Свернув с шоссе, старенький «лендкрузер» замедлил ход, а метров через двести и вовсе остановился. Ближе к реке подъехать было уже невозможно, крутой склон, заросший густым кустарником, являлся непреодолимым препятствием даже для внедорожника. Но смысла спускаться и не было. С возвышенности открывался великолепный вид на реку, которая чуть ниже по течению описывала замысловатую петлю, а затем вновь устремлялась на север, как делают почти все сибирские реки. Недовольно фыркнув, дизельный двигатель умолк, но из машины так никто и не вышел.

— Ну прекрати, — Наташа с улыбкой отстранилась от мужа, — здесь же люди.

— Да ладно, — Никита бросил взгляд на стоящий метрах в пятидесяти белоснежный БМВ, — видишь, нет никого. Небось, сидят в машине и тем же самым занимаются. — Он вновь потянулся к жене.

— Давай хоть назад пересядем, — Наташа тоже взглянула на застывший в тени огромной сосны белый внедорожник, — там стекла тонированные, да и вообще…

— И вообще удобнее, — просиял Никита.

Десять минут спустя, когда Наташа уже делала бутерброды на небольшом раскладном столике, Никита неторопливо один за другим выпускал в небо клубы серого дыма. Докурив сигарету и бросив ее с обрыва, он оглянулся и посмотрел на хлопочущую возле стола жену. Они впервые за год выбрались куда-то вдвоем, оставив Гришку на попечении Наташиных родителей. Еще три часа в пути, и они будут в Среднегорске. Конечно, не столица, но в сравнении с Аликаново вполне себе мегаполис. Номер в отеле он уже забронировал, Наташке должно понравиться. Но самое главное — это приготовленный им сюрприз, о котором жена даже не догадывается. Рука непроизвольно коснулась кармана джинсов, где в бумажнике из крокодиловой кожи прятались два билета на концерт «Ленинграда». Прощальный тур, как пропустить? Хотя, скорее всего, лет через пять можно будет сходить еще разок. А потом еще. Сейчас у всех много прощальных туров, так принято. Но это когда будет, а жизни радоваться надо сейчас, пока они еще молоды. Никита взглянул на белый автомобиль. Его пассажиров по-прежнему не было видно. Странно, купаться они уйти не могли, спуск здесь совсем неудобный, а больше на берегу деться было некуда. Может, спят?

— Никитка, ты обедать идешь? — позвала Наташа.

— Лечу, — откликнулся Никита и прищурился, прикрывая глаза от бьющего в лицо солнца. Ему показалось, что белый внедорожник моргнул габаритами, как обычно бывает, когда машину ставят на сигнализацию или снимают. Вот только кто мог это сделать, ведь, как и минуту назад, поблизости никого из людей не было видно, лишь доносился гул мчащихся по шоссе большегрузов. Белый автомобиль вновь блеснул габаритными огнями.

— Никита! — В голосе Наташи отчетливо слышалось нетерпение.

— Иду я, иду. — Никита шагнул было к жене, но тут белый внедорожник вновь призывно моргнул. Никита нахмурился и широким шагом направился к непонятному автомобилю.

Голову приподнять он уже не мог, поэтому все, что видел, — это была пожелтевшая под ярким солнцем трава и ноги, которые постепенно приближались к нему. Не доходя метров десять, ноги остановились, возможно, их владелец сомневался, стоит ли приближаться. Скорее всего, все дело было в траве, слишком уж она разрослась за лето и теперь в ней почти ничего невозможно увидеть. Он еще раз нажал кнопку на брелоке и попытался закричать, во всяком случае, открыть рот он точно сумел. Может быть, у него что-то и получилось, сам он не понял, но ноги вновь продолжили свое движение в его сторону. Им оставалось сделать всего шесть, пять, четыре… на счете три он потерял сознание, и рука, сжимающая окровавленный брелок, бессильно разжалась.

Из всех летних месяцев август нравился Илье Лунину больше всего. Недолгая, но изнуряющая июльская жара, от которой лицо Лунина беспрерывно покрывалось мелкими капельками пота, уступила место приятному дневному теплу, с наступлением сумерек переходящему в легкую, несущую свежесть прохладу. Неторопливо прогуливаясь по аллеям невзрачного сквера, который власти города с внушающим уважение упорством гордо именовали парком, и размышляя о том, в какой последовательности расположить все двенадцать месяцев по степени убывания его к ним любви, Илья был вынужден признать, что июнь почти ничем августу не уступает. И все же август он поставил на первое место в своем списке. Все дело было в том, что Илья, или как звали его некоторые коллеги — Илья Олегович, любил грустить. По его мнению, поводов для грусти хватало всегда, а сами эти поводы были столь обильны и разнообразны, что даже не стоило пытаться их все классифицировать. Но в августе, по сравнению с июнем, одним поводом всегда было больше. Повод этот был столь же очевиден, как и то, что стремительно увеличивающееся в размерах и меняющее цвет с грязно-белесого на темно-серый, переходящий в черноту облако, нависшее над городским парком, вот-вот превратится в полноценную дождевую тучу.

Осень! Ее неумолимое приближение еще почти незаметное в начале августа и тем не менее такое предсказуемое и ожидаемое и было тем весомым поводом для легкой грусти, которым при всем желании не мог похвастать красавец-июнь. Немного поколебавшись и вспомнив про тополиный пух, заполоняющий улицы Среднегорска в последнюю неделю июня и передаваемый, словно рассыпавшаяся в прах эстафетная палочка, преемнику — июлю, Лунин окончательно укрепился в осознании превосходства августа над другими месяцами года.

Конечно, кому-то могло показаться странным, что человек вполне взрослый, а сорокалетний Лунин имел некоторые основания считать себя таковым, и вполне неглупый, а к таковым Лунин себя относил вне зависимости от наличия оснований для данного утверждения, грустит о наступлении осени в первых числах августа. Гораздо сподручнее это делать в конце октября, когда затяжные холодные дожди окончательно смывают с деревьев и кустарников их фальшивую позолоту. Однако, по мнению Лунина, подобный тезис был абсолютно неверным. Какой смысл грустить о том, что уже случилось? Разве грустит умерший о своей смерти? Точного ответа на последний вопрос Илья Олегович, конечно, не знал, но подобное сравнение казалось ему весьма уместным и, более того, поэтичным. Об осени надо грустить летом, о наступающей старости — в расцвете сил, а о смерти… О смерти надо думать, пока ты еще жив, возможно, потом подумать об этом уже не будет никакой возможности. Подобный ход мыслей казался Лунину достаточно логичным, а способность к логическому мышлению представлялась Илье Олеговичу основным отличительным свойством разумного человека. Илья Олегович вообще очень уважал как саму логику, так и людей, ею обладающих. Скорее всего, причиной этому являлось место работы Ильи Олеговича. Как гласили золотые тисненые буквы на его визитках, Илья Лунин работал следователем по особо важным делам в Среднегорском областном управлении следственного комитета. Работал, а точнее нес службу Илья Олегович в не самом низком, но и не особо высоком звании майора, о чем красноречиво говорили звезды на его погонах. Звезд было две. Одна справа, другая, что было вполне логично и соответствовало представлениям Лунина и его коллег по следственному управлению о симметрии, — слева. Одиннадцать месяцев назад, после того как Лунин вернулся из вполне удачной, по мнению руководства, но оставившей странные впечатления у самого Ильи командировки в Засольск[1], руководитель областного управления полковник Хованский обещал представить Лунина к внеочередному званию, но то ли забыл это сделать, то ли еще что-то не сложилось, но, как и одиннадцать месяцев назад, Лунин по-прежнему был майором, а спросить у Хованского, что именно не сложилось, Илья Олегович в силу своей природной скромности так и не решился.

