блюдце и ананас на самом деле были гигантским раскрывшимся цветком, например кувшинкой или лотосом, но вариант с натюрмортом показался ему более убедительным. Постамент сооружения был украшен торчащими из его стен четырьмя львиными головами, из распахнутых, клыкастых пастей которых тоже били прозрачные водяные струи.

Налюбовавшись фонтаном, Лунин и Рокси продолжили свое неторопливо движение по дорожкам парка. При этом болонка внимательно изучала окружающую ее незнакомую обстановку, Илья же погрузился в размышления, анализируя полученную за вчерашний вечер информацию.

Как оказалось, Мещерская, после окончания института оставшаяся работать в Среднегорске, каким-то, неизвестным тетке образом, познакомилась с Ромкой — сыном столь нелюбимого теткой соседа, Михаила Эдуардовича Головкова, возглавлявшего местный уголовный розыск. Пробитое на трассе между Среднегорском и Одинском колесо послужило причиной знакомства Дарьи с Анатолием, а уже это знакомство повлекло за собой охлаждение в ее отношениях с Головковым-младшим, а затем, спустя недолгое время, и окончательный разрыв этих отношений.

— Случайные встречи, случайные встречи, — напевно промурлыкал Лунин.

Илье подумалось, что это могло бы стать неплохим началом для стихотворного сочинения, написанием которых он увлекся в больничной палате в промежутках между уколами, приемами пищи и чтением детективных романов. Попробовав подобрать подходящую рифму, Илья отбросил несколько пришедших ему на ум вариантов, посчитав их банальными. Плечи, свечи, вечер, навстречу. Действительно, ерунда какая-то, нахмурился Лунин, пнул валявшийся посреди дороги ни в чем не повинный камень и зашагал дальше, решив сосредоточиться исключительно на событиях вчерашнего вечера.

Итак, что имеется? Отвергнутый любовник, причем непростой, с гонором, да к тому же сынок еще более непростого родителя. Такие всегда с трудом признают поражение, да и то только в том случае, когда не остается другого выхода, кроме как постучать рукой по ковру, давая знак, что сдаешься. То, что у Анатолия и Головкова-младшего отношения были хуже некуда, — это тоже понятно, хотя, после пары попыток, к тому же безуспешных, набить морду более удачливому сопернику можно уже было и успокоиться. Или нет? Илья задумался, как бы он поступил в такой ситуации. Скорее всего, он бы просто ничего не делал. Если уж так сложилось, что женщина выбрала не тебя, остается только самому выбрать другую женщину. Во всяком случае, именно это представлялось Лунину логичным. Или же можно остаться в гордом одиночестве. Кстати, интересно, разве в одиночестве есть место гордости? Одиночество — это, прежде всего, покой. Ну и еще, конечно, скука смертная, мысленно добавил Лунин. А вот гордость — она всегда в толпе. Ты в центре, и все взгляды обращены только на тебя, потому что ты лучший. Во всяком случае, все так думают, и от этого ты несказанно собой горд. Вот что такое гордость. Хотя, может, это гордыня? Лунин пнул еще один попавшийся на его пути камушек и чуть было не поскользнулся, на мгновение потеряв равновесие. Гордость, гордыня… Понавыдумывают же всего! Надо будет посмотреть, что о гордости писал этот чудак Монтень, в старину ведь любили порассуждать о подобных материях.

В любом случае к семейству Головковых стоит присмотреться повнимательнее. И может быть, даже не столько к сыну, сколько к отцу. Уж больно их вчерашняя встреча Илье не понравилась.

На самом деле встреч было две. Сидевшая за столом тетка бросила взгляд на стену, на которой висели старые, наверняка оставшиеся еще от деда часы с кукушкой, и вдруг засуетилась.

— Вот мы с тобой лясы-то точим. А мне ведь за молоком бежать надо. Небось, Клавдия думает, что я и не приду уже.

— Так давайте я тоже разомнусь, — вскочил Лунин. — Рокси, айда пройдемся.

— Со мной пойдешь? — удивилась тетка, доставая из кухонного шкафа небольшой блестящий бидон из нержавейки. — Ну пойдем, пусть посмотрят, какой племяш у меня вымахал.

Когда Татьяна Васильевна распахнула калитку, Рокси первой выскочила на улицу и тут же на кого-то изо всех сил залаяла. Лунин, спешивший узнать, что же привлекло внимание болонки, на полном входу влетел в спину неожиданно застывшей тетки.

— Вот он, прикатил, ирод, — произнесла не оборачиваясь Татьяна Васильевна, после чего, горделиво распрямив плечи, шагнула за калитку.

Вышедший за ней следом Илья увидел черный «туарег», стоящий перед неторопливо сдвигавшимися в сторону автоматическими воротами. Переднее стекло с левой стороны было опущено, а сам водитель внедорожника, высунувшись из машины, с любопытством разглядывал оглашающую звонким лаем окрестности болонку.

— Что, Татьяна, пса сторожевого себе завела? — ехидно полюбопытствовал он у соседки, а заметив показавшуюся в проеме калитки массивную фигуру Ильи, добавил: — Мужчина, про пса, это я не вам. Это я про собачку. Моська дерзкая какая, ничего не боится.

— А что, есть повод кого-то бояться? — уточнил Лунин и негромко причмокнул губами, подзывая к себе не на шутку разошедшуюся Рокси.

— А вы вообще кто, мужчина? — нахмурился Головков.

— А вы? — Илья затворил калитку и подхватил на руки подбежавшую к нему болонку.

— Я-то живу здесь, — было видно, что тон Лунина не пришелся по нраву водителю внедорожника, — так что могу знать, кто тут, возле моего дома, шляется.

— Видите, как все замечательно, — Илья почесал Рокси за ухом, и она благодарно лизнула его руку, — вы тут живете, а я с собачкой гуляю. Давайте каждый будет продолжать заниматься своим делом. — Повернувшись к тетке, Лунин кивнул. — Ведите, Татьяна Васильевна. Из нас троих дорогу только вы знаете.

За молоком тетка ходила в расположенный почти на самом краю деревни дом, один из немногих в поселке, сохранившихся с тех времен, когда маленький Илюша приезжал в Ясачное на все лето. Почти все в округе за два с лишним десятка лет было перестроено, либо снесено и отстроено заново. Часть домов не просто говорили, буквально кричали о благополучии их владельцев, но в то же время хватало и достаточно скромных одноэтажных или с надстроенной деревянной мансардой построек. Поздний июньский вечер, когда солнце бесконечно долго катится по горизонту и никак не может проститься с миром до завтра, позволял Лунину беспрепятственно рассмотреть все произошедшие в поселке изменения.

К радости Татьяны Васильевны, в доме местной молочницы еще было достаточно многолюдно. Как понял Лунин, жительницы села, большей частью уже достаточно немолодые, собирались здесь не только ради молока, но и для того, чтобы удовлетворить извечную тягу человека, особенно, если этот человек — женщина, к общению. Еще Илье довольно быстро стало понятно, что собравшиеся в этом доме люди в виновность Анатолия не очень-то верят, а если кто-то и допускает такую возможность, что его двоюродный брат мог совершить преступление, то держит свои сомнения при себе, чтобы не обидеть Татьяну Васильевну, пользующуюся уважением в этом небольшом коллективе. Так что, когда тетка представила его как следователя по самым важным делам, приехавшего из Среднегорска, чтобы разобраться, что тут случилось на самом деле, на Илью обрушился одобрительный гул женских голосов.

— А видный-то какой парень, кровь с молоком!

Самая старшая из присутствующих явно вознамерилась потрепать Илью по щеке, как из-за ног хозяина на середину комнаты выкатился миниатюрный, украшенный голубым бантом пушистый белый комочек и приветственно произнес:

— Ав!

Внимание собравшихся тут же, к немалому облегчению Ильи, переключилось на Рокси.

Полчаса спустя, вдоволь налюбовавшись болонкой и обсудив все появившиеся за день новости, женщины начали расходиться. Обратный путь Татьяна Васильевна проделала под руку со своей обычной вечерней спутницей. Нина Сергеевна, а именно так звали ее товарку, жила на той же улице, что и Лунины, только еще на несколько домов дальше. Сам Илья всю дорогу шел сзади, неся в одной руке бидон с двумя литрами молока, в другой холщовую сумку Нины Сергеевны, в которой при каждом шаге побулькивала почти полная трехлитровая банка. Проходя через проулок, в котором убили Мещерскую, женщины непроизвольно ускорили шаг, а миновав место, где было обнаружено тело, обе почти одновременно перекрестились.

Распрощавшись с теткиной приятельницей и вернув ей банку с молоком, Илья повернулся к Татьяне Васильевне.

— Я, пожалуй, заходить не буду, время уже позднее. Так что держите ваше молоко, а я поеду.

Забрав протянутый Ильей бидон, Татьяна Васильевна другой рукой коснулась его плеча. В сгущающихся сумерках ее глаза лихорадочно блестели.

— Илюша, — она впервые за весь вечер назвала его по имени, — ты ведь сможешь помочь Толе?

— Я постараюсь. — Лунин вздохнул, не желая давать тетке невыполнимых обещаний. — Я еще заскочу к вам на днях.

Илья сделал небольшой шаг назад. Татьяна Васильевна, поняв, что другого ответа уже не будет, кивнула:

— Хорошо, Илюша. Ты приезжай, в любое время приезжай, как надумаешь.

Калитка негромко щелкнула, закрываясь. Рокси, догадавшись, что лимит приключений на день исчерпан, задрала голову, вопросительно глядя на Лунина.

— Поедем домой, баиньки, — подмигнул ей Илья, доставая из кармана брелок сигнализации.

«Хайландер» пискнул и моргнул габаритными огнями. Почти в ту же секунду послышался режущий слух скрип металла о металл, а затем гулко ударилась обо что-то с трудом открытая задвижка. В темноте вначале был виден только маленький красный огонек. На пару секунд он сделался ярче, а затем описал дугу и, опустившись ниже, завис в метре от земли. Держащий в руке сигарету человек неторопливо приблизился к Лунину. Рокси недовольно тявкнула, но Илья, не давая болонке дальнейшей возможности высказаться, подхватил ее на руки и быстро закинул в салон машины.

— Засов у вас туго открывается, — обернулся он к подошедшему совсем близко Головкову, — на всю улицу грохот.

— Так ведь пользуюсь редко, — тот вновь поднес сигарету ко рту, — в основном же на машине. Утром уехал, вечером приехал. Вы, смотрю, тоже уезжать собираетесь.

— Попрощаться вышли? — Лунин хотел было сесть в машину, но решил, что Головков сочтет это проявлением неуважения.

— Я не пойму, ты кто будешь. — Одновременно отбросив в сторону сигарету и видимость вежливости, подполковник ухватился рукой за дверь «хайландера». — Адвокат, что ли? Я вроде всех адвокатов здесь знаю. Или ты не местный?

— Михаил Эдуардович, — Лунин перевел взгляд на руку, вцепившуюся в дверь его машины, — могу сказать, что верно только одно из двух ваших предположений.

— Видишь оно как, — Головков оскалил зубы в кривой усмешке, — ты и имя-отчество мое знаешь, Татьяна, видать, рассказала. А я так о тебе вообще ничего не знаю, неправильно оно как-то.

Илья подумал, что спешить, конечно же, не стоит и лучше еще хоть немного потянуть время. День, два. Сколько получится. Чем позже Головков все узнает, тем лучше.

— Следственный комитет, майор Лунин. — Илья сунул раскрытое удостоверение под нос опешившему подполковнику и с удовлетворением заметил, как неестественно большие, навыкате глаза полицейского от изумления еще больше увеличились в размерах.

И верно, пучеглазый, заметил про себя Лунин, пряча удостоверение во внутренний карман пиджака.

— Время позднее, Михаил Эдуардович, так что я сейчас поеду. А если у вас появится желание что-то обсудить, вы вполне можете меня найти в управлении. Я имею в виду, Одинское управление, — уточнил Лунин и как можно вежливее попросил: — Ручку с двери уберите, чтоб не прищемить вас случайно.

Головков быстро отдернул руку, словно металл двери вдруг раскалился добела, и отступил на полшага назад.

— Вот оно как, ради родственничка суетитесь, значит. — Из темноты голос подполковника звучал угрожающе.

— Родня как-никак, — пожал плечами Илья и, уже садясь в машину, добавил: — Думается, вы ради сына тоже на многое готовы пойти. Верно, Михаил Эдуардович?

Ответа так и не прозвучало. Пожав плечами, Лунин захлопнул дверь и почти тут же заработал двигатель «хайландера». Освещая фарами пустынную улицу, внедорожник медленно тронулся с места. Его габаритные огни пару раз качнулись, переваливаясь через самодельные, обустроенные жителями села лежачие полицейские, затем исчезли за поворотом. Только после этого гулко захлопнулась железная калитка и отчаянно заскрипел металлом о металл запирающийся засов.

Приехав в управление за полчаса до начала рабочего дня и уточнив на вахте, что Шестакова еще не приезжала, Илья решил дождаться ее на улице. Заложив руки за спину, он слонялся из стороны в сторону перед крыльцом следственного комитета, размышляя о своей вчерашней поездке в Ясачное.

— Чуть свет уж на ногах!

Услышав веселый голос у себя за спиной, Илья обернулся. Он так погрузился в размышления, что совсем не заметил, как Ирина Владимировна припарковала на стоянке свой автомобиль, небольшую двухдверную «Киа» белого цвета, вышла из машины и теперь стояла вполоборота к Лунину на ступенях крыльца.

— Да, что-то не спится. — Илья поспешил к Шестаковой.

— Эх вы, не знаете классиков, — рассмеялась Ирина Владимировна.

— Я все больше детективы читаю, — смущенно улыбнулся Лунин. — А что там у классиков?

— Не важно, — она легко взбежала по ступенькам, — пойдемте, раз вам не спится.

На площадке второго этажа им навстречу вышла невысокая полная женщина лет пятидесяти, которая, увидев Шестакову, тут же бросилась к ней, раскинув в стороны руки.

— Ирочка, дорогая моя, поздравляю! Выглядишь просто замечательно! Вот желаю тебе так всегда и выглядеть, чтобы ничего не менялось. Чтоб мужики все вокруг шеи выворачивали да глазами хлопали.

— Ой, Ольга Дмитриевна, — Шестакова наклонилась и прижалась щекой к лицу толстушки, — боюсь, они так глазами до самой моей старости хлопать будут.

— Ничего, не бойся, — женщина похлопала Ирину Владимировну по спине и немного отстранилась, — я к тебе днем забегу еще сегодня, поболтаем.

— Непременно, — Шестакова с улыбкой кивнула, — к двум часам жду всех на торт, ну и вечером, как договаривались.

— Да, я помню, в восемь у Ежика.

Послав Шестаковой воздушный поцелуй, толстуха заспешила вниз по лестнице, успев бросить на Лунина оценивающий взгляд.

— Так что получается, вы сегодня именинница? — Перескочив несколько ступенек, Илья поравнялся с Ириной Владимировной.

— Получается.

— А я без подарка, — расстроился Илья, — но все равно примите мои поздравления. А с подарком я что-нибудь за день непременно придумаю.

— За поздравления спасибо, конечно, а насчет подарка, — Ирина Владимировна с усмешкой взглянула на Илью, — лучший подарок, который вы может мне сделать…

— Это уехать назад в Среднегорск, — быстро докончил фразу Лунин.

— Заметьте, не я это сказала, — рассмеялась Шестакова, — коли уж о подарках зашла речь, то у меня для вас один как раз имеется. К десяти на допрос привезут вашего Лунина.

Илья замер, ухватившись за лестничные перила.

— Так что у вас будет возможность с ним пообщаться, естественно, в моем присутствии.

— Лучше наедине. Хотя бы недолго, минут десять.

— Какой все же вы человек, — Ирина Владимировна осуждающе вздохнула, — неблагодарный.

— Я благодарный, — обиженно отозвался Лунин, — даже очень.

— Нет, — покачала головой Шестакова, — неблагодарный, а еще необязательный.

— Это почему же? — насупился Илья.

— Ну а как? Вот, помнится, вчера кто-то обещал купить к чаю чего-нибудь вкусненькое, но, судя по вашим пустым рукам, обещание осталось невыполненным.

— Так я сейчас, я быстро, — Илья ощутил, как от стыда на затылке у него проступила испарина, — я сбегаю, а вы пока чайник ставьте.

Перескакивая через ступеньки, Илья с грохотом устремился вниз по лестнице.

— Только торт не берите! — крикнула ему вслед Ирина Владимировна. — Торт я потом сама куплю.

Первым в кабинет вошел невысокий мужчина с рыжими, аккуратно подстриженными усиками и погонами прапорщика на сутулых, узких плечах. Окинув беглым взглядом стоящего у окна Илью, он обратился к Шестаковой:

— Лунин доставлен. Заводить?

— Да, пожалуйста.

— Коля, заводи его! — крикнул прапорщик в сторону приоткрытой двери. — Распишитесь, — он вновь повернулся к следователю, — время сейчас десять ноль-четыре.

В дверном проеме одна за другой появились сразу две крепкие фигуры. Вначале в кабинет вошел Лунин.

Вслед за собой, за руку, он вел хмурого сержанта. Во всяком случае, так могло показаться со стороны человеку постороннему. Однако в этом кабинете посторонних сейчас не было. Илья прекрасно знал, что правое запястье Анатолия соединено с левой рукой конвоира крепкой сталью наручников. Поэтому и заходят они так, бочком, один за другим, словно два приятеля неразлейвода, и стоят теперь плечом к плечу, поочередно переводя взгляд с сидящей за письменным столом Шестаковой на опирающегося о подоконник Лунина и обратно.

— Присаживайтесь, Анатолий Петрович. — Шестакова взглянула на прапорщика: — Наручники можно снять пока.

— Решеточек-то у вас нет на окне, — неодобрительно заметил конвоир.

— Ничего, я тут у окна постою, — успокоил его Илья, стараясь не выдать охватившего его волнения, — авось не просочится.

— Воля ваша, — прапорщик достал ключ от наручников, — если что, мы в коридоре будем.

— Конечно, — поторопила его Шестакова, — там и стулья есть, располагайтесь.

— Ежели что, я в окно прыгать, шею себе ломать не собираюсь. Слышишь, прапор?! — выкрикнул Анатолий вслед выходящему из кабинета конвоиру. Ответом ему был лишь глухой стук захлопнувшейся двери. — Что, еще одна попытка выбить из меня что-нибудь для вашего протокола?

Анатолий потер запястья, на которых еще были видны следы от наручников, и взглянул на неподвижно стоящего у окна Илью.

— Смотрю, и кабанчика привели такого, убедительного. Только, может, наручники зря сняли? Если меня и этот начнет по почкам лупить, мое терпение ведь и лопнуть может. Оно у меня как раз в почках прячется.

— Успокойтесь, Лунин, — Шестакова нервно постукивала по столу шариковой авторучкой, — никто вас тут бить не собирается. Надеюсь, и вы себя будете вести адекватно. Если честно, то это наше общение больше в ваших интересах.

— Надо же? — недоверчиво хмыкнул Анатолий. — А где же тогда этот, как его, Кирилл Анатольевич? Где адвокат? Он вроде как за мои интересы радеет.

— Здесь за ваши интересы столько радельщиков выискалось, — Ирина Владимировна раздраженно бросила карандаш на стол, — можете с одним из них познакомиться. Приехал специально для того, чтобы с вами пообщаться, прямо из областного центра.

Анатолий более внимательно изучил застывшую у окна фигуру.

— Надо же, честь какая. Интересно, чем обязан?

— Фамилии, Лунин, вы обязаны, исключительно фамилии, — усмехнулась Шестакова. — Чтобы вы долго не гадали, я вам вашего радетеля представлю, а то ведь вы сами его никак не признаете. — Она театрально взмахнула рукой, указывая на Илью. — Следователь по особо важным делам Илья Олегович Лунин.

— Здравствуй, Анатолий. — Илья решил, что дальнейшее молчание будет выглядеть несколько странно.

— Родственник, значит, — пробормотал Анатолий. К удивлению Ильи, на лице брата он не заметил и тени радости. — Ты у нас, оказывается, следователь. Судя по пузу, целый полковник.

— Майор, — покачал головой Илья, непроизвольно втягивая живот, — только майор.

— А что так? Не задалась карьера? Народу мало пересажал?

Илья почувствовал, что где-то в животе, может быть, в районе желудка, что-то шевельнулось. Этим «что-то» был стремительно нарастающий гнев на брата, поведение которого совсем не оправдывало его, Ильи, недавние ожидания. Карьера, видите ли, у него плохая! А живот? Разве можно было так говорить про его живот, да еще при женщине? Можно подумать, там действительно такое пузо, что за ним человека не видно. Илья вспомнил последний раз, когда он вставал на весы. Это было всего несколько дней назад. Тогда в нем было от силы семь, ну, может, восемь, килограммов лишнего веса. Но разве при росте метр девяносто шесть это много? Если этот излишек равномерно распределить по всему организму, его вообще будет невозможно заметить, да и сейчас, хотя он собран преимущественно в районе талии, не так уж все и критично.

— Я вижу, ты не очень рад моему приезду, — Илья оттолкнулся от подоконника и теперь стоял, сунув руки в карманы и немного покачиваясь из стороны в сторону, — странно.

— Ну извини, — Анатолий небрежно пожал плечами, — наверное, обстановка такая. Не очень располагающая. Особенно к радости.

— Все дело в том, — Илья сделал два неторопливых шага вперед и почти вплотную приблизился к брату, — что в этой обстановке я один из немногих, кто верит в твою невиновность.

— Надо же, — Анатолий откинулся на спинку стула и теперь смотрел на Илью снизу вверх, — так, получается, нас в этом кабинете уже большинство. Может, проголосуем да отпустим меня на все четыре стороны?

— Необыкновенно смешно, — фыркнула Ирина Владимировна, — можно в цирке выступать, людей смешить. Только потом, после освобождения.

— Ну а что, можно и в цирке. Тоже работа, — кивнул Анатолий, — всяко поприличней, чем у вас тут.

— У вас, Лунин, я смотрю, выраженная неприязнь к работникам правоохранительных органов. — Шестакова неприязненно взглянула на сидящего напротив нее человека.

Анатолий ответил ей таким же, полным неприязни взглядом.

— Это не у меня неприязнь. Это у моих органов, особенно внутренних, особенно тех, что ваши органы мне поотбивали к чертям собачьим. Вот у них неприязнь есть. Как вы говорите, выраженная. Причем ярко так выраженная. Знаете, в чем она выражается? Я, когда, извините, в сортир иду по малой нужде, из меня моча с кровью выходит. Должно быть, это организм от неприязни к вам избавляется. Как вся кровь выйдет, так и неприязни не останется.

Выплеснув свой гнев, Анатолий опустил голову на грудь и замолчал.

— Если хотите, вы можете подать заявление на сотрудников полиции, применивших к вам насилие. Это заявление будет рассмотрено, я вам обещаю.

Илья удивленно взглянул на Шестакову. Было видно, что она говорит то, чего говорить вовсе не собиралась и чего говорить ей, возможно, вовсе не стоило.

— Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдемся без заявлений, — усмехнулся Анатолий.

— Как скажете, — сухо, но с явным облегчением в голосе, бросила Ирина Владимировна.

— Ты знаешь, что самые большие грешники — это менты и попы? — Анатолий повернулся к брату.

— А что не так с попами? — уточнил Илья.

— И те и другие слишком хорошо знают законы, которые сами и нарушают. Только у одних десять заповедей, а другие столько понаписали, что уже ни в одну книгу не помещается. — Анатолий кивнул в сторону остекленного шкафа, на полках которого были хорошо заметны десятки томов юридической литературы.

— Мы, может, не будем так глубоко в философию углубляться? — Ирине Владимировне ход разговора явно нравился все меньше и меньше. — Давайте поговорим о чем-нибудь менее отвлеченном. Например, вы все же расскажете, как ваши часы оказались на месте преступления?

— Часы, — повторил Анатолий, — дались вам эти часы. Слушайте, я же вам говорил уже. Я в тот день много пил, потом пел, потом спал. Я вообще тот день плохо помню, тем более такие мелочи. Там на часах ремешок порванный был, говорите? Ну так, значит, я их Дашке отдал. Она все равно в город ехать собиралась, значит, могла взять в ремонт.

— Когда вы передали часы Мещерской? — Перехватив инициативу в разговоре, Шестакова почувствовала себя более уверенно. — Кто-то может это подтвердить?

— Вы что, прикалываетесь? — Анатолий удивленно уставился на следователя. — Вы как себе это представляете? Я ей часы отдаю и ору на всю округу: мужики, глядите, вот я часы отдаю, чтоб она их в ремонт отвезла. Да, вы так это представляете?

— Никак я это не представляю, Лунин, — огрызнулась Шестакова, — вы мне скажите, как это было, тогда и представлю. Если только это и вправду было.

— Да как это было… Я сидел у Эдика во дворе, на гитаре тренькал. Дарья прибежала, мы с ней поболтали немножко о том о сем, потом я ей часы отдал. Попросил ремешок новый купить, только чтоб был похож на тот, что был до этого. Рука, знаете, привыкает, менять не хочется.

— Ясно, рука привыкает, — кивнула Ирина Владимировна. — Может быть, все же кто-нибудь совершенно случайно видел, как вы отдавали часы Мещерской? Может быть, кто-то подходил к вам в это время?

— Да кто же там мог подойти? — совершенно искренне удивился Анатолий. — Дашка так орала, что точно никто бы соваться не стал.

— Но вам это не помешало вспомнить про часы, — ехидно заметила Шестакова, — да и она их почему-то у вас взяла.

— Так и что же? — еще больше удивился Лунин. — Я точно не помню, как это в психологии называется, переключение кажется. Когда разговор на одну тему не заладился, надо неожиданно что-то совсем из другой оперы спросить, а еще лучше, попросить о чем-нибудь. Тогда человек к тебе сразу добреет.

— Господи, и откуда вы такой взялись умный? — вздохнула Ирина Владимировна. — И философ, и психолог. Одно не ясно, как вы с такими познаниями в камере оказались.

— А это уже недоработка следствия, — усмехнулся Анатолий, — пошли, так сказать, по первому попавшемуся следу. Ищи там, где светло, так, кажется, у вас говорят?

— А где надо искать? — полюбопытствовал уставший молчать Илья.

— Откуда ж мне знать? — Анатолий пожал плечами, на его лице появилось выражение откровенной скуки. — Ты же у нас слуга закона. Вот и служи. Меня можно вернуть туда, откуда взяли? А то я так с вами обед пропущу.

Шестакова вопросительно взглянула на Илью. Лунин непонимающе пожал плечами и отвернулся лицом к окну. За его спиной послышались голоса, вначале следователя, потом прапорщика, еле слышно щелкнули наручники, затем, чуть громче, хлопнула дверь. В кабинете вновь стало тихо. Илья почувствовал прикосновение руки к своему плечу и вздрогнул от неожиданности.

— Такого разговора вы не ожидали?

— Нет, если честно, — Илья медленно повернулся и оказался с Шестаковой лицом к лицу, — но все равно спасибо.

— Получается, что не за что. — Ирина Владимировна вернулась в свое кресло.

— Скажите, — Илья тоже отошел от окна и опустился на стул, на котором только что сидел его брат, — он говорил, что его избили? С Головковым это как-то связано?

— С Головковым? Почему вы спрашиваете?

— Так все же — связано или нет?

Шестакова медлила с ответом, явно не горя желанием посвящать Лунина во все детали местных особенностей делопроизводства.

— Сам Головков его не трогал, это я вам скажу точно, — покачала она головой. — Не его уровень. Но у него есть пара оперов, которые всегда готовы помахать кулаками. Фамилии их я вам называть не буду. Если хотите, можете сами у Головкова спросить, сомневаюсь только, что он будет с вами разговаривать.

— Он со мной уже разговаривал вчера вечером, — усмехнулся Илья, — мне показалось, он не очень доволен моим появлением. Хотя, — тут же поспешил добавить Лунин, — кажется, моим появлением вообще никто не доволен, включая подозреваемого.

— Может быть, из этого стоит сделать какой-то вывод?

— Может быть, — кивнул Илья. — Вы знаете о том, что сын Головкова раньше встречался с Мещерской?

— Рома?

— А вы, я так понимаю, знакомы, — заключил Лунин.

— Знаете, у нас тут не Москва и даже не Среднегорск. Тут все друг друга знают в той или иной степени. С Головковым-старшим я знакома очень хорошо, уже лет десять, с тех пор как пришла сюда работать, а с сыном его несколько раз виделась, это трудно назвать настоящим знакомством.

— Я понял, — кивнул Илья.

— Что вы поняли? — Шестакова возмущенно вскинула брови. — Что вы вообще могли понять? У вас что, появились какие-то сомнения в моей объективности?

— Я вовсе этого не говорил, — попытался защититься Лунин, — я, можно сказать, ничего не говорил.

— Зато как вы молчите! — всплеснула руками Ирина Владимировна. — Здесь и никаких слов не надо. У вас все на лице написано.

— Ну что там не так с моим лицом? — Илья страдальчески закатил глаза к потолку. — Обычное лицо, среднестатистическое.

— Я вам вот что скажу, — Шестакова постучала по столу указательным пальцем, привлекая внимание Лунина, — когда Лунина задержали, его сначала увезли в отдел, к Головкову. В тот же вечер я не смогла его допросить, у меня разболелся зуб, совершенно ужасно, пришлось все бросить и ехать к врачу. Ну а потом, после стоматолога, сами понимаете, не до допросов было.

— Понимаю, — вновь кивнул Лунин и настороженно взглянул на собеседницу, опасаясь ее реакции, но Ирина Владимировна пропустила его ответ мимо ушей.

— Когда я на следующее утро приехала в УВД, ваш брат был сильно избит, — продолжила она, — очень сильно. Я сказала, чтобы его привели в человеческое состояние, а сама поднялась в кабинет Головкова.

— Заступиться решили? — удивился Илья.

— Нет, чаю попить. Не перебивайте меня. Так вот, оказалось, что оперативники ничего не сказали задержанному о найденных на месте преступления часах. Они просто тупо выбивали из него признание.

— Даже так? — не смог сдержаться Лунин. — Это как-то…

— Перебор? — усмехнулась Шестакова. — Я тоже так подумала. Но когда я спросила об этом Головкова, он как-то странно отреагировал. Сейчас я не вспомню, что он мне ответил дословно, но смысл был примерно такой: он хотел, чтобы Лунин признался и покаялся перед ним в совершенном преступлении. Я спросила, есть ли тут что-то личное, и он сказал, что да. Но знаете, мне тогда показалось, что в нем просто есть какая-то ненависть к Лунину. То, что они соседи по поселку, я уже знала, так что причина могла быть какая угодно. Но если Роман на самом деле ухаживал за Мещерской и она от него ушла к вашему брату, тогда для этой ненависти одной причиной может быть больше.

— А еще у нас появляется новый человек, у которого был мотив для убийства Мещерской, — подхватил Илья, затем немного подумал и добавил: — Или два таких человека.

— Ну знаете, — Шестакова с сомнением покачала головой, — полет вашей фантазии слишком высок. Вы что, хотите обвинить в убийстве начальника уголовного розыска только на том основании, что его сын был знаком с убитой?

— Я никого ни в чем не обвиняю, — примирительно поднял руки Лунин, но, если вы узнаете, где был сам Головков в момент убийства, это будет неплохо.

— Даже не подумаю! — возмутилась Ирина Владимировна. — Как вы себе это представляете? Михаил Эдуардович, а чем вы занимались с двадцати одного до двадцати трех часов ночи? И кто может это подтвердить?

— Обычно именно так и спрашивают, — кивнул Илья, — если вас смущает должность Михаила Эдуардовича или ваше долгое с ним знакомство, то можно опросить не его персонально, а как одного из.

— Одного из кого? Вы можете выражаться по-русски? — вспылила Шестакова.

— Одного из жителей села, — улыбнулся Илья, — если вы будете опрашивать всех, то нет ничего удивительного, что побеседуете и с Головковым.

— Лунин, вы идиот?

Подумав о том, что его уже второй раз за последние несколько дней называют идиотом, Лунин не сразу нашелся что ответить.

— Ясачное — самое большое село в районе. Порядка трехсот домов. В нем только прописано около пятисот человек, а живет еще на несколько сотен больше. Я что, всю эту тысячу должна допросить, кто чем вечером занимался? Вы представляете, сколько это времени займет? Даже если мне выделят несколько человек в помощь.

— Не обязательно опрашивать всех, можно только жителей домов, которые находятся по соседству от места убийства. Взять от проулка по пять домов в каждую сторону и всех опросить. Кто где был, что видел. Вообще-то обход опера должны были сразу сделать после обнаружения тела. Но, я так понимаю, найденные часы полностью парализовали всякую розыскную деятельность.

Шестакова закрыла лицо руками и некоторое время сидела молча.

— Мне кажется, все, что вы говорите, несусветная глупость, — ее голос приглушенно вырывался из-под сомкнутых ладоней, — а еще большая глупость — это то, что я, непонятно зачем, иду у вас на поводу.

Илья вздохнул. Что-то подсказывало ему, что сейчас в ответ лучше ничего не говорить.

— А где тут наша именинница?

Дверь кабинета широко распахнулась. Повернув голову, Илья увидел, как вначале в воздухе появился огромный, пестрящий всеми красками букет цветов, а затем из-за букета выглянуло улыбающееся мужское лицо.

— Привет, Ирусик!

— Колька! — совершенно по-девчачьи взвизгнула Ирина Владимировна и, выскочив из кресла, бросилась на шею мужчине.

Илья деликатно отвел взгляд в сторону.

— А я решила, ты совсем про меня забыл. Не звонишь, не поздравляешь. Ну, думаю, все, из списка приглашенных вычеркну.

— А чего звонить-то, — запыхтел в ответ мужчина, — когда приехать можно? Держи вот, тебе подарочек от меня символический.

Лунин услышал, как зашуршала обертка, как Шестакова ахнула от удивления.

— Колька! Красота-то какая!

— Нравится? Я, как увидел, сразу решил, что тебе подойдет. Давай застегну.

— Коля, ты мне скажи, зачем ты так тратишься? Я же знаю, как у тебя с деньгами сейчас.

— Ирусик, ну что нам деньги? Деньги — такая штука, их сегодня нет, завтра нет, а послезавтра они и не нужны совсем, — хохотнул мужчина. — Все, застегнул, можешь смотреться.

— Ой, — спохватилась Ирина Владимировна, — вы хоть познакомьтесь, а то неудобно как-то.

Обхватив букет обеими руками, она отступила к стене, давая возможность мужчинам обменяться рукопожатием. Илья, у которого больше не было повода стоять, уставившись себе под ноги, смог наконец рассмотреть посетителя. Мужчина был высокий, почти одного с Ильей роста, такой же широкий в плечах, но более худощавый. Лицо посетителя соответствовало тому типу мужской красоты, который, по мнению самого Лунина, больше всего нравится женщинам. Четко очерченная, выдающаяся вперед линия подбородка, высокие, твердые скулы, прямой, но не слишком крупный нос. Со всем этим, почти идеальным обликом контрастировали брови мужчины, точнее, одна, левая бровь. В отличие от правой, вполне себе обыкновенной, эта топорщилась, что называется, домиком, отчего лицо незнакомца приобретало необыкновенно веселое и в то же время задиристое выражение.

— Николай, — мужчина протянул руку первым, — брат этой красотки.

— Илья, — Лунин поспешно стиснул протянутую ему ладонь, — а мы с Ириной Владимировной, так сказать, коллеги.

— Илья Олегович у нас приехал из Среднегорска, — прокомментировала Шестакова, — помогает нам раскрывать особо сложные преступления.

— А что, у нас в районе такие есть, — изумился Николай, — особо сложные? Мне казалось, у нас тут все простые, что люди, что преступления. Слушай, а забавно он тебя называет, Ирина Владимировна. Прям так солидно звучит. Хотя Ирусик тебе больше идет.

— Коля, — укоризненно вздохнула Шестакова, — я же на работе.

— Ой, тоже мне работа! Сидите, дела подшиваете. — Николай подмигнул Лунину, давая понять, что на шутку обижаться не стоит. — Ладно, я побежал. Если в ресторан припоздаю, меня из списка приглашенных не вычеркивайте.

— Нет уж, приезжай пораньше, будешь со мной гостей встречать, — попросила Ирина Владимировна.

Николай кивнул:

— Хорошо, постараюсь. Все, Илья, до вечера!

Он еще раз стиснул Лунину ладонь и выскочил из кабинета. Илья хотел было ответить, что на вечер не приглашен, но было уже поздно.

— Хороший у вас брат, веселый, — повернулся он к Шестаковой. Та озиралась по сторонам, пытаясь найти емкость, в которую мог бы поместиться огромный букет. — У вас вечером торжество?

— Торжество. — Ирина Владимировна заглянула в шкаф, но и там не обнаружила ничего подходящего. — А куда деваться? Юбилей как-никак. Вот что, — она оценивающе взглянула на Лунина, — Илья… Вам надо пойти в два места.

— Одновременно?

— Нет, по очереди. Сначала вы пойдете в туалет.

— Да мне вроде не очень надо пока, — смутился Лунин.

— Это мне надо. В туалете в дальней кабинке есть несколько ведер. Возьмете пластиковое, белое, налейте до половины воды и несите сюда. Если оно грязное, сполосните сначала. Справитесь?

— С туалетом? Постараюсь. А что за второе место?

— К семи вечера приходите в ресторан «Пьяный еж». Это здесь в центре, недалеко. Найдете?

— Пойду поищу туалет для начала, — пробормотал удивленный неожиданным приглашением Лунин.

После того как ведро с водой было доставлено в кабинет, а букет занял свое место в импровизированной вазе, Шестакова собралась пойти в магазин, забрать заказанный накануне торт.

— Послушайте, Ирина. — Лунин выжидательно взглянул на именинницу, допуская, что ее обращение к нему по имени было всего лишь случайностью.

— Слушаю, — кивнула та, убирая мобильный телефон в сумочку.

— Спасибо за то, что дали возможность поговорить с братом. С моим братом, — на всякий случай уточнил Илья, — хотя разговор сложился не так, как я хотел, точнее, совсем не сложился, все равно спасибо вам.

— Да бросьте, — отмахнулась Шестакова, — толку от этого разговора немного вышло, но и вреда вроде никому не было. Вы со мной пойдете или кабинет караулить будете?

— Я? С вами, конечно, — вскочил со стула Илья, — еще спасибо хотел вам сказать за приглашение. Честно говоря, очень неожиданно.

— Мне тоже. — Ирина усмехнулась. — Все? Выходим?

— Выходим. — Илья поспешил к двери. — Я хотел бы… Ирина, вы только поймите меня правильно. Это потому, что я хочу сделать вам что-то хорошее, а не наоборот.

Лунин покраснел, почувствовав, что окончательно запутался в словах.

— Я поняла, — Шестакова заперла дверь и направилась к лестнице, — вы от меня опять что-то хотите. И как всегда, это что-то исключительно для моего блага. Валяйте выкладывайте. — Она обернулась и испытывающе заглянула ему в глаза. — Итак?

— Я хочу посмотреть дело Княжевич, — выпалил Лунин.

Она ответила только тогда, когда они уже вышли на крыльцо управления. Илья щурился от яркого, бьющего прямо в глаза солнца, а Шестакова, порывшись в сумочке, достала из нее солнцезащитные очки.

— Я вот смотрю на вас и не пойму никак, — Илья увидел свое расплывшееся в темных стеклах отражение, — вы так хотите доказать, что самый умный или действительно…

— Или, — перебил ее Лунин, — честное слово.

Очки недоверчиво качнулись из стороны в сторону.

— Хорошо, — сбежав по ступеням крыльца, Шестакова направилась в сторону супермаркета, в котором утром Илья покупал шоколадные конфеты, — вернемся из магазина, будет вам это дело. Оно, правда, уже в архиве, но ничего, у нас и архивы не сильно большие, и дело еще не очень старое. Почитаете. Да, хочу предупредить вас заранее. В ресторане будет довольно много людей, в том числе Михаил Эдуардович.