Юленька скромность Ильи Олеговича не одобряла. По ее мнению, которое она регулярно высказывала, для человека, работающего в следственных органах, да еще и майора (почему она именно майоров выделяла в отдельный подвид, Юленька не уточняла), подобная скромность была синонимом мягкотелости и нерешительности. Лунин, не любивший спорить вообще, а с Юленькой в особенности, натягивал старые стоптанные кроссовки сорок четвертого размера или, если было особенно холодно, зимние ботинки, которые были на размер больше, так как под них Илья иногда надевал шерстяные носки, и уходил гулять в сквер, гордо именуемый парком. В какой-то мере, и это его сильно печалило, Илья был согласен с Юленькой. Он действительно был в некоторой степени мягкотел, о чем ему регулярно, изо дня в день с самого утра, напоминало зеркало в ванной. Конечно, как всякий сорокалетний мужчина, начинающий подозревать, что, карабкаясь вверх по склону, он уже, незаметно для себя самого, миновал вершину, Илья Олегович пытался со своей мягкотелостью бороться. Он периодически втягивал предательски выпирающий из-под застегнутого пиджака живот, расправлял плечи и пытался выставить вперед небольшой округлый подбородок и придать ему максимально возможную брутальную квадратность. В таком виде он мог минуту, а порой даже две постоять перед зеркалом, предварительно убедившись, что дверь в ванную закрыта на задвижку, а иногда, совсем изредка, даже пройтись по коридору следственного управления. Впрочем, и там его сил и терпения более чем на две минуты все равно не хватало.

Последние одиннадцать месяцев Лунин гулял в парке ежедневно, вне зависимости от того, успела ли Юленька высказать ему свое неодобрение. Он гулял не один. Прохожие часто бросали взгляды на Илью и его спутницу, а некоторые даже оборачивались им вослед. По мнению Лунина, они и вправду превосходно смотрелись вместе. Высокий, немного полноватый мужчина средних лет, размеренно шагающий по узким аллеям парка, и семенящая рядом с ним миниатюрная белоснежная собачонка. Рокси, а болонку звали именно так, тоже была обществом своего спутника вполне довольна и, как правило, не стремилась далеко отбегать от потертых кроссовок сорок четвертого размера и торчащих из них ног майора следственного комитета.

Лунин считал Рокси красивой, сама Рокси полагала, что она великолепна. Ее круглые черные глазки смотрели на каждого оказавшегося поблизости в ожидании очередной порции непритворного умиления, которое можно было обменять на благодарное тявканье в ответ и снисходительное покачивание маленьким синим бантиком, украшавшим лохматую голову собачонки.

Из всех, кого знала Рокси, да и из всего круга общения Лунина только один человек не разделял общих восторгов. Это была Юленька. Когда одиннадцать месяцев назад Лунин принес домой подобранную им на пути из Засольска болонку, Юленька долго молча разглядывала маленькую собачонку с грязной, спутавшейся в колтуны шерстью и обрывком ленты на голове, изначальный цвет которой определить уже не представлялось возможным.

— Ну, то, что это существо надо помыть, я понимаю, — наконец изрекла Юленька, — непонятно другое. Где ты этим собираешься заниматься?

— Так а что, ванна же свободна, — растерянно пробормотал Илья.

— Ванна? Наша ванна? — искренне удивилась Юленька. — В которой я моюсь? Лунтик, ну ты что? — Юленька холодно улыбнулась. — Скажи, что ты шутишь.

Лунин тяжело вздохнул, как делал всегда, когда сказать ему было нечего. К счастью, он вспомнил про лежащий без дела на балконе большой пластиковый тазик. Этот тазик был куплен еще пару лет назад, когда, к удивлению Ильи, Юленька заявила, что некоторые детали ее гардероба ни в коем случае нельзя стирать в машинке, и она намерена делать это собственноручно. Таз был незамедлительно куплен, а еще через пару дней, после того, как Юленька поняла, что ручная стирка, так же как и другие виды работы руками, ей категорически противопоказана, занял подобающее ему достойное место на балконе, куда Лунин выходил курить вечерами.

Мытье в тазу заняло гораздо дольше времени, чем ожидал Лунин, ему несколько раз пришлось менять воду, выливая темную жижу в унитаз. За время хождений из ванной в туалет Илья несколько раз ухитрился расплескать грязную воду в коридоре, чем вызвал еще большее неудовольствие супруги. Зато Рокси перенесла водные процедуры безропотно, Илья даже пришел к выводу, что они доставили ей удовольствие. Сам же он, после того как болонка высохла, пришел к выводу, что более очаровательного создания в жизни не видел, и хотел было поделиться этой мыслью с Юленькой, но в последний момент сдержался. Он не знал, что именно его остановило, но в голове почему-то крутились слова из то ли старой сказки, то ли из не такого старого голливудского фильма: «Я ль на свете всех милее…» Что было плохого в этой фразе, Илья вспомнить не мог, но почувствовал таящуюся в ней угрозу и в очередной раз промолчал.

Она сделала это первой. Устремившись вниз с высоты около полутора километров, она неслась к земле все быстрее, но затем начало сказываться сопротивление воздуха, и скорость падения стабилизировалась. Падать оставалось еще около тысячи метров, чуть больше минуты, если измерять высоту временем. Чуть больше минуты жизни, а затем всё — небытие. Те, кто полетят за ней, причем не сразу, чуть позже, может быть, минут через десять, им повезет больше. Веселой гурьбой, шумными дождевыми потоками они побегут по черному, блестящему асфальту, заполонят свежевыложенные тротуарной плиткой дорожки, газоны, размоют протоптанные любителями срезать путь тропинки. Но все это будет не с ней. Она первая, а первые всегда погибают. Быстро и почти бесследно. Возможно, там, на стремительно приближающейся земле, никто и не заметит ни ее появления, ни ее гибели. Лететь оставалось всего несколько метров, хотя, кто же измеряет остаток жизни в метрах?

Большая, холодная капля с силой щелкнула Рокси по носу. От неожиданности собачонка подпрыгнула на месте и звонко тявкнула.

— Что, птичка капнула? — рассмеялся Лунин.

Еще одна капля скользнула по его щеке. Илья задрал голову и наконец заметил то, на что остальные, не столь поглощенные размышлениями любители вечерних прогулок, обратили внимание еще минут десять назад. Не желая попасть под проливной дождь, они один за другим потянулись к выходам из парка, тихо исчезая посреди вечерней городской серости. Лунин и Рокси оставались в парке одни. Они оба замерли, задрав голову к небу и глядя на огромную черную тучу, нависшую прямо над ними, словно неведомое, но, несомненно, опасное чудовище. Высоко в небе налетевший порыв ветра заставил черного зверя содрогнуться и открыть глаза. Какое-то время зверь видел под собой лишь безликое серое месиво, затем начал различать квадраты кварталов, рассеченные перпендикулярами узких улиц, пытающиеся казаться высокими, но такие ничтожные, с его точки зрения, многоэтажки, людей, трусливо спешащих укрыться от его взгляда в своих тесных бетонных саркофагах. Наконец, он увидел смотрящих прямо на него Рокси и Лунина. На мгновение взгляды их встретились, а затем зверь обрушил на них потоки своего гнева.