— Головков? — нахмурился Лунин.

— Головков, — кивнула Шестакова. — Надеюсь, у вас ума хватит, чтобы не испортить мне праздник?

Спешащие по тротуару Шестакова и Лунин не могли предположить, что Михаил Эдуардович находится всего в сотне метров от них, буквально через дорогу. Он сидел за столиком в небольшой кофейне, уставившись на проезжую часть, глядя, как один за другим по центральному проспекту города проносятся автомобили. За этим шумным, бесконечным потоком он не обратил никакого внимания на едва заметные фигурки двух спешащих по своим делам пешеходов. Закончив размешивать сахар в кофейной чашке, он отложил ложечку в сторону и сделал глоток.

— А что будет, если про это узнает его брат? — Головков взглянул на сидящего напротив него человека и потер родимое пятно на левой щеке, потемневшее от прилившей к голове крови. — Он ведь наверняка докопается.

— И что? — Его собеседник повернул голову и пристально уставился прямо ему в лицо. — Что тогда?

— Вот именно, что тогда? — Головков подался вперед и тихо, почти шепотом спросил: — Какой вывод он тогда сделает? Такой же, как и ты? Он решит, что это я убил Дашку!

— А что, разве это не твоя работа? — усмехнулся человек напротив и поднес ко рту кофейную чашку.

— Ну и где твоя подбетонка? — Выбравшись из машины, Маринка с удовольствием несколько раз потянулась.

— Завтра зальют, — Трошин подошел к краю котлована и окинул взглядом фронт предстоящих работ, — с самого утра начнут бетон возить.

— И что, прямо на землю лить будут? — удивилась Маринка.

— Во-первых, тут не земля, а песок утрамбованный, а утром еще и пленку привезут, раскатают.

— Вот любите вы, мужики, все в последний момент делать, — усмехнулась Маринка и, встав на цыпочки, еще раз потянулась всем телом. — Что-то меня прям в сон тянет сегодня.

— Так если сейчас расстелить, до завтра сопрут уже. Это надо тогда сторожа оставлять, — объяснил Николай, — хлопот больше. А так утречком к шести ребята подъедут, раскатают, а с восьми бетоновозы пойдут.

— Все ясно, — заключила Маринка, заглянув в пустой котлован, — ничего интересного у тебя тут нет. Зря ехали. А мне, между прочим, еще вещи собирать надо.

— Тебе же только через два дня ехать, — усмехнулся Трошин. — Или так много вещей брать собралась?

— Наоборот, — Маринка отрицательно покачала головой, — в этом вся и проблема, что взять хочу всего пару чемоданов. А это значит, выбирать надо. Знаешь, как трудно выбирать, когда все взять хочется?

— Да уж, серьезные проблемы. Мне бы такие.

— Мужчина! Что ты вообще можешь понимать в женских проблемах? — Она шутливо ткнула его пальцем в живот. — Кстати, ты по квартире еще ничего не решил?

Николай медленно набрал полные легкие воздуха, затем с шумом выдохнул. Надо было сказать все, как есть, но почему-то подходящие слова никак не хотели попадать на язык.

— И что ты пыхтишь, Колик? — Она обиженно надула губки и вновь ткнула его пальчиком, теперь уже в бок. — Ты не узнавал?

— Не узнавал, — признался Трошин.

— Ясно. — Судя по голосу, Маринка обиделась не так уж и сильно. — Давай, может, сейчас что-нибудь вместе посмотрим? Сайтов много, что-нибудь выберем симпатичное. Только, знаешь, хочется, чтобы поближе к парку какому-нибудь было или к набережной. Я тогда по утрам вдоль реки бегать буду. И тебя заставлю.

Она нацелилась указательным пальцем на Николая, намереваясь на этот раз угодить в солнечное сплетение, но он перехватил ее руку.

— Хватит меня тыкать! — Ему показалось, что слова прозвучали слишком уж грубо, но ничего другого на ум не приходило, и от этого он только еще больше начинал злиться. — Не получается у нас с квартирой.

— Как не получается? — Пораженная, она замерла, так и держа указательный палец выставленным вперед. — Почему?

— Потому, — Трошину казалось, что, если он будет говорить грубо и решительно, она поймет быстрее, а значит, быстрее с ним согласится, — с квартирой не получается, и со всем остальным тоже не получится. Я не еду.

— Не едешь? — Ее только что светившиеся радостью жизни глаза в одно мгновение потускнели, а на лице, разом постаревшем на добрый десяток лет, вдруг проступили невидимые ранее морщинки. — Как не едешь?

— Никак не еду, — буркнул Трошин и отвернулся.

Смотреть на Маринку сил у него не было. Где-то внутри боролись сразу два взаимоисключающих чувства, и, когда он видел перед собой ее пусть и возмущенное, но все равно прекрасное лицо, оба эти чувства становились настолько сильны, что буквально разрывали его на части. С одной стороны, ему было стыдно. Стыдно перед Маринкой за то, что он обманул ее. Сначала долго и терпеливо заставлял поверить себе, а потом, когда с большим трудом смог добиться успеха, понял, что сам уже перестал верить. Второе, рвавшееся наружу чувство, было обыкновенным желанием. Хотя, может быть, оно было не таким уж обыкновенным. Закрыв глаза, Трошин чувствовал, как его охватывает возбуждение, как напряглось все тело, каждая, самая маленькая мышца его организма, страстно желая лишь одного — стиснуть Маринку в своих объятиях, прижать к себе, осыпать все ее лицо и тело поцелуями, а затем слиться с ней в единое целое, которое не будет помнить, не будет знать о сказанных только что глупых, не имеющих смысла словах.

— Я не могу, — с трудом выговорил Николай, — я здесь слишком завяз.

— Завяз? — Ее рука мягко скользнула по его спине. — В чем ты завяз, Коленька? В этом котловане? Так он пустой, здесь нет ничего. Ты ничего не потеряешь, когда мы уедем.

Когда! Надо же, она говорит «когда». Не «если», а «когда». Она ничего не понимает. Стиснув зубы, Трошин резко обернулся и ухватил ее за руку.

— Пустой? Ты говоришь, он пустой? Иди сюда. — Николай рывком подтащил упирающуюся Маринку к краю котлована. — Смотри, смотри внимательно! Пустой, ты говоришь? А кредит тридцать миллионов посреди него лежит, ты разве не замечаешь? А под ним весь мой бизнес заложенный, ты тоже не видишь. А рядом с бизнесом дом, его я тоже заложил ради этого котлована. Ты ничего этого не видишь? А семью мою, которая в этом котловане жить будет, если я уеду, ты тоже не видишь?

— Но ты же сам, — губы ее дрожали от волнения, а ресницы не переставая метались вверх и вниз, пытаясь сдержать наворачивающиеся на глаза слезы, — ты же сам уговоривал меня. Я даже не стала подавать документы в Питер. Ты сказал, что в Новосибе у тебя есть возможность начать новое дело, что у тебя там друзья, что мы будем там жить. Жить вместе! — Последние слова она выкрикнула ему в лицо, вырывая руку, которую он все еще держал.

— Ладно, чего уж теперь орать? — После того как правда была произнесена, ему стало гораздо легче, и теперь хотелось одного: обойтись без скандала, ну или хотя бы без большого скандала. — Так вот оно все вышло.

— Так у тебя все вышло, — пробормотала Марина. — Сначала вошло, потом вышло, а ты и вовсе ни при чем вроде как. Колик, неужели ты сам не понимаешь, так же нельзя! И я, дура, о чем я раньше думала? Это же подло, Колик. Все, что ты делаешь, все подло. Тебе ведь на всех наплевать. Только раньше, когда ты передо мной перья распускал, ты плевал на свою семью, а теперь, когда она тебе на дне этой ямы мерещиться стала, ты на меня плюнуть решил.

Трошин вздохнул, но не проронил ни слова в ответ. Влезать в спор с разъяренной женщиной представлялось ему верхом глупости, тем более что эта женщина в чем-то, возможно, была права. Да, именно так. В чем-то и только возможно. Зачем делать из него негодяя, разве это справедливо? Почти год им было хорошо вместе, даже очень хорошо. Оба были довольны. И что из этого следует? Да только одно: надо сказать друг другу спасибо и идти дальше. Только теперь каждый пойдет своей дорогой. Но разве женщина способна такое понять? Да была бы это настоящая, взрослая женщина! А когда ей только исполнилось восемнадцать, что у нее в голове вообще может быть? Там, по-любому, мозг еще не сформировался.

— Вы посмотрите, он еще улыбается, — окончательно вышла из себя Маринка. Она с силой ударила Николая кулаком в грудь и отскочила в сторону. — Ты не думаешь, Коля, что будет, если все остальные будут вести себя так же, как и ты?

— Так же, как я, это как? — уточнил Трошин. — Стоять и молчать? Не так уж плохо все будет.

— Нет, — ей удалось взять себя в руки, и теперь она говорила почти спокойно, не повышая голоса, — просто все будет взаимно. Ты веришь во взаимность? Вот я верю, я думаю, что любое чувство должно быть взаимно. Вот любовь, если она не взаимна, какая от нее радость, так ведь? Одни слезки. Но и во всем остальном так же. Если ты ненавидишь кого-то, значит, и этот человек может тебя точно так же ненавидеть. Если ты сделал кому-то подлость, то и тебе в ответ может прилететь такое, чего ты и не ожидал вовсе. Ты как думаешь, Колик?

— Все возможно. — Трошин коротко взглянул на Маринку и отвел глаза в сторону. — Я не вижу повода, чтобы нам ненавидеть друг друга.

— Правильно, — к удивлению Николая, кивнула Маринка, — конечно, не видишь. Но это потому, Коленька, что ты себя и подлецом не считаешь. Но я-то тебя именно так воспринимаю. И если ты думаешь, что я тебя в ответ удивить не сумею, то сильно ошибаешься. Я бы сказала, катастрофически сильно.

— Ты сейчас вообще о чем? — насторожился Николай.

Он увидел, как Маринка отступила на шаг назад и машинально коснулась рукой кармана джинсов, из которого торчал уголок подаренного им смартфона. В одно мгновение ему все стало ясно.

— Ты этого не сделаешь, — не двигаясь с места, он осуждающе покачал головой, — я этого не заслужил, ты же знаешь.

— Ой, надо же, он не заслуживает. Как я, дура такая, не поняла этого? — Она всплеснула руками и зло улыбнулась, глядя прямо ему в глаза. — А я заслуживаю? Скажи мне, Коля, я заслуживаю всего этого?

Маринка вдруг раскинула руки в стороны и закружилась на месте.

— Вот всего этого я заслуживаю? Стоять здесь с тобой и слушать про то, как я тебе не нужна больше? Я заслуживаю? Знать, что я не поступлю в Питер, а поеду в этот никому не нужный Новосиб. Из Сибири в Сибирь! Я этого заслуживаю?

Она замерла и теперь стояла неподвижно, немного наклонив голову набок. Губы ее подрагивали, то ли пытаясь изобразить подобие улыбки, то ли силясь сдержать рыдания.

— Я ведь не заслуживаю этого, — еле слышно прошептала Маринка, — но так бывает, человек чего-то не заслуживает, но получает. Так и ты, Коленька, ты тоже получишь. И жена твоя ненаглядная тоже кое-что скоро от меня получит. Где она, Коля? — Маринка обернулась и взглянула на дно котлована. — Здесь? Нет, нет ее здесь, это только тебе мерещится. Она дома, с детишками. Так я ей домой тогда все и завезу. У меня много чего для нее интересного найдется. Одной переписки — читать не начитаться. А фотографии так вообще всю ночь можно разглядывать. Ляжете с ней рядом друг с дружкой и будете вместе любоваться. Глядишь, ты даже возбудиться сумеешь. Я ведь, когда голенькая, ты сразу возбуждаешься.

— Телефон сюда дай!

Трошин удивился, как хрипло прозвучал его собственный голос.

— Что тебе, Коленька? Телефон? А вот этого вместо телефона тебе не хватит?

Она выбросила вперед руку со сжатым кукишем. Николай стремительно метнулся вперед и, ухватив ее за запястье, дернул к себе. В глазах Маринки промелькнул запоздалый страх, а затем в них отразился летящий в ее лицо кулак.

— Дай! — Кулак врезался ей в левую скулу.

— Мне! — Второй удар угодил точно в носовую перегородку.

— Сюда! — Маринка попыталась крикнуть, но в это мгновение костяшки пальцев угодили ей прямо в зубы, и Николай почувствовал боль от рассеченной на кулаке кожи.

— Телефон!

Потерявшая сознание Маринка начала оседать еще после третьего удара, поэтому четвертый, скользнувший по лбу, никакого вреда ей не причинил. Трошин разжал левую руку. Девушка покачнулась, ее окровавленная голова наклонилась вперед, за ней подались плечи. Почувствовав отвращение к падающему на него телу, Николай с силой выбросил обе руки вперед. Его ладони, как и сотни раз до этого, коснулись Маринкиной груди, а затем продолжили движение вперед, отталкивая девушку к краю обрыва.

Выпить захотелось еще в такси. Кирилл Алексеевич даже подумывал о том, чтобы попросить водителя остановиться возле какого-нибудь супермаркета, но одна мысль о том, что ему надо будет стоять в очереди среди множества понятия не имевших, что с ним сегодня произошло, людей, вызывала в нем такое отвращение, что он решил дотерпеть до дома. Так оно, пожалуй, спокойней будет. А то ведь, если у кассирши, как это частенько бывает, именно на нем закончится кассовая лента или зависнет программа, тогда он точно сорвется. А скандалы и лишнее внимание к своей персоне ему сейчас совсем ни к чему. Он ведь теперь кто? Правильно, свидетель. А свидетель — это существо тихое, которое открывает рот, только когда скажут. Следователь. Или судья. Господи, еще ведь и суд будет. Со следствием как-то все проще. Сидишь, даешь себе показания, за тобой записывают. Порой, конечно, что-то говорить стыдно или не очень хочется, но ведь, кроме тебя и пишущего человека, в кабинете никого и нет, вроде как небольшой откровенный междусобойчик. На суде все совсем не так будет. Мало того что придется судье все по новой пересказывать, так ведь еще и болельщики придут. Или как их назвать правильно? Соболезнующие? Зрители? Наверняка народу припрется немеряно, губернаторов ведь не каждый день судят. Хотя, кто знает, если Сергиевича завтра в Москву увезут, может, и судить его тоже там будут. А что, неплохой вариант. Москва далеко, туда всякие любопытные не попрутся.

«Сухое и мокрое», Кольцов с тоской проводил взглядом промелькнувшую за окном машины вывеску алкомаркета. Что толку? Любопытных с улицы, может, и не будет, а вот любознательных журналистов все равно хватит. Набегут, как шакалы. С диктофонами, с камерами. И все тогда узнают, что он, Кирюша Кольцов, заложил своего покровителя. А что из этого следует? Правильно, что с Кирюшей дел никаких иметь не стоит, и вообще лучше держаться от него подальше. Ненадежный он человек. Ненадежный!

— Почему ненадежный? — обернулся к Кольцову водитель. — Нормальный автомобиль, пятый год езжу и ничего, никаких проблем.

— Да? — Кирилл Алексеевич непонимающе окинул взглядом обшарпанный салон «соляриса». — Ну извините. Сейчас налево, во двор и к дальнему подъезду.

Расплатившись с таксистом, растерявший по пути остатки энергии Кольцов медленно, отдыхая через каждые несколько ступенек, поднялся на третий этаж и нашарил в кармане ключи от квартиры. Хорошо, что жена укатила с детьми за город, можно хотя бы нажраться по-человечески. Распахнув дверь, Кирилл Алексеевич несколько секунд постоял на пороге. Из глубины квартиры к нему медленно потянулась успокаивающая волна домашней тишины и уюта.

— Дома! Я дома, — всхлипнул Кольцов, ощутив вдруг себя арестантом, возвратившимся в родные края после многолетней каторги. — Господи, хорошо-то как!

Не разуваясь, он бросился на кухню, достал из одного из навесных шкафчиков почти полную бутылку виски, а из другого широкий и низкий стакан с толстыми стеклянными стенками. От души плеснув себе бурой жижи, Кольцов сделал большой глоток, на мгновение зажмурился, а затем залпом осушил стакан до дна.

— Хорошо, — еще раз, более твердым голосом повторил Кирилл Алексеевич.

А действительно, если полежать какое-то время, пусть даже совсем немного, мордой вниз на каменных ступенях, да так, чтобы автоматчики тыкали стволами тебе в спину, а потом, спустя несколько часов, оказаться дома да потягивать виски, вот тогда понимаешь значение слова «хорошо». Хотя зачем виски потягивать? Его пить надо! Кольцов вновь наполнил стакан. На этот раз он не торопился. Сделав небольшой глоток, он причмокнул от удовольствия губами и потянул на себя дверцу холодильника. Если уж получать от жизни удовольствия, то все разом. Что тут есть интересного? Свининка! Запеченная, с чесночком. Холодненькая, конечно, но это ничего. Запеченная свинина, она холодная даже вкуснее. Особенно под вискарик. Хотя, если честно, под вискарик любая еда вкуснее, чем всухомятку. Ну, господин Сергиевич, ваше здоровье! Как там это у вас, арестантов, говорится? Вечер в хату? Кольцов вновь причмокнул губами от удовольствия и опустошил второй стакан виски.

Выпустив в небо длинную струю серого дыма, Николай отшвырнул окурок в сторону и опустился на песок. За день дно карьера прогрелось, и сидеть на теплом песке было даже приятно.

— Странные вы, Маринка, люди. То порой готовы такое терпеть, что и придумать сложно, то из-за какой-то ерунды дуться начинаете, обиды строить. — Трошин взглянул на девушку и виновато вздохнул. — А чего обижаться? Оно в жизни вообще все непредсказуемо. Сегодня плохо, завтра еще хуже, послезавтра может вообще не быть. Так ведь? Вот ты позавчера о чем думала? Ты ведь про послезавтра и знать не знала. А оно вот, пришло.

Достав из кармана пачку «Мальборо», Трошин извлек из нее последнюю сигарету, после чего смял пачку и отбросил ее далеко в сторону.

— А с конструктивом, мне интересно, кто так напортачил? Не знаешь? Но ведь, правда, фигня полная получилась. Чуть что, сразу все ломается, а как чинить, вообще непонятно. — Николай щелкнул зажигалкой и вновь уже более внимательно взглянул на Маринку. — Вот с тобой что мне теперь делать?

Маринка молчала. Слезы, показавшиеся было в уголках ее глаз, уже давно исчезли, а несколько струек крови, текшей из разбитого рта и еще более разбитого носа, засохли и потемнели.

— А ничего тут уже не сделаешь, слышь, Маринка, изделие ремонту не подлежит. А кому оно, такое изделие, вообще нужно, которое с трехметровой высоты на песок падает и шею себе ломает? Ну, можно же было как-то голову в себя втянуть! Вон, черепаха, на что тупое животное, и то голову втягивать умеет. Что ж получается, ты у меня глупее черепахи была? Маринка? Маринка!

Наваждение прошло внезапно. Черное, окутавшее сознание полотно в одно мгновение рухнуло, открывая Трошину страшную картину произошедшего. Упав на четвереньки, он подполз к мертвой Маринке и, уткнувшись лицом ей в живот, зарыдал, громко, надрывно, как только может плакать мужчина, навсегда потерявший любимую женщину. Волна за волной пробегала по его телу судорога, а руки раз за разом бессмысленно пытались ухватиться за пробирающийся сквозь пальцы песок.

Исчерпав имевшийся в организме запас соленой влаги, Трошин затих. Некоторое время он еще прижимался к неподвижному Маринкиному телу, затем откинулся назад и повалился на спину. Так он лежал еще долго, раскинув руки в стороны и глядя на бегущие по небу редкие белесые облака, до тех пор, пока солнце кровавой каплей не сползло за линию горизонта, а спине не стало холодно от стремительно остывающего на дне котлована песка.

Автомобиль остановился прямо у ступеней главного входа в здание. Обе задние двери «мерседеса» распахнулись одновременно, а затем так же почти синхронно захлопнулись. Пассажиры лимузина медленно, словно нехотя, поднялись на крыльцо. Один из них неуверенно оглянулся и жадно вобрал в легкие утренний, еще прохладный воздух. — А ведь правда, дышать хочется перед смертью-то, — взглянул он на своего спутника.

— Я думаю, вам пока о смерти думать рановато, причем во всех смыслах этого слова, даже самых аллегорических. — Это мы сейчас, похоже, узнаем. — Мужчина еще раз глубоко вздохнул и потянул на себя тяжелую деревянную дверь.

На проходной, возле рамки металлодетектора, скучал полицейский сержант, еще один полицейский сидел в стеклянном кубе, украшенном трафаретной надписью «Бюро пропусков».

— Любезный, нам бы в тридцать первый кабинет, к Кравцовой. — Один из мужчин, уже немолодой, с густой серебристой шевелюрой, идеально контрастирующей со строгим черным костюмом, властно постучал по стеклянной перегородке.

— К кому? — Прапорщик бегло взглянул на посетителя. — В тридцать первом у нас Лунин сидит, а Кравцова, — он ткнул пальцем в список сотрудников, — я что-то такой не припоминаю. Новая, что ли? — Это из московской группы, вчера к вам прилетели, — нетерпеливо подсказал обладатель серебристой шевелюры, — нам бы пройти с Иван Юрьевичем, не торчать здесь на проходе.

— Подождите, — нахмурился прапорщик, глядя через плечо собеседника. — Это кто с вами? Это что, Сергиевич?

— Я рад, что вы нас узнали, — иронично усмехнулся мужчина, дав таким образом понять, что его собственную персону надо рассматривать в совокупности с фигурой губернатора. — Так что, мы пройдем?

— Секундочку, — засуетился охранник, — я звоночек сделаю.

Снисходительно вздохнув, седой повернулся к Сергиевичу, успокоительно кивнул. Из-за стекла отчетливо доносилась обрывистая речь прапорщика.

— Это Локотков, с вахты. Здесь Сергиевич приехал, губернатор. И с ним еще один. Почему держим? Не держим мы его! Есть, провести к вам!

Выскочив из своего стеклянного убежища, прапорщик коротко бросил напарнику:

— Будь здесь. — После чего повернулся к Сергиевичу: — Прошу за мной, Дмитрий Романович ожидает вас.

— Хованский, что ли? — уточнил Иван Юрьевич.

— Так точно, именно он, — кивнул прапорщик, — пойдемте, я вас провожу.

— Запутано у них все, — пробормотал Сергиевич на ухо своему спутнику, — вызывали к этой следачке московской, а теперь вдруг к Хованскому.

— Ну а что вы хотите? — Тот едва заметно пожал плечами. — Местное управление должно как-то в операции засветиться. А может, просто москвичи власть показывают, заняли самый хороший кабинет в управлении.

— Они только это и умеют — власть показывать, — вздохнул Иван Юрьевич, — сейчас и мне что-нибудь покажут.

— Не драматизируйте. У нас, если ломают, то сразу. Раз они не стали применять жесткие меры и сразу не задержали, значит, ничего особо серьезного вам и не угрожает. Оно ведь не просто так в новостях вчера ничего не было. Значит, окончательно топить вас никто не собирается. Хотя, конечно, — седовласый вздохнул, — есть вариант, что вчера не успели получить от него окончательное одобрение.

— От кого? — непонимающе переспросил Сергиевич и тут же спохватился: — Ну да, я понял. Но может же так быть, что он им откажет?

— Вам такие случаи известны?

— Вы же адвокат, Олег Владиславович, — возмутился Сергиевич, — вы меня поддерживать должны, а не запугивать.

— Вот я вас и поддерживаю. Если на вас вчера, извините, наручники не надели, то нет никаких оснований думать, что сегодня что-то изменится.

Вслед за идущим первым прапорщиком они поднялись на третий этаж и прошли пару десятков метров по пустому длинному коридору.

— Прошу. — Провожатый распахнул перед ними дверь приемной. — Это к Дмитрию Романовичу, — бросил он уставившейся на губернатора секретарше.

«Вот что она так на меня вылупилась? — Губернатор поежился под пристальным взглядом сидящей в приемной блондинки. — Неужели уже и она все знает? К вечеру, наверное, будет знать вся область». Распахнув очередную дверь, Сергиевич первым вошел в кабинет начальника областного следственного управления.

— Иван Юрьевич, — поспешил ему навстречу Хованский, — какая неожиданность.

— Да неужели? — хмыкнул Сергиевич, вяло пожимая генеральскую руку. — А я так думал, вы меня уже заждались. Кстати, я к вам не один, вот Олег Владиславович, он будет представлять мои интересы. Я так полагаю, вы уже знакомы.

— Ну а как же, — подумав, Хованский пожал руку и адвокату, — господин Зарецкий в наших кругах фигура известная. Столько жуликов от тюрьмы спас, они ему памятник при жизни должны ставить. — Генерал незаметно подмигнул адвокату и быстро добавил: — Где-нибудь на местном кладбище.

— Знаете ли, Дмитрий Романович, я пока на погост не тороплюсь, — оскорбленно вздернув подбородок, отозвался Зарецкий, — а ваши слова рассматриваю как некий, весьма своеобразный комплимент моим скромным заслугам на ниве борьбы с творящимся в вашей епархии произволом и беззаконием.

— Чего? — изумленно выпучил глаза Хованский, но тут же, сумев взять себя в руки, небрежно указал на стулья, окружающие приставной стол: — Располагайтесь, Иван Юрьевич. Ну и вы, Зарецкий, тоже сядьте, не мельтешите.

Пока нежданные гости решали, как им лучше будет устроиться, в итоге сев напротив друг друга, хозяин кабинета успел вернуться в свое кресло.

— Итак, Иван Юрьевич, чем обязан такому визиту, да еще в компании с господином Зарецким?

— Вот только не надо сейчас Му-Му изображать, — поморщился Сергиевич, — где эта ваша московская барыня?

— Вы сейчас конкретно о ком? — уточнил Хованский.

— О ком, о Кравцовой, конечно. Или к вам много теток с Москвы налетело?

— Ах, о Кравцовой, — понимающе закивал Дмитрий Романович, — минуточку подождите, пожалуйста, я сейчас уточню.

Вновь выбравшись из своего кресла, генерал стремительно пересек кабинет и скрылся в приемной.

— Похоже, все так и есть, — хмуро провозгласил Зарецкий, плавным движением поправляя и без того идеально уложенные волосы.

— Так — это как? — уставился на него Сергиевич.

— Не получили вчера согласие первого лица, а теперь время тянут, ждут, когда Москва им команду даст.

— Так у нас с Москвой разница три часа, — Иван Юрьевич с силой ударил по столу ладонью, — у них шесть утра только.

— Уже пять минут седьмого, — попытался успокоить его Зарецкий, — к тому же говорят, что он, — Зарецкий кивнул на висящий на стене портрет, — любит рано вставать.

— И что толку? — буркнул, потирая ушибленную ладонь, Сергиевич. — Он потом час в бассейне плавает. Один. Туда к нему точно с докладом не полезут. Раньше восьми по Москве ждать нечего.

— Ну так и подождем, — закинул ногу на ногу адвокат, — я на сегодня всех клиентов отменил уже. И вообще, Иван Юрьевич, — Зарецкий хитро прищурился, — вы что, так торопитесь попасть в лапы нашего правосудия?

— Как говорится, раньше сядешь… — Сергиевич криво усмехнулся, не став договаривать и без того всем известную поговорку.

— Тоже верно, — согласился Олег Владиславович и тут же с профессиональной точностью добавил: — Ну это, кроме пожизненного конечно.

— Да чтоб вас! — Забывшись, Сергиевич вновь ударил ладонью по столу и тут же скривился от боли. — Вы меня что, до смерти запугать решили? У нас не Китай, слава богу.

Тем временем выскочивший в приемную Хованский подбежал к кулеру и налил себе полный стакан холодной воды. Залпом осушив его, он икнул и выбросил пластиковый стакан в урну.

— Светик, — он подозрительно уставился на секретаршу, — ты, случайно, ничего не знаешь?

— Ничего я не знаю, — заверила его опешившая от неожиданности Светочка.

— Нет, я не вообще спрашиваю, — вновь икнув, Хованский наполнил водой еще один пластиковый стаканчик, — я конкретно говорю. К нам из Москвы бригада приезжала?

— Конечно, приезжала, — радостно подтвердила Светочка.

— А почему я не в курсе? — Хованский замер, не донеся наполненный стакан до рта.

— Ну как вы не знаете, — всплеснула руками секретарша, — вы же сами их всех в баню водили. Вспомните, вы меня тоже звали. — Она смущенно хихикнула.

— В баню. — Дмитрий Романович медленно поставил стакан на кулер. — Слушай, у меня с головой что-то, провалы какие-то. Представляешь. Я точно помню, что вчера весь вечер дома был. Сериал смотрел, даже название помню. «Майор-оборотень», во, точно.

— Про вампиров? — надула губы Светочка. — Как вы такие ужасы только смотреть можете? Но только в баню вы не вчера ходили. Это еще два месяца назад было, вспомните, когда прилетали начальника областного ГИБДД арестовывать.

— Светик, ты мозги-то из юбки достань, — посоветовал Хованский, — я тебя про сейчас спрашиваю. Вчера, позавчера, на днях, прилетал кто-то?

— Не было никого, — обиделась на начальника Светочка, — а если и был кто, то здесь не показывался, я бы знала. Да и вы, в конце концов, не последний человек в управлении. И вы бы знали.

— Понятно, — кивнул ничего не понимающий Хованский. Он уже собирался вернуться в свой кабинет, когда ведущая в коридор дверь распахнулась, и в приемной возникло смущенное лицо дежурившего на проходной прапорщика.

— Дмитрий Романович, тут странное дело. Вначале эти двое, ну, которые губернатор и с ним еще один, какую-то Кравцову искали, теперь вот новый гражданин явился, тоже к Кравцовой рвется. И самое главное, все говорят, что им в тридцать первый кабинет надо. А в тридцать первом у нас вроде как Лунин. Я ему говорю, нет у нас никакой Кравцовой, а он заладил свое, что, мол, из Москвы вчера прилетела. Говорит, целый подполковник. Я его сюда привел, в коридоре стоит. Мне что с ним делать? Гнать в шею?

— В шею успеем, — генерал нервно усмехнулся, — давай сюда этого пассажира.

Через секунду в приемной появился полный, краснолицый мужчина невысокого роста. Он испуганно взглянул на генеральские погоны Хованского и тут же, не дожидаясь вопроса, выпалил:

— Кольцов Кирилл Алексеевич, явился для дачи свидетельских показаний и проведения очной ставки с задержанным.

— Молодец, — глубокомысленно изрек Дмитрий Романович, внимательно рассматривая нового посетителя, — напомни, милок, у тебя с кем из задержанных очная ставка?

— Как с кем? — удивился вопросу Кольцов. — Естественно, с Сергиевичем. У меня и повестка имеется, — он протянул Хованскому небольшой бумажный квадратик, к подполковнику Кравцовой, на девять утра. Я только припозднился малость, — извиняющимся тоном добавил посетитель, — такси долго ждал. Час пик, сами понимаете.

— Ты понимаешь? — Хованский взглянул на слушавшую их разговор Светочку.

— Если вы про такси, то с утра, конечно, их вообще трудно дождаться, — неуверенно подтвердила Светочка.

— Вот и я ничего не понимаю, — согласился Дмитрий Романович и вновь взглянул на переминавшегося с ноги на ногу Кольцова. — Сейчас в мой кабинет проходим. Рот открываем, только когда я вопросы задавать буду. Понятно?

— Конечно. — Посетитель энергично закивал. — Вы спрашиваете, я отвечаю. А скажите, по вашему мнению, Сергиевичу, ему сколько дадут? Лет десять же по-любому должны дать, как вы считаете?

— Дать-то должны многим, не всем хватает, — философски заметил генерал и тут же злобно зашипел: — Я тебе что сказал? Я спрашиваю, ты отвечаешь. Еще раз перепутаешь, сам сядешь. За мной!

Как только дверь кабинета захлопнулась, рука Светочки тут же потянулась к лежащему на столе телефону. На несколько мгновений она задумалась, кому бы позвонить в первую очередь, затем пальцы ее забегали по экрану, находя нужный номер в списке контактов. Дверь кабинета вновь приоткрылась.

— Светик, — ласково позвал Дмитрий Романович.

От неожиданности секретарша уронила телефон, который, к счастью, упал ей на колени, и уставилась на непонятно зачем вернувшегося шефа.

— Если ты кому-то проболтаешься о том, что сейчас слышала, — Хованский нежно улыбнулся, — я тебе лично язык откушу.

— И как вы подумать могли такое, — Светочка обиженно шмыгнула носом, — столько лет уже вместе работаем.

— Ну да, — кивнул генерал, — знаем друг друга.

Дверь уже начала было закрываться, как Хованский вновь высунул голову в приемную.

— Светик! И сообщений никому не пиши никаких. Не надо.

— Хорошо, Дмитрий Романович, — послушно отозвалась Светочка.

Дверь в кабинет генерала наконец захлопнулась. Некоторое время Светочка сидела за столом, стискивая в руках смартфон и размышляя, как ей поделиться с кем-нибудь увиденным и услышанным только что в приемной, при этом не нарушив данных Хованскому обещаний. Так ничего и не решив, она бросила телефон на стол и, уткнувшись лицом в ладони, заплакала от обиды.

Войдя в генеральский кабинет, Кирилл Алексеевич тут же увидел сидящего за столом Сергиевича и замер у входа. Заметив появление делового партнера, губернатор недобро улыбнулся и поманил Кольцова пальцем к себе.

— Иди-ка сюда, родной.

— Не велено, — тонко взвизгнул Кирилл Алексеевич, стараясь вжаться в стену как можно сильнее.

— Чего тебе, Кирюша, не велено? — осведомился Иван Юрьевич, медленно поднимаясь со своего стула. — Подходить ко мне? Так я сейчас сам к тебе подойду.

— Сядьте, — неожиданно рявкнул на него Зарецкий.

Губернатор изумленно уставился на не позволявшего до этого подобных вольностей адвоката.

— Сядьте, не усугубляйте. — Олег Владиславович решительно махнул рукой на застывшего в нерешительности Сергиевича. — Не то место, Иван Юрьевич, и время тоже не то. Я думаю, со свидетелем мы еще сможем пообщаться в другой, более доброжелательной обстановке.

— Что тут у нас? — появился в кабинете Хованский. — Шумим? Так, Кольцов, сядьте-ка, пожалуй, рядом с господином Зарецким. Думается, вам чем дальше от Ивана Юрьевича, тем спокойнее. Я, с вашего позволения, тоже свое креслице займу.

После того как все расселись и в кабинете стало тихо, генерал-майор внимательно оглядел сидящих за столом людей и, чему-то мечтательно улыбнувшись, предложил:

— А теперь, господа, во всех подробностях рассказываем, что вас ко мне привело.

Почти всю вторую половину дня Лунин провел в архиве Одинского управления следственного комитета. От праздничного чаепития в кругу коллег Шестаковой он уклонился, объяснив это тем, что обилие незнакомых людей делает его чрезмерно стеснительным, да и он сам, возможно, будет смущать кого-нибудь своим неожиданным присутствием.

— Как же вы, такой скромный, вечером в ресторан придете? — полюбопытствовала Ирина, раскладывая на столе папки с делом пропавшей девушки.

— Вы же сейчас торт чаем запивать будете, — смущенно улыбнулся Илья, — а в ресторане ужин коньяком, я надеюсь. А с коньяком, не знаю почему, но мне после второй чашки всегда легче становится с людьми общий язык находить.

— Коньяк вообще-то из бокалов пьют.

— Это непринципиально, — заверил Лунин, — во что нальют, из того и пьют. На эффекте не сказывается, я проверял.

Дело было не очень большое. Допросы родителей, одноклассников исчезнувшей выпускницы, учителей и даже парочки репетиторов. Все они в один голос твердили одно и то же. Марина Княжевич была девушкой замечательной во всех отношениях. Хороша собой, умна, целеустремленна, в общем, присутствовал весь набор качеств, необходимых для того, чтобы добиться в жизни успеха. И вот на тебе. В один прекрасный день, а точнее, уже ближе к вечеру, она присылает родителям короткое сообщение: «Я решила начать новую жизнь. Как все устроится, напишу», после чего перестает отвечать на звонки, а спустя еще сутки ее номер становится и вовсе недоступным. В полиции на все требования встревоженных родителей незамедлительно начать поиски пропавшей неведомо куда дочери резонно отвечают, что девушка уже вполне себе совершеннолетняя, а значит, имела право уехать куда угодно, не ставя в известность родственников, а кроме того, надо не отвлекать людей от работы, а внимательно перечитать присланное дочуркой сообщение, в котором все вполне понятно разъяснено. Восемнадцать лет, это самый подходящий возраст, чтобы махнуть в Москву или, например, в Сочи. Август, сентябрь — это же на побережье самое лучшее время. Особенно сентябрь, когда разъезжаются крикливые детишки со своими еще более крикливыми мамашками.

После того как прошло несколько дней, а родители Марины подали жалобу в местную прокуратуру, дело было возбуждено, причем сразу же по статье сто пятой — убийство. Указанной в деле причиной подобного решения являлись показания родителей девушки, которые утверждали, что Марина ни в какие Сочи не собиралась, да и вообще это не имело никакого смысла, так как через пару дней у нее и так начиналась новая жизнь, она должна была ехать в Новосибирск учиться в тамошнем университете. Скорее всего, настоящей причиной было имевшееся в деле представление прокуратуры по поводу несвоевременного реагирования на заявление родственников пропавшей. Но, так или иначе, скрипнув несмазанными колесами, разыскная машина постепенно начала набирать ход.

Один за другим Илья перебирал протоколы проведенных Шестаковой допросов. Никто ничего не знал, не слышал и уж тем более не видел. Биллинг сотового телефона Княжевич ясности не добавил. Были изучены все звонки и сообщения, поступавшие и исходящие с ее номера более чем за месяц до момента исчезновения, но ничего необычного выявить не удалось. Обычная переписка с подружками, редкие звонки родителям, ни одного контакта, который был бы неизвестен кому-то еще. В тот день, когда Марина прислала родителям свое последнее сообщение, она, по данным сотового оператора, долго была за городом, в районе строящейся объездной дороги. Более точно определить ее местоположение возможным не представлялось, для этого было необходимо, чтобы в отслеживаемом районе находились сразу три базовых станции оператора связи. Только тогда можно определить расположение абонента с точностью до десятка метров. К сожалению, как это часто бывает в сельской местности, особенно если эта местность расположена в нескольких тысячах километров от столицы, трех вышек сотовой связи в том районе, откуда пришло прощальное сообщение, не было. Квадрат поиска, хотя на самом деле это была фигура с гораздо более размытыми очертаниями, представлял собой пятно, достигавшее в ширину восемь километров, а в длину все десять. Это пятно накрывало собой три достаточно больших села и несколько километров строящейся автотрассы.

Ищи-свищи ветра в поле. Лунин перевернул первую страницу с результатами биллинга. Судя по изложенным на втором листе данным, через полчаса после отправки сообщения Марина, ну или, во всяком случае, ее телефон, покинув первоначальный квадрат, переместилась на федеральную трассу и начала двигаться в западном направлении. Спустя сутки телефон Княжевич отключился в восьмистах километрах от Одинска и больше уже в сети никогда не появлялся. Было очевидно одно: в данном случае технический прогресс оказался не в силах помочь в поисках пропавшей. Правда, следствие, точнее, следователь Шестакова сделала еще один вывод, но с ним Лунин не спешил соглашаться. Внимательно изучив протоколы допросов свидетелей, он выписал в блокнот несколько телефонов, после чего устало взглянул на часы. Через полтора часа ему надлежало быть в ресторане, а до этого надо было успеть заскочить в квартиру и переодеться. Сложив все папки в коробку, Илья позвал дежурившую в архиве даму преклонных лет и под ее чутким руководством вернул дело Княжевич на один из десятков спрятанных в подвале следственного управления стеллажей.