— Ты что, Илюша, болеть удумал? — ласково поинтересовался Хованский. — Так это зря. Не время сейчас, совсем не время.

— Да? И сейчас тоже? — Оглушительно высморкавшись, Лунин спрятал носовой платок в карман.

— Сейчас особенно.

Дмитрий Романович выбрался из своего огромного, внушающего не меньшее уважение, чем не так давно полученные им генерал-майорские звезды на погонах, кресла и подошел к окну.

— Ты глянь, погода какая! Я вот смотрел утром прогноз, у нас сегодня днем теплее, чем в Крыму будет. В Крыму! — Дмитрий Романович ткнул указательным пальцем куда-то вверх, очевидно показывая, как высоко находятся позиции Крыма в его личном погодном рейтинге в сравнении с родным Среднегорском. — А ты болеть собрался. И чего вдруг?

— Так ведь дождь вчера был, вечером, — с неохотой начал объяснять Лунин, — а мы с Рокси в парке гуляли. Пока до дому добежали, так уж оба промокли. И теперь, вот… — Он сконфуженно замолчал.

— Что — вот? — обеспокоился Хованский. — Рокси ты тоже застудил?

— Вроде нет… — Илья неуверенно пожал плечами. — С утра была бодрая, и нос холодный, я проверял.

— Проверял он, — проворчал Дмитрий Романович, — своим носом можешь хлюпать сколько хочешь, главное, на меня не чихай. А Рокси чтоб берёг, понял?

— Да понял, Дмитрий Романович, не беспокойтесь. — Лунин невольно расплылся в улыбке.

Несколько раз, гуляя с Рокси по городу, он встречал Хованского. Полковник, а ныне свежеиспеченный генерал-майор был страстным собачником. Правда, долгие годы он, как и положено мужчине, а в особенности мужчине, облеченному властью и владеющему персональным кабинетом, Дмитрий Романович полагал, что любви и внимания заслуживают лишь собаки сильные и крупные, наглядным подтверждением чему служила жившая у него уже много лет овчарка по кличке Рокки. Это был уже третий Рокки в жизни Хованского. Первые два уже благополучно скончались от старости, но любовь к имени героя, которого Хованский, молодой боксер-перворазрядник, увидел в далеком году Московской олимпиады, когда родители одного из однокурсников привезли из заграничной командировки видеомагнитофон, никуда не исчезла.

Встретив первый раз гуляющего с Рокси Лунина, Хованский и Рокки уставились на болонку одинаково пристальным и, как показалось самому Илье, несколько людоедским взглядом. Как именно людоеды смотрят на маленьких беззащитных болонок, Лунин точно не знал, но в голове появилась именно такая ассоциация. Неожиданно Хованский присел на корточки и, протянув руку к болонке, почесал ее за одним, а потом за другим ухом. Довольная Рокси завиляла маленьким хвостиком, а великан Рокки, не подпускавший ни к себе, ни к хозяину других собак вне зависимости от их породы и пола, вывесил из оскаленной пасти длинный розовый язык и шевельнул ушами, выражая явное одобрение действиям Хованского.

— Как звать тебя, чудо? — улыбаясь, спросил Хованский, явно ожидая, что болонка сейчас представится ему по всей форме.

— Рокси, — поспешил ответить за свою подопечную Илья.

— Рокси? — изумился Дмитрий Романович. — Реально, Рокси?

Лунин кивнул.

— Ты это слышал? — Хованский повернулся к Рокки. — Вы ж прям почти тезки. Шерочка с Машерочкой.

К ужасу Лунина, Рокки подался вперед и почти уткнулся оскаленной пастью в малютку Рокси, однако ничего ужасного не произошло. Обнюхав болонку, пес лизнул ее языком по носу. Рокси чихнула, отчего Хованский расхохотался, а Лунин облегченно вздохнул.

Это была любовь, любовь с первого взгляда. Два кобеля, как про себя идентифицировал Рокки и его хозяина Лунин, безоглядно влюбились в Рокси. С тех пор они несколько раз встречались в парке и подолгу гуляли, представляя вчетвером довольно странное зрелище. Некоторое время Лунин немного ревновал Рокси к Хованскому, пока не пришел к выводу, что хитрая собачонка просто позволяет полковнику оказывать ей приятные знаки внимания, но сама, несомненно, любит лишь только своего собственного хозяина. Насколько вывод был верен, Лунин не знал и сам, но решил принять его за не требующую доказательств аксиому.

Была в этой неожиданной любви еще одна сторона, которая удивляла и даже несколько разочаровывала Илью. Симпатии к Рокси, которые бурно проявляли и Хованский, и его пес, никак не распространялись на самого Лунина. Но если на то, что с его приближением Рокки порой начинал недовольно рычать, Лунин не обращал особого внимания, предусмотрительно пряча руки в карманы, то регулярность получаемых по различным, причем не всегда справедливым, поводам нагоняев от Хованского не могла его не расстраивать.

— Ну ладно, — оторвался от созерцания происходящего за окном Хованский, — я ведь тебя по делу вызвал.

Начальник управления хитро прищурился, словно ожидал, что подобным заявлением сможет удивить подчиненного. Не дождавшись должной реакции, генерал-майор разочарованно цокнул языком и вернулся в свое кресло.

— Бумажки у себя в кабинете потом посмотришь. — Он придвинул Лунину тонкую папку. — Пока слушай сюда. В Аликановском районе вчера было тройное убийство. Тройное, Илюша! Картина примерно такая. Муж, жена и взрослая дочка едут по трассе на машине. Машина, кстати, не абы какая, «БМВ Х7». Ехали они ехали, проехали Аликаново и решили свернуть к речке, пообедать, так сказать, на природе, в красивом месте. Потом туда свернул кто-то еще, а может, эти кто-то уже там были, нам пока неизвестно. Так или иначе, к трем часам дня возле машины лежали три тела, их нашли еще одни любители красиво покушать. Жена и дочка уже совсем померли, а глава семейства еще хрипел. Ну конечно, скорую сразу вызвали, мужика в реанимацию. Там он пока и лежит.

— А почему тогда убийство тройное? — удивился Лунин. — Кто третий?

— Ну кто третий? Он и третий, — усмехнулся Хованский, — я с начальником аликановского управления только что общался. Врачи говорят, что мужик этот столько крови потерял, что вообще непонятно, как он жив до сих пор. Они сейчас его в медикаментозную кому ввели, но прогноз печальный. До завтрашнего утра вряд ли дотянет.

— Его допрашивали до того, как ввели в кому?

— Да какой там, — махнул рукой генерал, — он и так без сознания был, говорят, ненадолго в себя пришел, похрипел немного и опять отключился.

— Печально. — Лунин осторожно подтянул к себе папку и вновь уставился на Хованского, пытаясь изобразить максимальную заинтересованность его рассказом.

— Печально, Илюша, печально, — согласился Дмитрий Романович, — печально то, что в Аликановском районе такие дела бывают редко.

Брови Лунина удивленно поползли вверх.

— Я вот глянул их статистику за пару лет. Тридцать восемь убийств всего было.

— Надо больше? — решился уточнить Илья.

— Ты слушай, больше ему надо, — поморщился Хованский. — Из этих тридцати восьми двадцать четыре — это дома, по пьяни. Там и искать никого не надо было. Двенадцать случаев — это какие-то разборки, причем уровня, кто чье место для парковки занял. Там тоже все не особо сложно. И два эпизода было — реально криминал. Но в одном случае преступник засветился на камеру у подъезда, его потом опознали, а в другом — к ним Добрынин ездил, почти месяц там проторчал, но размотал дело.

— Так у них что, — вновь удивился Лунин, — по убийствам стопроцентная раскрываемость? Так разве бывает?

— А, дошло? — обрадовался Дмитрий Романович. — Не бывает. В нашем федеральном округе Аликановский — единственный район с таким показателем. Их хоть сейчас на ВДНХ посылать можно и там показывать.

— ВВЦ, — поправил Лунин.

— Чего? — Хованский нахмурился и недовольно взглянул на подчиненного.

— Теперь ВВЦ. Всероссийский выставочный центр, — объяснил Илья, — давно ведь переименовали, в начале девяностых еще.

— Да? — ехидно усмехнулся Дмитрий Романович. — Самый умный? Генералов учить можешь?

— Ну так это же не я, — смутился Лунин, — это они там, в Москве. Вы же знаете, им лишь бы переименовать что-нибудь.

— Вот именно, — кивнул Хованский, — вот они и переименовывают. Сначала туда. Потом обратно.

— Что, правда? — не сдержался от удивления Лунин и тут же почувствовал, как по лицу прокатилась горячая волна смущения. — Простите, товарищ генерал-майор.

— Прощаю, — кивнул Хованский, — должен будешь. — Он потер кончик носа и хитро взглянул на Лунина. — Должен ты будешь, Илья, наш выставочный экземпляр в его нынешнем виде сохранить. То есть оказать им полное содействие в поддержании стопроцентной раскрываемости. А то раскрываемость у них на высоте, а ни одного следователя с опытом таких дел нет.

— Я так понимаю, мне завтра ехать? — Лунин прижал рукой к столу картонную папку, словно опасался, что она захочет от него убежать обратно к Хованскому.

— Да хоть сегодня, — Дмитрий Романович непринужденно откинулся на спинку кресла, — если бы был хоть какой-то шанс, что потерпевшего допросить можно будет, я б тебя уже в машину посадил. А так, решай сам.

— Тогда уж с утра, — уныло протянул Илья.

Ехать за триста километров спасать показатели Аликановского района Лунину совсем не хотелось. К тому же была еще одна проблема, решить которую надо было до отъезда.

— Кстати, — Хованский словно прочитал его мысли, — если что, можешь Рокси на время у меня оставить.

Илья задумался. Видя его нерешительность, Дмитрий Романович продолжил:

— Ну а что, твои блондинки ведь не ладят, ты сам говорил. А у меня поживет спокойно недельку-другую. А может, ты и раньше управишься.

Предложение Хованского было дельным. Юленька терпеть не могла Рокси, и Илья с трудом мог себе представить несколько дней их сосуществования в квартире вдвоем. Однако неожиданно появившаяся откуда-то из темных закоулков сознания ревность мгновенно ощетинилась множеством колючих иголок, безжалостно впившихся в самолюбие, тут же начавшее ответные военные действия.

— Да ничего, — вместе со стулом Лунин немного подался назад, обозначая готовность покинуть начальственный кабинет, — как-нибудь уживутся. Если что, на денек приеду, проверю обстановку.

— Ну как знаешь, — разочарованно хмыкнул Дмитрий Романович, — как знаешь.

Настроение генерала, как и подобает настроению любого приличного руководителя, получившего отказ от подчиненного, мгновенно испортилось.

— Иди собирайся, — сухо завершил разговор Хованский, — и постарайся там побыстрее разобраться. Работы и здесь хватает.

На обочине промелькнула табличка с перечеркнутым названием города, Лунин машинально взглянул на часы. Семь тридцать две. Если дорога не будет сильно загружена, то через три часа он доберется до Аликаново. Конечно, стоило выехать пораньше, часов в шесть, тогда он теоретически мог бы быть в районном управлении уже к девяти утра, но затянувшийся глубоко за полночь неприятный разговор с Юленькой стал причиной того, что, отключив завибрировавший в пять утра телефон, Лунин вновь мгновенно заснул и вновь открыл глаза лишь без пяти шесть — то время, когда он изо дня в день обычно вставал и отправлялся на утреннюю прогулку с Рокси.

Разговор с женой назревал давно. Хотя, почему назревал? Илья усмехнулся. Он уже давно созрел, и только нелюбовь Лунина к выяснению отношений и громким спорам, а как он прекрасно знал, все споры обязательно заканчивались разговорами на повышенных тонах, не давала этому разговору свершиться гораздо раньше.

Лунин уменьшил масштаб карты в навигаторе. Километрах в пятидесяти до Аликаново он как раз будет проезжать место нападения. Можно будет свернуть и как следует самому все спокойно осмотреть. Лунину нравилось находиться на месте преступлений одному. Это давало возможность никуда не торопиться, не отвлекаться на глупую болтовню и переругивания оперов или комментарии криминалистов. По мнению Лунина, все члены выезжающих на место того или иного преступления следственных групп были объединены одним и тем же искренним желанием: как можно скорее это самое место покинуть и, вернувшись в тесноту своих маленьких кабинетиков, укрыться за баррикадами письменных столов, с водруженными на них, словно пулеметы, мониторами компьютеров. А что, чем не пулемет? Прильнул к нему — и строчишь, строчишь. Дело обрастает документами, протоколами, справками. А там, глядишь, и свидетель какой появится, или удачное видео с камеры наблюдения. Ну а ежели ничего такого не случится, то всегда есть что предъявить руководству. Видите, сколько томов? Не зря хлеб едим. Ну а неудачи… Что неудачи? Неудачи у всех бывают, даже у самых лучших. Это мы как раз о себе, если вы не поняли.

А вот эта фраза: «Ты не мужик!» Размышления Лунина вновь перескочили на вчерашний разговор с женой. Вот что это значит? И почему это было сказано с такой злой уверенностью? Странно, четыре года назад, когда они познакомились, он был вполне себе мужик, а сейчас вдруг уже нет. Илья взглянул в зеркало заднего вида, но оно было слишком мало, чтобы по отражению в нем точно определить гендерную принадлежность. Вот что за четыре года изменилось? Да не так уж и много. Во-первых, три года назад он получил майора. Но вряд ли именно это могло сердить Юленьку. Все же майор — это лучше, чем капитан. Солиднее. Да и как ни крути, добавка за звание тоже капает. Какая ни есть, но все же. Конечно, раньше на погонах было по четыре звездочки, а теперь одна, зато покрупнее. И полоски теперь две. Нет, майор — это не так уж плохо. Тогда что еще? Конечно, за эти годы он немного поправился, но ведь совсем немного. Килограмма три-четыре, не больше, ну пять максимум. При его росте это не так уж и заметно, а когда он втягивает живот, так и вовсе почти ничего не видно. Лунин вновь бросил взгляд в зеркало и вздохнул. Наверное, надо заняться своим весом. Если уж все равно он дважды в день выгуливает Рокси, то можно не просто уныло слоняться по парку, а начать бегать, возможно, и Рокси это будет полезно. К тому же кроссовки у него есть. Вот что еще могло поменяться? Ну да, конечно! Машина. Но старенький «форд» давно требовалось отправить на свалку, а «хайлендер» явно добавил ему солидности. Во всяком случае, так говорила Светочка, секретарь Хованского, а Светочка просто так болтать не станет. Единственным минусом новой машины было то, что ее покупка сопровождалась получением кредита, который предстояло отдавать еще два с половиной года. Но ведь это не так уж и долго, полгода пролетели совсем незаметно. Зато потом у него будет отличная машина-трехлетка без всяких обременений. Илья зевнул.