Собираясь в Одинск, Илья не намеревался частенько менять наряды и предполагал ограничиться джинсами, в которых и направился в поездку. Но Светочка настояла на том, что ходить в джинсах в следственный комитет, пусть и районный, дурной тон, и заставила Илью взять с собой брюки. Приехав в Одинск, Илья, конечно же, сразу забыл о своем обещании соблюдать правила приличия и везде ходил в одних и тех же джинсах. И вот теперь, доставая из шкафа светло-бежевые немного зауженные снизу брюки, Илья мысленно поблагодарил Светочку за проявленную ею настойчивость. Успешно справившись с утюгом и немногочисленными складками на брюках, Илья переоделся. Верхнюю часть гардероба составила однотонная темно-синяя футболка и легкий, спортивного кроя пиджак, тоже синий, но только более светлого, в сравнении с футболкой оттенка. Взглянув на свое отражение в висящем в прихожей зеркале, Лунин остался вполне доволен увиденным. Оставалось купить по дороге букет цветов, и тогда его облик будет полностью соответствовать намечающемуся торжеству.

Крутившаяся все время под ногами хозяина Рокси напомнила о себе звонким лаем.

— Тоже верно, — взглянул на болонку Лунин, — пойдем-ка, подруга, прогуляемся. А то не факт, что у меня после ресторана на тебя сил хватит.

Сорок минут спустя, немного полюбовавшись светодиодным экраном, на котором симпатичный мультяшный ежик залпом выпивал бутылку какого-то напитка, падал на спину и забавно махал всеми четырьмя лапками, Илья вошел в ресторан. Прибыл он вовремя, почти все гости, а таковых было десятка три, уже собрались, но все же за банкетным столом оставалось еще несколько свободных мест, а значит, Лунин не приехал последним. Вручив имениннице букет белых роз, которые всегда покупал, направляясь на подобные мероприятия, Илья занял предложенное ему Шестаковой свободное место. Слева от него сидела та самая Ольга Дмитриевна, которую он уже видел утром на лестнице в здании следственного комитета. Повернувшись к своему новому соседу, она внимательно изучила его внешний облик и, оставшись довольной увиденным, благосклонно кивнула. Справа от Лунина располагалась еще одна дама, судя по виду, предпенсионного возраста, чью длинную худую шею защищал от работающего на полную мощь кондиционера полупрозрачный шифоновый шарфик. Оценив занятую им позицию, Илья немного расстроился. Было очевидно, что с такими соседями вечер вряд ли окажется интересным, да и выпить, скорее всего, получится только во время официально звучащих тостов с поздравлениями виновнице торжества. Впрочем, судя по количеству гостей, тостов будет много.

— Как хорошо, молодой человек, что вы появились, — повернулась к Лунину соседка справа.

— Действительно, — подхватила Ольга Дмитриевна, — я уж хотела пойти Иришке попенять, что она в этом углу стола всех одиноких теток собрала.

— Это точно, — кивнула дама с шарфиком, — хотя ведь получается, что и она с нами сидеть должна. Но ничего, раз уж у нас теперь такой кавалер, то можно Ирочку и простить. Вас как зовут, юноша?

— Илья. — Особого восторга от своего внезапного «омоложения» Лунин почему-то не испытал.

— Замечательно, Илюша, — с игривой улыбкой Ольга Дмитриевна коснулась указательным пальцем его руки, — порадуйте нас с Яной Георгиевной, налейте нам коньячка для расширения сосудов. А то ведь пока все гости соберутся, кровоснабжение в организме может совершенно нарушиться.

Похоже, вечер будет не так уж и плох, решил Илья, распечатывая стоящую поблизости коньячную бутылку.

И действительно, вечер удался. Соседки Лунина оказались дамами разговорчивыми, при этом не обойденными чувством юмора. В умении же поглощать коньяк, сохраняя при этом живость речи и ориентацию в пространстве, они были истинными представителями старой гвардии, которой данное качество, судя по рассказам Хованского, было присуще вне зависимости от звания, занимаемой должности и гендерной принадлежности.

— Мне казалось, сейчас больше пьют, — возразил начальнику Илья, впервые услышав от него подобное утверждение во время небольшого застолья, организованного Хованским по случаю Дня работника следственных органов.

— Я тебе не про то говорю, капитан. — Дмитрий Романович снисходительно похлопал по плечу тогда еще пребывавшего в капитанском звании Лунина. — Раньше умели пить, а сейчас — напиваться. Разницу улавливаешь?

— Так точно, — со всем рвением рявкнул в ответ Лунин и опрокинул в себя очередную рюмку водки.

— Ну-ну, — покачал головой Хованский, — ближе к ночи увидим, чего ты там уловил.

Скорее всего, Илья уловил в тот раз не все, что нужно, или даже все то, что не нужно, во всяком случае, к окончанию празднования Дня следователя он уже плохо соображал, кто он, где находится и по какому поводу, собственно, торжество, а наутро не мог вспомнить почти ничего из того, что с ним случилось за предыдущий вечер. Бегло ощупав лицо, а затем осмотрев себя целиком в зеркале, Лунин пришел к выводу, что его не били, а значит, скорее всего, ничего особо страшного не произошло. На работу все же он прибыл со стойким ощущением, что каждый встречный смотрит ему в лицо с плохо скрываемой улыбкой, а затем зачем-то еще и оборачивается ему вслед. Впрочем, сам Илья тоже оборачивался и смотрел в спину каждому встречному, желая понять, обернется ли тот, чтобы наградить его, Лунина, презрительным, полным негодования взглядом. Лишь пару часов спустя, когда безвылазно сидевший в своем кабинете Илья допивал уже третью чашку чая, к нему заглянул немного осунувшийся по сравнению со вчерашним вечером, но тем не менее бодрый начальник управления.

— Сидишь, чайком балуешься? — Хованский шумно втянул носом воздух. — Молодец! А то у некоторых пивком попахивает. Молодец! — еще раз похвалил Дмитрий Романович и подмигнул растерянному капитану: — И танцевал вчера хорошо. Все наши тетки в восторге были. Ты что, в детстве танцами занимался?

— Нет, что вы, — обиделся Лунин.

— Самоучка, значит, — хмыкнул Хованский, после чего покинул кабинет, оставив Лунина наедине с чайной кружкой.

Пообещав себе не повторять ошибок прошлого, на этот раз Илья старался коньяком не злоупотреблять, уделяя больше внимания закускам и не забывая наполнять бокалы своих разговорчивых соседок. От танцев, к которым собравшиеся перешли после двух часов непрерывных тостов, ему все же уклониться не удалось. Первой на необходимость «пригласить девушку» ему намекнула уже стянувшая шарф с разогретой коньком шеи Яна Георгиевна, после чего у Ильи уже не оставалось другого варианта, кроме как пригласить на следующий танец Ольгу Дмитриевну. Возвратившись со своей партнершей к столу, Лунин обнаружил, что именинница, начавшая по кругу обходить гостей, чтобы каждому уделить немного внимания, как раз добралась до их края стола.

— Ирусечка, — чмокнула ее в щеку Ольга Дмитриевна, — спасибо тебе, что к нам этого молодого человека определила. Мы с Яночкой просто в восторге.

— Да, хороший мальчик, — согласилась Яна Георгиевна, — пьет, конечно, мало, только губы в коньяке мочит, а так молодец, развлекает нас, как может. — Она локтем толкнула застывшего возле своего стула Лунина. — Ну же, Илюша, наливайте! Выпьем за нашу Ирочку.

После короткого, но эмоционального тоста, который, к облегчению Ильи, вызвалась произнести Яна Георгиевна, все дружно громыхнули бокалами. Лунин, несколько смущенный от того, что ему приходится стоять в непосредственной близости с именинницей, на которую было обращено внимание собравшихся, залпом опрокинул коньяк в рот.

— Вот, правильно, — одобрила его поведение Яна Георгиевна. — Это ты, Ирочка, на него так благотворно влияешь. Надо тебе к нам пересесть, а то он так и будет есть всухомятку.

Шестакова ничего не успела ответить на это, по мнению Ильи, совершенно неуместное предложение, как вновь зазвучала музыка и солист выступающей в ресторане группы, уже немолодой мужчина с длинными, по плечи, седыми волосами, торжественно провозгласил:

— А теперь, по просьбам собравшихся в этом зале прекрасных женщин… — Он сделал паузу и, грустно усмехнувшись, закончил: — Белый танец. И помним, господа, что прекрасным женщинам, а прекрасны, безусловно, все женщины, отказывать нельзя.

Шестакова обернулась, выискивая кого-то взглядом на противоположном краю зала. Илья с облегчением подумал, что сейчас она уйдет и тогда можно будет занять свое место за столом и приступить, наконец, к горячему.

— Ну что, столичный гость, — Ирина неожиданно коснулась его руки, — пойдемте потанцуем.

— Скажете тоже, какая из Среднегорска столица? — смутился Лунин, заметив, как обе соседки по столу внимательно на него уставились.

— Зато из вас гость вполне даже ничего получился, — усмехнулась Шестакова и потянула его в сторону уже собирающихся на танцполе людей.

Первые аккорды начинающейся мелодии показались Илье незнакомыми, но затем он вспомнил песню. Когда-то, много лет назад, ее напевал, подыгрывая себе на гитаре, его дед. Маленький Илюша тоже пару раз пытался освоить неподатливый инструмент, но, заработав первые мозоли на подушечках пальцев, решил, что вполне может прожить, слушая, как играют другие, готовые жертвовать собой ради музыки, исполнители.

Илья осторожно положил Ирине руку на талию. Они неторопливо покачивались, почти не сходя с места, в такт грустной льющейся по залу мелодии. Потом зазвучал немного хрипловатый, но все же приятный голос певца:

Со времени визита в следственный комитет прошло уже три дня, но Иван Юрьевич все еще не мог окончательно смириться с масштабом понесенной им утраты. Позволить каким-то наглецам отобрать у себя такую гигантскую сумму денег, да потом еще самому явиться с повинной в следственный комитет. Подобного развития событий Сергиевич не смог бы представить в самом страшном сне, но все произошедшее с ним, увы, было мрачной, непоправимой реальностью.

— Суки, — привычно выдохнул ушедший на больничный губернатор и опрокинул в рот очередную порцию виски.

Сидящий напротив него Кольцов тихо вздохнул, радуясь тому, что гнев Сергиевича наконец начал сменяться тихой апатией.

— Что ты, Кирюша, вздыхаешь? — Иван Юрьевич уставился на предателя, а именно так он теперь большую часть времени именовал своего делового партнера. — Сдал меня и сидит теперь, вздыхает. Ты лучше думай, как нам эти деньги вернуть.

— Так а как их вернуть? — вновь, уже чуть громче вздохнул Кирилл Алексеевич. — Думаете, этих людей получится найти? Мы ведь даже не можем никуда обратиться, чтобы их искать начали.

— Обратились уже, — буркнул губернатор. — Хватит того, что Хованский в курсе всех наших дел. А Хованский, я тебе скажу, мужик ушлый. Он, конечно, правильного из себя строить не будет, в Москву доносы строчить не побежит. Но теперь, Кирюша, я у него на таком крючке, — не договорив, Сергиевич плеснул себе еще виски, немного подумал и налил Кольцову. — На, выпей малость, а то что я все один да один. Как алкоголик какой-то.

— Ваше здоровье, — пробормотал Кирилл Алексеевич, поспешно беря в руки бокал.

— Что мне теперь здоровье? По нему проценты не начисляются, — скривился Сергиевич. — Не найдем денег, так и здоровье не понадобится.

Кольцов промолчал. Спорить с губернатором было боязно. В то же время Кирилл Алексеевич был уверен — вернуть деньги не получится. Хотя, на самом деле, это обстоятельство его не так уж сильно расстраивало. Все равно полтора миллиарда предназначались отнюдь не ему, а грустить о потерях Сергиевича, а уж тем более неизвестных ему высокопоставленных чиновников из столицы, он вовсе не собирался. Свою долю он так и так получит. Тендер у «Среднегорскдорстроя» отбирать, похоже, никто не собирался, если губернатор попробует выжать из него еще какую-то сумму, то он вполне убедительно сможет ему растолковать, что у всего есть разумные пределы и они давно уже пройдены.

— Чего молчишь, стукач? — рявкнул Сергиевич. — Ты понимаешь, что деньги надо изыскивать? Не искать, тех мы уже не найдем, а именно изыскивать.

— Да где же их изыщешь, Иван Юрьевич? — как можно более искренне изумился Кольцов. — Мы еще ничего строить не начали, а уже из тендера все, что можно было, выгребли. Мы с вами, если оттуда еще хотя бы несколько миллионов возьмем, то уже на само строительство денег не хватит.

— Неужели? — Губернатор с мрачным прищуром взглянул на Кирилла Алексеевича. — Нет тебе больше веры, Кирюша. Сделаем так: я в твою контору пришлю на днях человечка своего, бухгалтера. Милая такая тетечка лет сорока. Она будет у тебя в бухгалтерии сидеть, выделишь место ей, только нормальное, не в чулане, — погрозил пальцем Сергиевич. Будет она сидеть тихонько, денежные потоки контролировать. Ежели все, как ты говоришь, и никакой прибыли с тендера не останется, ну что же, значит, так оно и есть. Ну а если, дружок, что-то вдруг нарисуется, то ты уж тогда не обессудь, я эти деньги у тебя изыму.

Кольцов угрюмо промолчал. Сергиевич взглянул на расстроенное лицо своего собеседника и не смог сдержать усмешку.

— Ладно, процентов десять тебе оставлю. А то скажешь, что задарма работать приходится.

— Так ведь так и приходится, — тоскливо подтвердил Кирилл Алексеевич, мысленно прикидывая, как организовать расчеты с субподрядчиками так, чтобы ни один присланный бухгалтер не смог обнаружить выведенные со стройки денежные средства.

— Знаешь, Кирюша, — губернатор немного успокоился, и в голосе его зазвучали снисходительные нотки, — в наше время иметь работу уже неплохо. Как ни крути, на ближайшие три года подрядом ты обеспечен, оклад у тебя, поди, и без всякой прибыли неплохой, а если ты с этим делом управишься, то и перспективы тоже вполне себе неплохие рисуются.

Телефонный звонок прервал разглагольствования Ивана Юрьевича. На столе перед ними лежали сразу два мобильных. Сейчас надрывался тот, номер которого знали немногие, считаные единицы, а звучащая мелодия, даже несмотря на то, что телефон лежал экраном вниз, давала понять, что на звонок надо обязательно ответить.

— Сиди тихо, — коротко приказал губернатор Кольцову, поднося телефон к уху. — Да, Михаил Дмитриевич, слушаю вас.

— Слушаешь, это хорошо, — насмешливо зазвучал голос в смартфоне, — а то, говорят, приболел ты, Иван Юрьевич, а что за болезнь, никто и не знает. Мало ли, вдруг со слухом проблемы или с голосом.

— Не жалуюсь, Михаил Дмитриевич, ни на то, ни на другое, — пытаясь сохранить хладнокровие, отозвался Сергиевич.

— Да тебе голос особо и не нужен, — собеседник губернатора коротко хохотнул, — ты ведь у нас, слава богу, не Паваротти. Главное, чтобы у тебя мозги не отказали. Я ведь правильно рассуждаю? — сурово уточнил он у Сергиевича.

— Вам виднее, Михаил Дмитриевич, — не смог сдержать раздражение Иван Юрьевич.

— Понятно, что мне виднее, — согласился Михаил Дмитриевич. — Вот только у меня сомнения возникают, все ли у тебя с мозгами нормально. Ты должен был еще два дня назад, — собеседник губернатора на мгновение замешкался, подбирая подходящее выражение, — отчитаться о проделанной работе. И что? Я никакого отчета не вижу.

Сергиевич вздохнул. Объяснять, что весь отчет, упакованный в одинаковые, по пятьдесят килограммов весом, сумки, исчез в никому не известном направлении, было глупо. Особенно было глупо делать это по телефону.

— У меня возникли непредвиденные сложности, я бы сказал, катастрофического характера, — смог, наконец, выдавить из себя Иван Юрьевич, — мне нужна отсрочка, чтобы подготовить все документы, причем серьезная отсрочка. Может быть, даже стоит вести речь о том, чтобы несколько уменьшить нашу отчетность, только, наверное, это не телефонный разговор.

Мобильный на некоторое время замолчал. Сергиевич взглянул на экран. Нет, соединение не прервалось. Таймер одну за другой отсчитывал секунды разговора, точнее, секунды напряженного молчания.

— Жду тебя завтра к обеду, — сухо прозвучал голос в телефоне, — прилетишь, отзвонишься. Но учти, если ты не сможешь все вразумительно объяснить, назад полетишь уже не губернатором Сергиевичем, я тебя уверяю. А может так статься, что и вовсе назад не полетишь, задержишься на некоторое время. Лет эдак на восемь. — В телефоне вновь послышался короткий смешок. — До завтра!

— Всего хорошего, — ответил Иван Юрьевич уже отключившемуся собеседнику.

Раздраженно швырнув телефон на стол, Сергиевич потянулся к бутылке и от души налил себе виски. Уже поднеся бокал ко рту, он задумался, после чего сделал небольшой глоток и выплеснул недопитый алкоголь в росшие вокруг беседки кусты сирени.

— Так, у меня завтра тяжелый день. — Губернатор поднялся из-за стола. Кольцов поспешил тоже вскочить на ноги. — Ты занимайся стройкой, только так, чтобы комар ни носа, ни чего другого подточить не мог. Понял?

— Конечно, — кивнул Кирилл Алексеевич, счастливый от того, что наконец может покинуть губернаторскую резиденцию, которая с недавнего времени ему совершенно разонравилась, — все сделаем в лучшем виде.

— Бухгалтера жди, к концу недели будет, — напомнил Сергиевич и потряс кулаком перед носом генерального директора «Среднегорскдорстроя».

— Запомни, Кирюша, еще раз меня предашь, я тебя уничтожу, чего бы мне это ни стоило. Поверь мне.

— Я верю, Иван Юрьевич, — совершенно искренне признался Кольцов, — верю, как никогда.

В это же время, в нескольких тысячах километров от Среднегорска, в одном из пятизвездочных отелей Гонконга Павел Рассказов устанавливал рекорд по плаванию. Событие это происходило в бассейне отеля и заключалось в том, что Павел Дмитриевич проплыл без остановки три километра двести пятьдесят метров, тем самым улучшив на двести метров свое собственное достижение трехмесячной давности.

— Ну что, еще могу? — горделиво уточнил он, подплывая к бортику, на котором его поджидал Дорохов.

Начальник службы безопасности лишь усмехнулся. Тяга шефа, пытающегося вернуть уже давно убежавшую молодость, к установлению все новых рекордов его забавляла. В то же время он полагал, что это пристрастие является наиболее безобидным из того, чем обычно забавляют себя чрезмерно богатые люди.

— Паша, если вдруг надумают проводить олимпиаду среди миллиардеров, тебя от нашей страны можно почти по всем видам спорта выставлять.

— А чего не по всем? — уточнил Рассказов, выбираясь из бассейна.

— Боюсь, художественную гимнастику ты не осилишь, — хмыкнул Михаил Афанасьевич. — Ты вроде как хотел одно видео посмотреть?

— Неужели прислали? — оживился Павел Дмитриевич. — Так я сейчас, мигом. Душ приму только.

Десять минут спустя Рассказов уже выходил из раздевалки. Встретивший его Дорохов подхватил шефа под локоть и потащил за собой.

— Так мы что, не в номер идем?

— Нет, в номере нас могут слушать. А может, даже и смотреть, — Дорохов подтолкнул шефа к лифту и, дождавшись, когда двери кабины захлопнулись, объяснил: — Ты что, думаешь, Сергиевич не будет искать украденные у него деньги? Еще как будет! Сам он меня не очень беспокоит, но если он обо всем происшедшем расскажет своим кураторам из Москвы, то эти люди могут доставить много неприятностей.

— Думаешь, нажалуется?

— У него нет другого выхода. Я так полагаю, из тех денег большая часть должна была уйти в Москву. Скорее всего, две трети, как раз миллиард. А половинку Сергиевич думал оставить себе. Теперь он должен москвичам кучу денег, и ему придется объясниться, хочет он этого или не хочет.

— Так и что? Куда ты меня тащишь?

— В спа-салон, — усмехнулся Михаил Афанасьевич, — здесь на шестьдесят восьмом этаже имеется очень приличное заведение. Кстати, цены там тоже очень приличные, так что платишь ты.

— Я-то заплачу, — Рассказов непонимающе покачал головой, — да мы, кажется, собирались кино смотреть.

— Вот там и посмотрим.

Дорохов первым вышел из лифта и, быстро пройдя несколько метров по коридору, оказался возле стеклянных дверей, украшенных надписями на английском и китайском языках. Автоматические двери услужливо распахнулись, так что Рассказов успел лишь заметить знакомое сочетание букв: SPA. Навстречу гостям устремилась невысокая темноволосая девушка в традиционной китайской одежде. Обменявшись с Дороховым парой фраз на английском, она указала на помещение, в котором можно было переодеться.

— We need some time to talk privately[2], — вновь обратился к китаянке Михаил Афанасьевич, — maybe fifteen or twenty minutes[3].

— ОК. — Девушка кивнула. — You can take your time. I’ll warn the masseuses. They will be waiting for you[4].

— ОК, — в свою очередь провозгласил Дорохов и, обернувшись к шефу, подмигнул: — Let’s go![5]

— Ну пошли так пошли, — пожал плечами Рассказов и последовал за начальником своей службы безопасности в раздевалку.

— Здесь нас точно никто не видит и не слышит.

Зайдя в небольшую, предназначенную для переодевания комнату без единого окна, Михаил Афанасьевич достал из сумки ноутбук, установил на маленьком столе в углу комнаты и стал ждать.

— Сейчас прогрузится, и мы ссылочку посмотрим, — объяснил он Рассказову.

— А что, скачать заранее не мог? — Павел Дмитриевич нетерпеливо расхаживал из стороны в сторону.

— Нет, Паша, скачивать мы ничего не будем, — покачал головой Дорохов. — Сейчас посмотришь разок, потешишь свое самолюбие и забудешь. Не дай бог, если за тебя серьезно возьмутся и найдут на компе такое видео. Это для нас катастрофа будет.

— Меня больше смущает, что слишком много народу в этом деле участие принимало, — вздохнул Рассказов, — кто-нибудь ведь растреплет.

— Не растреплют, — уверенно заявил Михаил Афанасьевич, — там же все из других регионов были, половина вообще гастарбайтеры. Им сказали, что массовку для кино набирают, они и рады были за такие деньги поучаствовать. Между прочим, они даже не знают, что в Среднегорске были.

— Это как ты так ухитрился?

— Очень просто. Сказал, что фильм снимает крупная компания американская. Полная секретность, чтобы кадры со съемочной площадки в Интернет не утекли.

— И что, поверили?

— За те деньги, что я им заплатил, во что угодно поверить можно. Мы их всех в Самаре собрали, а потом еще два дня везли на автобусе с закрашенными окнами. Так что не беспокойся. Иди лучше сюда, кино начинается.

Прекратив метаться по тесной комнате, Рассказов занял место перед экраном ноутбука. Снимали из заходящего на посадку вертолета. Из-за шума лопастей расслышать что-либо было невозможно, было видно лишь, как стоящие на крыльце особняка люди начали торопливо ложиться прямо на ступени, накрывая головы руками, а со всех сторон выскакивали облаченные в черную форму автоматчики, с опущенными на лица балаклавами. Вертолет опустился на лужайку метрах в пятидесяти от особняка, его сдвижная дверца распахнулась, и камера, покачиваясь при каждом шаге оператора, стала приближаться дому. Рассказов увидел, как единственный, не пожелавший лечь на пол высокий мужчина начал что-то эмоционально высказывать стоящему рядом с ним автоматчику, на что тот отреагировал коротким ударом стволом автомата прямо в солнечное сплетение разгневанному мужчине. Тот схватил руками за живот и повалился на ступени крыльца.

— Это же надо — Сергиевича так приложить, — подпрыгнул от восторга Павел Дмитриевич, — да я это видео готов каждый день пересматривать. Надо было этого парня премировать, кто так сделал.

— Этот парень как раз с тобой рядом, — усмехнулся Дорохов, — так что зря ты про премию ляпнул. Смотри дальше, не отвлекайся.

Оператор со своей камерой уже был на крыльце, в непосредственной близости от происходящих событий.

«— Поднимите его, — властно прозвучал женский голос.

Пытавшегося спорить с автоматчиками мужчину мгновенно подхватили с двух сторон и поставили на ноги. На требование представиться он отреагировал нервно, за что тут же получил еще один удар автоматным стволом, правда, уже не такой сильный.

— Сергиевич Иван Юрьевич, губернатор…

— Энергичнее!

— Губернатор Среднегорской области.

— Кому принадлежат эти сумки?

— Я не знаю. — Лицо губернатора судорожно дернулось, и он жалобно, по-детски выкрикнул: — Я не знаю! Вы слышите? Не знаю я, что это.

Через мгновение перед камерой стоял уже другой мужчина, ниже ростом, с круглым, раскрасневшимся лицом и наворачивающимися на глаза слезами. Представившись директором строительной компании «Среднегорскдорстрой» Кольцовым, он торопливо начал объяснять, что в сумках лежат деньги, много денег. И деньги эти предназначены губернатору Сергиевичу за покровительство в получении тендера на строительство объездной магистрали вокруг города Одинска.

— Откройте сумки, — скомандовал женский голос. — То, что находится в сумках, — это взятка, так?

— Так, — выдохнул Кольцов.

— И в каком размере?

— Полтора… полтора миллиарда рублей.

Стоявший рядом с Кольцовым губернатор выдохнул на ухо своему подручному:

— Сука ты! — Губернатор взглянул в объектив видеокамеры. — Сука! Вы все здесь суки!»

Искаженное от злобы лицо замерло, затем экран потемнел. Рассказов откинулся на спинку дивана и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь привести в порядок эмоции.

— Представляешь, если это видео в Интернет выложить, на Ютьюб, или еще куда? Такое веселье начнется.

— Нельзя, Паша. — Дорохов вышел из программы просмотра и захлопнул крышку ноутбука. Тогда деньги и тех, кто их взял, начнут искать. Не только покровители Сергиевича, но и все силовики. Не ради денег, из принципа.

— Может, пусть поищут? Ты же говоришь, что к нам не подкопаться.

Дорохов устало вздохнул.

— Хочешь, я тебе историю одну расскажу, из жизни?

— Валяй, — лениво кивнул Павел Дмитриевич, все еще мысленно находясь на ступенях крыльца губернаторской резиденции.

— Сидит как-то на ветке ворона, держит грецкий орех в скорлупе и, извини, к заднице его примеряет.

— Интересно, из чьей жизни история, — рассмеялся Рассказов.

— Слушай дальше. Мимо бежала лиса. Посмотрела она на ворону и спрашивает: «Ты что, кума, делать собралась?» Та и отвечает: «Как что, обедать, конечно». Лиса посмеялась и говорит: «Чтобы обедать, еду надо ко рту прикладывать». Посмотрела тогда на нее ворона и сказала: «Съесть-то я его съем, это просто. Я хочу проверить, как он из меня выходить будет. Вдруг разорвет».

— Это вот сейчас к чему было? Боишься, как бы нас с тобой самих не разорвало? — нахмурился Павел Дмитриевич. — Нет, Миша, не будет такого. Мы теперь с тобой сами лисы. Одну ворону уже наказали, еще одна пока цела, в министерство ездит, жизни радуется. Пусть радуется, пока. Думаю, мы годик, а то и побольше выдержим паузу. Пусть наша ворона расслабится как следует. Что скажешь?

— Я так скажу, — Дорохов встал с дивана и с наслаждением потянулся, — пойдем-ка на массаж, нас там уже девочки заждались.

— Кстати, о девочках, — спохватился Рассказов, — эту девицу, которая допрос вела, ее потом опознать не смогут?

— Не смогут, — уверенно отозвался Михаил Афанасьевич, — там всего три человека без масок было. Это семья, муж с женой и сестра мужа. Все актеры, живут в Германии, их родители эмигрировали еще в начале девяностых. Работают в одном провинциальном театрике, деньгами не избалованы. Я им по сто тысяч евро заплатил каждому, так что болтать они не будут, а опознать их даже мама родная не смогла бы. Там столько грима наложено было, ты не представляешь. Носы накладные, щеки. В общем, профессионально отработано.

— Тоже мне друзья Оушена, — усмехнулся Рассказов. — Ладно, пошли помассажируемся. А то я, похоже, в бассейне плечо потянул.

Домой Трошин вернулся, когда уже стемнело. Молча прошел на кухню, не подогревая, вывалил из сковороды на тарелку остатки макарон с жареной свининой. Затем достал из холодильника начатую бутылку водки.

— Все хорошо? — Неслышно спустившаяся со второго этажа Ленка положила руки ему на плечи.

— Ты будешь? — Он отозвался вопросом на вопрос, кивнув на бутылку.

— Нет. — Ленка отрицательно покачала головой. — Что-то случилось?

— Что у меня может случиться? — Николай отнес бутылку и тарелку с макаронами к столу и вернулся, чтобы забрать рюмку и кетчуп. — Яму выкопали, завтра бетон заливать будем. Жизнь идет полным ходом.

Усевшись за стол, Трошин одну за другой опустошил две рюмки и только после этого приступил к еде. Он равнодушно забрасывал в рот холодные макароны, интенсивно работая нижней челюстью. Лицо его при этом оставалось неподвижным, словно на него была натянута неживая, резиновая маска, а глаза смотрели куда-то в противоположную стену, украшенную многочисленными семейными фотографиями.

Наклонившись к мужу, Ленка осторожно поцеловала его в макушку. Николай вздрогнул и, быстро обернувшись, прижался лицом к телу стоящей рядом жены.

— Ты меня любишь? — Ленке показалось, что его голос доносится прямо из ее живота.

— Люблю, конечно. — Она провела рукой по волосам мужа. — У тебя точно все хорошо?

Трошин еще сильнее прижался к жене. На какое-то мгновение ему показалось, что он прижимается не к Ленке, а к матери, а сам он маленький и беззащитный мальчишка, который совершил очередную глупость и теперь страшно боится, что его накажут. Ему захотелось заплакать, рассказать обо всех совершенных им в своей жизни глупостях. Конечно же, мать поначалу немного пожурит его, потребует дать обещание, что впредь ничего такого он делать не будет. И он, конечно же, пообещает. Вовсе не потому, что ему ничего не стоит обмануть доверчивое материнское сердце. Совсем нет! Он и в самом деле готов поклясться, что больше никогда не сотворит подобного. Он исправится, обязательно исправится, и тогда мать сможет гордиться им, с радостью показывать его своим знакомым и говорить: «Вот мой сынок, Коленька», а глаза ее при этом будут светиться от счастья.

Незаметно от жены Николай вытер проступившую вдруг слезу и отстранился.

— Лучше некуда, — буркнул он, возвращаясь к недоеденным макаронам, — шла бы ты, спать ложилась. Поздно уже.

Постояв еще несколько мгновений возле уткнувшегося в тарелку мужа, Ленка тихо вздохнула и ушла на второй этаж. Когда полчаса спустя Николай поднялся на второй этаж, жена уже спала. Не зажигая света, он быстро разделся, улегся на своей стороне кровати, накинув на себя край одеяла, а потом долго лежал не в силах уснуть, вглядываясь в темноту и пытаясь представить, что же из этой темноты рано или поздно вынырнет ему навстречу.

Пить хотелось невыносимо. Измученный обезвоженный организм требовал хотя бы глотка воды, но налитая тяжестью голова никак не желала отрываться от подушки. В конце концов Лунин решился и откинул одеяло в сторону. Сделав несколько глубоких вдохов, словно ныряльщик перед длительным погружением, он свесил ноги на пол и рывком сел. В то же мгновение голова мстительно ответила пронзительной болью. Зажмурившись, Илья схватился за виски и начал интенсивно растирать их ладонями. Спустя несколько секунд, поняв, что легче не становится, он осторожно, стараясь не беспокоить больную голову резкими движениями, двинулся на кухню.

Чайник оказался пустым, тогда Лунин открыл кран с холодной водой и набрал полную кружку воды. После второй кружки он почувствовал некоторое облегчение.

— Встану я с похмелья, гляну, что за рожа! Больше пить не буду, — уже умывшись, Илья рассматривал свое опухшее за ночь лицо в зеркало, — но и меньше тоже. Это же надо было так вчера назюзюкаться.

Где-то за стеной послышался возмущенный лай. Спохватившись, Лунин выбежал в прихожую и распахнул дверь гостиной. Рокси бросилась ему на ноги и жалобно заскулила.

— Ты меня извини, конечно, — Лунин схватил болонку в охапку и потащил в ванную комнату, — на улицу я тебя сейчас не поведу, сил нет. Вот тебе емкость, — он посадил удивленную собачонку в ванную, — сделаешь свои дела, скажешь.

Вернувшись на кухню и включив чайник, Лунин прижался лбом к оконному стеклу, почти не успевшему охладиться за короткую июньскую ночь. Он лениво разглядывал редких прохожих, которые либо, как он сам, уже опоздали к девяти часам на работу, либо вовсе на нее не собирались. Интересно, Илья потер ноющий затылок, что вчера вообще было? И ведь не спросишь ни у кого, даже обидно. Лунин с досадой оглянулся на лежащий на столе абсолютно бесполезный мобильник. Словно почувствовав к себе внимание, телефон ожил, замерцал экраном и наполнил квартиру радостным перезвоном. Номер звонящего в записной книжке не значился, на экране высветился лишь длинный ряд цифр. Поколебавшись, Илья решил все же ответить.

— Господин Лунин? — Незнакомый голос был полон утренней бодрости. — Илья Олегович?

— Он самый, — пробормотал Илья, одной рукой прижимая телефон к уху, а другой выключая газовую конфорку под закипевшим чайником.

— Я вас не разбудил? — полюбопытствовал неизвестный.

— Нет, опоздали, — буркнул Лунин, тщетно пытаясь вспомнить, куда он мог спрятать пачку с пакетированным чаем. — Чем обязан?

— Илья Олегович, — сочувственно вздохнул незнакомец, — у вас вчера, если вы, конечно, помните, был насыщенный вечер. А вслед за ним не менее бурная ночь.

— Надо же. — Лунин наконец нашел упаковку с чайными пакетиками и бросил один из них в кружку с кипятком.

— Сейчас я вам пришлю несколько фотографий, а заодно небольшое видео, чтобы освежить вашу память. Вы посмотрите, а я минут через пять вам перезвоню.

— Вы думаете, мне это интересно?

Свой вопрос он уже задал в никуда. Собеседник отключился, а через несколько секунд телефон несколько раз пискнул, одно за другим принимая сообщения. Лунин вздохнул и начал маленькими глотками пить горячий чай. Голова все еще болела, но простейшую логическую цепочку мозг выстроить сумел. Вчера Илья много пил, потом отключился, а наутро некто неизвестный присылает ему какие-то фотографии, да еще и видео в придачу. Очевидно, ничего хорошего в присланных картинках он не увидит, а значит, и торопиться с их просмотром не стоит. Хотя, с другой стороны, кто знает, может быть, торопиться придется после просмотра.

Отставив кружку в сторону, Лунин ткнул пальцем в экран телефона. Как он и ожидал, фотографии ему не понравились, а видео, на котором по его абсолютно голому, распростертому на кровати телу скакали сразу две не обремененные излишками одежды и возраста девицы, заставило Илью сделать несколько больших глотков еще не остывшего чая.

— Надо же так вляпаться. — Лунин брезгливо оттолкнул телефон подальше от себя и, закрыв глаза, стал ждать повторного звонка неизвестного.

Ожидание оказалось совсем недолгим. Через пару минут смартфон вновь ожил. Илья принял звонок и молча поднес телефон к уху. На этот раз звонивший уже не был столь любезен.

— Лунин, ты помнишь, как Галкина когда-то пела? — ехидно поинтересовался он. — Жизнь невозможно повернуть назад! Это как раз про тебя, улавливаешь? Скажи спасибо, город маленький, мальчика для тебя не нашли, а то бы ведь совсем все печально было. Ты слышишь меня, Лунин?

— Да, связь отличная, — подтвердил Илья.

— Да ты теперь весь в отличных связях, — развеселился собеседник, — отличных от того, что допустимо уголовным кодексом. С малолетками ведь нехорошо так делать, Лунин, ты должен знать. А вчера, похоже, запамятовал. И как теперь быть?

— Как? — переспросил Лунин, понимая, что сейчас наконец услышит главное.

— Я тебе расскажу, как, — отозвался неизвестный. — Ты сейчас отлежишься до обеда, в ванной поваляешься, взбодришься, а потом тихонечко соберешь вещи и уедешь в славный город Среднегорск. Ну а там, я думаю, у тебя своих дел достаточно, чтобы забыть и про Одинск, и про всех его обитателей. Про всех разом. Ты меня понял, Лунин? Чтобы в два часа тебя в городе не было.

— А если… — на всякий случай решил было уточнить Илья.

— А если, — перебил его собеседник, — и фото, и видео, — этого добра, между прочим, у нас много, — лягут на стол твоему шефу, Хованскому. Он, конечно, человек широких взглядов, но не до такой степени. Так что из комитета ты вылетишь в один миг, и хорошо, если только этим отделаешься. Как тебе перспектива?

— Впечатляюще, — признался Лунин.

— А чтоб еще впечатлительнее было, — обрадовался звонивший, — мы эти все материальчики Хованскому не на телефон отправим, а через приемную передадим. Говорят, у него в приемной одна девушка сидит, которую эти материальчики очень сильно расстроить могут, если она их увидит. А у нее ведь работа такая — корреспонденцию для шефа готовить. Что скажешь, Лунин?

— Пойду, — после недолгой паузы отозвался Илья, — отмокать в ванной.

Лунин не обманул шантажиста, он действительно направился в ванную комнату. Как оказалось, Рокси действительно сделала все свои дела, причем в объеме, весьма Лунина удивившем. Обильно полив ванную комнату освежителем воздуха, Илья бросился на кухню за совком. Вычистив ванну, он сам приступил к водным процедурам, но много времени у него это не заняло, Илья ограничился лишь коротким контрастным душем. Быстро обтершись, он прошел в спальню и начал собирать разбросанную по полу одежду.

— Не так уж сильно и помято, — попытался убедить себя Лунин, взглянув в зеркало. — Рокси, тебе ведь уже на улицу не обязательно?

Болонка несколько раз обиженно тявкнула.

— Вот только не надо дуться, — огрызнулся Илья, — у меня тоже проблемы. Сиди дома. Приспичит на горшок, ты знаешь, что делать.

Рокси недовольно поплелась в комнату. Лунин вздохнул и, слегка помассировав виски, из которых никак не желала уходить пульсирующая боль, вышел из квартиры. Он допускал, что за ним могут следить, но на всем пути до аптеки ни разу не обернулся. По дороге он успел сделать короткий телефонный звонок.

В аптеке Илья протянул фармацевту бумажный огрызок, на котором был нацарапан список необходимых покупок.

— И что-нибудь от головной боли. — Лунин вновь помассировал виски. — Вода у вас продается? Чтобы сразу запить можно было.

Проглотив таблетку и почти полностью осушив маленькую, пол-литровую, бутылку прямо на аптечном крыльце, Илья слабо улыбнулся, а затем неторопливо направился в сторону центра города. Не пройдя и квартала, он остановился, с болезненным видом потирая живот, и начал озираться по сторонам. Прямо перед ним через дорогу возвышалось трехэтажное здание самого большого в Одинске торгового центра. Поленившись идти до пешеходного перехода, Лунин перелез через невысокое ограждение и перебежал дорогу прямо перед надвигающимся на него потоком сорвавшихся со светофора автомобилей. Перескочив металлический заборчик на другой стороне улицы, он направился прямиком к входу в торговый центр. Внутри здания он никаких указателей не обнаружил, но с помощью охранника отыскал туалет для посетителей на втором этаже центра. Проведя в туалетной кабинке несколько минут, Илья почувствовал себя гораздо лучше, во всяком случае, за живот он уже теперь не держался. Выйдя на улицу, Лунин задумчиво огляделся по сторонам, не зная, в какую сторону ему лучше двинуться. В конце концов он вновь, теперь уже по пешеходному переходу, пересек проспект и неторопливо зашагал в сторону городского парка. Сторонний наблюдатель, если бы таковой в действительности имелся, наверняка бы смог заметить, что вся предшествующая активность не способствовала улучшению общего состояния Лунина. Походка стала неровной, временами его покачивало в сторону и, в конце концов, он и вовсе завалился на росшие вдоль парковой дорожки кусты сирени. Ухватившись за ветви, Илья почти сразу поднялся, после чего неразборчиво выругался, заставив ускорить шаг проходящую мимо молодую женщину с коляской. Несколько секунд Лунин стоял на месте, покачиваясь из стороны в сторону, затем пробормотал сам себе:

— Нет, надо домой. Домой, а дома баиньки.

Вернувшись в квартиру, Лунин действительно направился прямиком в спальню, где, установив будильник на двенадцать часов, повалился на кровать и прямо в одежде моментально заснул. Глубокий сон, в который провалилось сознание Лунина, был настолько крепок, что беспрерывно трезвонящий на тумбочке телефон почти разрядился к тому времени, когда Илья наконец протянул к нему руку. Выключив будильник, он взглянул на экран. Пропущенных звонков не было. Печально вздохнув, Лунин нашарил на полу хвост торчащей из розетки зарядки для телефона и подключил смартфон. До того момента, как он должен будет покинуть город, оставалось чуть меньше двух часов. Вполне приличный запас времени. Хватит для того, чтобы еще раз принять душ, выпить чашечку кофе, а заодно и плотно перекусить. Съедать килограммовую пачку пельменей зараз Илье уже доводилось. Правда, после этого он обычно чувствовал во всем теле приятную расслабленность и неодолимое желание немного вздремнуть. Съедать так много, перед тем как отправиться в дальнюю поездку на автомобиле, ему еще не приходилось. Но что делать, не оставлять же пельмени в Одинске? Лунин поставил кастрюлю с водой на огонь, затем немного уменьшил пламя. По его расчетам, вода должна была закипеть к моменту его выхода из душа.

В ванной Илья долго стол неподвижно, наслаждаясь горячими струями, бьющими ему по плечам и затылку. Затем он развернулся к крану и, сделав несколько быстрых вдохов, полностью перекрыл подачу горячей воды. Льющийся ему на голову поток начал быстро остывать, пока не сделался совсем холодным. Поначалу разгоряченное тело отнеслось к подобной перемене достаточно небрежно. Мышцы лишь немного напряглись, а живот сделал слабую и безуспешную попытку втянуться. Опустив голову вниз, Илья увидел, что втянулся не только живот. С каждой секундой ему все труднее становилось переносить льющийся на голову поток холодной воды. Чтобы хоть как-то себя отвлечь, Лунин зажмурился и начал вслух громко считать. Для себя он решил, что попробует досчитать до тридцати трех, это число почему-то, он сам не знал почему, казалось ему наилучшим вариантом, но, добравшись лишь до шестнадцати, он не выдержал и крутанул ручку крана.

Согревшись, Илья выключил воду и сразу же услышал приглушенный, доносящийся из-за закрытой двери звук телефонного звонка. Неуклюже выбравшись из ванны и чуть не поскользнувшись на мокром кафеле, Лунин бросился в спальню.

— Вы что, спите? — Голос в трубке звучал раздраженно.

— Уже нет.

Илья взглянул себе под ноги. Он не успел обтереться полотенцем, и теперь вода тонкими ручейками стекала с него на пол. Выслушав собеседника, он договорился о встрече и вслух повторил продиктованный ему адрес.

— Хорошо, через полчаса буду. — Он нажал отбой и с грустью подумал, что огонь под кастрюлей придется выключить. Сварить пельмени он уже не успевал.

Полчаса спустя Илья стоял возле неприметной железной двери, покрытой грязно-зеленой, облезающей краской, сквозь которую в нескольких местах уже проступила ржавчина. Ручки на двери не было, как не было и намека на наличие какого-либо замка, из чего Лунин сделал вывод, что дверь можно открыть только изнутри, отодвинув задвижку или разблокировав магнитный замок. Каким образом внутрь попадает первый пришедший утром сотрудник, для него осталось загадкой. За дверью что-то негромко щелкнуло. Все же магнитный замок, заключил Лунин, увидев, как из-за распахнувшейся с протяжным скрипом двери показалось худое, с выпирающими скулами и оттопыренной нижней губой лицо.

— Лунин? — вопросительно шевельнулась нижняя губа.

— Лунин. — На всякий случай Илья продемонстрировал уже вынутое из кармана удостоверение.

— Аркадий Анатольевич, — кивнул в ответ ему мужчина и распахнул дверь шире, — проходите.

Миновав слабоосвещенное помещение, которое с равным успехом можно было назвать и коротким коридором, и длинным тамбуром, Лунин оказался в небольшом, но, к его удивлению, вполне уютном, с почти домашней обстановкой кабинете. С двух сторон от небольшого журнального стола располагались два старых, потертых кресла на деревянных ножках, обтянутые бежевой гобеленовой тканью. В одном из этих допотопных кресел сидела Шестакова. При появлении Лунина она вскочила на ноги.

— Вы мне можете объяснить, что вообще происходит?

— Здравствуйте. — Илья постарался ответить как можно доброжелательнее и осторожно опустился в соседнее кресло.

— Да, молодой человек, — кивнул обладатель выпяченной губы и, обогнув широкий деревянный письменный стол, который явно происходил из той же эпохи, что и гобеленовые кресла, устроился на своем собственном, более современном, но столь же потертом, — хотелось бы получить некоторые разъяснения.

Илья повернулся к хозяину кабинета, пытаясь определить его возраст, но так и не пришел к конкретному выводу. Возможно, он и был старше Лунина, раз обращался к нему подобным образом.

— Я хотел бы сначала уточнить, — Илья закинул ногу на ногу, и кресло под ним недовольно заскрипело, — вы действительно обнаружили хлорфенил?

— Трихлорфенил, — поправил его мужчина, — если честно, его было бы трудно не обнаружить, концентрация достаточно высокая. Такой дозой можно, я думаю, усыпить и слона.

— Это снотворное? — уточнил Лунин.

— Нет. Это в некотором роде более современный аналог клофелина. Тот ведь изначально создавался как гипотензивный препарат, а уже после народные умельцы, — сидящий за столом мужчина грустно усмехнулся, — приспособили его в других, более приземленных целях.

— И чем трихлорфенил отличается от клофелина?

— Формулой, — Аркадий Анатольевич вновь усмехнулся, на сей раз более жизнерадостно, — если не вдаваться в излишние подробности, то в формуле клофелина присутствуют два атома хлора, можно упрощенно назвать это соединение дихлорфенилом, хотя это будет и не совсем верно. У трихлорфенила формула еще более сложная. С точки зрения практического применения разница в том, что в результате появления третьего атома хлора действие препарата становится более мягким, снижается эффект от передозировки, ну и, что тоже немаловажно, фактически отсутствует риск летального исхода в случае применения препарата совместно с употреблением алкоголя. А сейчас именно такой случай мы и наблюдаем. Алкоголя в крови тоже предостаточно. Кстати, хотелось бы знать, сугубо из профессионального интереса, как этот человек себя чувствует после столь обильных возлияний? Конечно, трихлорфенил менее опасен, но все же вероятность слишком большой нагрузки на сердечную мышцу исключить невозможно.

— Нормально я себя чувствую, — буркнул Лунин, — хотя от кофе бы не отказался. Только сначала еще раз возьмите у меня кровь для анализа.

— Вы сомневаетесь в результате? — удивился Аркадий Анатольевич.

— Нет, мне надо, чтобы вы, — Илья оглянулся на Шестакову, — не сомневались, что этот именно мой анализ.

— Вы объясните, в конце концов, в чем дело? — Ирина окончательно потеряла терпение.

— Сейчас, только обескровлюсь немного.

Вслед за Аркадием Анатольевичем Лунин прошел в соседнее, смежное, помещение, разительно отличающееся от того, где он только что находился. Белый кафель на стенах, металлические столы из нержавеющей стали, стоящие вдоль стены холодильники.

— Вот и все мое хозяйство. Отдельной ставки медэксперта у нас в городе нет. Как считает руководство, объемов работы не хватает.

Аркадий Анатольевич достал из шкафа резиновый жгут и шприц в заводской упаковке. Накинув пиджак на спинку стула, Илья положил руку на холодный металл.

— А кто у вас брал первоначальный анализ?

Лунин наблюдал за тем, как руки врача быстрым движением затянули жгут, а затем смазали место будущего прокола спиртом.

— Никто, — признался Илья, глядя, как игла входит ему под кожу, — пришлось самому исхитриться.

— Уже имели подобный опыт? — Аркадий Анатольевич бросил быстрый взгляд на собеседника.

— Раньше как-то нужды не возникало, — усмехнулся Лунин.

— Ватку рукой зажмите и подержите минуту. Впрочем, вы и так должны знать.

Вернувшись в кабинет, Илья вновь уселся в свободное кресло и взглянул на Шестакову. Ирина нетерпеливо барабанила по столу пальцами.

— Ну, вы мне что-то сегодня расскажете? Почему я с вами должна играть в шпионов и лазать по кустам в поисках закладок?

— Если честно, вы меня очень сильно выручили. — Лунин вздохнул, еще не решив, насколько подробным должен быть его рассказ. — Если бы не вы, — он взглянул на часы, — то через полчаса я бы уже уехал из города.

Ирина молча ожидала продолжения. Илья в нерешительности потер кончик подбородка и наконец, собравшись с силами, залпом выпалил:

— Я не помню, что было со мной этой ночью. Утром мне позвонил человек и предложил покинуть Одинск, а чтобы мне было легче с ним согласиться, прислал фотографии. Судя по снимкам, я провел ночь с двумя малолетними девицами.

Илья взглянул на Шестакову, чтобы попытаться понять ее реакцию.

— Понимаете, я просто лежал, может быть, даже спал, а они скакали по мне, как…

— Не надо подробностей. — Ирина протестующе вскинула руку. — Лучше скажите, почему вы еще не уехали.

— Это же очевидно, — удивился Лунин, — если кому-то так сильно не нравится мое пребывание в Одинске, этот кто-то не хочет, чтобы я помогал вам в расследовании.

— А вы, значит, мне помогаете? — иронично переспросила Шестакова. — Интересно, в чем эта помощь заключается?

— Я отрабатываю различные версии случившегося.

— Да так интенсивно, что вас даже на камеру снимают.

Илья обиженно скрестил на груди руки.

— Вы еще скажите, что я сам этот хлорфенил себе и подсыпал.

— Трихлорфенил, — машинально поправила его Ирина.

— Тем более! — Илья вскочил с места, но, поскольку в кабинете было тесно и ходить из стороны в сторону не представлялось возможным, он вновь беспомощно плюхнулся обратно в кресло. — Вы, случаем, не в курсе, кто меня домой отвозил, такси?

— Вы и этого не помните? — осуждающе покачала головой Шестакова. — Вы были в таком состоянии, что вас бы ни один таксист не повез. Головков созвонился с патрульными, они довезли вас до дома.

— Головков, значит, — хмыкнул Илья.

— И что это значит? Вы еще скажите, что это он вас фотографировал, — возмутилась Ирина. — Головков после вашего отъезда еще час в ресторане отплясывал, если не больше.

— Я думаю, за него есть кому потрудиться.

Телефонный звонок прервал становящийся все более ожесточенным спор. Лунин взглянул на высветившийся номер.

— А вот и мой неизвестный доброжелатель. — Он продемонстрировал Ирине экран смартфона. — Я на громкую связь переводить не буду, он сразу заметит. Но если вы немного наклонитесь, то вполне сможете все услышать.

— Ответьте уже, наконец, — прошипела в ответ Шестакова, едва заметно подаваясь вперед, чтобы быть ближе к динамику мобильного телефона.

— Слушаю вас. — Лунин поднял руку. Он держал телефон над столом так, что тот находился ровно посередине между ним и Ириной.

— Ты почему не уехал? — Голос в трубке звучал глухо, но достаточно отчетливо, чтобы его можно было слышать, не прижимая телефон к уху. — Тебе что, картинок мало? Можно еще прислать.

— Не стоит, — Илья наклонился над столом, чтобы говорить прямо в микрофон смартфона, — я подумал, что наличие у меня в крови одного сильнодействующего вещества может заставить мое руководство, если, конечно, вы ему пошлете записи, посмотреть на это дело немного с другого ракурса.

— Это еще с какого? — насторожился неизвестный.

— Кто-то, пока неизвестный, подмешал сотруднику следственного комитета сильнодействующее, несовместимое с алкоголем вещество, — начал перечислять Лунин, — затем, пока этот сотрудник находился в бессознательном состоянии, организовал съемку, для чего использовал заведомо несовершеннолетних девушек, а после этого еще и пытался шантажировать данного сотрудника. Как вы сказали, городок маленький? Я думаю, если управление собственной безопасности всерьез начнет разбираться, то девушек найти будет не очень трудно. А они наверняка расскажут, какой именно оперативник заставил их принять участие в этих съемках.

Шестакова ошеломленно уставилась на Илью, пытаясь понять смысл последней, сказанной им фразы. Невидимый собеседник Ильи тоже на некоторое время замолчал.

— Я думаю, Лунин, что ты ошибся в своем решении, — наконец раздался приглушенный голос, — очень сильно ошибся.

— Время покажет, — успел бросить в ответ Илья, прежде чем в смартфоне послышались короткие гудки.

Лунин положил телефон на стол и взглянул на Шестакову. Та по-прежнему сидела, наклонившись над столом, очевидно пребывая в состоянии глубокой задумчивости.

— Вот такая вот история, — Илья смущенно улыбнулся, — вы можете попробовать пробить номер, но я больше чем уверен, что это ничего не даст. Кстати, вы, случайно, голос этого человека не узнали?

— Голос? — Ирина откинулась на спинку кресла. — Нет, голос незнакомый. Он конечно, измененный, похоже, через тряпку какую-то говорили, но все равно, если бы это был кто-то, кого я хорошо знаю, я бы поняла. Да, а почему вы сказали, что девушек в съемках заставил принять участие оперативник?

Лунин пожал плечами:

— Это всего лишь мое предположение. Я, конечно, могу ошибаться. Но знаете, что я запомнил вчера? Точнее, это одно из последних моих вчерашних воспоминаний.

— Что же вы такого смогли упомнить? — вздохнула Шестакова. — Как уронили со стула Ольгу Дмитриевну?

— А я ронял? — расстроился Илья. — Не важно! Я помню, что Головков подсаживался ко мне за стол и предлагал с ним выпить. А это значит, что он вполне мог подсыпать мне этот самый трихлорфенил.

— Ну да, раз вы с ним пили, это, конечно, аргумент весомый. А ничего, что вы вчера пытались выпить на брудершафт почти с каждым из присутствующих гостей? Лунин, я, если честно, не понимаю, как вы вообще сегодня на ногах стоите, вы и без всякого фенила должны были отравиться и помереть.

— Вы этого так хотите? — растерянно пробормотал Лунин.

— Господи, да ничего я не хочу, — Ирина всплеснула руками, — я хочу спокойно вести расследование, а с вашим участием это все превращается в какой-то аттракцион.

— Луна-парк, — всплыло в голове Ильи, казалось, уже почти забытое название из далекого детства.

В кабинете незаметно появился Аркадий Анатольевич. Исподлобья оглядев застывших в возмущенном молчании Лунина и Шестакову, он едва заметно усмехнулся.

— Все бранитесь? А я вам уже заключение подготовил, — помахал он листком бумаги перед носом Ильи, — трихлорфенил из вашей крови никуда не делся, конечно, концентрация несколько уменьшилась, но так и должно быть, все же с момента первого анализа прошло больше трех часов. Дайте-ка паспорт, я внесу ваши данные.

Когда заключение было готово, Илья и Ирина распрощались с Аркадием Анатольевичем и вместе вышли на улицу. Застывшее в зените солнце старалось явить всю свою мощь жителям Одинска, нещадно опаляя город пышущими зноем лучами. Подкравшаяся откуда-то с запада гигантская почти черная туча замерла в нерешительности, словно сомневаясь в своей способности совладать с набравшим полную силу дневным светилом. Наконец она решилась. Где-то далеко, над линией горизонта, блеснули первые залпы далеких молний, а затем, почти с минутным опозданием, послышалось гулкое, постепенно нарастающее громовое «Урааа!». Природа пошла в атаку на саму себя.

— Лишь бы града не было. — Задрав голову, Илья рассматривал первую, еще пока светло-серую волну облаков, коснувшуюся солнечного диска.

— Так за свою машину боитесь? — съязвила Ирина.

— А вы не боитесь? — удивленно посмотрел на нее Лунин, и в это же мгновение его смартфон напомнил о своем существовании.

«Солнышко мое, вставай! Ласковый и такой красивый…»

Еще не успев достать из кармана телефон, Илья знал, кто ему звонит. Мелодию устанавливала ему на телефон сама Светочка, и это была одна из причин, по которой смартфон Лунина почти всегда находился в беззвучном режиме. Но не сегодня.

— Илья! — Голос Светочки Лунин услышал, прежде чем успел сам сказать хоть слово. — Илья!

Светочка всхлипнула, а затем принялась говорить что-то очень нервно и очень быстро. Похоже, что для телефонного звонка она вышла на улицу, шум проносящихся мимо автомобилей и грохот как назло подъехавшего трамвая не давал Илье возможность разобрать и половину сказанных ею слов. Но и той, меньшей половины, которую он смог услышать, ему хватило, чтобы вдруг побледнеть и тоскливо простонать:

— Вот уроды!

— Уроды, — согласно завыла в телефоне Светочка. — А я кто? Я — дура! Я же думала, что ты совсем не такой человек, а ты… Как ты мог так сделать?

— Светик! — Набежавший порыв холодного ветра ударил ему в лицо. — Светочка, я сейчас объясню, ты только меня выслушай.

Илья не знал, чего ему больше не хватает: слов, чтобы объяснить то, что было объяснить почти невозможно, или воздуха, чтобы произнести хоть какие-то слова. Он опустил сжимающую телефон руку и несколько мгновений стоял, растерянно глядя себе под ноги. Когда он вновь поднес смартфон к уху, разговор уже прервался.

— У вас что-то случилось?

Обернувшись, Лунин увидел обеспокоенный взгляд Ирины и вымученно улыбнулся.

— Похоже, что так. Они прислали эти фотографии на телефон одному человеку, который… которая…

Он обреченно махнул рукой и, ссутулившись, побрел к припаркованной поблизости машине. Ирина догнала его, прежде чем он успел сесть за руль «хайландера».

— Скажите, как зовут этого вашего человека и дайте ее номер, — потребовала она у Лунина, крепко ухватив его за руку.

— И что вы ей скажете? Что меня опоили и изнасиловали? — грустно усмехнулся Илья, сделав слабую попытку освободить руку.

— Как есть, так и скажу, — Шестакова была настроена решительно, — мне кажется, что хуже уже не будет. Как вы мямлите, точно ничего объяснить невозможно. В конце концов, пошлю ей фотографию заключения медэксперта.

— Фотографию, значит, — вздохнул Илья, — а видео у вас нет какого-нибудь?

— Какого еще видео?

— Не знаю, — Лунин пожал плечами, — какого-нибудь героического, с моим участием. А получается, что у этих ребят и фотографий побольше, и видео есть, а у вас только заключение эксперта.

— Вы мне номер дадите, в конце концов? — Ирина устала слушать его причитания.

— Пишите, — вздохнул Илья и продиктовал номер Светочки.

— Хорошо, — кивнула Шестакова, наконец отпуская его руку, — я ей чуть позже наберу. Надо, чтобы она хоть немного успокоилась.

— Успокоилась? — переспросил, устраиваясь на водительском сиденье, Лунин. — Вы бы на ее месте смогли успокоиться?

— Я была в похожей ситуации два года назад. — Ирина вздрогнула, на лицо ей упала первая капля начинающегося дождя.

— Вас тоже шантажировали? — удивился Илья.

— Нет. Мне просто показали фотографии моего мужа. Не столь пикантные, как я поняла из вашего рассказа, но тем не менее.

— И как, вы быстро успокоились?

— Как только на развод подала, так сразу и полегчало.

Дождь с силой заколотил по крыше «хайландера». Махнув Илье рукой, Ирина бегом бросилась к своей машине. Илья видел, как стремительно темнеет от бьющей по плечам воды ее белоснежный пиджак.

Захлопнув дверь машины, он некоторое время размышлял, что ему делать дальше. Вариантов было не много. Самым соблазнительным представлялось вернуться в квартиру и сварить, наконец, томящиеся в морозилке пельмени. Пересилив себя, Илья просмотрел фотографии, сделанные им вчера в архиве, затем выписал в блокнот несколько имен и телефонов. Бросив взгляд за окно машины, он увидел, что желтый «ситроен», в который садилась Шестакова, уже уехал.

Набрав первый из выписанных номеров, Лунин сразу услышал сообщающий о недоступности абонента голос. Вторая попытка оказалась немногим более удачной. Хотя абонент числился в выписанном в блокнот списке как Антонова Наталья Юрьевна, Илья услышал в смартфоне хриплый мужской голос. После некоторых препирательств с мужчиной, желающим узнать, кто и с какой целью интересуется Натальей Юрьевной, Лунин выяснил, что Антонова на работе, телефон она забыла дома, а сама вернется не раньше девяти вечера. Сделав пометку в блокноте, Илья продолжил обзвон. В конце концов ему удалось договориться о нескольких встречах. Задав в навигаторе адрес первой из них, он включил дворники на полную мощность. «Хайландер» медленно тронулся с места, рассекая бампером потоки льющейся на землю воды.

В это же самое время на мобильный телефон уже подъехавшей к зданию следственного комитета Шестаковой поступил звонок, с номера ей хоть и известного, но беспокоившего ее совсем не часто.

— Слушаю тебя, Сергей Львович! Что-то случилось?

Она решила поговорить со звонящим до того, как выйдет из машины. Выслушав несколько коротких, обрывистых фраз, Ирина нахмурилась.

— С самого утра, говоришь? А позвонить только сейчас надумал? Уже обед прошел.

В ответ прозвучало всего несколько слов, которые с большой натяжкой можно было принять за извинения.

— Хорошо, Сергей Львович, я скоро буду.

Вздохнув, Шестакова вновь защелкнула ремень безопасности и завела двигатель. Дворники заметались по стеклу, разгоняя струи все никак не желающей успокоиться грозы. В тот самый момент, когда желтый «ситроен» выехал с парковки следственного комитета, над центром города сверкнула огромная, раскинувшая почти во все небо десятки огненных хвостов молния, а через долю секунды ударил гром такой силы, что одновременно взревели сигнализации десятков стоящих во дворах Одинска машин, а сама Ирина испуганно пригнулась, испуганно стиснув обеими руками руль.

Полтора часа спустя Шестакова вышла на еще мокрое после недавно закончившегося ливня крыльцо следственного изолятора. ДПНСИ — дежурный помощник начальника следственного изолятора Сергей Львович Хлудов вышел проводить ее до машины, а заодно и коротко переговорить вне стен родного учреждения.

— У него вчера кто-то был?

Вопрос следователя больше напоминал утверждение, но Хлудов лишь равнодушно пожал плечами:

— Никого.

— Опера? Может быть, Головков?

Ирина сама удивилась тому, что решилась задать подобный вопрос. Еще больше удивился Хлудов.

— Вон оно как, — задумчиво протянул майор, — нет, значит, единства в наших рядах.

— Это пока спорное утверждение, — сдержанно отозвалась Шестакова.

— Вы там сами разбирайтесь, насколько оно у вас спорное и насколько оно у вас «пока», — усмехнулся Сергей Львович, — меня это не касается. Могу точно сказать, никто у него ни вчера, ни позавчера не был, новых соседей за эти дни к нему не подсаживали. Он в четырехместке сидит, причем их всего трое в хате. Он из всех троих самый здоровый кабан, да и вообще, эти двое случайные пассажиры. Так что, дорогая Ирина Владимировна, с нашей стороны все чисто.

— Пусть будет так, — кивнула Ирина, — еще бы ты, Сергей Львович, пил меньше, вообще бы все замечательно было.

Не дожидаясь ответа, она сбежала по ступенькам крыльца и направилась к машине, старательно обходя лужи, заполонившие почти всю закатанную в асфальт стоянку перед изолятором.

— Так ведь скучно, — развел руками Хлудов, провожая взглядом садящуюся в «ситроен» Шестакову.

За полдня Илье удалось встретиться лишь с пятью из почти трех десятков имеющихся у него в списке людей. Ближе к вечеру, вспомнив о том, что ему так и не удалось в этот день ни пообедать, ни даже позавтракать, Илья заскочил в первое попавшееся ему по дороге кафе. Жареная отбивная была, на его взгляд, вполне удачно отбита и не менее замечательно прожарена, а две порции оливье, который в меню именовался зимним салатом, окончательно вернули Лунину силы и некое подобие хорошего настроения. Завершив свой ранний ужин двумя чашками кофе, Илья пообещал самому себе, что позже, когда окажется в квартире, непременно поужинает еще раз, сварив, наконец, томящиеся в морозилке пельмени.

Выйдя к машине, Илья взглянул на часы. Семь вечера. Еще пятнадцать минут займет дорога. Скорее всего, все уже будут дома, а если нет, он вполне сможет немного прогуляться, подышать свежим, прохладным после дождя воздухом. Подумав, не стоит ли ему заехать домой и взять с собой Рокси, Лунин решил, что болонка вполне сможет побыть еще часок-другой в одиночестве. В конце концов, он, уходя, не забыл включить ей телевизор, и сейчас Рокси наверняка дремала в кресле под равномерное бормотание ведущих канала Animal Planet.

Усевшись в машину, Илья достал телефон, чтобы позвонить Светочке. Возникшее между ними досадное недоразумение, а именно так виделась Лунину сложившаяся ситуация, необходимо было устранить, и чем скорее, тем лучше. Понятно, что, получив от неизвестного доброжелателя полный комплект пикантных фотографий, а заодно и видеозаписи, Светочка навыдумывала себе кучу всяких глупостей, и переубедить ее будет не так-то просто. Палец Лунина застыл над кнопкой вызова. Илья задумался. Конечно же, он обязан сделать звонок, вот только не очень понятно, что именно он может сказать Светочке. Как все это будет выглядеть? Как попытка оправдаться? Но ведь если человек оправдывается, значит, он в чем-то действительно виноват. Но разве он, Лунин, виноват в том, что произошло с ним этой ночью? Ему кажется, что нет, а вот Светочке после просмотра этих проклятых фотографий может казаться совсем иначе. Окончательно запутавшись, Лунин убрал телефон в карман. Светочке можно будет позвонить чуть позже, когда он поймет, что и как будет ей говорить. А пока стоит заняться более неотложными делами.

Выехав из города, «хайландер» менее чем за десять минут добрался до поворота на Старое Ясачное. Выехав на Радужную улицу, на которой стоял дом тетки, Лунин сбавил скорость, уступая дорогу пронесшейся с обеих сторон от автомобиля ватаге малолетних велосипедистов. Каникулы. Илья грустно вздохнул, вспомнив о том, уже очень далеком времени, когда первый месяц лета означал для него нечто большее, чем просто наступление жары. Проезжая мимо ворот Головкова, Илья бросил быстрый взгляд поверх забора, но ничего интересного за двухметровой кирпичной оградой разглядеть не сумел и, не останавливаясь, проехал дальше.

Двадцать минут спустя автомобиль Лунина проследовал по улице в обратном направлении. На этот раз Радужная была пустынна, очевидно, велосипедисты умчались в другую часть поселка, а быть может, и вовсе разъехались по домам. Выехав на шоссе, Илья нашел в телефоне номер Шестаковой и нажал кнопку вызова. Ирина ответила не сразу, и те несколько мгновений, пока в смартфоне слышались протяжные гудки, Лунин улыбался, предвкушая то удивление, которое наверняка испытает Шестакова, когда он расскажет ей то, что только что выяснил.

— Слушаю. — Илье показалось, что голос Ирины прозвучал немного нервно, возможно, он отвлек ее от каких-то важных домашних дел.

— Я не вовремя? — на всякий случай уточнил Лунин.

— Вы? Вы как обычно.

— Значит, вовремя, — заключил Илья. — Вы не представляете, что я сейчас выяснил. Я только что был в Ясачном. Оказывается, в тот вечер, когда убили Мещерскую…

— Илья, — перебила его Шестакова, — это уже все не важно.

— Почему же? — изумился Лунин. — Это как раз очень важно.

— Я не хотела говорить вам по телефону, думала рассказать все завтра утром. Но раз уж вы позвонили… — В трубке послышался тяжелый вздох. — Илья, сегодня ваш брат признался в убийстве Дарьи Мещерской.

Лунин хотел было возразить, сказать, что это какая-то несусветная глупость, которой не может быть в принципе, но смог лишь беззвучно распахнуть рот, втягивая в себя воздух, которого отчего-то вдруг стало так сильно не хватать его организму.

— У меня на руках его чистосердечное признание, — вновь услышал он голос Шестаковой. — Я думаю, на этом расследование почти закончено.

Из-под медленно движущегося катка поднимались клубы пара. Николай покачал головой и достал из кармана сигареты. На его взгляд, класть асфальт сразу после холодного октябрьского дождя было не самой лучшей идеей. Хотя похоже, что у подрядчиков строительства выбора уже не оставалось. В Сибири зима наступает рано и входит в свои права стремительно. Порой уже в начале ноября дневная температура не превышает минус десяти градусов, а ночью можно увидеть и минус двадцать, порой и все минус тридцать. А до ноября осталось немногим больше двух недель. Не положат асфальт сейчас, придется все делать весной, в мае. Это же надо было додуматься, заранее, на год вперед, объявить дату торжественного открытия объездной, да еще назначить ее на июнь, по сути, лишая себя возможности доделать все то, что не получилось выполнить за предыдущий строительный сезон. Действительно, сдвинули бы открытие на август, а еще лучше на конец сентября. Год запуска остался бы тот же, думается, никто бы не возражал, а вот возможностей для маневра появилось бы гораздо больше. А так что? Сейчас асфальт кладут в лужи, а через пару недель будут его в снег закатывать?

Щелкнув зажигалкой, Трошин с наслаждением затянулся. По большому счету какое ему дело до маневров дорожников. Ему бы со своими делами хоть как-то разобраться. Сойдя с крыльца, он отошел на десяток метров в сторону и обернулся.

— Красиво! — не сдержав восхищения, вслух пробормотал он. — Красиво, черт побери!

В остекленном фасаде возвышающегося перед Трошиным здания отражалось скользящее над строящейся магистралью солнце. На фоне небесно-голубой металлочерепицы отчетливо выделялись гигантские буквы: МОТЕЛЬ «ВОСТОЧНЫЙ».

Николай вдруг вспомнил лицо Миткевича, когда тот впервые узнал название еще только запроектированной придорожной гостиницы.

— У нас в стране с таким названием объекты строить опасно, — покачал головой Дмитрий Евгеньевич, — либо все разворуют подчистую, либо еще какая фигня приключится.

— Ничего, — беззаботно усмехнулся в ответ Николай, — я проконтролирую, чтобы ничего не случилось.

И вот он, результат его контроля. Все внешние работы закончены на месяц раньше срока, осталась только внутренняя отделка, да и то все коммуникации в здании уже разведены. Вода, свет, канализация. Еще пару месяцев ударной работы, и всё можно будет успеть закончить к Новому году. Хотя какой смысл торопиться? Трошин оглянулся на копошащихся на насыпи рабочих. Какой вообще во всем смысл?

Отбросив в сторону недокуренную сигарету, он сел в машину. Уже через двадцать минут черный «лендкрузер» остановился возле здания районной администрации. Судя по всему, сотрудники мэрии не любили засиживаться допоздна на работе. Часы на приборной панели показывали семнадцать пятьдесят две, а свободных мест на стоянке перед серым трехэтажным зданием было довольно много. Дежуривший на входе охранник Николая хорошо знал, но все же, следуя инструкции, записал в журнал его паспортные данные.

— К Евгеньичу? — уточнил он на всякий случай, уже внеся соответствующую пометку в графу «к кому».

— Ну а к кому еще? — весело кивнул уже миновавший турникет Николай.

Легко взбежав по широким каменным ступеням на второй этаж, он прошел по устланному ковровой дорожкой коридору в левое крыло здания. Кабинет мэра располагался в самом конце коридора. Войдя в приемную, Трошин широко улыбнулся.

— Мое почтение, Анна Сергеевна, — поприветствовал он секретаршу и подошел к сидящему в одном из кресел грузному мужчине, Олегу Тонкову, уже несколько лет работающему при Миткевиче одновременно личным водителем, охранником и посыльным. — Здорово, Николаич, — протянул он руку Олегу.

Тот оторвался от созерцания последнего номера районной газеты и, не делая даже попытки приподняться из кресла, протянул в ответ широкую, толстопалую ладонь. Выдержав стальное рукопожатие, Трошин оглянулся на дверь, ведущую в кабинет мэра.

— Один?

— Пока один, — хмуро пробасил в ответ Тонков. — А ты что, к нему собрался? Только я думал сегодня дома пораньше оказаться.

— Я ненадолго, — заверил его Николай и перевел взгляд на Анну Сергеевну. — Зайду?

— Конечно, заходите, Николай, — секретарша благосклонно относилась к Трошину, в разговорах с подругами именуя его приятным молодым человеком, — Дмитрий Евгеньевич всегда рад вас видеть.

Только не в последнее время, подумал Николай, растягивая губы в беззаботной улыбке.

— Все-таки какие-никакие, а родственники.

Он распахнул деревянную дверь, покрытую темным матовым лаком, и быстро вошел в кабинет Миткевича.

— Ну здравствуй, Дмитрий Евгеньевич! Никак не могу до тебя дозвониться целую неделю, решил сам приехать. По-родственному, так сказать.

— Слушай, у меня сейчас встреча важная с человечком одним, — особой радости от появления в кабинете дальнего родственника лицо мэра не выражало, — давай в другой раз встретимся, поговорим без спешки.

— Встреча? — недоверчиво хмыкнул Трошин, усаживаясь на один из стульев для посетителей. — А Тонков говорит, что ты уже домой собираешься.

— Ну, Тонков много чего наговорить может, — нахмурился Дмитрий Евгеньевич, — но ты же сам понимаешь, он машиной только рулит, а управляю ей я. Куда скажу, туда и поедет.

— Это я понимаю, я другого понять не могу, — Николай выбил пальцами по столешнице замысловатую дробь, — зачем ты, Дмитрий Евгеньевич меня за нос водишь? Я ведь человек все же, не Буратина какая-нибудь.

— Ну давай, человек, — Миткевич криво усмехнулся, — рассказывай, какие у тебя претензии. Только сильно не затягивай, а то и правда домой пораньше попасть охота.

— Домой, — задумчиво повторил Николай, — хорошо ведь, когда у человека свой дом есть. Есть куда вечером приехать, где поужинать, телевизор посмотреть. Опять же спальня, тоже важная комната. — Он подмигнул напряженно слушающему его Миткевичу. — Как без спальни, особливо когда жена красавица?

Дмитрий Евгеньевич еще больше нахмурился, не понимая смысла звучащих фраз.

— Потом детская, — продолжил тем временем Трошин. — У детей обязательно должна быть своя комната, а еще лучше, чтобы у каждого ребенка была своя, отдельная. Правильно же я говорю?

— У меня дети выросли давно, разъехались, — хмуро процедил глава района. — Ты мне к чему этот «Квартирный вопрос» затеял? В очередь на бесплатное жилье записаться хочешь? Так ты вроде ни в одну категорию, Коля, не попадаешь.

— Так это я сегодня не попадаю, — Николай достал из кармана куртки сигареты, взглянул на висящий над столом датчик пожарной сигнализации и неохотно убрал пачку обратно в карман, — а завтра запросто могу попасть. Я ведь скоро бездомным стану, Дмитрий Евгеньевич. Ты в курсе.

Нижняя губа Миткевича нервно дернулась, словно он собирался что-то сказать в ответ, но в последний момент передумал.

— Не завтра, конечно, через несколько месяцев, — не дождавшись ответа, продолжил Николай, — когда объездную магистраль запустят. Магистраль, Дмитрий Евгеньевич! Это такая дорога, по которой быстрее чем по обычному шоссе ехать можно, ты должен быть в курсе, что это такое.

— По телевизору видел, — мрачно буркнул мэр, которому все происходящее начинало нравиться все меньше и меньше.

— Так вот, по этой магистрали очень быстро, шурша шинами, будут ехать машины. Разные машины, Дмитрий Евгеньевич, большие, маленькие, легковые, фуры. И все эти разные, но очень быстро едущие машины будут очень быстро проезжать мимо моего замечательного дорожного комплекса. А знаешь почему, Дмитрий Евгеньевич? Конечно, знаешь, — усмехнулся Трошин, — но я все равно тебе скажу, вслух скажу. Мимо они будут ехать потому, что с этой замечательной, скоростной магистрали к моему такому же замечательному мотелю нет съезда! И когда в июне объездную откроют и моя старая стоянка перестанет приносить деньги, мне будет нечем расплачиваться по кредиту, который я взял в банке. А это без малого тридцать миллионов. И чтобы взять этот чертов кредит, я заложил не только старый мотель, который теперь вряд ли можно продать за хорошие деньги, но и дом. Мой дом, Дмитрий Евгеньевич, в котором я живу, и семья моя, между прочим, там тоже живет. И скоро мы все окажемся на улице.

— Ну очень пафосно, — сухо произнес Миткевич. — Ты хотел, Коля, большим бизнесменом заделаться? Ну вот, мечта сбылась. Большой бизнес — большие риски.

— Ты же говорил мне, что съезд будет. — Николай почувствовал, как от подскочившего давления у него зашумело в ушах. — Ты же мне обещал, в этом кабинете обещал.

— Обещал! — Терпение Миткевича лопнуло. Он с силой ударил по столу и, выскочив из кресла, наклонился вперед, грозно выставив вперед указательный палец. — Обещал, Коля, обещал. Не все обещания получается выполнить. Придешь домой, телевизор включи, там каждый день что-нибудь обещают. Эти обещания уже ни в какой экран скоро помещаться не будут. И что? До этого кому-то есть дело?

— Ты понимаешь, что разорил меня? — тоже вскочил на ноги Трошин.

— А ты понимаешь, что я сделал все, что мог, чтобы выбить тебе этот чертов съезд! — выкрикнул Миткевич. — Он ведь был, был в изначальном проекте. А потом что-то вдруг переменилось резко, я сам до сих толком не знаю. Скорее всего, бюджет попилили сильно, и поэтому проект перекраивать начали. Я, когда на совещании в Среднегорске впервые услышал, что съезда не будет, у меня волосы дыбом встали.

— И когда ты это услышал, хотелось бы знать, — прошипел Николай. — Меня можно было сразу предупредить. Я бы хоть часть кредита банку вернул.

— Давно я это услышал, — кивнул Дмитрий Евгеньевич, — давно. Но я же для тебя, дурака, старался. Думал, поговорю с людьми, решим вопрос. Ты же сам знаешь, как у нас. Вначале говорят нет, потом может быть, а потом берут и подписывают.

— Да уж, брать, это вы все умеете.

— Не хами мне, — ткнул его в грудь пальцем Миткевич. — Ты знаешь, сколько раз я к ним совался с этой твоей стройкой? Ты же взрослый человек, понимаешь, как все делается. Каждый день не будешь людей беспокоить. Задал вопрос, ждешь. Через месяц культурно напомнишь о себе. Если еще месяц прошел, а всё молчат, тогда вновь на прием идешь. Я на этого Кольцова, который строительство ведет, полгода так потратил. Ни да, ни нет толком не говорил, сплошные хороводы устраивал. В конце концов он мне выдал, что денег у них в обрез и сам он сделать уже ничего не сможет, разве что губернатор даст ему прямое указание.

— И что губернатор?