Майорский погон вращался в воздухе прямо перед лицом Лунина. На всякий случай Илья провел рукой над погоном, чтобы проверить, вдруг он весит на какой-то очень тонкой, невидимой леске. Но лески не было. Да и если бы она была, то непонятно, к чему ее можно было бы крепить, ведь над головой Лунина потолка тоже не было. По идее, если нет потолка, то должно быть небо. Солнечное, звездное, облачное, какое-нибудь, но небо. Однако неба тоже не было. Не было вообще ничего. Был только Лунин и вращающийся перед ним майорский погон. Внезапно Илья заметил, что звезда на погоне начала тускнеть, края ее стали размазанными и постепенно слились с синим фоном. Илья зажмурился и тряхнул головой, прогоняя наваждение, а когда открыл глаза, звезды на погоне не было вовсе, как не было и самого погона. Перед Луниным вращался синий продолговатый кусок картона, пересеченный двумя параллельными полосами. Этот кусок картона прямо на глазах Лунина начал менять форму, он становился все уже, все тоньше и бледнее, и вскоре Илья догадался, что же видит перед собой на самом деле. Точно! Илья вспомнил, как пару лет назад они вместе с Юленькой заходили в аптеку, и он с любопытством разглядывал эти самые узкие кусочки картона. Вот только полосок на них еще не было, полоски должны были появиться позднее.

Глаза он открыл в последний момент. На долю секунды, такую жизненно важную, мозг растерялся, а затем лишь обреченно констатировал — все, уже не успеть, однако руки, повинуясь очевидно напрямую не связанному с мозгом инстинкту выживания отчаянно крутанули руль в сторону. Все, что мог сделать водитель встречной фуры, уже и так выехавшей на обочину, — это еще раз посигналить пролетевшему в считаных сантиметрах от его бампера внедорожнику. Вернувшись в свою полосу, Лунин убрал ногу с педали газа. Еще некоторое время «хайлендер» катился по инерции, затем постепенно начал замедляться. Илья включил аварийку и остановился на обочине. Вопреки распространенной поговорке, сердце вовсе не ушло ни в какие пятки, наоборот, судя по всему, от страха оно подпрыгнуло и теперь неистово билось прямо в голове Лунина, отчего каждый его удар отзывался резкой болью в висках. Все еще нервно дрожащими руками Илья с трудом отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Он несколько раз глубоко вдохнул прохладный утренний воздух, смешанный с выхлопами проносящихся по шоссе машин, и почувствовал, что ему стало легче. Лунин хотел было немного отойти от дороги, но склон показался ему слишком крутым и скользким от утренней росы. Илья неуверенно обернулся, но затем решил, что его вряд ли здесь кто-то узнает, и потянул вниз молнию на джинсах.

Вернувшись в машину, Лунин налил в стальную крышку от термоса крепкого, собственноручно сваренного им утром кофе и стал делать маленькие, торопливые глотки, не дожидаясь, пока кофе хоть немного остынет. Почувствовав себя чуть бодрее, Илья выплеснул недопитый кофе в окно, убрал термос в сумку и вновь выехал на шоссе. Следующие два часа Лунин провел, напряженно сжимая руль обеими руками и пристально вглядываясь в несущуюся ему навстречу черную асфальтовую ленту. К его удивлению, дальнейшее путешествие не было омрачено никакими неприятностями, так что спустя некоторое время он немного осмелел и прибавил громкости радио, после чего, спустя несколько минут, увеличил и скорость.

Мост Лунин увидел издалека. Поднявшись на вершину довольно большого холма, дорога делала петлю, а затем плавно спускалась к реке, позволяя любоваться открывающимися видами. Мост был великолепен. Две гигантских стальных дуги оранжевого цвета возвышались над дорожным полотном на добрых два десятка метров. От этих оранжевых дуг к пролетам моста тянулись ярко-синие стальные нити, которые при ближайшем рассмотрении оказывались толстенными тросами, выкрашенными краской по металлу.

Илья вспомнил прочитанную им около года назад в Интернете статью. Автор заметки уверял, что мост, построенный по проекту знаменитого шведского архитектора, должен был быть выкрашен немного в другие цвета. Дуги должны были окрасить в желтый, а стальные тросы — в голубой цвет, в соответствии с цветами шведского флага. По замыслу автора проекта все это великолепие должно было напоминать проезжающим россиянам о существовании такой пусть и небольшой, но тем не менее замечательной страны, как Швеция, и способствовать укреплению дружеских отношений между двумя государствами. Однако, как это часто бывает в жизни, в ничем не омраченные отношения двух партнеров беззастенчиво вклинился третий. Хотя возможно, что в данном конкретном случае этот самый третий был вообще не в курсе своего вмешательства.

Открытие моста планировалось сделать настолько торжественным, насколько это было в принципе возможно в рамках имеющегося у области бюджета. На него были приглашены все, кого только губернатор Сергиевич смог пригласить, начиная от полномочного представителя президента в федеральном округе, заканчивая министром дорожного строительства и заместителем главы президентской администрации. В связи с таким, не часто случающимся событием, когда в области оказывались сразу несколько должностных лиц старше его по положению, губернатор за неделю до грандиозной официальной церемонии решил лично осмотреть уже фактически готовый мост, а заодно провести репетицию торжественного открытия.

Когда кортеж из нескольких черных «лендкрузеров» подкатил к мосту, оркестр грянул «Прощание славянки», звучавшее, по мнению областного министра культуры, а по совместительству любовницы губернатора, максимально патриотично и торжественно из всех предложенных вариантов, а девушки в осовремененных национальных костюмах, отличающихся от оригинальных большим размером кокошников и меньшей длиной юбок, плавно засеменили навстречу высокопоставленным мужчинам в темных костюмах.

Очевидно, Сергиевичу не понравилось увиденное еще из машины. Когда он выпрыгнул из внедорожника, губернаторское лицо выражало крайнюю степень возмущения.

— Вы что, суки, вообще охренели? — Он злобно уставился на выстроившихся перед ним девиц в коротких юбках.

— А я говорила, надо хотя бы колени прикрыть, — зашипела на ухо художественному руководителю ансамбля народного танца министр культуры, — они же у вас, как на панель вышли!

— Зато красиво, — невозмутимым шепотом отозвался худрук, — и потом мост, панель… мне кажется, разница непринципиальна.

— Кто? — сорвавшимся в высокий фальцет голосом выкрикнул губернатор. — Я спрашиваю, кто все это гадство устроил?

Министр культуры уже начала было выталкивать на середину образовавшейся перед губернатором пустоты упирающегося худрука, когда Сергиевич решительно шагнул вперед и, миновав расступившихся в стороны девиц в кокошниках и прочих встречающих, остановился у ограждения, за которым рабочие ускоренно наносили дорожную разметку на свежеуложенное асфальтовое покрытие. Губернатор вытянул руку и ткнул пальцем куда-то в небо.

— Это что?

Окружающие непонимающе притихли.

— Вы меня что, спрашиваю, подставить решили? Сюда сам Фролов приедет, а вы мне тут хохляцкий флаг во все небо намалевали. Вы что, международную обстановку совсем не улавливаете?

— Так ведь по проекту же, Иван Юрьевич, — вышел вперед немолодой коренастый мужчина, красноту лица которого только подчеркивала надетая на голову белая каска, — ведь все согласовано…

Сергиевич несколько секунд, не мигая, смотрел на застывшего перед ним начальника строительства.

— Перекрасить. Все перекрасить, — наконец выдавил из себя губернатор.

— Так ведь не успеем же, — изумился краснолицый.

— У вас есть шесть дней, шесть ночей, — высокий худой Сергиевич нависал над собеседником, — куча времени. И потом еще сутки, чтоб все тут отмыть как следует.

Считая разговор завершенным, он направился к своему автомобилю.

— Так, а это, в какой цвет красить-то?

Вопрос заставил Сергиевича остановиться и ненадолго задуматься. Он вновь взглянул на мост.

— Вместо желтого оранжевый сделай, нормально будет, веселенько. Голубой убери, голубой — это как-то… — губернатор поморщился, — покрась синим, только поярче, понасыщеннее.

Передние колеса гулко ударили по стыку моста, через долю секунды то же проделали и задние. Вовремя заметив предупреждение об установленных камерах, Лунин сбавил скорость и теперь неторопливо катился по пролету, пытаясь разглядеть, не проступает ли где сквозь нанесенный впопыхах верхний слой краски истинное желто-голубое обличье железного исполина. Так ничего не разглядев, он миновал мост, еще раз громыхнув на стыке, но скорость прибавлять не стал. Где-то совсем скоро должен был появиться съезд с шоссе. Тот самый съезд, решение свернуть на который стало роковым для ожидающей приятной остановки на отдых семьи.

Асфальт под колесами сменился ухабистой колеей. «Хайлендер» подъехал почти к самому обрыву и остановился. Выйдя из машины, Лунин немного полюбовался делающей замысловатую петлю рекой, затем вновь нырнул в салон внедорожника и достал из сумки папку с документами. Положив папку на капот, Лунин извлек из нее несколько распечатанных им еще вчера фотографий. Его аликановский коллега не поленился и прислал по электронке два десятка снимков, из которых Лунин выбрал всего четыре. Илья взглянул на снимки и огляделся по сторонам. Судя по всему, если пройти обратно в сторону шоссе метров тридцать, то он окажется на том месте, где стоял «лендкрузер» Красновых, молодой пары, которая и вызвала полицию на место преступления. Автомобиль Веретенниковых находился еще дальше, возле растущей прямо у обрыва огромной раскидистой сосны. Хороший ориентир, не перепутаешь. По словам Никиты Краснова, он заметил, что БМВ начал моргать фарами, заинтересовался и пошел к незнакомой машине. Илья неторопливо двинулся в сторону одинокой сосны. Подъехав к берегу, водитель БМВ сделал почти полный разворот. Почти. Судя по фотографии, внедорожник стоял наискосок от обрыва, повернувшись к нему одновременно кормой и правым бортом. Первым Краснов обнаружил Андрея Веретенникова. Мужчина лежал метрах в пяти от машины, и Краснов чуть было не наступил на него. Увидев окровавленного, полуживого человека, Никита поначалу растерялся, но потом совладал с собой и сразу же начал звонить в службу спасения. Поняв, что происходит что-то странное, к нему подбежала жена, Наташа, чей истошный вопль заставил не подававшего признаков жизни мужчину открыть глаза и, с трудом шевеля губами, прошептать: «Катя… там… Света. Помоги им…» — после чего он окончательно потерял сознание. Поняв, что мужчина был не один, Никита заглянул в БМВ, но в машине никого не оказалось. Обойдя внедорожник, вначале он увидел лежащую прямо под задним бампером девушку, тоже всю в крови, а затем в нескольких метрах от машины тело женщины.

Лунин взглянул на фотографию. Кажется, именно здесь и лежала Екатерина Веретенникова. Лунин подошел вплотную к обрыву. Почти отвесный склон не осыпался только потому, что густо зарос кустами облепихи, чьи корни и удерживали берег от того, чтобы сползти вниз. Екатерина упала лицом прямо в один из таких, росших на самом верху склона кустов, и он не позволил ей соскользнуть на землю. Судя по фотографии, над обрывом торчали только ноги несчастной, а ее тело висело на сломанных теперь ветках. Илья задумчиво потеребил мочку уха. Похоже, женщина видела нападавшего или нападавших, если их было несколько, возможно, на ее глазах уже рухнул от ударов ножом муж, а затем та же участь постигла прятавшуюся за машиной дочь. И тогда женщина, понимая, что пощады не будет, решилась на единственно возможную попытку к спасению. Она бросилась к обрыву, намереваясь скатиться вниз, к реке, но сделала это слишком поздно. Кто-то настиг ее, прежде чем она успела сделать последний прыжок. Ножом били ей в спину, раз за разом погружая длинное лезвие в еще живое тело. А затем… затем она либо сама упала замертво, либо ее совсем легонько подтолкнули, впрочем, особого значения это сейчас не имело. Илья еще некоторое время слонялся по берегу в тщетной попытке найти в высокой траве что-нибудь, не замеченное осматривавшей место преступления следственной группой. Это действительно было бы неплохо. Найти то, что никто не смог обнаружить, причем это «то» должно оказаться именно тем самым, что поможет раскрыть преступление здесь и сейчас, чем-нибудь таким, что сразу укажет нам на рост, вес, особые приметы, а лучше паспортные данные злоумышленника. Лунин знал, что преступники не так уж и редко теряют свои документы прямо на месте преступления. Ничего удивительно в этом он не видел. Это только в фильмах за всяким жестоким убийством скрывается хладнокровный и изощренный ум. В жизни, как правило, к преступлениям приводит откровенная глупость, в спутницы к которой попадают то неуемная жажда денег, то безрассудная ревность, то безудержное желание продемонстрировать свое физическое превосходство.

Не найдя в высокой траве ни паспорта, ни какого-либо другого документа, указывающего на личность преступника, Лунин вздохнул и направился к машине. Судя по всему, преступник не был законченным идиотом и не оставил явных следов своего пребывания на берегу. По мнению Ильи, это значительно сужало круг возможных подозреваемых. Утешая себя этим глубокомысленным заключением, Лунин сел в «хайлендер» и выехал на шоссе. Он не проехал и двухсот метров, как неторопливо двигавшаяся перед ним в правом ряду «королла» заморгала поворотником и вскоре съехала с дороги на проселок, тянувшийся в сторону берега. Еще через пару сотен метров Лунин заметил третий съезд к реке, а потом еще один. Шоссе тянулось вдоль реки на протяжении нескольких километров, и Лунин успел насчитать с десяток поворотов. Удивительно было то, что он сумел свернуть именно в тот, который был ему нужен. Илья довольно чмокнул губами. А вот Веретенниковым сворачивать туда явно не стоило. Да уж, не повезло людям.