— А что губернатор? — передразнил Дмитрий Евгеньевич. — Ты что, думаешь, я к нему прихожу, когда захочу, спрашиваю, чего удумаю? Сергиевич — это акула. Большая, вечно голодная акула. К нему с такими вопросами можно подплывать лишь в том случае, если он только что кого-то сожрал и собой доволен, а заодно желательно, чтобы он и тобой был доволен. Тогда, может, и посодействует.

— Я так понимаю, он уже два с лишним года тобой не доволен.

— Я тебе еще раз говорю, не хами, — рявкнул Миткевич. — Говорил я с ним, тоже долго момент вылавливал. Он пообещал. Не сразу, но пообещал. При мне звонил Кольцову, дал ему поручение.

— Но ведь съезда нет! — не выдержал Трошин.

— Съезда нет, — устало согласился мэр, вновь садясь в кресло. — Два месяца назад Кольцов был в Одинске, мы с ним вместе объезжали стройку. Тогда он мне и сказал, что, во-первых, денег на дополнительный съезд не хватит, а во-вторых, этого съезда уже нет в утвержденном проекте, и поэтому его нельзя построить, даже если ты сам найдешь под него финансирование.

— Что ж ты молчал? — Николай задал вопрос тихо, сил кричать у него уже не было.

— А что, разве это что-то могло изменить? — пожал плечами Миткевич. — Стройку ты уже почти закончил, да и деньги у банка все выбрал. А так, хоть пожил еще пару месяцев спокойно. Неведение, Коля, это ведь счастье. Что там древние евреи писали? Во многих знаниях много печали. Как теперь тебя от твоих знаний, не распирает?

— Деньги надо вернуть, — еще тише произнес Трошин.

— Какие деньги? — Мэр непонимающе смотрел на собеседника. — Ты про банк, что ли? Конечно, надо. Не знаю только, как это у тебя получится. Знаешь, я что думаю? Тебе надо будет пройти процедуру банкротства. У меня есть паренек в администрации, юрист, он тебе с этим делом поможет. Ну а потом что-нибудь порешаем, найду тебе работенку какую-нибудь. Так сказать, по-родственному.

— Деньги надо вернуть, — глядя прямо в глаза Миткевичу, повторил Николай. — Ты сам предложил мне этот участок, ты пообещал, что поворот с трассы будет. Значит, и деньги ты мне вернуть должен. А я их отдам банку.

— Вон оно как, — Дмитрий Евгеньевич задумчиво теребил мочку уха, — денег тебе захотелось. А знаешь, я верну тебе деньги. Ты же мне платил, так сказать, за услугу. Сколько там было, миллион? Ну вот, будем считать, услуга не состоялась. Так что миллион я тебе верну. Ты поезжай сейчас домой, а Тонков тебе завезет через часик.

— Тридцать, — хрипло бросил в ответ Трошин.

— Что — тридцать? — Миткевич перестал тереть ухо и теперь сидел неподвижно, недовольно уставившись на Николая.

— Я должен банку тридцать миллионов. Ты поможешь закрыть мне эту сумму.

— Ты чего, Коля, сказок Пушкина начитался? Тоже мне раскатал невод. Кредит брать я тебя не заставлял. Сам влез в эту яму, вот теперь и думай, как из нее выбираться будешь. А меня крайним делать, так у тебя еще делалка не отросла. — Дмитрий Евгеньевич медленно встал и поправил и без того идеально затянутый узел галстука. — Все, разговор окончен. Будь дома, Тонков заедет. И больше меня с этой ерундой не беспокой, своих дел по горло.

— Дел много? — Николай почувствовал, как уже давно закипающая ярость неистово рвется из него наружу. — Так, может, тебе помочь с делами разобраться? Я могу. Вот так, например.

Махнув рукой, Трошин смел со стола пачку документов. Глядя, как листы бумаги разлетаются по полу, он почувствовал, что ему стало немного легче, и сделал еще взмах.

— Ты что творишь, паскудник? — возмутился, выскакивая из-за стола, Дмитрий Евгеньевич. — Совсем одурел?

Подскочив к Николаю, он ухватил его за грудки и попытался оттащить от стола.

— Неймется? — прорычал окончательно потерявший над собой контроль Трошин. Левой рукой он оттолкнул от себя мэра, а правой нанес ему сокрушительный удар кулаком в челюсть, от которого Миткевич покачнулся и, не удержав равновесие, рухнул на пол. — Ну вот, ты опять весь в делах, — зло рассмеялся Николай, глядя на лежащего среди разбросанных по полу документов мэра. — Сейчас я тебе еще печать поставлю.

Сделав шаг вперед, Трошин наклонился к перепуганному Миткевичу, намереваясь еще раз его ударить. И в этот момент сильные руки обхватили его сзади за горло.

— Тонков, ты, что ли? — прохрипел Николай, предпринимая отчаянные попытки освободиться.

Он несколько раз ударил напавшего на него человека локтем в живот, а затем с силой нанес удар затылком, почувствовав, что попал во что-то твердое, возможно в подставленный охранником лоб. Кислорода в легких с каждой секундой становилось все меньше, а попытки вырваться все слабее. Наконец руки Трошина безвольно обвисли, а в глазах его потемнело. Сквозь окружившую его тьму до него глухо донесся голос Миткевича:

— Держи эту тварь! Сейчас я ему на всю рожу печати наставлю.

Три недели спустя Трошин стоял на крыльце «Восточного», наблюдая за работой бульдозера. Стальной монстр превращал груду привезенной пятьюдесятью самосвалами земли в некое подобие детского горнолыжного спуска. Хотя неделю назад и похолодало так, что температура даже днем не поднималась выше нуля, для тяжелого экскаватора, работающего на ближайшем карьере, не составило большого труда заполнить грузовики смесью песка и камней, которая и использовалась при укладке основания объездной дороги. Работы на магистрали несколько дней как закончились, и теперь никто не мог помешать Трошину выстроить свой собственный съезд к уже готовому мотелю. Николай понимал, что рано или поздно его самодеятельность будет обнаружена и затем моментально уничтожена, но он надеялся, что, даже если это произойдет относительно рано, то уже в любом случае будет поздно, чтобы помешать его планам. Закончив свою работу, бульдозер съехал к основанию накатанной горки. Его ревущий мотор, судорожно дернувшись, наконец умолк.

— Ну что, хозяин, годится работа? — Соскочивший на землю бульдозерист, молодой, лет двадцати пяти, парень, с любопытством смотрел на Трошина. — Тебе это вообще зачем нужно? Ведь все равно сносить придется.

— Да кто его знает, — Николай достал из кармана несколько заготовленных заранее пятитысячных купюр, — может, посмотрят, увидят, как красиво получилось, да и не станут убирать.

— Ну у нас всякое бывает, — не стал спорить бульдозерист, тщательно пересчитав деньги.

— Все, как договаривались, — напомнил ему Николай, — тройной тариф и ты забудешь, что здесь вообще был.

— А я здесь был? — Парень с усмешкой прищурился и спрятал деньги куда-то под телогрейку.

Трошин достал из кармана сигареты. Неторопливо втягивая дым в легкие, он наблюдал за тем, как вновь заревевший бульдозер со второй попытки заехал по трапу на платформу прицепа, как бульдозерист, махнув ему на прощание рукой, пересел в кабину тягача, как медленно пополз в сторону Савватеевского старый, непонятно почему еще живой КрАЗ.

— Ну что же, день прошел удачно, — Николай сошел с крыльца и подошел ближе к свежеотсыпанному спуску, — посмотрим, что будет дальше.

Еще три дня спустя Николай вновь стоял на крыльце своего нового мотеля, гремя зажатой в руке связкой ключей.

— Сами видите, место шикарное, прямо на трассе, — обернулся он к стоящему ступенькой ниже худощавому мужчине в очках, — ну и поворот с дороги прямо перед стоянкой, это тоже удобно.

— Без него вообще все не имело бы смысла, — подтвердил мужчина, зябко кутаясь в легкое осеннее пальто, явно не подходившее к усилившимся накануне морозам. — А почему он в таком виде? На шоссе ведь уже положили асфальт, а здесь еще работать и работать.

— Подрядчики разные.

Трошин распахнул дверь и пропустил мужчину вперед. Тот благодарно кивнул и первым вошел в здание, в котором хоть и не было включено отопление, но все же было градусов на десять, а то и пятнадцать теплее, чем снаружи.

— У них же какая система? Одна контора, которая тендер выиграла, сама все сделать не может, нанимает еще кучу субподрядчиков, те и строят, кто во что горазд.

— Кто во что горазд, это у нас любят, — заметил, озираясь по сторонам, мужчина. — Давайте сверимся с техпланом здания, и, если все совпадет, можно будет составить акт осмотра.

— Давайте сверимся, — согласился Николай.

Трошин знал, что здание соответствует всем, очень удачно полученным еще до недавнего конфликта с Миткевичем документам. Так что оценщик, а мужчина в очках был представителем одной из аккредитованных при банке оценочных компаний, мог проверять что угодно. И само здание, и документы на него были в полном порядке. За одним, совсем маленьким исключением.

— Вы вчера, кстати, спрашивали, вот копия генплана объездной магистрали. Не весь, конечно, только то, что к нам относится. Видите, здесь как раз съезд с трассы обозначен.

Николай протянул оценщику копию старого, полученного еще два с лишним года назад в мэрии генерального плана. Схема была отсканирована и пропущена через компьютер, в результате чего стоявшая в правом нижнем углу отметка с датой совершенно случайно помолодела на целых два года.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул оценщик, — я еще фотографии сделаю, чтобы по месту было видно, так что у нас с вами полный комплект документов будет. А сейчас пока начнем с первого этажа.

— Начнем с первого, — вновь не стал спорить Трошин.

Все складывалась как нельзя лучше, конечно, применительно к той, совершенно ужасной ситуации, в которой он уже оказался. В свое время, больше десяти лет назад, собравшись регистрировать предприятие, Николай обнаружил, что потерял паспорт. Упускать время не хотелось, поэтому, параллельно со сборами всевозможных документов для получения нового удостоверения личности, он уговорил жену зарегистрировать предприятие на ее имя. Так Елена Трошина стала единоличным владельцем и генеральным директором общества с ограниченной ответственностью «Радушный». На эту же организацию был оформлен и взятый два с половиной года назад кредит. Ко всему прочему, именно Елена числилась владелицей двухэтажного дома, площадью двести сорок два квадратных метра, выступившего в роли залога по кредиту. Конечно, сам Николай, в качестве законного супруга, давал согласие на залог жилого дома, но лично он не был обременен никакими кредитными обязательствами. Не было кредитов и на открытой им почти три года назад фирме «Мотель „Восточный“». Именно эта фирма была владельцем двух гектаров земли и только что построенного на ней здания. Все это давало Николаю шанс получить еще один кредит в другом, тоже государственном банке, кредитный комитет которого вполне должен был удовлетвориться приличным залогом в виде земельного участка и здания мотеля, а также безупречной кредитной историей «Восточного», а точнее, ее полном отсутствием.

— Через какое время оценка будет готова? — уточнил Николай уже на обратном пути в Одинск.

— Это не ко мне, я только акты осмотра составляю да проверяю, чтобы все документы по списку были. — Мужчина в очках пожал плечами, не глядя на Трошина. — Это вам лучше у нашего директора узнавать. Обычно, если без спешки, то за две-три недели должны сделать. Или вы торопитесь? — Он наконец повернул голову к сидящему за рулем Николаю.

— Нет, — как можно равнодушнее отозвался Трошин, — уже нет.

Оценщик оказался чрезмерно оптимистичен. Документы оказались готовы лишь месяц спустя, в середине декабря. В один из дней Николаю позвонил менеджер оценочной компании и удивил неожиданным вопросом:

— Вы в курсе, что у нас Новый год через две недели?

— У меня тоже, — заметил Трошин, пребывающий в благодушном настроении после сытного завтрака и чашки крепкого кофе.

— Это хорошо, что у нас так совпало, — по голосу менеджера невозможно было определить, пытается ли он так шутить или говорит абсолютно серьезно, — в банке, кстати, тоже празднуют.

— Это вы вообще к чему? — решил перейти к более предметному разговору Николай.

— К тому, что потом две недели работать ничего не будет, а потом еще пару недель будут разгребать оставшиеся с прошлого года хвосты. Так что фактически кредитные комитеты в банках начнут работать не раньше февраля, и еще не известно, когда они вас окончательно рассмотрят. Кредит по местным меркам приличный, залог сложный.

— А чем же залог сложный? — насторожился Трошин. — Вы же сами объект в тридцать пять миллионов оценили, а кредит оформляем чуть больше двадцати.

— Оценили, — согласился менеджер, — но вы же должны понимать, это не квартира в городе, которую можно продать за неделю. Такие здания, отдельные, специфического назначения, с ними всегда сложно. Нет, вы не переживайте, я думаю, что в конце концов банк нашу оценку примет. Но ведь в кредитном комитете тоже люди сидят, им надо как-то показать свою значимость, так что они в любом случае будут задавать вопросы, что-то уточнять. А это все время.

— И что из этого следует? — Николай понял, что речь, как это обычно и бывает, пойдет о деньгах.

— Я предлагаю не торопиться. Мы выдадим вам акт оценки в конце января. Документ ведь действителен всего один квартал, если вы получите его завтра, есть риск не успеть пройти все формальности в банке. Что скажете?

Трошин задумался, уставившись на нависающую над столом люстру.

— С наступающим, — наконец буркнул он в трубку, — через месяц созвонимся.

Спустя ровно месяц, в такое же холодное, но солнечное январское утро, все тот же менеджер вновь позвонил Трошину, а еще спустя несколько дней Николай стал обладателем увесистой, заключенной в переплет пачки бумаги, на титульном листе которой гордо красовалось: «Акт оценки недвижимого имущества. Стояночно-гостиничный комплекс „Восточный“».

Как и прогнозировал прозорливый менеджер, банк, изначально обещавший выдать кредит «буквально за неделю», на самом деле не торопился. Рассмотрение заявки несколько раз переносилось то под одним, то другим предлогом, каждый из которых казался Николаю глупее предыдущего. В конце концов он начал подозревать, что банк и вовсе собирается отказать ему в кредитовании, единственное, чего он не мог понять, — почему для этого требуется так много времени. Лишь в конце марта звонок кредитного менеджера развеял его сомнения.

— Поздравляю вас, ваша заявка одобрена, — прощебетал в телефоне голос курирующей его девушки. — Нам с вами надо в ближайшие дни подписать договор, и в течение трех дней средства поступят вам на счет.

Так долго ждавший этого момента Николай, к своему удивлению, растерялся.

— На этой неделе? — переспросил он. — А если мы сделаем это чуть позже?

— Чуть позже не хотелось бы, — вздохнула инспектор, — сейчас ведь как раз заканчивается первый квартал. Мы бы и договор с вами заключили, и деньги сразу перечислили.

— А нельзя тогда деньги перечислить чуть позже, например, через месяц? — уточнил Трошин. — А я так с ходу не готов. Сами понимаете, я ведь не для себя их беру, а чтобы с поставщиками рассчитываться. Надо вначале все договора заключить, по ценам договориться.

— Жаль, конечно, — расстроилась девушка, — нам для отчетности очень хорошо было бы сделку этим кварталом оформить. Но в принципе ничего страшного. Решение кредитного комитета действует два месяца, можно договор подписать и в апреле, а потом до конца квартала вы будете обязаны выбрать всю сумму.

— Это до июля? Выберу непременно, — твердо пообещал Николай, уверенный, что в данном случае он никого не обманет. — А оценка в следующем месяце еще будет действовать?

— Конечно, — сотрудница банка явно была удивлена вопросом, — акт оценки действителен полгода.

— Вы уверены? Не квартал?

— С этого года правила изменились, так что можете не беспокоиться, — заверила менеджер.

Спустя еще две недели, восьмого апреля, кредитный договор был подписан. Теперь Николаю достаточно было уведомить банк и через два, максимум три дня деньги окажутся на расчетном счете «Восточного». Двадцать три миллиона рублей, две трети от суммы, в которую были оценены здание мотеля и два гектара относящейся к нему земли.

Конечно, этих денег было мало. Мало для того, чтобы, все бросив, начать беззаботную новую жизнь в какой-нибудь теплой и желательно очень далекой стране. Впрочем, все теплые страны были от Одинска достаточно далеки, и, чтобы оказаться в любой из них, требовалось провести пять, а то и шесть часов в самолете. Но что такое несколько часов в воздухе в сравнении с годами последующей райской жизни? В то же время, понимал Трошин, в эпоху Интерпола и Интернета несколько тысяч километров не смогут служить надежной защитой, если его будут искать. А в том случае, если он исчезнет вместе с выданным банком кредитом, искать его непременно будут. Белому человеку, даже с деньгами, не так просто затеряться на бескрайних пляжах Гоа или Таиланда. Можно, конечно, попытаться уехать в одну из стран Прибалтики или Польшу, благо шенгенская виза у него имеется. Но ведь тоже рискованно. С одной стороны, те же поляки могут и не выдать его обратно в Россию, просто из вредности, а с другой — у них там своих безработных хватает, и вовсе не факт, что ему согласятся предоставить убежище. На основании чего? Был еще вариант уехать и попробовать затеряться в Сочи, Крыму или не таком солнечном, но более культурном Петербурге, но хмурые лица соотечественников последнее время все больше вызывали у Николая одно лишь раздражение.

Пришедшая ему в голову несколько месяцев назад идея — взять как можно больше денег и навсегда исчезнуть, теперь, когда она стала близка к воплощению, вдруг начала вызывать множество сомнений. Что, если его арестует местная полиция и выдаст обратно в Россию? Что, если деньги быстро кончатся, а он не сможет найти новых источников дохода? Что, если там, где-то далеко, ему будет хотеться вернуться назад, к жене и детям? Хотеться так сильно, что уже не будут радовать ни теплое море, ни скользящее изо дня в день над головой оранжевое солнце, ни свежее кокосовое молоко, которое так приятно потягивать в жаркий полдень, устроившись где-нибудь в тени, под распахнутым пляжным зонтом.

Последний вопрос Николай задавал себе чаще остальных. Делал он это каждый вечер, возвращаясь домой и целуя выбегающих ему навстречу детей. Следом за двумя непоседами в прихожую выходила Ленка, от которой всегда в это время вкусно пахло кухней и предстоящим ужином. Каждый день этот запах был разным, но всегда он казался настолько аппетитным, что во рту сразу набегали слюни и хотелось сразу же бежать к столу, чтобы немедленно проглотить все, что Ленка успела за вечер наготовить. Этот же вопрос он задавал себе в спальне, когда, прижавшись к жене, вдыхал носом аромат ее волос, проводил рукой по нежной, шелковой ткани ночной сорочки, а затем скользил ладонью дальше, по еще более нежной и шелковистой коже Ленкиного бедра. Этот вопрос мучил его все выходные, когда, оставшись дома, он возился с детьми в их комнате или выходил с ними побегать по двору. Чем больше Николай думал, тем слабее была надежда найти ответы на свои собственные вопросы, тем труднее ему было принять какое-либо решение. Тем временем равнодушное, знающее ответы на все вопросы время бежало вперед и вот-вот должно было преодолеть ничтожную для него самого, но такую важную для Трошина отметку. Через две недели июнь, а с ним и второй квартал должны были закончиться, а это означало, что времени для принятия решения у Николая почти не осталось.

«Я, Лунин Анатолий Петрович, третьего июня около двадцати двух часов вечера совершил убийство Мещерской Дарьи Владимировны. Более точное время указать не могу. Причиной убийства стал внезапный конфликт на личной почве».

Илья взглянул на неподвижно застывшую в кресле Шестакову и продолжил читать протокол допроса.

«Вернувшись домой около восьми вечера после празднования рождения сына моего приятеля Эдуарда Кравцова, я лег спать. Проснулся от того, что внизу хлопнула входная дверь. Думаю, что это вернулась моя мать, которая каждый вечер ходит за молоком. У меня сильно болела голова, и я решил выйти на улицу подышать свежим воздухом. Когда я спустился вниз, мать была на кухне и не могла меня видеть. Выйдя во двор, я немного постоял возле дома, потом решил пройтись. Свернув в проулок, я встретил Мещерскую, которая шла ко мне. Она стала упрекать меня в том, что я слишком часто употребляю спиртные напитки. От ее упреков у меня еще сильнее разболелась голова. Я попросил ее замолчать, но она кричала на меня все сильнее. Тогда я не выдержал, схватил лежавшую в траве палку и ударил Мещерскую по голове. О том, что из палки торчит гвоздь, я не знал. Происхождение следа от другого удара объяснить не могу, так как плохо помню все происходящее. Возможно, я сначала ударил ее кулаком. Убивать Мещерскую я не хотел, хотел только, чтобы она замолчала. В содеянном раскаиваюсь».

— Вы в это верите? — Илья отложил протокол в сторону.

— У меня нет оснований не доверять показаниям подозреваемого.

— Нет, — согласился Лунин, — но я ведь задал другой вопрос. Вы сами в это верите?

— Разве это имеет какое-то значение?

— Не знаю, — Илья неуверенно пожал плечами, — мне кажется, все имеет какое-то значение.

— В любом случае здесь уже ничего изменить невозможно.

— Наверное, вы правы, — вновь согласился Лунин и вдруг, протянув вперед руку, коснулся пальцами запястья Ирины. — У меня к вам просьба. Всего одна просьба. Пообещайте, что выполните ее.

— И что вы попросите? Организовать вашему брату побег? — Шестакова грустно усмехнулась, не предпринимая попыток освободить руку из-под тяжелой лунинской ладони.

— Нет, — Илья медленно покачал головой, — я хочу, чтобы вы допросили Головкова.

— Да что это такое! — Ирина возмущенно отдернула руку. — У вас прямо мания какая-то! К вашему сведению, я узнавала. Ни Михаил Эдуардович, ни его опера к вашему брату в СИЗО не наведывались.

— Не в этом дело. Если Анатолий дал такие показания, что он выходил на улицу, вы в любом случае обязаны будете допросить Головкова, как соседа, и выяснить у него, видел ли он или слышал, как выходил Лунин. Или как возвращался. А заодно задайте ему вопрос, выходил ли он сам в это время.

— Да с чего вы взяли, что он должен был куда-то выходить?

— А с того, что у него очень тугой засов на калитке. Похоже, Головков изо дня в день пользуется только автоматическими воротами, и засов на калитке капитально проржавел. Когда его открываешь, раздается сильный грохот. Я сам его слышал, когда Головков выходил, чтобы со мной познакомиться.

— Вот прям грохот, — усмехнулась Ирина.

— Хорошо, не грохот, — кивнул Илья, — очень громкий щелчок. Засов выскакивает из проушины и с силой ударяется об ограничитель. Ночью, когда на улице тихо, этот звук слышно очень хорошо. Я вчера был в Ясачном, разговаривал с женщиной, которая в вечер убийства тоже ходила за молоком. Она живет на той же улице, что и Лунины, только на несколько домов дальше. Так вот они возвращались вместе с Татьяной Васильевной, а затем, когда женщина пошла дальше уже одна, она услышала сперва скрежет, а затем странный звук, словно молотком ударили по железной трубе. После этого она обернулась, но никого не заметила и дальше уже шла до дома не оборачиваясь.

— Почему тогда нам ничего про этот стук не сказала мать Лунина?

— Да потому, что ей от своей калитки до дома надо сделать всего десять шагов. Она уже была в доме и никакого шума слышать не могла. К тому же здесь мы имеем показания незаинтересованного свидетеля, а не матери подозреваемого. Выражаясь вашим языком, у вас нет оснований этим показаниям не доверять.

— Каким показаниям, Илья, — простонала Шестакова, — ну какие здесь показания? Что-то где-то стукнуло. Вы уверены, что это был тот самый звук? Нет. Это могло быть что угодно. В деревне, да еще летом все время кто-то что-то заколачивает. Или просто лупит молотком по трубе, чего спьяну не наворотишь.

— Мы могли бы провести следственный эксперимент, — предложил Лунин. — Поставим эту женщину там, где она находилась в тот вечер, и откроем калитку на участке Головкова. Чтобы засов отодвинуть, его надо покрутить из стороны в сторону, раздается такой противный и очень громкий скрежет. Представляете, когда металл трется о металл.

— Я никаких следственных экспериментов проводить не буду. Головкова я допрошу, но, если он скажет, что ничего не видел и со двора в тот вечер не выходил…

— Это будет означать, что он вас обманывает, — уверенно заявил Илья.

— Это значит, — отмахнулась от него Шестакова, — что вы не убийство раскрыть пытаетесь, а доказать, что ваш брат невиновен.

— Вы не правы, — вздохнул Лунин, уставившись себе под ноги.

Некоторое время оба сидели молча, чувствуя, что каждое новое сказанное слово может только увеличить стремительно растущую между ними стену взаимного непонимания.

— Но Головкова вы все же допросите? — уточнил наконец Илья, отрываясь от созерцания носков своих туфель. — Вы ведь мне обещали.

— Да, Головкова я допрошу, — холодно отозвалась Ирина.

— Ну и хорошо, — к ее удивлению, обрадовался Лунин. — Я не обратил внимания, в вашей машине задние стекла тонированные?

— Тонированные. А что? — удивленно переспросила Ирина.

— Замечательно, — еще больше обрадовался Илья. — Надеюсь, у вас сегодня на вечер ничего не запланировано. Я хочу пригласить вас в романтическое путешествие. Только поедем на вашей машине.

— На бензине экономите? — рассмеялась Шестакова.

Застенчиво улыбнувшись, Илья не ответил.

Около восьми вечера желтый «ситроен» Шестаковой въехал в Старое Ясачное и вскоре остановился напротив дома подполковника Головкова. Заглушив двигатель, Ирина обернулась.

— Вот что я скажу? Зачем я на ночь глядя к нему приперлась?

— Скажете, что опрашивали население, — сидящему сзади Лунину было тесно, и его колени упирались в спинку переднего кресла, — устали, решили попить чайку.

— Надеюсь, что только чаем дело и ограничится, — вздохнула решившая сесть на диету после празднования своего дня рождения Шестакова.

— Вы думаете, что Головков может начать к вам приставать? — нахмурился неправильно истолковавший ее слова Илья.

— Знаете, пока вы этого не сказали, как-то не думала, — вспыхнула Ирина.

— А теперь начали?

— А теперь я думаю, что вы идиот. Да и я, раз на все это согласилась, не сильно от вас отличаюсь.

— Два сапога — пара, и оба левые, — пробормотал Илья вдруг пришедшую на ум поговорку.

— Именно! — согласилась Шестакова и тут же напомнила: — Сидите только тихо, не высовывайтесь. Если Головков вас заметит, скандала не оберемся.

Выйдя из машины и подойдя к кирпичному забору, она дважды нажала на кнопку звонка. Спустя минуту надавила еще раз и долго, секунд десять, не отпускала. Нервно обернувшись на скрытого за тонированными стеклами Лунина, Ирина достала из сумочки телефон и набрала номер Головкова.

— Мое почтение, Ирина Владимировна, — откликнулся тот почти мгновенно. — Чем могу быть полезен?

— Могли бы, к примеру, чаем меня напоить, — предложила Шестакова, — если вы дома, конечно.

— Конечно, — казалось, Михаил Эдуардович совсем не удивился ее незваному визиту, — конечно, я дома. Сейчас подойду открою.

Через минуту за забором послышался какой-то неясный шум, где-то хлопнула дверь, а затем, к удивлению Ирины, уже положившей руку на калитку, негромко загудел электропривод и створка ворот начала медленно отползать в сторону.

— Вроде бы я еще не так сильно располнела, могу и в калитку пройти. — Ирина улыбнулась показавшемуся из ворот Головкову.

— Так проще, — Михаил Эдуардович изобразил гостеприимный полупоклон, — с калиткой что-то делать надо. Петли старые, провисли, последний раз засов открывал, так даже палец себе прищемил.

Пройдя во двор, Ирина обернулась. Ее машина стояла там, где и должна была находиться. За темным стеклом ничего разглядеть было невозможно, но она была абсолютно уверена, что Лунин внимательно за ней наблюдает. С трудом удержавшись от желания помахать ему рукой, Шестакова поспешила вслед за уже поднявшимся на крыльцо дома Головковым. Электрический привод вновь еле слышно загудел, и створка ворот медленно двинулась в обратном направлении.

— У вас на калитке, по-моему, и звонок не работает, — сообщила Ирина хозяину, входя в просторную прохладную гостиную.

— Звонок? Может, и не работает, — пожал плечами подполковник. — Я уж и не помню, когда в него звонили последний раз. Гости ко мне, считай, и не ходят, а если кто приезжает, так заранее говорят, я им ворота открываю. Вы, Ирина Владимировна, располагайтесь, я сейчас чайник включу. Может, заодно и поужинаем с вами вместе? Я как раз свининку пожарил с картошечкой. У меня у одного из оперов тесть поросят держит. Кондратьев. Знаете его, наверное?

Ирина молча кивнула.

— Так что он меня мясом регулярно снабжает.

Шестакова нерешительно взглянула на хозяина дома. Она только утром клятвенно пообещала себе сесть на диету, во всяком случае, точно ничего не есть после семи часов вечера, но доносящиеся с кухни ароматные запахи моментально лишили ее силы воли.

— Что вы на меня так смотрите? — по-своему истолковал ее взгляд Головков. — Вы не подумайте, что я у него мясо бесплатно беру. Я такого не практикую. Цену он мне сам называет. Я, кстати, проверял. Конечно, подешевле, чем на рынке, но не сказать, что прям задарма. Так что, Ирина Владимировна, можете ничего такого не думать.

— Да вы что, Михаил Эдуардович, — Ирина смущенно покраснела, — я не думала ничего подобного. Несите вашу свинину, будем пробовать.

— Вот это правильно, — тут же повеселел Головков, — я бы вам еще рюмочку предложил, но знаю, вы у нас женщина принципиальная, за рулем употреблять не позволяете, так что иду ставить чайник.

Во время ужина говорил в основном хозяин дома. Михаил Эдуардович, у которого год назад умерла жена, жил один в просторном, рассчитанном на большую семью доме и, судя по всему, был очень рад, что кто-то хоть ненадолго скрасит его домашнее одиночество. Лишь за чаем Ирина наконец рассказала о полученном ею от Лунина признании и изумилась, увидев, как моментально ожесточилось только что добродушное лицо Головкова.

— Признался, значит, соседушка, — с нескрываемым удовлетворением процедил подполковник. — Если бы вы, когда его взяли, в отдел на пару часов позже приехали, он бы у нас раньше во всем покаялся.

— Если бы я на пару часов приехала позже, ваши опричники забили бы его до смерти, — укоризненно покачала головой Шестакова.

— Не забили бы, — небрежно отмахнулся Головков, — они у меня дело знают. И потом, почему опричники? Я вам что, Малюта Скуратов? Мы ведь, Ирина Владимировна, за закон радеем. Как умеем, конечно. Может, иногда и слишком сильно стараемся, но вы все же моих ребят не обижайте.

— Их обидишь, — вздохнула Ирина. — Михаил Эдуардович, все собиралась спросить, когда я была у вас в кабинете, на следующее утро после задержания Лунина, мне показалось, что вы это дело как-то слишком близко к сердцу приняли. Или не показалось?

— Не показалось, — после небольшой заминки буркнул Головков. — Дашка эта, Мещерская, она раньше с Ромкой, сыном моим, встречалась.

— Давно? — Шестакова попыталась сделать удивленное лицо.

— Да как давно, года два назад она на лето к родителям из университета приехала, ну и где-то они с Ромкой пересеклись. Подробности он мне не рассказывал. Больше года у них все хорошо было, потом начали цапаться постоянно. Я поначалу думал, что это мой оболтус чудит, а потом оказалось, что Дашка с Луниным шуры-муры закрутить успела. Уж не знаю, что она нашла в этом лавочнике, но в конце концов они с Ромкой окончательно разбежались.

Головков машинально провел рукой по горлу и обернулся на шкаф, в котором хранил запасы алкоголя. Взглянув на Шестакову, он тяжело вздохнул и остался сидеть на месте. Выпить можно было и позже, когда гостья уйдет.

— Любил Ромка ее, — покачал головой Михаил Эдуардович, — сильно любил. Когда Дашка с ним порвала, две недели пил как чумной. А у него же квартира своя в городе, он там живет. Пришлось его оттуда вытаскивать, сюда везти да под замок сажать, а то никак остановиться не мог. Три дня он у меня тогда в подвале просидел.

— А сейчас? — тихо спросила Ирина, не сводя глаз с лица Головкова.

— Что сейчас? — Подполковник вновь обернулся и посмотрел на стоящий у стены шкаф со стеклянными, затемненными дверцами, сквозь которые смутно виднелись пузатые бутылочные силуэты. — Сейчас он поклялся мне, что будет вести себя достойно, как мужчина. Хотя, конечно, тяжко ему. Он ведь по Дашке до последнего дня сох, все надеялся, что она вернется к нему.

— Почему же вы мне об этом раньше ничего не говорили?

— Зачем? — Головков угрюмо посмотрел на Ирину, так, что от его тяжелого взгляда она почувствовала себя неуютно. — Чтобы ему еще больше нервы измотали? Я что, нашу систему не знаю? Попадешь в жернова — не выскочишь, пока тебя в порошок не измелют. Я к вам, Ирина Владимировна, со всем уважением, и человек вы душевный, и следователь замечательный, но это все не важно. Важно лишь одно — попал человек в дело, надо, значит, допросить его по полной программе, а лучше разика три, глядишь, он где и запутается. Знакомых всех его потрясти, алиби попроверять. Так ведь? Я и сам знаю, что так. Порядок такой. Но зачем мне этим порядком следовать, если я знаю, кто Дашку убил? Ну теперь, слава богу, и вы убедились.

— Интересная у вас логика. А если бы Лунин не признался, и дальше молчали?

— Молчал! — убежденно выдохнул подполковник. — У меня сын один, других родственников больше нету, все поумирали уже. Так что хотя бы этот пусть поживет спокойно.

— Удивительно, — вздохнула Шестакова, поднимаясь из-за стола. — Вы же начальник уголовного розыска! Неужели не понимали, что здесь все на виду, и про отношения вашего сына с Мещерской мне непременно кто-нибудь да расскажет. Удивительно, что родители Дарьи не сказали мне об этом.

— А потому как они тоже понимают, кто их дочь жизни лишил. — Головков тоже встал, медленно вытер рот тыльной стороной ладони. — Вы нас покидаете, Ирина Владимировна? Никак я вас чем-то обидел?

— Время позднее, — Ирина постаралась выдавить из себя улыбку, — а еще надо до дому добраться.

— Ну что же, пойдемте, провожу вас, — вздохнул Михаил Эдуардович, — думаю, до дому доберетесь без проблем, я обычно за десять минут до города доезжаю.

Усмехнувшись, он широко распахнул перед Ириной входную дверь. Выйдя из дома, Шестакова спустилась по ступеням крыльца и тут же услышала, как загудел электропривод ворот.

— Михаил Эдуардович, — решившись, она обернулась к Головкову, — сделайте одолжение, откройте для меня вашу калитку.

— Калитку? — не сходя с крыльца, удивленно переспросил подполковник. — Зачем вам калитку? Ворота уже открылись.

— Откройте, — улыбнулась Ирина, — будем считать это моим маленьким женским капризом.

— Я к капризам, в том числе женским, уже давно равнодушен. — Медленно спустившись по ступеням, Головков вплотную подошел к Ирине и теперь хмуро разглядывал ее сверху вниз. — Думается, если вам что-то очень хочется посмотреть в моем доме, то надо прийти ко мне с постановлением, с понятыми, и тогда уж осматривать. Так ведь, товарищ следователь?

— Неужели недостаточно просто попросить хозяина дома? — тихо спросила Шестакова. — Или он чего-то боится?

— Скажете тоже, — фыркнул Головков, — чего мне бояться. Мне по-человечески неприятно, я вас принял со всей душой, думал, визит у вас ко мне дружеский, а он, оказывается, официальный.

— Одно другого не исключает. — Ирина старалась говорить миролюбиво, но отказываться от своего намерения не собиралась. Мысль о том, что прячущийся на заднем сиденье машины Лунин сейчас наблюдает за ними, придавала ей смелости. — Так что, Михаил Эдуардович, откроете калитку?

— Да пожалуйста!

Подойдя к калитке, подполковник двумя руками ухватил засов и начал с трудом крутить его из стороны в сторону. Раздался пронзительный, резкий скрип трущегося о металл металла. Наконец, щеколда поддалась и, вырвавшись из проушин, с силой ударила о стальной ограничитель.

А ведь действительно, громко. Ирина внимательно наблюдала за манипуляциями с засовом из-за плеча Головкова.

— Не очень удобно калиткой пользоваться, — заключила она в конце концов.

— А я и не пользуюсь, — равнодушно отозвался Михаил Эдуардович, — вот на днях один раз открыл, так и то палец прищемил. Сами видите, как эта дура выскакивает.

— И когда это было, не подскажете?

— Почему не подскажу? — усмехнулся Головков. — Позавчера вечером. Я во дворе был, смотрю, машина какая-то незнакомая напротив стоит и мужик непонятный крутится. Ну я и вышел узнать, кто это такой.

— И как, узнали?

— Узнал, — кивнул Михаил Эдуардович, — братец нашего душегуба оказался, а по совместительству ваш коллега, господин Лунин. Мне вот, кстати, совсем непонятно, каким боком он к этому делу притерся?

— Так а никто никуда и не притирался, Михаил Эдуардович. Лунин участия в расследовании не принимает.

— Не принимает, значит, — вздохнул Головков, — странно. Я вот краем уха слыхал, что, когда к вам Толика из СИЗО на допрос возили, у вас в кабинете мужчина находился, один в один на его братца похожий. А вы же знаете, Ирина Владимировна, это непорядок, нельзя так. Хотя, — подполковник с напускным равнодушием пожал плечами, — может, все врут?

— Врут, — убежденно отозвалась Шестакова, — конечно врут. Значит, Михаил Эдуардович, калиткой последнее время пользовались только один раз?

— Один, — развел руками Головков, — совсем один.

— А в тот вечер, когда была убита Мещерская, вы ее, случайно, не открывали?

— Нет.

— И ничего подозрительного не слышали? Может быть, видели кого-то?

— Ирина Владимировна, дорогая моя, — вздохнул подполковник, — в тот вечер я ничего не слышал, не видел и не открывал. В тот вечер меня вообще дома не было. Это ж когда случилось, третьего? А третьего у Гришки Егупова, зама моего, день рождения, сорок пять ему стукануло. Так что мы всей компанией в бане у него сидели, отмечали. На слово поверите или будете моих оперов допрашивать?

— До свидания, Михаил Эдуардович, — растерянно пробормотала Ирина и бросилась в раскрытый проем калитки.

Сев в машину, она хотела сразу же обернуться назад и высказать Лунину все, что она думает, но в последний момент заметила, что Головков так и стоит у калитки, глядя в ее сторону. Шестакова завела машину и, разворачиваясь, помахала подполковнику рукой. К ее удивлению, он тоже поднял руку и покачал в воздухе ладонью из стороны в сторону.

— Ну что? — первым нарушил молчание Лунин, шумно заворочавшийся на заднем сиденье. — Что-нибудь выяснили?

— Выяснила, — не глядя на него, отозвалась Ирина, — калитка у Головкова и правда шумная, вот только в день убийства открывать он ее не мог. Его не было дома.

— Вы в этом уверены?

— На сто процентов. Он был на дне рождения у своего заместителя. Так что я не знаю, что там могла услышать ваша старушка, но Головков к этому не имеет никакого отношения.

В ответ Лунин промолчал. Всю оставшуюся дорогу до города он смотрел в окно на мчащиеся куда-то ему за спину ели и сосны и думал о том, что заканчивающийся день был для него одним из самых неудачных за последнее время. Возможно, он был так же плох, как и тот, три месяца назад, когда весь израненный, еле живой Лунин был в бессознательном состоянии доставлен в реанимацию. А быть может, он вышел гораздо хуже. Тогда, три месяца назад, теряющий сознание Илья знал, что все худшее уже произошло и ему надо всего лишь немного потерпеть, чтобы стало лучше. Теперь же понять, когда закончится начавшаяся с самого утра черная полоса, не представлялось возможным. Может быть, подумал Лунин, ему стоит опять, как и три месяца назад, закрыть глаза, расслабиться и отключиться. А когда он вновь придет в себя, вокруг будет светло, ярко от лежащих на прикроватной тумбе апельсинов и тепло от Светочкиной улыбки. Илья тихо, чтобы не услышала Шестакова, вздохнул. Три месяца назад все было гораздо проще. И Светочка была рядом с ним. А теперь… Надо, конечно, ей позвонить, обязательно надо.

«Хайландер» послушно дожидался появления своего хозяина возле автозаправки на выезде из города. Вяло попрощавшись с Ириной, Лунин пересел в свою машину. Приехав домой, он вывел на прогулку Рокси и добрых пятнадцать минут стоял посреди пустого двора, наблюдая за тем, как резвится насидевшаяся в пустой квартире болонка. Вернувшись в квартиру, Илья покормил Рокси и открыл дверцу холодильника. Пачка пельменей по-прежнему занимала свое место в морозильном отделении. Поняв, что аппетит исчез куда-то вместе с настроением, Лунин захлопнул холодильник и пошел в спальню. Он долго ворочался на кровати, перекатываясь с боку на бок. Спустя час, поняв, что сон не идет, он в одних трусах вернулся на кухню, неся под мышкой прихваченный у тетки томик Монтеня, и поставил на плиту кастрюлю с водой.

Пока вода закипала, Илья бесцельно перелистывал страницы пухлого фолианта, изредка останавливая свое внимание на заголовках. Высыпав в кастрюлю все пельмени из килограммовой упаковки, Лунин открыл наугад одну из страниц. Смысл большинства фраз показался ему слишком туманным, но одно предложение заставило его задуматься. «Нет попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань он хочет приплыть». Может быть, все его сегодняшние проблемы только из-за того, что он сам не понимает, чего хочет добиться? Помнится, не так давно он уверял Шестакову, что его задача вовсе не доказать невиновность брата, а найти настоящего убийцу. Но в таком случае он вполне может быть доволен. Преступник признался в своем злодеянии. Все. Финиш. Приехали. Ирине останется выполнить некоторые формальности, и дело можно будет передавать в суд. Ну а суд, по своей сути, это еще одна, солидно обставленная формальность. Любой следователь заранее может предсказать срок, который получит обвиняемый с точностью плюс-минус год. Конечно, иногда из этого правила случаются исключения, но это вовсе не потому, что в каких-то делах следователь плохо поработал. Таким образом судебная система всего лишь подает слабый, беспомощный сигнал о том, что она еще жива. Но подобными сигналами судьи не злоупотребляют, ибо понимают, если слишком часто давать знать о том, что ты еще жив, непременно найдется кто-то, кто эту оплошность постарается исправить.

Так что судьбу Анатолия предсказать теперь совсем не сложно. Ну а то, что Головков-старший оказался ни при чем, это ведь его, Лунина, как представителя закона, должно радовать. Вот был бы казус, если вдруг выяснилось, что начальник районного уголовного розыска еще и убийца беззащитной девушки.

Спохватившись, Илья выключил плиту и шумовкой выложил в тарелку примерно половину из плававших в кастрюле разварившихся пельменей. Добавив к этому изобилию изрядное количество кетчупа, Лунин вновь уселся за стол. Ему показалось, что, отвлекшись на кипящую кастрюлю, он упустил из вида что-то важное, какую-то мысль, которая, несомненно, могла ему помочь. Вот только теперь он не знал, что это была за мысль и, уж тем более, какая от нее могла быть помощь. О чем он там думал? «Нет попутного ветра…» Нет, об этом думал Монтень. Тогда о чем, о формальности отечественного правосудия? О судьбе брата? О непричастности Головкова? Нет, мысль звучала иначе. Он подумал, что Головков-старший ни при чем. Именно старший. Но если в ночь убийства эта калитка скрипела так же отчаянно, как и сегодня, значит, кто-то ею воспользовался. Но кто это мог быть, если подполковника не было дома? Ответ напрашивается сам собой. Головков был дома в тот вечер и открывал эту чертову калитку. Только это был не Головков-старший. Это был его сын.

На следующее утро Лунин заявился в кабинет Шестаковой, держа в руках белый шуршащий пакет с логотипом местного супермаркета.

— Я тортик купил, — Илья водрузил пакет прямо на письменный стол, — йогуртовый. Говорят, очень вкусный.

— Это что же, у нас с вами прощальное чаепитие будет? — Встав из-за стола, Ирина переставила торт на подоконник и щелкнула кнопкой чайника.

— Почему прощальное? — растерялся Илья.

— Вы не собираетесь уезжать? — Шестакова удивленно оглянулась на него и вновь склонилась над тортом. В ее руках мелькнули ножницы, и она перерезала туго затянутую бечеву. — Вы же понимаете, что с делом вашего брата ясность полная. Какой смысл вам оставаться? Внушать бессмысленную надежду его матери?

Видя, что Лунин не собирается отвечать, Ирина продолжила:

— Отягчающих признаков в деле, слава богу, не усматривается, так что это в чистом виде первая часть сто пятой. Практику, думаю, вы не хуже меня знаете. Суд даст ему десять, через семь лет он сможет выйти досрочно. Сколько ему сейчас? Тридцать восемь, если не ошибаюсь.

— Тридцать восемь, — еле слышно отозвался Илья.

— Ну вот, в сорок пять он уже сможет освободиться. Вам от торта кусочек побольше отрезать?

— Можно и побольше. — Илья опустился на стул и, подперев голову рукой, наблюдал за тем, как Шестакова, быстро отрезав от торта два одинаковых, как ему показалось, слишком маленьких треугольника, положила их на блюдца и принесла на письменный стол.

— Сейчас я чай налью, — Ирина вновь вернулась к подоконнику, — не грустите, Илья, у вас совсем вид убитый. Не всегда получается так, как нам хочется.

— Я это заметил, — Лунин чайной ложечкой отломил кусочек торта, — еще лет сорок назад. Так что уже привык.

Торт на самом деле оказался очень вкусным, и Илья усиленно заработал ложкой.

— Но уезжать я пока не собираюсь, — сосредоточив свое внимание на стоящем перед ним блюдце, Илья не смотрел на Шестакову, — сначала надо здесь закончить со всеми делами.

— И какие же у вас здесь еще дела? — осторожно полюбопытствовала Ирина.

— Все те же, — оторвался от торта Лунин. — Во-первых, хотя это и второе по значимости для меня дело, убийство Княжевич. Я обещал вам с ним помочь и пока от обещания своего не отказываюсь.

— Пока?

— Если я пойму, что ничем не могу быть полезен, то непременно сообщу вам об этом. Но сейчас я еще опросил не всех свидетелей.

— Вы опрашиваете свидетелей по этому делу? — От изумления Ирина положила ложку на стол.

— Обычно этот метод практикуется при расследовании уголовных дел. — Уже расправившийся со своим куском Лунин печально рассматривал пустое блюдце. — А можно мне еще тортика?

— Вы понимаете, какой скандал будет, если наш прокурор об этом узнает? — возмущенно воскликнула Шестакова. — Я думала, вы ознакомитесь с делом и выскажете мне какие-то соображения. А вместо этого вы самостоятельно ведете следственные действия, не имея на это никаких полномочий.

— Я сам отрежу.

Вздохнув, Илья подошел к подоконнику и взял в руки нож.

— Высказывать соображения можно на основании чего-то, но этого чего-то я в деле не увидел. Точнее, я там ничего не увидел.

— Вот уж спасибо, — возмутилась Ирина.

— Я не говорю, что в деле ничего нет, — Лунин помахал перед собой ножом, — другое дело, что там нет того, на что я рассчитывал. Насчет прокурора вы не беспокойтесь. Если я узнаю что-то интересное, то сразу же сообщу вам, и вы продолжите дело, так сказать, официальным порядком. Мое участие обозначено никак не будет. Потерпите еще пару дней, я думаю, за это время успею опросить всех, кого планировал.

— Ну хорошо, — с явной неохотой согласилась Шестакова. — А что у вас значится вторым номером программы?

— Вторым, как вы говорите, номером, — улыбнулся Илья, возвращаясь к столу с вновь наполненным блюдцем, — у нас идет расследование убийства Дарьи Мещерской.

— Знаете, Илья, что я сейчас сделаю? — процедила Ирина. — Сейчас я доем этот ваш очень вкусный торт, допью чай и пойду в кабинет Летягина.

— Точно, надо было его на торт пригласить, — спохватился Лунин, — но вы можете с собой взять, я думаю. Только отрежьте кусок покрупнее, вы очень мелкие режете.

— Я попрошу Летягина, — проигнорировала его слова Шестакова, — чтобы он связался с вашим руководством и попросил забрать вас из этого города в целом и из моего кабинета в частности.

— Почему? — на мгновение перестал жевать Лунин.

— Вы спрашиваете, почему. Да потому, что это уже безумие какое-то. У вас мания, Лунин. Понимаете меня? Мания! Что вы собрались расследовать в деле Мещерской? Ее убили. Ее убил ваш брат, Анатолий Лунин. Мне, кстати, интересно, как так вышло, что у вас с ним одинаковая фамилия? Может, расскажете?

— Это долгая история, — Илья покачал головой, давая понять, что не намерен вдаваться в нюансы антропонимики, — точнее, две долгие истории. А касательно того, что с делом Мещерской все ясно, я бы на вашем месте не был так категоричен.

— Вы уж лучше на своем месте оставайтесь, — фыркнула Шестакова, — так всем спокойнее будет.

— А я и на своем месте не так категоричен, как вы. — Илья отправил в рот последний кусок бисквита и, шумно выдохнув, откинулся на спинку стула. — Просто мне кажется, что в деле есть неясности, которые требуется устранить. Я предлагаю сделать это нам вместе. Но, если хотите, вы и сами вполне можете со всем разобраться, а я тем временем займусь делом Княжевич.

— Какие, ну какие неясности вы там смогли разглядеть? — почти простонала Ирина. — Мне кажется, что все неясности, если и существуют, то только в вашей голове.

— Вы ведь вчера слышали, как открывается калитка? — ответил вопросом на вопрос Илья.

Ирина вынужденно кивнула.

— Такие звуки трудно с чем-то перепутать, — удовлетворенно заметил Лунин. — Если предположить, что соседка, которую вы так официально и не допросили, действительно слышала, как отодвигают щеколду, логично предположить, что калитку кто-то открывал.

— Но Головкова не было дома!

— Дома не было Головкова-старшего, — торжествующе выставил перед собой указательный палец Илья, — а есть еще и Головков-младший. Роман. С учетом того, что он встречался с Мещерской, а потом она его бросила, я не очень понимаю, почему вы не рассматриваете Романа в качестве подозреваемого.

— Да потому, что у нас уже есть подозреваемый, — вскипела Ирина, — и не просто подозреваемый, а сознавшийся подозреваемый! Завтра мы закрепим его чистосердечное признание на следственном эксперименте, и всё. Слышите, Лунин? Всё!

— Ну, так до завтра у вас еще куча времени, — Илья сцепил руки на животе и теперь ритмично постукивал друг об друга кончиками больших пальцев, — узнайте, где был Роман Головков во время убийства Мещерской. Думаю, что вы это вполне можете сделать и сегодня.

— Если выяснится, что его не было в Старом Ясачном, вы от меня отстанете? — устало спросила Шестакова. — Или потом вы придумаете еще что-то новое?

— Вы хотите услышать от меня честный ответ или такой, чтобы вам от него стало легче?

— Все понятно, — вздохнула Ирина, — будем считать, что ответ я уже услышала. Хорошо, я выясню, где в тот вечер был Головков-младший. Если у вас ко мне больше нет никаких пожеланий, вы, быть может, дадите мне поработать?

— Работайте, конечно, я вам разве мешаю? — махнул рукой Лунин и тут же осекся от мрачного взгляда Шестаковой. — Похоже, что мешаю.

Он поспешно вскочил со стула, но вдруг замер и уставился на Ирину.

— Послушайте, если Роман скажет, что не ездил в Ясачное, надо будет обязательно проверить камеры на выезде из города. Конечно, он мог поехать туда в любое время, но, если он замешан в убийстве, то возвращался, скорее всего, часов в десять, может, чуть позже.

— С чего вы это взяли?

— Преступление, на мой взгляд, было спонтанным. Его не собирались совершать. Тот, кто это сделал, в любом случае сильно нервничал, и, если у него была возможность оказаться подальше от места убийства, то очевидно, что он эту возможность использовал.

— Если только он не был пьян до такой степени, что, вернувшись домой, уже забыл о том, что сделал, и лег спать как ни в чем не бывало.

— Может быть, и так, — к удивлению Ирины, согласился Лунин. — Я вот подумал, хорошо бы еще разослать запросы во все службы такси, какие машины возили клиентов вечером в Ясачное, а главное, не забирал ли кто-то пассажира оттуда после десяти вечера.

— Вы вроде бы собирались уходить, — напомнила Шестакова.

— Ну ладно, с такси потом разберемся, — отозвался, подходя к двери, Илья, — к ним, чтобы быстро ответ получить, людей посылать надо. А к местным операм с таким вопросом, я так понимаю, лучше не обращаться. Я сегодня поработаю с делом Княжевич, а завтра, если понадобится, сам займусь таксистами.

— Идите уже, — несчастным голосом попросила Ирина.

Добродушно улыбнувшись в ответ, Илья попытался изобразить полупоклон, после чего, неловко зацепившись полой пиджака за дверную ручку, наконец покинул кабинет Шестаковой.

День у Лунина прошел в звонках и разъездах. Устроившись в машине, он делал несколько телефонных звонков, последовательно продвигаясь по имеющемуся у него на руках списку, наконец договорившись о встрече, вбивал в автомобильный навигатор новый адрес и ехал разговаривать с человеком из списка. Закончив общение, Илья вновь делал телефонный звонок. К пяти часам вечера Лунину удалось провести семь встреч, на которых он задавал одни и те же вопросы. С учетом того, что за вчерашний день Илья смог посетить только четверых, общее число опрошенных равнялось одиннадцати. Меньше половины от общего числа имевшихся в его распоряжении фамилий. Слабым утешением служило только то, что на вечер Илья договорился еще о четырех встречах. Днем люди были на работе и не могли тратить время на разговоры, но позже они готовы были встретиться.

Заехав в небольшое кафе перекусить и выпить пару чашечек кофе, Илья в ожидании заказа вновь пересматривал написанный от руки список. Часть фамилий в нем уже была вычеркнута, возле некоторых стояли знаки минус и короткие, неразборчиво накарябанные пометки. На второй день Лунин почти успел выучить список наизусть. Ему казалось, что он различает скрывающихся за пронумерованными строчками людей. Сгрудившись в толпу, они испуганно жались друг к другу и недоверчиво смотрели на следователя, не понимая и не желая понять, зачем тот заставляет вспоминать то, о чем они уже давно забыли или вовсе никогда не знали. Никто из них не хотел пробуждать воспоминания о человеке, которого уже не было в живых. Никто не любит говорить о мертвых, если только эти мертвые при жизни не были выдающимися или вовсе великими людьми, знакомством с которыми, естественно, несколько преувеличив степень этого знакомства, всегда можно прихвастнуть в компании, а то и в качестве приглашенного гостя на телевидении.

Никакой уверенности в том, что кто-то из этих жавшихся друг к другу людей сможет чем-то ему помочь, у Ильи не было.

— Мы вместе в нашем деле своей добьемся цели, — пробормотал Лунин лозунг, увиденный им однажды на корпоративном стенде в одном из супермаркетов, — но только, если кто-то из вас мне поможет.

Плотно перекусив, Илья поехал на очередную встречу. В квартиру он вернулся уже после десяти вечера и, чтобы извиниться перед Рокси за ее столь долгое вынужденное одиночество, больше часа гулял с ней в городском парке. Кроме Лунина и болонки, в парке собралась довольно большая компания подростков, бурно что-то обсуждающих и временами взрывающихся громкими раскатами смеха. Погруженному в размышления Лунину шумная компания не мешала, Рокси же осталась уверена в том, что только ее присутствие не позволило шумной, грубой толпе нарушить уединение любимого хозяина.

В тот вечер, впрочем как и в предыдущий, Лунин так и не позвонил Светочке. Звонок в Среднегорск Илья сделал лишь на следующее утро, а завершив разговор, долго помешивал сахар в кофейной чашке, глядя на маленький, созданный им самим водоворот, черная воронка которого готова была засосать в себя даже самого своего создателя, но, к счастью, не могла справиться и с чайной ложкой.

Выпив кофе, Илья набрал номер Шестаковой. К его сожалению, разговор получился коротким. Через час должен был состояться выезд на следственный эксперимент, на котором Анатолий на месте должен был подтвердить, а по возможности и продемонстрировать все то, в чем он признался два дня назад. Судя по раздающимся в телефоне голосам, в кабинете Шестаковой находилось несколько человек, и говорить ей было не очень удобно.

— Я с ним говорила, — отрывисто бросила она Лунину, — он говорит, что был в городе у своего приятеля и, при необходимости, человек сможет это подтвердить. Так что мимо.

— А запись с камеры на выезде из города вы запросили? — торопливо спросил Илья.

— Запросила, к обеду должна у меня быть. Сомневаюсь, что на ней удастся увидеть что-то интересное.

— А за какой период вы запросили запись?

— Вторую половину дня убийства и следующую ночь. Я даже нашла стажера, который будет все это дело просматривать. Вы довольны?

— Я же не знаю, что он увидит. Нам с вами нужно поговорить в более спокойной обстановке.

— Поговорим, только явно не сейчас.

Не попрощавшись, Ирина прервала разговор. Илья задумчиво взглянул на погасший экран смартфона. Через час его брата повезут в Ясачное на следственный эксперимент. Похоже, что и ему не остается ничего другого, как отправиться в село и попытаться на месте найти ответы на еще остающиеся у него вопросы.

Два часа спустя Лунин тепло прощался с владельцем небольшого двухэтажного коттеджа, расположенного почти на самом въезде в Старое Ясачное. Прилив энергии, наступивший после двух любезно предложенных хозяином чашек кофе, еще не прошел. Илья крепко стиснул протянутую ему на прощание руку.

— Спасибо, если что, обращайтесь.

— Если что, непременно, — усмехнулся мужчина, — но надеюсь, не потребуется.

— Да, — спохватился Илья, — вы, случаем, не знаете, персонаж тут такой имеется — Кравцов Эдуард. Как мне его найти можно?

— Эдик, — мужчина снисходительно улыбнулся, — есть у нас такой шаромыжник. Только сейчас к нему уже, наверное, поздно будет.

— Поздно? — Лунин недоуменно взглянул на висящее над макушками сосен солнце. — Он что, во вторую смену работает?

— Пьет он во вторую смену, — объяснил собеседник. — Почитай, каждый день пьет. До обеда еще как-то держится, а часа в три-четыре уже подливать начинает. Не пойму!

— Чего именно?

— Ничего не пойму! Где он деньги на пьянку берет, не пойму. Как у него печень все это выдерживает, тоже не пойму. А самое главное — почему жена его, вместо того чтоб уйти от этого бухарика, ребенка ему рожает. Вот вы можете это понять?

Лунин вздохнул. Так глубоко вдаваться в детали жизни семьи Кравцовых в его планы не входило.

— Мне бы адресок.

— Адресок я вам на память не скажу, — мужчина провел рукой по седеющей, торчащей во все стороны шевелюре, — но тут рядом совсем. На перекрестке налево свернете, и там почти до конца. Увидите, у него забор старый совсем, на подпорках держится. Больше ни у кого такого нет поблизости.

Найти участок Кравцовых действительно оказалось несложно. Расположенный почти в самом конце тихой, заканчивающейся тупиком улицы, он разительно отличался от своих соседей, огороженных добротными кирпичными или, на худой конец, металлическими заборами. Потемневший от времени и изрядно покосившийся деревянный забор Кравцовых, на взгляд Лунина, в ремонте не нуждался. Спасти положение могла только полная замена всей полусгнившей, наполовину развалившейся и держащейся на нескольких подпорках конструкции.

Непонятно как держащаяся на одной проржавевшей петле калитка была гостеприимно распахнута. Сделав несколько шагов вглубь участка, Илья остановился и прислушался. Откуда-то из-за дома доносились голоса двух человек, которые, похоже, о чем-то ожесточенно спорили. Через несколько мгновений послышался третий голос — отчаянный вопль проснувшегося и недовольного своим пробуждением младенца. Спорщики замолчали, а еще через несколько секунд из-за дома торопливо вышла молодая женщина, прижимающая к груди завернутый в голубую пеленку сверток. Увидев Лунина, она испуганно замерла, потом на ее лице появилась неуверенная улыбка.

— Вы к Эдику? Насчет работы?

— Ну да, — согласился Илья, — скажем так, по работе.

— Так я сейчас, — улыбка стала более отчетливой, — сбегаю позову его.

Почти бегом женщина бросилась обратно, но, сделав несколько шагов, остановилась и обернулась.

— Вы только аванс ему не давайте. Запить может, тогда и работу не сделает. А так-то руки у него золотые, когда трезвые. — Голос ее звучал жалобно, почти умоляюще.

— Хорошо, — кивнул Илья, — аванса не будет.

Спустя минуту из-за угла дома в полном составе показалось семейство Кравцовых. Первой шла, неся на руках ребенка, уже знакомая Илье женщина, за ней неторопливо, переваливаясь при каждом шаге из стороны в сторону, шествовал хозяин дома.

— Что, командир, ремонт нужен? — Эдуард протянул Лунину худую загорелую руку. — Так это мы запросто, любую работу сделаем.

— И что же вы, Кравцов, делать умеете? — полюбопытствовал на всякий случай Илья, отвечая на рукопожатие.

— Да все умею, — жизнерадостно усмехнулся Эдик, — чего надо, то и сделаем. Я ж и столяр, и плотник, и на все руки мастер.

— Да? — Лунин с сомнением посмотрел на собеседника, затем окинул взглядом покосившийся забор. — Никогда бы не догадался.

— А чего вы на забор-то поглядываете? — возмутился Кравцов. — Я вам так скажу, забор, он ведь кому нужен?

— Кому?

— Тому, кто что-то скрывает. Порядочному человеку забор и даром не нужен. Вот вы на меня сейчас смотрите, кого вы видите?

— Ну, как сказать, — смутился Илья, не желая в лицо называть хозяина дома алкоголиком.

— Вот, — кивнул Эдик, — порядочного человека вы видите. Такому и аванс никогда дать не страшно, потому как ясно, он свою работу до конца выполнит. Умрет, но выполнит. Да, — спохватился Кравцов, — а вы откель фамилию знаете? Вроде лицо ваше не мелькало у нас в поселке. Неужто из города приехали? Присоветовал кто?

— Из города, — согласился Илья, извлекая из кармана удостоверение, — поговорить бы.

— А Катюха сказала, насчет работы, — сник Эдик, — опять все напутала, дура.

— Так ведь работа не только у вас, — не дожидаясь приглашения, Лунин опустился на широкую деревянную лавку, — я много времени не займу.

— Ну, давайте поговорим. — Кравцов уселся рядом с Ильей и закинул ногу на ногу. — Чем могу быть полезен следственным органам?

— Вот это мы сейчас вместе и выясним. — Илья раздраженно махнул рукой, отгоняя кружащего над головой слепня. — Вы помните тот день, когда Анатолий был у вас последний раз?

— А то! — хлопнул себя по колену Кравцов. — Это ж такой день был. Мишанька у меня родился, сынуля! Только я, если честно, сам день помню, что он был, а чего там внутри его, уже не очень. Мне как Катюха позвонила из роддома, так я сразу накатил малость, граммов двести, да и побежал мужиков собирать. А потом мы уж за стол сели и не вставали из-за него. Я уж точно. Так утром здесь на лавочке и проснулся.

— А Анатолий?

— Что Анатолий? — Кравцов недоуменно взглянул на следователя. — Он к себе спать ушел.

— Ясно.

Судя по всему, разговор особого смысла не имел. Илья вновь отмахнулся от заходящего на очередной круг назойливого насекомого.

— Как Мещерская приходила, вы тоже не помните?

— Отчего ж не помню? — оскорбился Эдик. — Это ж еще засветло было. Я тогда еще обстановку контролировал. Толян, он как раз вот тут, на чурке сидел, гитару подстраивал, — Кравцов махнул рукой, указывая на стоявшую поблизости огромную колоду, — тут Дашка и заявилась. Подлетела к нему и давай руками махать.

— Махать? — удивился Илья. — Она что, била его?

— Ну почему била? — поморщился Кравцов. — Просто руками размахивала.

— Жестикулировала.

— Во! Точно! — обрадовался Эдик. — Приятно иметь дело с образованным человеком. Очень активно она это самое делала, прям жесть. Очень, видать, Толькой недовольной она была.

— А Анатолий?

— Что Анатолий? — Кравцов с еще большим недоумением посмотрел на Лунина. — Он поначалу всем доволен был. А как иначе? Самогон-то у меня отменный, двойной перегон. Слеза! Могу налить стопарик.

Слепень наконец выбрал удачный момент и, зайдя на свою жертву со спины, укусил Лунина за шею. Илья судорожно хлопнул рукой себя по загривку и почувствовал, как под ладонью что-то брызнуло во все сторону мокрым.

— В другой раз. Вы лучше скажите, Анатолий с Дарьей как разговаривал? Тоже жестикулировал? Может, кричал на нее? Вы вообще что-то из разговора слышали?

— Ничего я не слышал, — вздохнул Кравцов, — я как-то и не прислушивался особо. А Толик, он сидел себе спокойно, руками не махал. Он гитару ими держал. А чтоб он кричал когда на кого, я что-то такого вообще не припоминаю. Да и вообще он ведь всегда не шибко разговорчивый. Вот сидишь с ним за столом, выпиваешь, а он все молчит, молчит. Потом скажет что-нибудь такое, шибко умное, и опять молчит. У него книжка, кажись, есть какая-то, вот он в ней как вычитает какую мыслю, так потом непременно тебя и озадачит.

— Значит, Анатолий в тот день вел себя спокойно?

— Как всегда, — кивнул Эдик. — Потом, как Дашка ушла, он, конечно, пригрустил малость, выпил пару раз всего с нами да и ушел. Это я еще точно помню. Вот как остальные уходили, этого я уже не припоминаю. Кстати, вру! Когда Толик уходил, он что-то вдруг занервничал, я даже удивился.

— А подробнее можно?

— Можно и подробнее. Встал из-за стола он нормально, попрощался со всеми, а как за забор вышел, калитку прикрыл, и тут как прорвало его. Таким матом покрыл на всю улицу, мне аж перед мужиками неудобно стало.

— Вас? — уточнил Илья. — А за что?

— Да кто ж его поймет, — недоуменно пожал плечами Кравцов. — Пить надо в меру, а то ж как бывает, глаза зальют, а потом контролировать себя не могут. Вот у меня, верите, нет, никогда такого не бывало, чтоб я больше нормы выпил. Ни в жизнь!

— А у вас норма это сколько? — заинтересовался Лунин.

— Так пока не упаду. — Эдик широко улыбнулся и потер горло, оживляя пересохшие связки. — Может, все же по стаканчику?

— Спасибо, — Илья поднялся со скамьи и потер зудящее место укуса, — мне еще в город ехать. Пойду я.

— Ну так и счастливого пути. — Кравцов вскочил на ноги и, потеряв к Лунину всякий интерес, устремился к дому. Уже заскочив на крыльцо, он обернулся: — Выходить будете, калиточку прикройте, если не трудно, а то куры соседские заходят, весь огород раскопали уже.

— Непременно!

Илье хотелось сказать еще что-нибудь о пользе существования заборов даже для тех, кому нечего скрывать, кроме своего огорода, но ничего остроумного в голову не приходило, и он молча пошел к калитке. Оглядевшись по сторонам в поисках бродячих кур, он не глядя потянул на себя деревянную створку и тут же коротко чертыхнулся. Одна из штакетин на калитке была оторвана, и из поперечной доски торчал ржавый гвоздь, о который Лунин и оцарапал запястье. Илья приложился губами к ранке, а затем сплюнул себе под ноги. Хотя Лунин и не возлагал особых надежд на визит к Кравцову, ему все же было обидно, что разговор оказался совершенно бесполезным. Потирая запястье, он сделал несколько шагов к автомобилю, оставленному в тени нескольких растущих на обочине берез. Каждый шаг его был медленнее предыдущего. В конце концов, не дойдя пару метров до машины, Илья остановился, взглянул на оцарапанную руку, после чего зашагал в обратном направлении. Вернувшись к покосившейся калитке, он присел на корточки и осторожно провел руками по густорастущей с обеих сторон тропинки траве.

Он бы никогда не заметил того, что искал, если бы не яркое июньское солнце. Под его лучами маленький кусочек нержавеющей стали на мгновение блеснул из-под отогнутых в сторону лопухов, а еще через секунду уже лежал у Ильи на ладони. Распрямившись, Лунин как следует разглядел свою находку. Самая обыкновенная, серебристого цвета застежка от часов, к которой крепился небольшой, неровно оторванный кусочек черного ремешка из искусственной кожи. Судя по всему, ремешок был уже потерт или надорван когда-то уже давно, и большого усилия, чтобы разорвать узкую полоску дешевого кожзаменителя, не потребовалось.

— Нехорошо, очень нехорошо, — пробормотал Илья, пряча находку в карман. Сокрушенно вздохнув, он огляделся по сторонам и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, вновь направился к своему автомобилю.

Вернувшись в Одинск уже ближе к вечеру, Илья на пять минут вывел Рокси во двор, после чего вновь созвонился с Шестаковой и, договорившись с ней о встрече, уехал в следственное управление. В само здание он заходить не стал и бесцельно слонялся перед высоким крыльцом, заложив руки за спину и уставившись себе под ноги. Погруженный в размышления, Илья не обратил никакого внимания на въехавший на стоянку следственного комитета небольшой белый автомобиль. Не заметил он и того, что сидевший за рулем автомобиля человек уставился на Лунина и неотрывно следил за его перемещениями из стороны в сторону.

Человеку в белой машине Лунина было видно очень хорошо. До него было не более двадцати метров. Если бы Илья неожиданно поднял голову и обернулся, то он наверняка смог бы заметить, что за ним наблюдают, но обернулся Лунин только тогда, когда его окликнули. Окликнула его невысокая, стройная, темноволосая женщина, спускающаяся по ступеням следственного управления. Увидев ее, Лунин смущенно заулыбался и непроизвольно провел руками по джинсам, вытирая вспотевшие ладони. Женщина задала Илье какой-то вопрос, в ответ он отрицательно покачал головой и, подхватив ее под локоть, повел вдоль фасада здания. Они шли рука об руку, неторопливо, как люди, у которых впереди вся жизнь. Лунин что-то рассказывал своей спутнице, но, к сожалению, ее реакцию со спины понять было невозможно. Через пару десятков шагов они остановились, и Илья, достав из кармана телефон, что-то показал на нем темноволосой. Та долго рассматривала снимок, затем расхохоталась, так что ее плечи затряслись, а голова начала подергиваться вверх и вниз в приступе дикого, необузданного веселья. Очевидно, от такого поведения женщины Лунину стало несколько неудобно. Он быстро оглянулся, затем положил руку на плечо спутнице и привлек ее к себе. Та, насмеявшись вволю, наконец успокоилась и положила голову Илье на плечо. Они вновь неторопливо двинулись по тротуару, миновали парковку и теперь неторопливо шли вдоль проспекта, по которому вереницей спешили домой после долгого трудового дня многочисленные автовладельцы.

Сидящий в машине человек открыл дверь. Все можно было сделать прямо сейчас, много времени это не отнимет. После некоторого колебания рука потянулась обратно, захлопывая дверцу автомобиля. Нет, лучше без свидетелей. Не привлекая ненужного внимания. Как-нибудь в другой раз. Двигатель негромко заработал, и машина с наблюдавшим за Луниным человеком, не привлекая внимания, выехала со стоянки следственного комитета. Перестраиваясь в левый ряд, она подрезала тяжелый черный внедорожник, водитель которого раздраженно надавил на клаксон. Дважды моргнув габаритными огнями, белый автомобиль ускорился, успел проскочить перекресток на уже угасающий желтый, а затем и вовсе скрылся из вида.

Вот и все. Хотя нет, не так. Правильнее сказать, все готово. «Вот и все» он скажет, когда будет далеко отсюда. Трошин выключил компьютер и, откинувшись на спинку кресла, закинул руки за голову. Все готово. Все, кроме него самого. Как там писал Булгаков? Осетрина не может быть второй свежести? Может, осетрина и не может, а вот человек — запросто. Самого себя Николай уже давно считал именно ее, второй свежести, представителем. Способным где-то схитрить, в чем-то обмануть. Как оказалось, способным даже, пусть и не желая этого, убить человека. На многое способен человек данной категории. А что делать, жизнь сложная штука, и порой приходится поступать не так, как учили мама с папой. Если хочешь быть идеально правильным, то чтобы сохранить свою изначальную, первую, свежесть, надо сидеть безвылазно в холодильнике. Потому как чуть попал под горячие лучи жизни, так товарный вид сразу и теряется. А коли перешел во вторую категорию, жить становится сразу легче. Режим хранения у тебя сразу другой, диапазон температур шире, больше можешь вынести. Больше! Во всех смыслах этого слова.

Но ведь есть и граница. Вроде размытая она, нечеткая, но перешагнешь ее, и все, назад не вернуться. Потерял ты свою, пусть и вторую, категорию. Несортовой товар! Такому место только на свалке. И пусть ты сможешь уехать далеко, туда, где тебя никто не знает и, если повезет, никто не найдет, сам-то ты будешь знать о себе правду. Конечно, ее можно постараться забыть, загнать в такие глубины памяти, в которые никогда не захочешь заглядывать снова.

Не захочешь, а заглянешь. И будешь заглядывать вновь и вновь, терзая себя вопросами. Кто я? Человек, бросивший свою семью? Человек, оставивший любящих его людей без гроша в кармане? Человек, который, исчезнув, оставил жене и детям десятки миллионов долгов и заложенный по кредиту дом? Человек?

Живут же как-то другие, не заморачиваясь о подобных пустяках. Может, конечно, у них внутри как-то все иначе организовано? Не как у людей… Что ж я заладил, люди, не люди, нелюди. Надо меньше думать, меньше у себя самого в башке ковыряться. Но ведь Маринка приходит, когда о ней не думаешь. Ночью приходит и садится на край кровати. Сидит, смотрит, глазищами своими в темноте блестит. Здоровые глазища у нее, еще больше, чем раньше были. Блестят, смотрят на тебя, потом, раз, и на мгновение погасли. Моргнула она, значит. Оказывается, мертвые тоже моргают. А потом сидит и опять смотрит. И ведь не говорит ничего, гадина! Хотя ей-то что говорить? Это, может, ему что-то сказать надо? Извиниться перед ней, покаяться. Вот Ленка-то обалдеет, когда он среди ночи каяться начнет.

Услышав за спиной тихий шорох, Трошин вздрогнул и открыл глаза.

— Ты ужинать идешь? — приоткрыла дверь жена. — А то тебя снизу не дозовешься.

— Иду. — Николай торопливо вскочил с кресла и бросился к выходу из комнаты, словно боялся, что витавшие в воздухе мысли материализуются и станут видны Ленке. — Может, нам выпить сегодня малость? У меня бутылочка винца красненького в запасе имеется.

— Есть повод? — на всякий случай уточнила Ленка.

— Ну а как же без повода, — усмехнулся Трошин, кладя жене руку на бедро, — смотри, погода хорошая, дети веселые, муж рядом. Вон сколько поводов.

— Да уж, прям редкое событие, погода хорошая, — она в ответ провела рукой ему по спине, — если хочешь, давай выпьем, чего уж там.

Пока жена раскладывала ужин по тарелкам, Николай достал бокалы и откупорил бутылку. Наполнив оба бокала почти до краев, он пододвинул один Ленке.

— Ну, будем!

— Вот ты торопыга! Хоть скажи, за что пьем. — Ленка протянула в его сторону руку, и бокалы с легким звоном соприкоснулись.

— За нас, конечно! За что еще нам пить? — Сделав несколько больших глотков, Николай осушил свой бокал.

А ведь пить надо было не чокаясь, беря в руку вилку, подумал Трошин. Если «за нас». Ведь никаких «нас» скоро не будет. Он протянул руку к бутылке и, не обращая внимания на удивленный взгляд жены, вновь наполнил бокал.

— Илья!

Лунин обернулся. Ирина легко сбежала по ступеням и, подойдя к нему, остановилась в нерешительности.

— Почему вы не хотите поговорить в кабинете?

— Давайте лучше немного пройдемся, — Илья подхватил Ирину под локоть, — не хочу, чтобы кто-то случайно помешал нашему разговору.

— Надо же, вы меня интригуете, — улыбнулась Шестакова. — Что же такого удивительного вы мне хотите поведать?

— Есть кое-что. Кое-что о деле Княжевич.

— Вот как? Вы нашли преступника? Или, быть может, вы отыскали саму Княжевич?

— Княжевич? Нет. Но я нашел человека, который может рассказать эту историю во всех подробностях. Причем, думаю, будет правильно, если он расскажет ее именно вам.

— Почему мне?

— Когда я впервые увидел фотографию Княжевич, я подумал, что это очень красивая девушка, — произнес, словно не услышав вопрос, Лунин, — а заодно я подумал, что у нее непременно должен быть кавалер и, может быть, даже не один.

— Сугубо мужская логика, — с усмешкой отозвалась Ирина, — у вас все строится на первобытных инстинктах.

— Возможно, — согласился Илья, — хотя в протоколах допросов видно, что вы тоже не исключали такой вариант, во всяком случае, вопрос о наличии молодого человека фигурировал частенько.

— Но все отвечали одно и то же: никакого кавалера у Марины не было. Или вы хотите сказать, что кто-то изменил свои показания?

— Видите ли, в чем дело, — вздохнул Илья и остановился, — мы с вами по-разному задавали вопросы. Вы спрашивали, есть ли у Марины молодой человек, а я исходил из того, что он есть, и просил вспомнить хоть что-то, что может подтвердить это предположение.

— И? — насторожилась Шестакова.

— И я нашел одну девушку, одноклассницу Княжевич, которой почти за год до своего исчезновения Марина прислала одну фотографию. Она познакомилась с мужчиной, который, скажем так, несколько старше ее, и на всякий случай решила подстраховаться. Перед тем как первый раз сесть к нему в машину, она сфотографировала номерной знак и сбросила подружке. — Лунин достал из кармана смартфон. — Сейчас, сами знаете, все эти облачные хранилища, там все лежит кучу времени, даже то, что никому не нужно. Эта девушка вспомнила про фотографию и переслала ее мне. Я сейчас покажу вам этот снимок, а потом уже вам решать, что делать дальше.

Илья протянул Ирине смартфон. На экране был виден автомобиль, большой черный японский внедорожник. Шестакова провела пальцами, увеличивая изображение, и тихо охнула, чуть не выронив телефон. Илья вовремя успел подставить руку.

— Сами понимаете, установить владельца машины труда не составило, — Лунин убрал телефон в карман, — но я хотел устранить все неясности и попросил кое-что для меня выяснить. Так вот, через два дня после того, как Марина прислала подружке фотографию номерного знака, на одно имя были зарегистрированы две сим-карты, я так думаю, что заодно были куплены и два телефона, про которые никто больше не подозревал. Владельцы этих двух сим-карт активно между собой общались, в том числе и в день исчезновения Княжевич.

— Как вы установили номера? — непонимающе пробормотала Шестакова.

— Разве это так важно? — Илья повернулся к Ирине, и теперь они стояли лицом к лицу. — У меня есть один знакомый, он иногда помогает мне получить информацию неофициально. Я попросил провести детализацию разговоров и переписки телефона вашего брата. По его основному номеру ничего интересного не было, но оказалось, что на его имя зарегистрированы еще два номера, которые общались только между собой. Содержание переписки пока неизвестно, но, судя по тому, что она оборвалась в день исчезновения Княжевич, Николай общался именно с ней.

— Не может быть, — прошептала, отворачиваясь от него, Шестакова, — этого просто не может быть. Я бы почувствовала. Я бы поняла, что он от меня что-то скрывает. У нас с ним с самого детства друг от друга секретов не было.