— Если я правильно понял, из машины вы вышли не сразу. А что вы там делали-то? Илья пристально смотрел на сидящего перед ним человека.

Мужчина смутился, явно не зная, что ответить.

— Ну так? — нахмурился Лунин.

— Понимаете, — заторопился Краснов, — мы живем с мамой. И папой. В общем, с родителями. С Наташиными родителями, — уточнил он.

— И что я должен понять? — удивился Лунин.

— Ну как же, — Краснов доверительно подался вперед, — у нас Гришка. Пацан. Шесть месяцев ему. А квартира двухкомнатная. Теперь понимаете? Гришка либо орет, и все вокруг бегают, либо спит. Это, значит, все на цыпочках. А нам-то с женой тоже вместе побыть хочется. Вдвоем, ну вы понимаете. А где быть, если мама у нее уже на пенсии. Целыми днями дома сидит. Представляете? Я ей говорю, мама, сходите воздухом подышите, а она мне, ничего, у меня в комнате форточка приоткрыта, воздух ко мне и сам приходит. Я ей говорю, мама, сходите в кино, а она мне знаете что?

— Что?

— Ничего. С дивана пультом от телевизора помахала, и все.

— Да уж, — Лунин сочувственно вздохнул, — улучшать вам надо жилищные условия. Хотя, если честно, — Илья взглянул на разложенные перед ним фотографии, — глядя на вашу машину, и не подумаешь, что у вас такие трудности.

— Вот, вы еще. — На лице Краснова появилось обиженное выражение. — Мне теща за этот крузак все мозги вые… выела, теперь вы вот. Ему уже шесть лет считай, вот в сентябре будет. Не так уж дорого стоит, между прочим. А мне по работе надо, чтобы тачка солидно смотрелась.

— Даже так?

В протоколе допроса в графе «место работы» уже было указано, что Краснов Никита Александрович трудится в частном охранном предприятии «Гарант» в должности заместителя директора, однако кого и от кого «Гарант» охраняет, Лунину было неизвестно.

— Ну да, — кивнул Краснов, — у нас контингент работает, честно скажу, так себе, люди простые. Ты, если ими руководить берешься, должен на них впечатление не только словами производить.

— А чем, кулаками, что ли? — Илья с сомнением посмотрел на Краснова.

— Да всем, порой и кулаками, но это, конечно, крайний случай. Надо, чтобы они понимали, кто главный. Нутром чуяли. А для этого все имеет значение. И как ты говоришь, и как выглядишь, и на чем ездишь. А мотаться много приходится. Мы ведь и нефтебазы за городом охраняем, и рудники, по золоту три артели. А они вообще за сто километров в тайге.

— Так ведь и платят, наверно, неплохо? — Лунин сам не знал, зачем задал этот вопрос. Возможно, слишком уж заманчиво блестела решетка радиатора красновского «лендкрузера» на фотографии.

— Да чего там платят. — Никита недовольно поморщился. — Контора дядьки двоюродного, когда шел, так он обещал чуть не золотые горы. Теперь вот уже два года все за него тяну, а так обещаниями и питаюсь. А с них навару не шибко много.

— Угу. — Лунин сложил губы трубочкой и отложил в сторону фотографию «лендкрузера». — Так, значит, вы с супругой какое-то время сидели в машине. Правильно?

Краснов кивнул.

— Ничего необычного не видели, не слышали?

— Да нет, конечно. У нас радио играло, да и с заднего сиденья разве что разглядишь?

— С заднего, угу… — Держащая ручку рука Лунина замерла над протоколом допроса. — В смысле — с заднего? Вы оба сзади сидели? А кто за рулем тогда был?

— Слушай, майор, — не выдержал Краснов, — ты чего? Реально не понимаешь или дуру гонишь? Мы приехали, пересели на заднее сиденье… Трахались мы там, черт тебя дери!

— А что вы так нервничаете? — Лунин положил ручку на стол и откинулся на спинку кресла. — Давайте немного поспокойнее.

— Поспокойнее, будешь здесь поспокойнее. Я второй день только про это и думаю.

— Про что?

— Про то. Мы в машине этим делом занимались, а рядом, в тридцати метрах от нас, люди умирали. Ладно, днем. Так не успел ночью заснуть, мне этот БМВ чертов приснился. Стоит и габаритными огнями мигает, зовет меня. Я подхожу, а они там все трое, ну этот мужик и две бабы, сидят на земле, к машине прислонившись. Машина белая, они сами все в белых одеждах, а на животе у каждого красное пятно с футбольный мяч размером. И сидят они так тихо, словно мертвые уже давно, а потом эта девица, молодая которая, глаза открывает и говорит мне так ласково: «Где же ты был, Никитушка? Почему шел к нам так долго?» А я, значит, возьми, да и ответь ей: «Так ведь пришел же». А она: «Пришел, только поздно. И мы уже умерли, и ты весь в крови замарался». И тут я смотрю под ноги себе, а там лужа крови уже с них троих натекла огромная, а я почему-то босой, стою посреди этой лужи, а кровь уже мне по щиколотку поднялась и дальше идет.

Лунин взял со стола ручку, словно намереваясь занести в протокол все сказанное Красновым, но записывать ничего не стал.

— Я бежать кинулся, чтоб из этой лужи на сухое место выбраться, а ничего не выходит, ноги в этой крови вязнут, и затягивает меня в нее, будто в болото. Проснулся весь мокрый от пота, сердце колотится. Время глянул — три часа ночи. Подумал и не стал больше ложиться, так до утра и сидел, телевизор смотрел.

— Да уж, сон в летнюю ночь, — пробормотал Лунин. — Вам бы успокоительное попить или к психологу.

— Ага, к психологу, — хмуро буркнул Краснов, — у нас городок-то маленький, завтра вся округа знать будет, что у Никитки Краснова крыша поехала. Нет уж, я сам как-нибудь разберусь. Без психолога.

— Не знаю, станет ли вам от этого легче… — Лунин открыл лежащую на столе папку и, немного порывшись в ней, достал лист бумаги, исписанный мелким неразборчивым почерком. — Согласно заключению экспертизы, смерть обеих женщин наступила достаточно быстро, — шевеля губами, Лунин искал нужную строчку, — Екатерина Георгиевна, правда, какое-то время была еще жива, но предположительно не так долго, может быть, полчаса от силы, а вот дочь ее погибла почти мгновенно. Так что к вашему приезду они были уже мертвы.

— А мужик этот?

— Ну тут, конечно, сложнее. — Лунин вздохнул. — Он потерял столько крови, что врачи не очень понимают, почему он до сих пор жив.

— Ну вот, видите.

— Что — вот? — Лунин убрал документ в папку и вновь склонился над протоколом. — Вы думайте о том, что если он все еще не умер, то именно благодаря вам. Возможно, от этого станет легче. Так, а у вас же отпечатки пальчиков вчера сняли?

— Сняли, сняли, — недовольно проворчал Краснов, — и у меня сняли, и у Наташки. Я так поначалу подумал, нам хоть спасибо скажут, что скорую вызвали, а по факту чуть прямо там нам наручники не нацепили.