Голос ее задрожал, а потом случилось то, чего Лунин одновременно и ждал, и боялся. Ирина зарыдала. Машинально оглянувшись, словно почувствовав на себе чей-то осуждающий взгляд, Илья неуверенно пробормотал:

— Не надо. — Лунин осторожно коснулся рукой ее плеча. Ирина не отстранилась, и тогда он обнял ее и зашептал ей прямо на ухо: — Не надо, пожалуйста, не надо плакать.

Других слов ему в голову не приходило, поэтому он раз за разом повторял одно и то же. Наконец, прижав стиснутые кулаки ко рту, Шестакова сумела остановить рыдания. Взглянув на Илью, она прошептала:

— Это мой брат, мой родной брат. — Она уткнулась Илье лбом в плечо и так застыла, закрыв глаза, не видя и не слыша ничего, что происходит вокруг. Взгляд Лунина в этот момент был прикован к Ирине, и он не обратил никакого внимания на проезжавший мимо небольшой белый автомобиль, из которого за ним наблюдала Светочка.

— Я не хотел этого, — щелчком пальцев Трошин отправил окурок в полет. — Я представить себе не мог, что так будет.

— Но получилось именно так.

Ирина сидела рядом с братом на нагретой солнцем траве в двадцати шагах от пустого здания «Восточного». Набравшее полную силу лето, радуясь самому себе, щедро делилось со всеми желающими теплом, солнечным светом, беззаботным щебетом птиц и тихим жужжанием насекомых, беспрерывно кружащих над полями, заросшими одуванчиками. Лето делилось со всеми счастьем, ибо лето и было счастье. И все же, на совсем небольшом пространстве, ограниченном несколькими десятками метров, находились сразу три человека, которые этого счастья не испытывали и не замечали. Николай и Ирина сидели, погруженные каждый в свои мысли, касаясь друг друга плечами и испытывая странное ощущение, когда ты с человеком совсем рядом, но в то же время постепенно отдаляешься от него. Не можешь понять почему и силишься сделать шаг назад, но не можешь, какое-то невидимое, но непреодолимое препятствие не дает тебе вернуться. Незаметно эта преграда становится все шире, она по-прежнему невидима, но все же облик скрытого за ней человека постепенно становится размытым, стирается, и вот это уже какое-то серое бесформенное пятно, а вовсе не тот, кого ты так хорошо знал и любил всю свою жизнь.

В двадцати пяти метрах к северо-востоку от них, на четыре метра ниже уровня окружающей здание мотеля отмостки, находился еще один равнодушный ко всему человек. Марина Княжевич. Конечно, ее равнодушие было гораздо сильнее, чем у Ирины и Николая, каким только может быть равнодушие мертвого человека. Хотя никто не может сказать точно, можно ли считать гниющее под землей, изъеденное червями тело человеком, или же то, что составляет его человеческую сущность, давно покинуло жалкие, разрушающиеся останки. Но сейчас совсем не этот вопрос волновал сидящих на траве брата и сестру.

— И что дальше? — Николай задал вопрос, не поворачивая головы.

— Ты должен сам прийти и написать явку с повинной. — Ирина безуспешно старалась, чтобы ее голос звучал твердо. — Тот человек, который обо всем догадался, дал мне время поговорить с тобой, но если ты сам не придешь в следственное управление, то… — Ирина зажмурилась, собираясь с силами.

— То он пойдет к твоему шефу, — закончил за нее Трошин.

— Нет, — Шестакова наконец взглянула на брата, — я сама пойду к Летягину и все расскажу. А заодно подам рапорт об отставке.

— Даже так? — удивленно пробормотал Николай. — Не жалко будет?

— Тебя или себя?

— Кого-нибудь.

— Поздно уже жалеть, — неожиданно жестко отозвалась Ирина, поднимаясь на ноги, — и для тебя поздно, и для нее тоже.

Она кивнула в сторону бетонной громадины, под которой было похоронено тело Княжевич.

— А меня жалеть не надо, — продолжила Шестакова. — В следствии карьеру мне теперь не сделать, конечно, но это не страшно. Может, переберусь в Новосибирск или в Среднегорск тот же, пойду в адвокатуру.

— Будешь таких, как я, защищать, уголовничков? — Николай грустно усмехнулся.

— А ты такой, как они?

Под пристальным взглядом сестры Трошин тоже медленно поднялся. Сделав шаг вперед, он обнял Ирину за плечи и неподвижно застыл, не зная, что ответить.

— Дай мне хоть день с семьей побыть, попрощаться, — прошептал наконец Николай.

— Езжай, — Ирина поцеловала брата в щетинистый подбородок, — завтра в девять буду ждать на крыльце управления. В пять минут десятого я пойду к Летягину, с тобой или без тебя.

Трошин кивнул.

— Спасибо, Ирка! — Он стиснул сестре руку.

— Только, Коля, не подведи меня! Глупостей не делай, смысла ведь нет, все равно найдут.

— Ты что? — удивленно поднял брови Трошин. — Думаешь, что я могу в бега податься? Нет, сестренка, это уже перебор будет.

— Тогда жду тебя завтра в девять.

На несколько мгновений они прильнули друг к другу, затем Ирина нехотя сделала шаг назад, провела рукой по лицу брата и быстро, не оборачиваясь, зашагала к своей машине.

В то самое время, когда Шестакова прощалась с братом, Лунин в очередной раз ехал в Старое Ясачное. Как он и ожидал, договориться о встрече оказалось совсем несложно, хотя поначалу Головков-младший отнюдь не горел желанием общаться с заезжим следователем.

— Вам вообще что от меня надо? — В голосе его слышалось явное раздражение. — С Ириной Владимировной я уже разговаривал. На момент убийства меня в поселке не было, свидетели у меня тоже имеются.

— Вы уверены, что точно понимаете разницу между свидетелями и лжесвидетелями? — уточнил Илья. — Хотя папа, думаю, должен был вас просветить. У меня есть запись с камеры наблюдения, на которой видно, что вы приехали в поселок в день убийства еще до обеда, а уехали только на следующее утро. Так что, я полагаю, нам найдется о чем поговорить. Да, я не буду возражать, если Михаил Эдуардович будет присутствовать при нашем разговоре.

Несколько мгновений телефон молчал, затем в трубке послышался неуверенный голос:

— Где вы хотите встретиться? И когда?

— Вряд ли нам стоит затягивать. Так что я готов встретиться хоть сейчас, — тут же отозвался Илья, — а насчет места, думаю, дом вашего отца — это самый подходящий вариант.

— Хорошо, — согласился Роман, — давайте там и встретимся. Через час.

Очевидно, Лунина уже ждали. Не успел он остановить машину у ворот Головкова, как стальная створка отъехала в сторону, приглашая заехать внутрь. Подумав, Илья решил оставить машину на улице. Пройдя в ворота, он обернулся на перегораживающий выезд с участка «хайландер» и нажал кнопку, ставя автомобиль на сигнализацию.

— Какие люди нас посетили. — На крыльце дома появился Головков-старший. — Один приехал или с кавалерией? А то ведь говорят, один в поле не воин. — Подполковник зло рассмеялся, неприязненно глядя на Лунина.

— Так ведь это смотря какое поле. — Илья неторопливо поднялся по ступеням.

Головков прошел в дом первым, Лунин, обернувшись еще раз, последовал за ним. В просторной гостиной с высоким потолком и, несмотря на солнечный день, включенным освещением их уже ждал Роман. Он сидел у большого, рассчитанного на восемь человек, обеденного стола и потягивал чай из массивной кружки с нарисованным на ней бульдогом. Прямо перед ним на столе лежала деревянная разделочная доска, на которой Лунин увидел несколько уже приготовленных бутербродов с вареной колбасой, остатки от нарезного батона, пучок свежей зелени и большой кухонный нож.

— Чайку не желаете? — обернулся Михаил Эдуардович.

— Нет, спасибо, — Илья покачал головой, — у меня, после того как с вами выпью, голова болит слишком сильно.

— Уж прям так и со мной, — усмехнулся Головков, усаживаясь на один из свободных стульев, напротив которого стояла вторая кружка с чаем и бульдогом, — помнится, вы тогда в ресторанчике с кем только не пили.

— Вот только всем остальным, в отличие от вас, не надо было скрывать, что ваш сын находился в поселке в тот вечер, когда произошло убийство Мещерской. Более того, он встречался с ней здесь, в этом доме. Мне кажется, два этих обстоятельства могли бы направить расследование совсем по другому руслу, если бы стали известны с самого начала.

— Я же говорил тебе, он до всего докопается! — с отчаянием выкрикнул Головков-младший и ожесточенно потер потемневшее от волнения родимое пятно на щеке.

Михаил Эдуардович вздохнул и перевел взгляд на лежащий на разделочной доске нож.

Капля крови упала на уже успевший побелеть одуванчик. Взглянув на разбитую руку, Лунин вздохнул и вновь надавил на кнопку звонка.

— Кого принесло? — послышался раздраженный голос.

— Это я, тетя Тань. — Илья улыбнулся распахнувшей калитку раньше, чем он успел ответить тетке.

— Илюша! — Та радостно всплеснула руками. — Ну наконец-то пожаловал, а то я уж думала, ты ко мне совсем не зайдешь больше. А мне ведь Нинка рассказывала, что ты приезжал к ней, расспрашивал.

— Обещала ведь не говорить никому. — Илья поцеловал тетку в щеку и прошел во двор.

— Кто, Нинка? Вот ты скажешь тоже, у нас с ней отродясь секретов друг от друга не было. А мы с ней уж полвека друг дружку знаем. А что это у тебя с рукой? Кровь-то вон, капает.

— Ерунда, — Илья пренебрежительно махнул здоровой рукой, — зашел к соседу вашему, Головкову.

— И что же, неужто подрались? — опешила тетка.

— Тетя Таня, — покачал головой Илья, — вы как скажете, я и не знаю, откуда у вас такие мысли берутся. Выходил от него, калитку сам открывал, вот щеколдой и прищемило. Кожу содрал, видите?

— Вижу, конечно, вижу, — заторопилась Татьяна Васильевна, — пойдем-ка в дом, я тебе зеленкой полью да пластырем потом заклею.

— А нельзя без зеленки, сразу пластырем? — жалобно спросил Лунин, у которого рука сразу перестала болеть, да и кровь стала капать значительно реже.

— Нет уж, дружок, обработаем, как положено, — отрезала тетка, — не боись, зеленка — это ж не йод, она почти и не щиплет.

Оказалось и впрямь не больно. Дома, на кухне, тетка быстро промокнула ссадину смоченной в зеленке ваткой, а затем аккуратно заклеила телесного цвета пластырем.

— Спасибо, тетя Тань. — Илья осторожно пошевелил пальцами, чтобы убедиться, что пластырь сразу же не отклеится.

— Вот уж нашел, за что спасибо говорить, — та возмущенно фыркнула, — ты лучше мне скажи, получается ли у тебя чего али нет. Толику помочь сможешь? Ведь не за что же упекли парня.

— Не за что, — пробормотал Илья, понимая, что обрадовать тетку ему нечем. — Мне бы еще водички глотнуть, а то что-то во рту все пересохло.

— Это от нервов у тебя, — заключила тетка, наливая воду в кружку из стоящего в углу кулера. — Я, когда этого лупоглазого вижу, у меня аж язык щиплет, так ему в рожу плюнуть охота. А уж коли ты с ним еще и общался, иродом, так, конечно, кому хошь тут плохо сделается.

Сделав пару глотков воды, Лунин почувствовал, что подступившая было к горлу тошнота исчезла и дышать стало легче. Крепко стиснув кружку руками и уставившись в маленький дрожащий кружок, в котором едва заметно отражалось его, лунинское, лицо, Илья спросил:

— Тетя Тань, а вы Дашу бидончиком по голове ударили?

Тетка замерла, стоя к нему спиной. Лунин не видел, как задрожала ее, уже прикоснувшаяся к дверце холодильника, рука, вяло заскользила вниз, а потом повисла безжизненной плетью вдоль сгорбившегося, моментально ставшего на добрый десяток сантиметров ниже туловища.

— Ты что ж говоришь такое, Илюша? — еле слышно произнесла тетка, все так же не оборачиваясь.

— А как, тетя Тань? Как сказать? — Илья залпом допил остатки воды. Он, как и тетка, говорил совсем тихо, словно вся сила его организма сосредоточилась исключительно в кончиках сжимающих пустую кружку пальцев и ни на что другое ее совсем не осталось. — Давайте вы мне по-другому скажете. Скажете, что ничего не было, и я уйду. Но ведь Толя, у него тоже ничего не было. Разве так правильно?

— Правильно? — вздрогнула тетка. — А с двумя мужиками шуры-муры разом крутить — это правильно? Я ж только и хотела этой твари бесстыжей в глаза правду сказать. Чтоб, если Толик не нужен ей, она голову ему не крутила больше. А она что? Смеяться надо мной удумала.

Распрощавшись с Ниной Сергеевной, Лунина вошла во двор и тут же, в желтой, падающей с крыльца полоске света заметила стоящий у стены дома опрыскиватель, с которым она ранним вечером ходила по участку, обрабатывая кусты смородины от появившейся на листьях ржавчины. Переложив бидон с молоком в левую руку, правой она подхватила опрыскиватель, чтобы убрать его на ночь в пристроенную к гаражу подсобку для инструментов. В тот самый момент, когда она потянула на себя дверь пристройки, совсем недалеко, за забором, послышался пронзительный лязг металла, а затем громкий звук удара, словно кто-то ударил молотком по железной балке. Лунина, никогда не страдавшая отсутствием любопытства, не стала сдерживать себя и на этот раз. Быстро положив опрыскиватель на пол и тихо притворив дверь подсобки, она засеменила обратно к калитке. Прильнув к достаточно широкой щели между самой калиткой и кирпичным столбом, Татьяна Васильевна внимательно осмотрела темную, едва освещенную стоящим в отдалении фонарем улицу. Поначалу ей показалось, что никого нет. Точнее, некоторое время на самом деле никого и не было. Затем, спустя несколько мгновений, послышался чей-то тихий голос, вернее, даже шепот. Нельзя было разобрать не то что слова, произнесенные этим шепотом, но даже и понять, принадлежит он мужчине или женщине. Спустя еще пару секунд из темноты расположенного на противоположной стороне улицы забора материализовалось светлое пятно. Приблизившись к середине улицы, пятно приняло форму женской фигуры, одетой в белую футболку и светлые джинсы. На мгновение торопливо идущая женщина повернула голову и взглянула в сторону Татьяны Васильевны. Видеть ее она, конечно, не могла, и тем не менее притаившаяся в своем укрытии Лунина беззвучно охнула, широко открыв рот и одновременно прижимая к нему правую, не занятую бидоном руку. Выплывшее из черноты соседского забора пятно оказалось не кем иным, как подругой, а, по мнению Татьяны Васильевны, правильнее было говорить — невестой, ее сына Дашей Мещерской.

В отличие от соседской калитка на участке Луниных открывалась почти бесшумно. Выждав на всякий случай несколько секунд, Татьяна Васильевна выскочила со двора, в несколько быстрых шагов догнала Мещерскую и окликнула ее в тот самый момент, когда та сворачивала в проулок.

— Я ей и говорю, откуда ж ты идешь, звезды считаешь, такая красивая.

Татьяна Васильевна села напротив Ильи и положила руки на стол. Илья заметил, как подрагивает набухшая вена у нее на левом запястье, и отвел глаза в сторону, вновь сосредоточившись на созерцании пустой кружки.

— А она обернулась сначала испуганно на меня, а затем испуг-то с лица у нее сошел быстро, а вместо него злоба какая-то появилась. Никогда раньше у нее такого лица не видела. И рассмеялась она так недобро. Говорит мне: ты что, старая, за мной шпионишь. Я сразу поняла, что выпимшая она. Не скажу, чтобы пахло, но по словам сразу понятно стало, да по смеху ее дурному. — Лунина спрятала начавшие дрожать руки под стол. — Я уж пожалела, что вышла, хотела было развернуться, а она все успокоиться не может. Коли вашему, говорит, сыночку можно целыми днями гульбанить, так что же, мне нельзя с людьми пообщаться? А я тогда и спрашиваю ее, этих людей, с кем по ночам общаться надо, случаем, не Ромкой всех звать? Тут она и примолкла. Говорю: ты определись, милая, али ты с одним жизнь строить собралась, али тебе с другим пообщаться надо. А мозги обоим крутить нет надобности. Тут она еще пуще прежнего захохочет. Было бы, говорит, что крутить, а то ведь и нет почти ничего. А вы, мол, коли так жизни кого учить надобно, лучше с сыночком своим великовозрастным нянькайтесь, а то он до самой смерти на гитаре пьяненький тренькать будет… Может, выпьем малость?

Татьяна Васильевна просительно уставилась на Илью. Лунин неуверенно пожал плечами, но все же согласился.

— Можно и выпить. Только не сильно много.

— Да зачем много? — Тетка торопливо вскочила и кинулась к холодильнику. — Завтра делов знаешь сколько? У меня и так накладные за два дня лежат не оприходованные, а еще в двух магазинах учет делать собирались. — Татьяна Васильевна осеклась на полуслове и, обернувшись на Илью, робко пробормотала: — Наверно, потом учет сделаем, в другой раз.

Илья промолчал. На столе вскоре появились две стопки, бутылка водки и плошка с черными домашними сухарями.

— Я вот люблю сухарики вместо хлеба, — слова бессмысленно и торопливо выскакивали из теткиного рта и падали куда-то под стол, почти не долетая до Лунина, — солененькие они, поджаристые. Ты попробуй!

Наполнив обе рюмки, Татьяна Васильевна буквально вложила одну из них Илье в руку.

— За что ж нам, Илюша, с тобой выпить-то? — Ее потянувшаяся ко рту рука вдруг замерла в воздухе. — А давай за Толеньку выпьем, да? За Толика же нам можно?

— За Толика, — машинально повторил Илья, чокаясь с теткой.

Выпив, Татьяна Васильевна прижала пустую стопку к лицу и зажмурилась. Какое-то время она сидела неподвижно, а на ее застывшем, вдруг ставшем необыкновенно бледным лице проступило жалобное, обиженное выражение ребенка, который только что сломал любимую игрушку, но вместо сочувствия и жалости от окружающих получает лишь упреки за свое неосторожное поведение.

— Не удержалась я, — все так же, не открывая глаз, произнесла Лунина. — У меня рука с бидончиком за спиной была. Так я из-за спины и махнула. Я и не поняла толком, куда попала. Дашка охнула, отступила как-то коряво. Нога у нее, видать, подвернулась. Тут она как стояла, так на землю и завалилась. Я стою, не пойму ничего. А она ногами, знаешь, так по земле поелозила немножко, да и затихла. Наклонилась я к ней, по щекам похлопать хотела, в себя привести. Гляжу, а у ней из головы гвоздь торчит, а на том гвозде палка держится. Видать, на земле валялась, уж не знаю, кто там бросить додумался. Тут я и поняла, что все, нет больше Дашки.

Поставив рюмку на стол, Татьяна Васильевна открутила колпачок с бутылочного горлышка, собираясь налить себе еще.

— Илюша, это же судьба? — Она с надеждой взглянула на племянника. — Это ж судьба такая? Чтобы раз, и нет человека.

— А часы? — Илья забрал у тетки бутылку и отставил ее на дальний край стола.

— Часы… — Тетка обреченно вздохнула и, протянув руку, вернула бутылку к себе. — Будь они прокляты, часы эти. — Это ж ему мэр наш, Миткевич, подарил лет семь назад. У них тогда мода пошла — город благоустраивать. А в бюджете же денег якобы нет, так и придумали, все предприниматели, какие есть заметные, все скинулись, кто во что горазд. Ну а взамен им почет, любовь мэра и часы, прям будто часов ни у кого своих не имеется. Толик вон площадку детскую построил в парке, за домом культуры, ему вот часы взамен дали. Еще неплохо сменялся. Некоторым поболе раскошелиться пришлось. Вон, Гришка Ягупов, с рыбобазы, тот фонтан городской чинил, миллиона в два ему часы вышли, а мы ничего, в триста тысяч всего и отделались. Зато именные.

— Удобно, если где обронишь, сразу видно, кому нести, — согласился Илья.

— Он же ремешок еще днем порвал, когда от Эдика уходил, — объяснила тетка.

— Я знаю, — кивнул Лунин, — я там у забора ремешок нашел. Обрывок.

— Где ж ты все так искать научился? — покачала головой тетка. — Али нюхом чуешь?

Не дождавшись ответа от Ильи, она продолжила:

— Пришел он домой, говорит, мать, часы я попортил. И на стол кладет. Я глянула, часы-то и целые. Ремешок подрал только. Ну я его и успокоила. Спи, мол, завтра все починим, будет лучше прежнего. Ко мне с утра Витек должен был заскочить, водитель наш, — объяснила она Илье, — ему как раз в город на склад за товаром ехать надо было. Вот я ему часы отдать и собиралась. Заедет в магазин, там ему и подберут, чтоб похоже на прежний. Не шибко велика проблема-то. Так что часы я в карман нагрудный и положила. А когда над Дашкой склонялась, они, видать, и вывалились. Я налью еще?

— Да, — протяжно выдохнул Лунин.

Его «да» желания выпить вовсе не означало. Пить, особенно водку, в этот момент ему совсем не хотелось. «Да» символизировало лишь удивление от того, что цепочка мелких, ничем не примечательных событий привела Анатолия в следственный изолятор, а его самого в город своего детства, о существовании которого он благополучно давным-давно забыл и был готов не вспоминать всю оставшуюся жизнь.

— Ну и правильно, — неверно поняла его тетка, быстро наполнив обе рюмки. Она взглянула на Илью набухшими, покрасневшими глазами и вдруг предложила: — Давай, что ли, Дашеньку помянем. Ведь все ж любил ее Толик-то.

— Угу.

Почему-то слова, приходящие в голову Лунина, состояли из двух, трех букв максимум. Глядя на тетку, растерянную, не знающую, что ей делать, и не понимающую, что вскоре будут делать с ней самой, он вдруг, совершенно неожиданно для себя, вспомнил далекий июнь уже совершенно неизвестно какого года. Тогда, кажется, ему было двенадцать, а быть может, уже тринадцать лет. Отец, получивший отпуск на две недели раньше матери, приехал в Ясачное, где уже целый месяц отдыхал Илья. Один. Для Ильи это было удивительно. Привыкший за всю свою жизнь видеть родителей вместе либо, уехав в деревню, не видеть их вовсе, он с удивлением замечал, как его тихий, робкий отец неожиданно превратился в энергичного, остроумного мужчину, умевшего не только ловко сделать все, что вдруг может потребоваться в непредсказуемой деревенской жизни, но и посмеяться над тем, как именно он это сделал. В этот короткий, отчего-то запомнившийся на всю жизнь период времени, Илья представлял отца маленькой ящерицей, вдруг распустившей крылья и осознавшей свою истинную, драконью принадлежность. Изо рта его пламя, конечно, не вырывалось, зато шутки и остроумные замечания сыпались по любому поводу. И первой, кто начинал смеяться, когда отец в очередной раз говорил что-то оригинальное, была тетя Таня. Смеялась она заливисто, громко, ничуть не стесняясь ни своего смеха, ни небольшой, но все же заметной щели между двумя передними нижними зубами. От этого ее смеха, даже не зная его причину, всегда хотелось улыбаться всем, кто в это время оказывался поблизости, точно так же, как хочется улыбаться, подставив лицо теплому июньскому солнцу. Сама же тетя Таня в это лето особенно полюбила полевые цветы. Порой она надолго уходила за село, иногда прихватив с собой за компанию отца Ильи, и возвращалась с целыми охапками самых разнообразных, удивительно красивых и пахучих цветов, из которых плела венки и водружала их на головы Илье и Толику. Мальчишки, уже почти взрослые, раз за разом стряхивали венки на землю, заявляя, что носят их исключительно девчонки. Тетя Таня вновь смеялась, говорила, что они балбесы и что венки носят все, кого кто-то любит.

Спустя две недели, пролетевшие весело и стремительно, из Среднегорска приехала мать Ильи, но, к его искреннему удивлению, веселее не стало. Тетя Таня вдруг перестала нарывать цветы и делать из них венки и букеты, а отец и вовсе потускнел, съежился и стал похож на подаренный неделю назад воздушный шар, в котором еще есть немного воздуха, но его не хватает ни для того, чтобы взлететь, ни даже для того, чтобы служить хоть и слабым, но украшением интерьера. Затем, в один из дней, мать очень долго расхаживала с отцом из стороны в сторону по саду, в тени переплетающихся своими ветвями старых, разросшихся яблонь, а потом в доме о чем-то говорила на повышенных тонах с сестрой. Хотя говорила — это, конечно же, слово неподходящее. Мать и тетка отчаянно кричали друг на друга. Что именно, понять было нельзя, мальчишек в дом не пустили, отправив гулять во двор. Но и во дворе, возможно не только лунинском, яростные крики двух женщин были слышны сквозь закрытые окна.

В тот год лето, во всяком случае, лето беззаботное, закончилось раньше обычного. Уже на следующее утро Кормильцевы (а тогда они все трое, по фамилии отца, были еще Кормильцевы) погрузились в тесные «жигули» и уехали в Среднегорск. Уехали для того, чтобы больше никогда в Старое Ясачное не возвращаться. Уже спустя годы, став совсем взрослым, Илья понял, почему мать обиделась не только на сестру, но и на своих родителей и приезжала к ним потом лишь спустя пять лет на похороны, которые состоялись одни за другими с интервалом всего полгода. Они знали. Они знали все, но не сделали ничего, чтобы остановить ни своего зятя, ни дочь, которая растила ребенка одна и так, по неведомым ни для кого причинам, ни разу не побывала замужем. Не сделали ничего, чтобы помешать их такому короткому и такому постыдному счастью, которое стало причиной такого же постыдного, но гораздо более долгого несчастья другой их дочери.

— Что ж теперь? — Тетка вытерла рукавом сбежавшую на подбородок каплю водки. — Вязать меня будешь?

— Ну, тетя Таня, — простонал Илья, — ну откуда у вас все это? Давайте мы с вами так сделаем. Время уже позднее. Вам ведь уже за молоком пора идти?

Тетка кивнула, удивленно уставившись на Лунина.

— Ну вот и идите. А я пока картошки нажарю. Картошка у вас ведь имеется?

— Есть картошка, как без нее, — затараторила тетка, — хорошая картошка, крупная. Три куля в подвале лежит.

— Ну вот и замечательно, — кивнул Илья, — а завтра утром я отвезу вас в город, и вы сами пойдете к следователю и все ей расскажете. Хорошо?

— Кто ж тогда молоко-то пить будет? — тихо пробормотала тетка. — Толика, поди, завтра же не отпустят.

— Все равно сходите, — посоветовал Лунин, — развеетесь немного, пообщаетесь.

На самом деле он хотел сказать «попрощаетесь», но в последний момент спохватился и изменил один слог в уже скользящем по языку слове.

— Тогда я пошла? — недоверчиво уточнила тетка, а затем, после того как Илья молча кивнул, вдруг хитро прищурилась. — А ты не боишься, Илюшка, что я сбегу?

— Тетя Таня! — Лунин устало закрыл глаза.

— Хорошо-хорошо, — шагнула к двери тетка. — Не боись, Илюша, я не подведу. Одна нога туда, другая уже здесь. За час обернусь.

Дверь за теткой наконец захлопнулась. Потерев слипающиеся веки, Илья достал телефон и позвонил Шестаковой.

— Ну, что у вас? На завтра? Почему осуждаю? Нет.

Илья немного помолчал, разглядывая оставленный теткой бидон, затем добавил в ждущую его слов трубку:

— Наверное, я бы тоже так сделал. Хотя нет. Без «наверное».

Когда спустя почти два часа Татьяна Васильевна вернулась, она обнаружила, что стоящая на плите сковорода с жареной картошкой уже успела почти полностью остыть, а сам Лунин, положив голову на скрещенные на столе руки, крепко спит, выводя ртом такие звуки, от которых стоящие вплотную друг к другу стопки периодически позванивали. Убрав посуду со стола, тетка села напротив Ильи и, подперев голову обеими руками, тихо заплакала.

Пришедшее в Одинск утро никак нельзя было назвать обыкновенным, слишком для многих в городе оно было очень и очень важным. И речь вовсе не о тех гражданах, которые с самого утра должны были явиться в здание следственного комитета и признаться в совершенных ими преступлениях, хотя эти люди, каждый из которых плохо спал ночью, были на ногах с самого рассвета, приводя себя и свои дела в порядок перед, возможно, самым трудным днем своей жизни. Но дело было совсем не в них. Город готовился к празднику, который должен был начаться ровно в девять утра. Тяжелая техника, намытая и начищенная еще с вечера, стояла на ближних подступах к месту празднования, готовая в любой момент, повинуясь приказу, взреветь мощными моторами и двинуться вперед. Большинство могучих стальных машин было украшено триколорами, а некоторые несли на себе гигантские транспаранты.

Магистрали быть! Объездная — дорога в будущее! Одинск — город смелых! Надписи на транспарантах вызывали законное чувство гордости и воодушевления у каждого, кто их видел, так что большинство водителей ярко-оранжевых КамАЗов, согнанных со всей округи для торжественного проезда по открывающейся объездной дороге, были уже готовы начать праздновать. Лишь неусыпный контроль со стороны их руководителей не позволял этим крепким, в большинстве своем умудренным годами и пониманием того, что, что бы в жизни ни изменилось, все останется по-прежнему, мужчинам выпить, не дожидаясь торжественного перерезания алой ленточки губернатором.

Кортеж из трех черных «лендкрузеров» подъехал к месту предстоящего торжества ровно в восемь тридцать. Из машин вышло несколько солидных мужчин, украшенных, как и полагается почетным гостям, костюмами, галстуками и чувством собственного достоинства. В этой солидно-лысой толпе встречающие без труда определили двух самых достойных, к которым и было устремлено все внимание. Высокого, худощавого мужчину, без тени улыбки оглядывавшего тесные ряды сотрудников одинской администрации, знали все. Второго, ниже ростом, попухлее и поулыбчивее, не знал никто, но, судя по тому, что стоял он в непосредственной близости к губернатору, и Сергиевич что-то объяснял ему, временами тыкая пальцем в сторону натянутой через магистраль алой шелковой полосы, человек это был заслуживающий уважения.

Сам о себе заместитель министра дорожного строительства Вадим Юрьевич Стрельников думал именно так. Человек, заслуживающий уважения. А как иначе? Очередной проект, который в министерстве курировал он лично, выполнен в срок и даже с небольшим опережением графика. Качество работ, как уверяют, на должном уровне, но даже если это не так, года два-три все продержится, а потом это уже не будет иметь никакого значения. Да и, в конце концов, это им, местным, по объездной кататься, вот пусть губернатор о качестве и беспокоится. Деньги на ремонт он сам клянчить и будет. Интересно, кстати, чего это Сергиевич такой смурной? Большую работу сделали, по идее, должен радоваться. Да и ведь наверняка сам губернатор, сидя у такого пирога, отщипнул малость. Или, может, мало отщипнул? Стрельников самодовольно усмехнулся. Уж он-то выжал из этого строительства все, что было возможно. Конечно, с Рассказовым ему сильно повезло, не каждый раз такие провинциальные идиоты под руку попадают. Но коли уж подвернулся, то, что поделать, дураков надо учить уму-разуму. Хоть, говорят, это и бесполезно, зато, как показывает практика, весьма прибыльно.

Благодушно улыбающийся Стрельников не имел никакой возможности заметить в собравшейся по случаю праздника толпе зевак двух мужчин, чьи лица почти полностью были скрыты за широкими солнечными очками и натянутыми почти до бровей козырьками бейсболок.

— Улыбается. — Рассказов покосился на стоящего рядом начальника собственной службы безопасности.

— Так и пусть улыбается, — благодушно отозвался Дорохов, — плакать потом, денька через три, будет, когда сообразит, что к чему.

— А он сообразит?

— Ну, то, что деньги ушли, это он поймет, — Михаил Афанасьевич поправил сползшие на кончик носа очки, — а вот куда они ушли, это он вряд ли дотумкать сумеет.

— А если дотумкает?

— Сам точно не сможет, — уверенно заявил Дорохов, — а помочь ему некому. Не пойдет же он заявление подавать, мол, у меня несколько миллиардов украли. Все, что с прошлой получки отложил.

— Интересно, сколько у него там, — вглядываясь в лица Сергиевича и Стрельникова, Рассказов не мог сдержать улыбку, — миллиардов пять, думается, будет.

— Так мы посчитаем, — невозмутимо отозвался Михаил Афанасьевич. — Интересно, где они такую моду все взяли, миллиарды в квартирах складывать?

— Ну а где их хранить? — пожал плечами Рассказов. — На счет столько денег не положишь, камеру хранения в банке тоже арендовать опасно, слишком много внимания. А так, купил себе квартирку и складывай, глядишь, когда-нибудь пригодятся. Ты когда в Москву вылетаешь?

— Сегодня вечером. Завтра с утра начнем работать. Шуметь ведь строго по графику можно.

— В Москве все строго по графику, — усмехнулся Рассказов. — Вы там, когда стенку выпиливать будете, смотрите, чтоб весь дом не обвалился. И ты уверен, что сигнализация не сработает?

— Я не уверен, я знаю, — твердо заявил Дорохов. — Он и думать не мог, что мы его отследим, а уж что соседские апартаменты выкупим, тем более. Когда у тебя квартира на девятом этаже, сюрпризов не ждут. На дверь датчик ставят, и все. Даже если в квартире пять миллиардов. Хотя мне кажется, что там больше.

— Хоть пятьдесят. Отсчитаешь мои пол-ярда, ну и еще столько же за моральный ущерб. Остальное — твое. Дели со своими парнями и валите из страны куда подальше.

— Австралия, шеф! Нас ждет Австралия, — улыбнулся Михаил Афанасьевич.

— Какой я теперь тебе шеф? Мы с тобой уже…

— Подельники? — уточнил Дорохов.

— Нет. Подельники — это если поймают. А так — компаньоны.

Тем временем лицо губернатора становилось все мрачнее. Не дослушав приветственную речь одного из сотрудников одинской администрации, Сергиевич хмуро спросил:

— А где Миткевич? Я почему, мать вашу, час ему как звоню, а он трубку не берет?

Чиновник растерянно оглянулся на стоявших с ним рядом коллег, а затем, запинаясь, пробормотал:

— Так сами его все утро ищем, Иван Юрьевич.

Миткевич сделал еще одну нервную затяжку и швырнул сигарету себе под ноги. День, предвещавший ему торжественное открытие объездной магистрали, праздничный банкет по случаю запуска и приезда губернатора, а затем ужин на природе в узкой компании избранных, с самого утра пошел совсем не по плану. Ранний звонок Трошина его, конечно, весьма удивил, но, надо было признать, стервец время выбрал удачно. Трудно было найти другое утро, чтобы застать мэра в столь замечательном настроении.

— Что, покаяться решил? — час назад ехидно бросил он в трубку, вытирая свежевыбритое, благоухающее лосьоном лицо. — Ну, давай, кайся. Глядишь, в честь праздника тебя и помилую. Что? Лично хочешь. К ногам падать будешь? Ну, давай, заскакивай. Только учти, мне скоро выезжать. Так что скачи галопом. И долго слушать тебя все равно не буду. Не впечатлишь — получишь пинка под зад.

Что тут скажешь? Впечатлить родственничек, конечно, сумел. Когда дуло охотничьего карабина уперлось вышедшему за ворота Дмитрию Евгеньевичу под ребра, он возмущенно вскрикнул, но тут же осекся, увидев бледное, искаженное ненавистью лицо Николая. Усадив мэра на заднее сиденье своего внедорожника, Трошин стянул Миткевичу руки изолентой и отобрал у него мобильник.

— Ты чего ж творишь, Колюня? — прошипел мэр, как только «лендкрузер» тронулся с места. — Это ж статья. Ведь посадят тебя, милый мой.

— Тоже мне новость, — не оборачиваясь, отозвался Трошин, — что посадят, это я со вчерашнего дня и без тебя знаю.

— А ты что ж, Коленька, — ставшим вдруг ласковым голосом поинтересовался мэр, — вчера еще что-то наворотил?

— Не о том суетишься.

Трошин ответил совершенно непонятно, но от его слов Дмитрию Евгеньевичу стало не по себе. Он несколько раз дернулся, пытаясь разорвать стягивающую запястья ленту, затем, поняв тщетность своих попыток, затих, решив не тратить понапрасну силы.

И вот теперь они оба стояли в холле второго этажа «Восточного», глядя сквозь панорамное окно на черную ленту магистрали, находящуюся всего в нескольких десятках метров от них.

— Как иногда все интересно поворачивается, — в отличие о Миткевича Николай курил неторопливо, делая между затяжками долгие паузы, — думаешь, вот он, шанс тебе в жизни выпал. Хватаешься за него обеими руками. За пазуху прячешь, чтоб никто не отнял. Трясешься над ним днем и ночью, а потом достанешь его, присмотришься. Это ж и не шанс вовсе, наоборот совсем. Как там у пиратов раньше говорили, черная метка? Верно?

— Коленька, я ведь про пиратов совсем ничего не знаю. — Голос Миткевича дрожал, а глаза по десятому кругу обшаривали помещение в поисках чего-нибудь, что можно было использовать для защиты. В одном из углов комнаты стоял оставленный рабочими тяжелый лом, но, как назло, путь в этот угол преграждала высокая фигура Трошина. — Отпусти меня, Коля. Мы ведь родня с тобой как-никак, должны понимать друг друга.

— Нет, — выбросив сигарету, Николай задумчиво покачал головой, — не может быть, чтоб ты да про пиратов не знал ничего. Ты ведь у нас еще тот корсар. Со всех проходящих кораблей свою долю щиплешь.

— Так ведь на дно не пускаю, — жалобно отозвался Дмитрий Евгеньевич. — А это ж разве пиратство?

— Это получается, я один у тебя такой чести удостоился? — Трошин недобро усмехнулся и, заметив направление взгляда своего пленника, обернулся. — Что, ломик присмотрел? Молодец! Как раз для тебя он тут и стоит.

— Для меня? Зачем для меня? — в ужасе пролепетал Миткевич, глядя, как Николай с легкостью подхватывает одной рукой тяжелый лом, а другой кладет карабин на подоконник.

Дмитрий Евгеньевич попятился, но, сделав всего несколько шагов, уперся спиной в стену. Руки у него были свободны, их Николай развязал, как только они приехали в мотель, но не могло быть и речи, чтобы попытаться оказать сопротивление противнику значительно более молодому, сильному, а заодно еще и вооруженному полутораметровым куском железа.

— Не надо, Коля, — прошептал Миткевич, вжимаясь лопатками в равнодушный бетон.

— Не надо, Коля, — передразнил его Трошин, делая шаг вперед. — А ты себе не пробовал говорить это «не надо», когда я кредит брал?

Николай перехватил лом поудобнее.

— А когда я дом закладывал?

Трошин сделал еще шаг и оказался на удобном для удара расстоянии от Миткевича.

— Я же не хотел. — Дмитрий Евгеньевич с ужасом увидел, как черный стальной стержень взмывает под потолок в убийственном замахе, и, зажмурившись, отчаянно выкрикнул так громко, как он еще мог: — Я не хотел!

— Да ладно, — зло усмехнулся Николай.

Лом стремительно мелькнул в воздухе, и дикий, полный ужаса и одновременно надежды на спасение крик оборвался.

Первым, поблескивая огнями на крыше, шел патрульный «форд-фокус», за ним, уместившись втроем в двух полосах шоссе, ехали три черных «лендкрузера» с губернатором и его окружением. На переднем сиденье губернаторского внедорожника рядом с водителем сидел заместитель Миткевича, уже вполне освоившийся за последние полчаса и бойко повествующий Сергиевичу о достижениях района и его личном вкладе в эти невероятные достижения. Соблюдая уважительную дистанцию, метрах в пятидесяти от черных внедорожников, тяжело ревя моторами, двигалась колонна строительной техники. Человеческая фигура, неуклюже перевалившаяся через полосу отбойника, появилась на шоссе в тот самый момент, когда мимо проезжал полицейский «форд». Сидевший за рулем лейтенант с силой утопил в пол педаль тормоза. Колеса автомобиля пронзительно взвизгнули, и, преодолев, как это и положено при скорости шестьдесят километров в час, около тридцати метров, «фокус» остановился. Водители двух «лендкрузеров» попытались маневрировать. Один из них протиснулся слева от патрульной машины. Другой ухитрился пролезть справа, чуть не ободрав борт об отбойник. Машине Сергиевича маневрировать было некуда. Скрип тормозов и скрежет сработавших электронных систем заставили пассажиров экстренно тормозящего внедорожника зажмуриться, затем тяжелая машина замерла, но за долю секунды до того, как «лендкрузер» полностью остановился, послышался несильный глухой хлопок и короткий, емкий возглас водителя.

— Сбили? — прошептал первым открывший глаза заместитель главы районной администрации. — Неужто насмерть?

— Сейчас разберемся, — хмуро пообещал сидящий за рулем здоровяк, распахивая дверцу, — ежели живой, я этого мудака сам пришибу.

Пока водитель внедорожника, которому несколько мешал чрезмерно разросшийся за последние годы пивной живот, выбирался из салона, к лежащему на асфальте человеку уже подбежали полицейские. Приблизившись к мужчине, который пытался ухватиться за бампер стоявшей перед ним машины, чтобы подняться, они бесцеремонно ухватили его под руки и привели в вертикальное положение.

— Ты что, тварь, совсем укуренный? Куда прешь, не видишь?

Вопросы, как и оплеухи, посыпались на беднягу с обеих сторон. Втянув голову в плечи, он непонимающе смотрел на замершую перед ним внедорожную махину. Неожиданно в глазах его промелькнуло сначала узнавание, а потом удивление.

— Барышев?

Сидящий на пассажирском сиденье «лендкрузера» заместитель мэра вздрогнул. Голоса назвавшего его фамилию мужчины он не услышал, но и без этого в помятом, перепуганном, непонятно как оказавшемся на шоссе человеке он узнал своего непосредственного начальника — мэра Одинска Дмитрия Евгеньевича Миткевича.

В следственном управлении следственного комитета по Одинскому муниципальному образованию Среднегорской области давно уже не было таких бурных, насыщенных событиями дней. Шутка ли, фактически одномоментно, с интервалом в несколько часов были раскрыты сразу два тяжких преступления и предотвращено совершение еще одного не менее, а быть может, и более тяжкого. Покушения на жизнь и здоровье должностного лица при исполнении им должностных обязанностей, причем не абы каких, а целого мэра города Одинска и прилегающих к нему окрестностей, площадь которых превышала территорию Орловской или Липецкой области и совсем немного не дотягивала до размеров Мордовии. Как сам себе признавался начальник районного следственного управления подполковник Летягин, особой, а если уж говорить совсем по чесноку, никакой заслуги его сотрудников во всем произошедшем за день не было, но это вовсе не могло помешать ему радоваться тому факту, что день прошел именно так, а не как-то иначе. Конечно, не все было идеально, но любой неглупый человек без особого труда мог, имея на руках всю информацию, понять, что могло бы быть значительно хуже. Сам Антон Александрович, и это признавали все знающие его люди, даже подчиненные, несмотря на долгие годы работы на руководящей должности, был человеком неглупым и умеющим сопоставить факты, особенно если их количество не переваливало за критическую для его мозга отметку.

Сперва в половине десятого в его кабинете, наполненном запахом свежесваренного кофе и предвкушением начинающегося через неделю отпуска, появилась следователь Шестакова. Положив на стол протокол допроса, Шестакова замерла в позе часового на посту № 1 в Александровском саду. Вместо самозарядного карабина Симонова она сжимала в правой руке папку, в которой, очевидно, были еще какие-то документы. Покосившись на застывшую у стола Ирину Владимировну, Летягин нацепил на нос очки, которыми в силу прогрессирующей дальнозоркости пользовался для чтения последние несколько месяцев, и придвинул к себе протокол. Осилив первые несколько строк, он вновь, более пристально, взглянул на Шестакову, но та по-прежнему пыталась изображать стойкого, со всеми признаками оловянности, солдатика.

— Как у вас тут все интересно, — прокомментировал Антон Александрович, вновь погружаясь в чтение.

Несколько минут спустя, одолев протокол полностью, Летягин снял очки и, задумчиво потерев переносицу, повторил:

— Ну очень интересно. — Он махнул рукой, указывая на ближайший стул. — А ты чего зависла? Посиди со мной, расскажи, как у тебя так получается, что по одному убийству каждый день новый человек чистосердечное признание пишет. У тебя же этот Лунин вчера на следственном эксперименте все показания подтвердил. Это как так?

— А что вы хотите, Антон Александрович, — Шестакова заняла предложенный ей стул, — он же, после задержания, потом ночь у оперов провел. Они сами ему и рассказали, что он, по их мнению, совершил. Ему только протокол подписать надо было.

— Вот как, — усмехнулся Летягин, — у вас, значит, к нашим оперативникам претензии имеются. К кому-то конкретно?

— Да нет у меня никаких претензий, — вздохнула Ирина, — им что начальство прикажет, то они и выполняют.

— А это плохо? — Антон Александрович с иронией взглянул на свою подчиненную. — Ладно, оставим пока оперов в покое. Вы мне расскажите лучше, откуда у вас эта бумажка нарисовалась? — Он ткнул пальцем в протокол. — Что, Лунина сама пришла, совесть заела, или ее все же к этому кто-то подтолкнул?

— Антон Александрович, — Шестакова покосилась на дверь кабинета, — давайте, тот, кто подтолкнул, пусть сам все вам и рассказывает. Я попросила, чтобы он в коридоре подождал.

— Я так понимаю, это наш гость из области? — уточнил Летягин.

Ирина молча кивнула в ответ.

— Ну что ж, зовите, послушаем умного человека.

Еще спустя минуту, когда было закончено с взаимными приветствиями и Лунин устроился за столом, переводя взгляд с мрачного лица Ирины на возбужденно-радостное Летягина, настало время взаимных расспросов.

— Ну и, — Антон Александрович потер руки, предвкушая интересное повествование, — рассказывайте, как вы всю эту историю раскрутили.

Илья осуждающе взглянул на уставившуюся в полированную поверхность стола Шестакову, затем перевел взгляд на Летягина.

— Я правильно понимаю, что у Ирины Владимировны есть чистосердечное признание, и в деле зафиксирован факт добровольной явки и содействия следствию?

— Правильно вы понимаете, — усмехнулся подполковник, — что бы вы сейчас здесь ни рассказали, в деле останется именно так. Добровольная явка, признание, содействие. Полный комплект.

— Ну хорошо, — кивнул Илья, — тогда непонятно.

— Непонятно что? — уточнил Летягин.

— Непонятно, что вам самим может быть в этом деле неясно.

— Знаете ли, — подполковник обменялся быстрыми взглядами с Шестаковой, — мы ведь люди простые, провинциальные. Надо сказать, что и Среднегорск — это тоже, в некотором роде, провинция, особенно если смотреть из глубин Московских колец, но ведь это одновременно и столица. Нашей ненаглядной области. Так что в сравнении с вами, дорогой Илья Олегович, наш с Ириной Владимировной кругозор гораздо более ограничен в силу объективных причин. А посему не сочтите за труд объяснить, каким именно образом вы пришли к выводу, что в убийстве Мещерской виноват не ваш брат, а тетка. — При этих словах Летягин ехидно подмигнул Илье. — Все же полностью исключить своих родственников из дела вам не удалось.

— Я уже как-то говорил Ирине Владимировне, — Илья сделал вид, что не обратил внимания на иронию Летягина, — что задачи доказать невиновность Лунина, или, в свете последних событий, кого-то из Луниных, у меня нет. Задача была лишь одна — найти настоящего преступника, ну а то, что человек, которого изначально задержали, невиновен, было для меня очевидно.

— Очень интересно, — заулыбался подполковник. — И из чего эта самая очевидность проистекала?

— Я тоже иногда выпиваю, — смущенно признался Илья.

— Я тоже, — несколько удивленно кивнул Летягин, — давайте все же ближе к делу.

— А это и есть по делу. Человек, который выпил свою обычную, заметьте, весьма немалую дозу и лег после этого спать, проспит несколько часов как убитый. Он может, конечно, встать среди ночи, по нужде или потому, что в горле пересохло, но вряд ли он поднимется с кровати спустя всего пару часов после того, как на ней оказался.

— Ну, это допущение, — махнул рукой подполковник, — спьяну всякое быть может.

— Спьяну — да, а вот во сне — вряд ли, — стоял на своем Лунин. — К тому же появляется вопрос: зачем Лунин вышел из дома? Захотел еще выпить? Спиртного у него и дома в избытке.

— С этим как раз все ясно, — возразил Антон Александрович, — у него днем был конфликт с Мещерской, а проснувшись, он отправился к ней, чтобы расставить все точки над «i».

— А она что, тоже шла к нему точки расставлять? — усмехнулся Илья. — Это при том, что ни он, ни она друг другу ни разу за вечер не позвонили? Сейчас так не ходят. И вообще, судя по времени, логичнее было предположить, что в десять вечера Мещерская шла не куда-то, а откуда-то возвращалась. Это же деревня, там нет ночных клубов.

— Знаешь, это все теории, — покачал головой Летягин, — может, по итогу все так и оказалось, но говорить, что мы с бухты-барахты невиновного человека прихватили, тоже неправильно. Давай не будем!

— Не будем, — миролюбиво согласился Илья, — но исходил я именно из этих предпосылок, причем мысль о том, что Мещерская шла не из дома, а домой, как раз самой важной и оказалась. Да и к тому же, после того, как мне на дне рождения Ирины Владимировны подлили в коньяк трихлорфенил, а потом начали шантажировать, стало ясно, что кто-то очень не хочет, чтобы я копался в этом деле, а значит, Анатолий Лунин к убийству Мещерской отношения не имеет.

— Чего подсыпали? — изумился подполковник. — А я почему ничего не знаю?

— Трихлорфенил, — Ирина достала из папки лист бумаги, — вот заключение экспертизы.

— Ну, знаете ли, это уже через край, — вновь водрузив на нос очки, Летягин бегло просмотрел документ и уставился на Лунина. — А что за шантаж? Давай-ка подробнее.

— Знаете, я не хотел бы вдаваться в детали, — Илья смущенно вздохнул, — к тому же все равно затея эта кончилась ничем, так что не будем углубляться.

— Что же, не будем так не будем, — с явным сожалением вздохнул Антон Александрович.

— Если честно, эта глупость немного отвлекла меня от правильного хода мыслей, — продолжил между тем Лунин. — У меня и так были некоторые сомнения по поводу Головкова, а после этого они стали значительно сильнее.

— Так это что, — опешил Летягин, — Головков вас травил? Вы это хотите сказать?

— А что вы так удивляетесь? Вчера он сам, вот точно так же сидя со мной за столом, только у себя дома, во всем этом признался.

— Головков? Признался? — фыркнул подполковник. — Вот в это я точно никогда не поверю. Это мужик железобетонный. Его с поличным за руку прихватишь, он и глазом не моргнет. При всем к вам уважении, Илья Олегович, с чего бы ему перед вами каяться, если к тому же, как я понимаю, твердых улик у вас против него не было?

— Я бы не сказал, что он слишком уж каялся, — вздохнул Лунин, — а признался потому, что ему стыдно стало.

— Головкову? Стыдно? — Летягин вновь, еще выразительнее, фыркнул. — Не смешите. Стыдно ему перед вами будет, как же.

— Я же не сказал, что стыдно ему передо мной стало, — недоверие подполковника совсем не огорчило Лунина, — стыдно ему стало перед своим сыном, Романом. Ведь он, зная то же, что в итоге выяснил и я, решил, что Мещерскую убил именно Роман.

— Да что он узнал-то? — не выдержал Антон Александрович. — Все вокруг что-то знают, кроме меня и, — он бросил недовольный взгляд на Ирину, — моего следователя.

— Видите ли, — неторопливо начал объяснять Илья, — приятельница Татьяны Васильевны Луниной, Нина Сергеевна, рассказала мне, что, возвращаясь домой вечером, а они вместе с Луниной регулярно ходят за молоком, она услышала где-то сзади громкий скрежет. Как раз перед этим я имел возможность лично познакомиться с Михаилом Эдуардовичем, и знаете, у него калитка, точнее, засов на калитке при открывании издает ужасный скрежет.

— Калитка провисла, — машинально заметил Летягин.

— Я тоже так думаю, — кивнул Лунин, — так вот некоторое время назад я предполагал, что Головков выходил из калитки в тот вечер и, возможно, причастен к убийству.

— Вы на него уже всех собак в округе решили повесить, — недоверчиво хмыкнул подполковник.

— Потом я узнал, что у Михаила Эдуардовича есть алиби, причем достаточно твердое, — Илья не обратил внимания на комментарий Летягина, — но ведь скрежет был. Калитку кто-то открывал. Кто это мог быть? Логично предположить, что это Головков-младший. Отца не было, он приехал в поселок и случайно встретил Мещерскую. В результате их встречи она оказалась в доме его отца. Потом между ними произошел какой-то конфликт, и, когда Мещерская решила уйти, Роман догнал ее в проулке и ударил по голове палкой.

— А что, логика присутствует, — впервые за время беседы согласился с Луниным начальник следственного управления.

— Поскольку Роман действительно в тот день был в Старом Ясачном, Михаил Эдуардович пришел к выводу, что именно его сын и убил девушку. Поэтому он так яростно и выколачивал признание из Лунина.

— А как же часы? — спохватился Летягин. — Часы же не Головков подбросил, я надеюсь.

— А как же камеры? — пробормотала Ирина. — Мы ведь не видели его машину.

— С часами можно было предположить, что Анатолий не соврал и действительно отдал их Мещерской, чтобы та отвезла их в ремонт. Ну а с машиной совсем все просто, — Илья небрежно махнул рукой, — Роман приехал в поселок довольно рано, еще до обеда, да и уехал только на следующий день, уже после того, как появился другой подозреваемый. Вы этот период на камерах наблюдения не отсматривали.

— А что, вы получили доступ к камерам наблюдения? — насторожилась Шестакова.

— Ну что вы, — улыбнулся Илья, — пока у вас проходил следственный эксперимент, я тоже решил поехать в Ясачное, погулять по поселку. И совершенно случайно на одном из заборов заметил камеру. Очень, знаете ли, удачно все расположено, и дом стоит почти на выезде из деревни, мимо него нельзя не проехать, и камера хорошо направлена. Качество, правда, отвратительное, номера толком рассмотреть невозможно, но, если знать, какую машину ищешь, то терпимо.

— Сколько же часов вы эти записи разглядывали. — Ирина удивленно смотрела на Лунина.

— Не так уж и долго. Там очень удобно все сделано, запись включается только тогда, когда на камеру фиксируется движение. Так что целые сутки меньше чем за час отсмотрел, — Илья задумчиво потер подбородок, — или чуть больше. Думаю, это не так важно. Главное, Роман Головков был в поселке в момент убийства.

— Вот я вас слушаю, — вмешался в разговор Антон Александрович, — все вроде элементарно. Одно только мне непонятно — как из всего этого, — Летягин сделал замысловатое движение рукой, символизирующее все то, что наговорил Лунин, — вытекает вот это. — Он хлопнул рукой по лежащему на столе протоколу допроса.

— Понимаете, — неуверенно начал Илья, — убийство, как мне с самого начала казалось, было спонтанным. Какая-то вспышка эмоций, удар тем, что подвернулось под руку. Если бы Мещерская сказала Роману что-то неприятное при расставании, то, решив догнать ее, он мог бы прихватить из дома что-то посущественнее, чем палка с гвоздем. Лопату, топор, лом. Думается, в деревне всегда что-то окажется поблизости.

— Но он мог просто догнать ее и потребовать извинений, — возразила Ирина, — а когда их не последовало, тогда уже прийти в ярость.

— Именно, — Илья щелкнул пальцами, — и опять мы приходим к тому, что убийство спонтанно. Тот, кто совершил его, не хотел этого делать. И вот представьте, что убийца не деревенский житель. У Романа ведь своя квартира в городе. Справедливо предположить, что он покинет место преступления, я имею в виду село, как можно быстрее. Но в итоге Роман уезжает лишь на следующий день. Почему? Он настолько хладнокровен? Нет, просто он всю ночь спал крепким счастливым сном человека, которому выпал шанс возобновить отношения с любимой женщиной. Он проспал до самого утра и лишь от отца узнал о том, что произошло. Вот только родной отец совершенно его объяснениям не поверил.

— А вы, значит, поверили? — усмехнулся Летягин. — Знаете, строить расследование на вере, не самая лучшая концепция.

— Возможно, — не стал спорить Лунин. — Скажем так, рассказ Головкова-младшего выглядел правдоподобно, но на всякий случай я решил уточнить у другого человека.

— Вы имеете в виду Лунину? — уточнила Ирина. — Но почему вдруг она решила вам признаться?

— Помните, что я говорил по делу Княжевич? — Илья грустно улыбнулся. — Очень важно правильно сформулировать вопрос. В таком случае гораздо труднее ошибиться с ответом.

— Или солгать.

— Лгать она не хотела. Она вообще не хотела… — Не докончив фразу, Лунин замолчал и, насупившись, уставился себе под ноги. — На самом деле все гораздо проще, — Илья вновь взглянул на Летягина, — к этому времени я уже точно знал, что Анатолий не отдавал часы Мещерской. Он порвал ремешок, зацепившись за гвоздь в заборе, когда уходил от своего приятеля. Часы он, конечно, подобрал, а вот кусочек ремешка так в траве и остался.

— И вы его нашли? — Подполковник выглядел по-настоящему удивленным.

— Это был нетрудно, — пожал плечами Илья, — там была металлическая защелка, ее было легко заметить.

— Да уж, — развел руками Летягин, — так вот слушаешь, вроде и вправду все простенько. Я вот только одного понять не могу, зачем наш подозреваемый во всем сознаться решил. Как-то нелогично, или я опять чего-то не понимаю?

— Меня вначале тоже его признание смутило, — кивнул Илья, — но потом, когда Ирина Владимировна сказала мне, что за день до этого Анатолия в следственном изоляторе никто из оперативников не посещал и в камеру к нему никого не подсаживали, я понял. Понимаете, в этот день для него было только одно достаточно существенное событие — наш с ним разговор.

— Ах, вы еще и поговорить успели? — Подполковник вопросительно уставился на мгновенно порозовевшую Шестакову.

— Оно так само получилось, — пролепетала Ирина, — непроизвольно.

— Непроизвольно дети писаются, — язвительно прокомментировал Антон Александрович, — а мне казалось, что вы все же вышли из этого счастливого возраста.

— Я продолжу? — отвлек внимание подполковника на себя Лунин. — Анатолий узнал о моем приезде и, пообщавшись со мной, хотя и совсем недолго, понял, что я изо всех сил буду стараться распутать это дело и найти настоящего преступника. А вот этого он как раз и не хотел.

— То есть вы хотите сказать, он знал, что это его мать убила Мещерскую? — Пораженная, Ирина не могла до конца поверить в свою догадку. — Знал и молчал? Ужас-то какой!

— Знал, — подтвердил Илья, — Татьяна Васильевна призналась ему утром, незадолго до того, как Анатолия задержали оперативники. Вчера она сама мне об этом рассказала.

— Но зачем тогда она вас сюда притащила? — хлопнул по столу ладонью подполковник. — Если ей так хотелось, чтобы все выяснилось, она просто могла прийти к нам и во всем признаться.

— Нет, — Илья взглянул на подполковника, затем перевел взгляд на притихшую Ирину, — ей вовсе не хотелось, чтобы выяснилось именно всё. Вся штука в том, что она рассуждала так же, как вы.

— Это как? — нахмурился Антон Александрович.

— Так же, как и вы, она была уверена, что я буду стараться доказать невиновность Анатолия. В то, что я буду стараться найти настоящего преступника, никто из вас почему-то не верил. — Илья усмехнулся. — У меня такое ощущение, что я многих разочаровал.

Подполковник хотел было что-то возразить, затем внимательно посмотрел на мрачно сидящего напротив него Лунина и понимающе кивнул.

— Так, с этим делом мне, будем считать, все понятно, — наконец изрек Летягин. — А что вы там про Княжевич говорили? По ней есть какие-то подвижки?

— Есть, — преодолевая себя, произнесла Шестакова, — Илья Олегович и в этом деле сумел отличиться.

— Как нам с Ильей Олеговичем повезло, — хмыкнул подполковник, наконец обративший внимание на состояние подчиненной, — а что это мы такие кислые? Голова болит али еще чего? Могу таблеточку предложить, сама знаешь, у меня обезболивающее всегда припасено.

Ирина отрицательно покачала головой. Она никак не могла собраться с силами и сказать Летягину, что, зная о том, что ее родной брат совершил убийство, она оставила его почти на целые сутки без присмотра, надеясь, что он сам утром явится в следственный комитет. Что вместо этого Николай с самого утра заявился к мэру города, Миткевичу, посадил его в машину и увез в неизвестном направлении. Что полчаса назад ей звонила жена Миткевича и, вся в слезах, рассказывала, что все стоят на ушах по поводу приезда губернатора, а ее муж куда-то уехал с Николаем и пропал. Что, судя по всему, надо объявлять Николая в розыск, как лицо, совершившее тяжкое преступление, причем, похоже, уже не одно.

Илья удивленно приподнял брови, когда откуда-то из-под стола мощно рявкнуло: We will, we will rock you! Достав из кармана мобильный телефон, Антон Александрович взглянул на экран и, прежде чем ответить на звонок, негромко пробормотал:

— А этому что от меня надо? — после чего прижал телефон к уху и преувеличенно бодро прокричал: — Доброе утро, Дмитрий Евгеньевич! Рад вас слышать.

В трубке что-то возмущенно заклекотали. Что именно говорил собеседник Летягина, Илья разобрать не мог, он видел лишь, как медленно угасает фальшивая радость, появившаяся было на лице подполковника.

— Я понял вас, Дмитрий Евгеньевич. Не переживайте так сильно, — наконец отозвался сделавшийся к этому времени совсем мрачным Летягин.

Очевидно, предложение «не переживать» вызвало бурю эмоций у невидимого Дмитрия Евгеньевича. Из телефона вновь послышалось что-то гневное и неразборчивое.

— Я вам еще раз говорю, успокойтесь, — не выдержал Антон Александрович. — Я во всем разберусь. Лично приеду и разберусь.

Закончив разговор, Летягин нервным движением убрал телефон обратно в карман и, не глядя ни на кого из присутствующих, пробормотал:

— Черт знает что в районе творится! Уже мэров хитят.

— Это Миткевич звонил? Он живой? — не удержалась от вопросов Ирина.

— Миткевич? — с грустью взглянул на нее Антон Александрович. — Да что с ним станется?

Тело Николая увезли в морг только после того, как были закончены все необходимые в подобных случаях следственные действия. Сам Лунин, да и Ирина большую часть этого времени провели, расхаживая из стороны в сторону по огромной пустой стоянке для дальнобойщиков, расположенной прямо за зданием мотеля. Каждый из них перемещался в пространстве по своей собственной траектории, старательно выверяя ее так, чтобы не приближаться друг к другу ближе, чем на несколько метров. Пройдя несколько кругов с окаменевшим от горя лицом, Ирина останавливалась и принималась плакать. Плакала она совсем беззвучно, прижимая к лицу тонкие, с яркими, цвета фуксии, ногтями. Наплакавшись вволю, она растирала по лицу слезы уже насквозь промокшим платком. Затем она вновь трогалась с места, а через несколько кругов вся история повторялась. Илья, на которого Ирина первый раз набросилась еще в кабинете Летягина, ходил по площадке молча, изредка прикасаясь рукой к разодранной ногтями цвета фуксии щеке. В конце концов, устав и поняв, что объясниться с Шестаковой у него не получится, он ушел в машину.

Первоначально озвученная версия была одна — самоубийство, и все же по указанию Летягина у возмущенного мэра были взяты смывы с рук, чтобы провести проверку на возможное наличие пороховых частиц, а следственной группе была поставлена задача тщательно проверить возможность того, что смертельный выстрел в сердце Трошину нанес кто-то другой.

— Когда в здание заходят два мужика, да еще с ружьем, а потом выходит только один, — не договорив, Антон Александрович вздохнул и ткнул пальцем в грудь назначенного им на это дело следователя. — Разберись. Разберись, как следует.

И все же озвученные вскоре выводы экспертов, хоть и предварительные, были достаточно однозначны. Поскольку Николай сидел на полу, прислонившись спиной к стене, тело его после наступившей почти мгновенно смерти изменило свое положение совсем незначительно, и представить точную картину произошедшего особого труда не составило. В момент выстрела карабин был приставлен прямо к груди Трошина. В связи с тем, что взятые у Миткевича смывы показали отрицательный результат, а других свидетелей смерти Николая не оказалось, за основу были взяты именно показания мэра. Насильно усадив Дмитрия Евгеньевича в машину, Трошин привез его в здание построенного им мотеля, где начал жаловаться на то, что вложенные им в строительство миллионы пропали безвозвратно, так как, согласно проекту строительства, на данном участке съезд с магистрали не предусмотрен. Сам он, Миткевич, ни к объездной дороге, ни к потерянным инвестициям Трошина отношения не имеет и полагает, что был похищен им как единственный, находящийся в относительно свободном доступе представитель власти. После того, как были озвучены все претензии, Трошин схватил стоявший в углу лом и нанес удар по стене прямо над головой мэра, в результате чего тот, испытав сильное потрясение, на какое-то время потерял сознание. Очнулся Миткевич от грохота выстрела. Увидев залитого кровью Трошина, он вскочил на ноги и опрометью бросился бежать. Выскочив из здания, он кинулся к автотрассе, где и попал под колеса губернаторского автомобиля.

Выйдя на крыльцо, Лунин остановился и, крепко ухватившись за перила, повел головой из стороны в сторону. Придя к выводу, что за прошедшие несколько дней ничего, заслуживающего интереса, в округе не появилось, он неторопливо спустился по ступеням.

— Ты думаешь, я с тобой поеду? — сунув руки в карманы, он стоял, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону.

— Почему бы и нет? — Илья пожал плечами.

— Почему бы и нет, — пробормотал Анатолий, забираясь на пассажирское сиденье «хайландера».

Всю дорогу до дома они ехали молча, не обменявшись больше и парой слов. Словно почувствовав возникшее в салоне напряжение, Рокси тоже молчала, свернувшись клубочком на заднем сиденье. Когда, добравшись до пункта назначения, «хайландер» остановился, Анатолий, все так же молча, вышел из машины. Илья поморщился от сильного удара захлопнувшейся дверцы.

— Тебе ключи не нужны? — Он подошел к стоящему у калитки брату.

— А я-то думал, в какое дерьмо они завалились, — выхватив у Ильи связку, Анатолий отпер калитку.

— Не пригласишь?

Вопрос ударился в спину уже заходящему во двор Анатолию. Обернувшись, тот некоторое время хмуро разглядывал застывшего неподвижно Илью, держащего под мышкой белоснежную болонку, после чего отвернулся.

— Заходи, коли не боишься.

— Есть чего? — Закрыв калитку, Илья щелкнул задвижкой.

— Да кто его знает, — Анатолий уже возился с входным замком, — по пьяни человека прибить — это ж вообще плевое дело. — Он вновь обернулся на брата и, мрачно усмехнувшись, добавил: — Я так думаю.

— А что, — полюбопытствовал Илья, — будем пить?

— Ты как хочешь, — Анатолий пожал плечами, — а я точно выпью. У тебя собака не кусается?

Рокси возмущенно фыркнула.

— Не должна. — Уклонившись от прямого ответа, Илья поднялся на крыльцо и вошел в дом.

Два часа спустя они были на том же крыльце, оба уже изрядно выпимшие, но еще твердо держащиеся на ногах. За все это время они перебросились лишь несколькими короткими фразами, самой длинной из которых была: «Дай сюда нож», брошенная в сердцах Анатолием, по мнению которого брат слишком долго не мог содрать пленку с куска сервелата.

— В общем, так, братец, — Анатолий поставил прихваченные им из дома рюмки на ступеньку крыльца и сам уселся рядом, — сейчас мы с тобой все это дело допьем, — он открутил крышку у еще непочатой бутылки и разлил водку по рюмкам, — а завтра ты оклемаешься и уедешь отсюда. Навсегда уедешь.

Сев на ступень выше, Илья поставил рядом с бутылкой принесенную им из кухни тарелку с закуской.

— Чего бы ты там в своей башке сейчас ни удумал, — продолжал между тем Анатолий, — мать я тебе никогда не прощу. Никогда.

Резким движением он схватил со ступени обе рюмки и буквально впихнул одну из них Илье в руку.

— Давай выпьем. За мою мать. Чтоб она быстрее вернулась. Чтоб сил у нее хватило.

Он с силой ударил своей рюмкой о рюмку Ильи, так что водка выплеснулась и потекла им по пальцам. Влив остатки в рот, Анатолий тут же вновь наполнил свою рюмку и залпом опустошил ее.

— Вот, теперь нормально, — удовлетворенно выдохнул он и покосился на брата. — Скажи ты мне, братец, зачем вообще сюда приперся? Сколько я тебя не видел? Двадцать пять лет, больше? Зачем, Илюша?

— Ты все равно не поверишь.

Илья покачал головой и поднес к губам рюмку. Вкус водки он уже не чувствовал, так же как и не ощущал эффекта от все возрастающего в организме количества алкоголя.

— Ну ты попробуй, удиви меня. Там видно будет, поверю я или нет.

— Тогда неси гитару. — Закрыв глаза, Илья устало прислонился к перилам.

— Гитару?

— Гитару, — не открывая глаз, Илья улыбнулся. — Говорят, поешь хорошо. Захотелось послушать, вот и приехал.

— Я знал, — Анатолий медленно встал и теперь смотрел на брата сверху вниз, — я знал, что в менты одни дебилы идут. Но чтоб до такой степени, — не договорив, он нервно махнул рукой и ушел в дом.

Вот и все, Илья попытался прижаться к балясине так, чтобы было удобнее, но при любом положении она врезалась либо в лоб, либо в щеку. Пора баиньки.

— Пора баиньки, — вслух повторил Лунин, когда подбежавшая Рокси ткнулась холодным мокрым носом ему в руку.

— Не спи, замерзнешь!

Рокси неожиданно грубо рассмеялась. Открыв глаза, Илья увидел сидящую у его ног болонку и стоящего возле крыльца брата. Через шею Анатолия был перекинут широкий кожаный ремень, на котором держалась черная, поблескивающая лаком гитара. Проведя рукой по струнам, Анатолий немного подкрутил колки, после чего опять взял несколько пробных аккордов. Оставшись довольным звучанием, он взглянул на Илью.

— Ну, какие будут заявки? Сегодня первый и последний раз для мента играю.

— Я не мент, — тихо возразил Илья.

— Ой, не мент. — Анатолий ехидно усмехнулся. — А кто ты у нас? Следователь? Есть разница?

— Я тебе не мент, — медленно, с трудом выговаривая слова, произнес Лунин. — Я — брат. Я — твой брат. Двоюродный, конечно, но других у тебя все равно нету.

— Угу, — причмокнув губами, Анатолий устроился на крыльце, положив гитару на колено, — родственник, значит. Ну, давай, родственник, говори, чего душа изволит.

Протянув руку, Илья почесал мгновенно прильнувшую к нему Рокси за ухом.

— Я тут недавно песню одну слышал, в ресторане. Я там уже малость перебрал, так что мог, конечно, напутать.

— Так ты и сейчас малость перебрал. Должно уравновеситься.

— Старая песня, я ее уже сто лет не слышал. Мне кажется, дед ее пел когда-то давно. Про тополь. Только я слов не помню, причем совсем.

— Про тополь, говоришь. — Анатолий загадочно ухмыльнулся. — Это ты не в «Ежике» был, случаем?

Илья кивнул.

— Тогда понятно. Они там частенько ее играют, выпросили у меня слова, прохиндеи. Это ж дедова песня. Он и стихи сам написал, и мелодию подобрал. Видишь как, человека нет уже, а память о нем осталась. С нами-то так, поди, не будет. Как думаешь?

— Сыграй.

Закрыв глаза, Илья вновь прислонился к перилам. Негромко зазвенели гитарные струны, и почти сразу, без долгого вступления, Анатолий запел. Пел он тоже совсем тихо, даже не вполголоса, максимум в четверть, но большего Илье было и не надо. Плавно покачиваясь на волнах незамысловатой мелодии, он медленно уплывал туда, в тот далекий, затерянный в снегах воспоминаний край, где в любой, самый дождливый день ему было тепло и радостно, где он, маленький Илюша, улыбался всем окружающим, а те всегда были готовы улыбнуться ему в ответ, где самым большим горем была разбитая во дворе коленка, где слова «жизнь» и «счастье» были синонимами, невзирая на то обстоятельство, что тогда он и не подозревал о существовании слова «синонимы». Голос брата уносил Лунина туда, куда, казалось бы, вернуться уже нельзя, а если и можно, то лишь на то совсем короткое время, пока звучит песня, которую когда-то пел их дед.

Катастрофы наступают по-разному. Бывает так, что абсолютно ничего не предвещает беды. Небо безоблачно, люди вокруг доброжелательны, а банковский счет своевременно пополняется. И вдруг пролетающий у вас над головой самолет терпит крушение и падает именно на ваш, купленный в кредит дом, который именно от этого вида происшествий вы как раз и не застраховали. Порой бывает все совсем иначе. Небо затянуто грозовыми тучами, кругом враги и недоброжелатели, денег в кошельке с каждым днем становится все меньше, и вы буквально живете в ожидании неизбежной трагедии, которая, конечно же, в конце концов обязательно случается. Есть и третий, самый нелогичный, но всегда пользовавшийся большой популярностью вариант. Все признаки надвигающегося несчастья налицо. На море штормит, корабль окружен айсбергами, но официанты разносят шампанское, а пары лихо отплясывают мазурку либо что-то более современное.

Именно этот, третий вариант в свое время выбрала Трошина. Конечно же, она догадывалась, что у мужа есть какие-то проблемы в бизнесе, естественно, была в курсе, что их дом заложен по кредиту и, в случае невыполнения обязательств, будет отобран банком. В конце концов, она знала о конфликте мужа с Миткевичем и о том, что последствия этого конфликта могут аукнуться даже спустя долгое время. И все же она предпочитала жить так, будто ничего страшного не происходит. Не делать вид, а именно жить. По мнению Трошиной, все рано или поздно должно было встать на свои места. Вот только, когда этот день настал, места эти оказались совсем не такими, как предполагала Ленка.

После гибели мужа — несчастья, буквально раздавившего и ее, и детей, — оказалось, что черная полоса в их жизни только вступает в свои права. Буквально на следующий день выручка, которую ежедневно приносил «Радушный», сократилась более чем втрое и продолжала изо дня в день падать. Уже через неделю стало ясно, что сделать очередной платеж по кредиту не получится, а еще через несколько дней выяснилось, что кредит был не один. Двадцать два миллиона рублей, полученных компанией Николая, оказались выведены со счета и исчезли в неизвестном направлении, а банк, которому было заложено великолепное, но абсолютно бесполезное здание, недвусмысленно намекал на то, что муж и жена — одна сатана и Елена Павловна наверняка в курсе, куда Трошин припрятал взятые у банка деньги. Другой банк, выдавший первый кредит, не намекал ничего. Он просто прислал уведомление, что в случае, если просрочка выплат продлится более двух месяцев, то он, в соответствии с договором, будет вынужден обратить взыскание на заложенное имущество, а именно на здание старого мотеля и дом, в котором жили Трошины.

Телефонный звонок прервал Ленкины размышления о том, как вместить в стандартную двухкомнатную квартиру имущество, располагавшееся до этого на двух этажах и двухстах сорока восьми квадратных метрах их загородного дома. Даже если не брать почти ничего из мебели, вещей получалось много. Слишком много.

— Елена Павловна? — приторно-вежливый голос незнакомца не сулил ничего хорошего.

— Допустим. — Уже привыкшая, что каждый новый разговор сулит одни лишь новые неприятности, Ленка не спешила соглашаться ни с чем.

Выслушав несколько фраз, сказанных ей все тем же елейным голосом, Трошина на несколько мгновений задумалась, затем тряхнула головой, приняв окончательное решение.

— Хорошо. Через полчаса буду. Диктуйте адрес.

Полчаса спустя она сидела за столом в тесном, заваленном бумагами кабинетике, а напротив нее расположился худощавый, средних лет мужчина в темном строгом костюме, абсолютно неподходящем разыгравшейся вдруг в самом конце августа тридцатиградусной жаре.

— Ваш супруг передал мне на хранение конверт. — Интонации мужчины были такими же, как и при телефонном разговоре. — Согласно условиям нашего с ним соглашения, в случае если он не заберет конверт сам, то спустя два месяца я должен буду связаться с вами. Два месяца истекли вчера, а супруг ваш так и не появился.

— Он умер, — холодно отозвалась Трошина, — два месяца назад.

— Я знаю, — кивнул мужчина, — город маленький.

— Вот как? Почему же вы не позвонили мне раньше?

— Я же вам объясняю, условия соглашения предполагали, что я свяжусь с вами не раньше сегодняшнего дня. Почему так, я не знаю, таково было желание вашего супруга. Возможно, он хотел, чтобы ажиотаж вокруг вашей семьи немного притих.

— Ясно. Давайте конверт.

Выдвинув верхний ящик письменного стола, мужчина достал и протянул посетительнице обычный почтовый конверт, в котором иногда еще посылают письма или поздравительные открытки.

— Что в нем? — на всякий случай уточнила Ленка.

— Вы же видите, конверт запечатан, — улыбнулся мужчина.

— Я же не могу знать, что это именно тот конверт, — парировала Трошина.

— Видите ли, — улыбка исчезла с лица хозяина кабинета, — я адвокат. Мне ни к чему ни лишние знания, ни лишние неприятности. Ко всему прочему, ваш муж хорошо заплатил, чтобы я выполнил наше с ним соглашение. Мне не нужны разговоры о том, что я не выполняю свои обязательства. Так что можете не сомневаться, содержимое конверта никому не известно. И я буду вам весьма признателен, если вы его вскроете и прочтете уже после того, как покинете мой кабинет.

Вернувшись в машину, Трошина заблокировала двери автомобиля и вскрыла конверт. В нем был всего один, вырванный из записной книжки лист бумаги. Текст был написан явно второпях, буквы налезали друг на друга и норовили выпрыгнуть из строки.

«Ленка! Если ты это читаешь, значит, все уже знаешь. Значит, добавить к этому уже нечего. Глупо все вышло, верно? Не думаю, что ты сможешь меня простить, но все же надеюсь, что будешь иногда рассказывать обо мне детям что-то хорошее. Ведь хорошее во мне тоже когда-то было. Было?

Банк уже забрал дом? Если нет, то скоро заберет. Он в своем праве. Но мне кажется, и мы вправе сделать так, чтобы наши дети не страдали из-за моей глупости. Внизу указан адрес банковской ячейки, где лежат деньги, полученные по второму кредиту. Там двадцать два миллиона. Реши сама, что с этими деньгами делать, отдать банку или потратить на жизнь. Думаю, второй вариант интереснее. Хотя, раз уж я такой идиот, мое мнение можно не учитывать.

На этом все. Целую вас всех.

Я, Трошин».

Закусив нижнюю губу, Ленка попыталась сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. От волнения она не видела и не слышала ничего вокруг, поэтому совершенно не заметила подошедшего к машине незнакомого мужчину и вздрогнула от неожиданности, когда тот решительно постучал костяшками пальцев по стеклу водительской двери.

См. книгу «Шоссе в никуда».

Нам нужно время для разговора (англ.).

Может быть, пятнадцать или двадцать минут (англ.).

Вы можете не торопиться. Я предупрежу массажисток. Они будут ожидать вас (англ.).

Пошли! (англ.)