— Так порой бывает, — извиняющимся тоном пробормотал Илья, — бывает, что человек начудит что-нибудь, а потом сам и скорую вызовет, и полицию. Вы, кстати, в армии где служили, в каких войсках?

— В десантных, Псковская дивизия. — Краснов машинально распрямил плечи.

— Десантник, значит. — Лунин кивнул и сделал быструю запись в протоколе. — А ножевому бою вас там, в десанте, обучали?

— Нас там много чему обучали, — нахмурился Краснов, — а это к чему сейчас вопрос был? Вы что, реально думаете, что это я их всех порезал? Да я их даже знать никого не знаю, ни мужика этого, ни баб его!

— Насколько я знаю, — пожал плечами Лунин, — чтобы человека убить, с ним знакомиться не обязательно. Места на берегу было не так много, в машине убитых могла слишком громко играть музыка, вы подошли, сделали замечание, вас в ответ оскорбили.

— И что? — напрягся Никита.

— И все. — Лунин поставил точку и протянул протокол Краснову. — Я вас ни в чем вовсе не обвиняю, я просто объясняю, как чисто гипотетически ситуация может выглядеть со стороны. Протокольчик подпишите, пожалуйста.

— Чисто гипотетически! Что у вас тогда будет грязно? — Краснов внимательно прочитал протокол и размашисто расписался на каждой странице. Я свободен?

— Вы? — Лунин улыбнулся. — Ну конечно же, Никита Александрович. Пока можете идти. Супруга ваша, кстати, подошла?

Краснов вскочил на ноги и быстро кивнул.

— Ну и замечательно! Попросите ее зайти, мы с ней тоже немножко побеседуем.

Кардиомонитор равномерно попискивал. Некоторое время Илья заинтересованно разглядывал проплывающие по экрану кривые, каждый пик которых символизировал очередной удар никак не желающего останавливаться сердца. Лунин вновь взглянул на белое безжизненное лицо. Оно было абсолютно неподвижным, казалось, уже навеки погрузившимся в царство вечного покоя, и лишь торчащая изо рта пациента гибкая трубка, подсоединенная к аппарату искусственной вентиляции легких, оставалась последней тонкой нитью, удерживающей Веретенникова в мире все еще живых людей.

— Ну, Яков Моисеевич, и что вы скажете? — Лунин оглянулся на стоявшего рядом заведующего отделением, маленького, уже немолодого мужчину с лицом напоминавшим Бориса Березовского в период его лондонского одиночества.

— Честно скажу, Илья Олегович, не знаю, — развел руками врач.

— Что именно вы не знаете? — уточнил Илья. — Мне бы хотелось понять, когда я смогу пообщаться с вашим пациентом.

— Ах это. — Яков Моисеевич окинул Лунина оценивающим взглядом. — Ну, если вы будете контролировать лишний вес, то, думаю, лет через тридцать пять — сорок эта беседа вполне может состояться. Хотя, в наше время ни в чем нельзя быть уверенным. Но за весом вам последить надо, это точно.

— Я не понял, — нахмурился Илья, — вы что, думаете, что он еще лет тридцать вот так пролежит?

— Ну что вы, — завотделением ласково улыбнулся, — думаю, этот пациент надолго у нас не задержится. Я понимаю, с точки зрения этики, пока человек жив, так говорить не совсем корректно, но ведь вас интересует реальное положение дел. А вот вы, господин следователь, вполне еще поживете. Но насчет веса примите мой совет к сведению.

— Непременно, — искренне пообещал Лунин.

— Могу вам в Среднегорске порекомендовать хорошего диетолога. — Яков Моисеевич подхватил Лунина под локоть и увлек его за собой из палаты. — Згут Михаил Абрамович, замечательный специалист, чудеснейший! А если вы скажете, что от меня, он непременно сделает вам скидочку, небольшую, конечно.

Дверь за вышедшими людьми закрылась, и Андрей Веретенников остался в палате один. Кардиомонитор продолжал уныло попискивать, слишком редко для того, чтобы считать человека, к которому он подключен, живым, но все же недостаточно редко, чтобы признать его окончательно мертвым. Мозг Андрея глубоко спал. Он не заметил визита Лунина и не услышал слов Якова Моисеевича, он вообще не воспринимал настоящее. Впрочем, своего прошлого он тоже не помнил, так же как и не знал, есть ли у него будущее.

Он увеличил угол подъема беговой дорожки еще на градус и удовлетворенно улыбнулся. Организм работал как часы, причем часы очень хорошие, возможно даже, швейцарские. Хотя, кто сейчас носит швейцарские часы? У кого денег нет, те о них могут только мечтать, ну а те, у кого деньги водятся, сплошь украшают запястья сделанными в Китае умными часами, позволяющими не расставаться со своим телефоном даже в те редкие минуты, когда он не лежит в кармане. Такое ощущение, что швейцарские часы ввозят в Россию исключительно для того, чтобы их могли потом показывать в выпусках новостей, рассказывающих о задержании очередного коррумпированного чиновника, полицейского или губернатора. У них почему-то непременно обнаруживаются залежи этих шедевров часового и ювелирного мастерства. Андрей положил ладони на рукоятки беговой дорожки и взглянул на монитор. Сто сорок… сто сорок пять. Нормальный пульс, пожалуй, можно еще немного прибавить скорости. Вот откуда у них столько этих часов берется? Неужели покупают? Вряд ли. Он сам человек совсем не бедный, но у него всего штуки три или четыре валяются где-то в столе. Уже и не помнит, когда надевал последний раз. Нет, наверняка не покупают. Значит, дарят. Точно дарят! А зачем? Зачем дарить человеку что-то ненужное, да еще такое, чего у него и так хоть отбавляй? А потом этот человек, в общем-то неглупый и вполне солидный, выглядит на экране полным идиотом, когда стоящий рядом с ним здоровенный бугай в натянутой на лицо балаклаве демонстрирует телезрителям коробку с несколькими десятками дорогущих часов. По одной этой картинке сразу становится все ясно — эта мразь, которая еще вчера проводила совещания в своем кабинете, делая вид, что радеет за благое дело, на самом деле воровала по-крупному. На этом, в принципе, можно расследование и заканчивать, да и суд — лишняя трата времени. Посчитать, сколько там часов у него в этой коробке накопилось, да и выписать по годику за каждый «Ролекс». А что? Быстро, эффективно, а главное, электорат будет доволен. Он вновь коснулся ладонями датчиков пульсометра. Сто пятьдесят пять… сто шестьдесят. Выше задирать планку явно не стоит, все же уже не пацан. Он уменьшил угол наклона на два градуса и сбавил скорость до десяти километров в час. А что, если эти самые часы им дарят не просто так, не от отсутствия хоть капли фантазии, а со смыслом? Если это своеобразный намек, мол, время твое тикает потихоньку, скоро все выйдет. Этакая черная метка, только вручают ее не один раз, а несколько, чтобы до человека постепенно дошло. И у каждого есть свой лимит этих меток, согласно званию и занимаемой должности. У полковника МВД, к примеру, десять «Патек Филипп» и пять «Брегетов», у такого же полковника, но уже из ФСБ — вдвое больше, у губернатора или генерала к коллекции фээсбэшного полковника можно добавить еще десяток «Ролексов» или «Улиссов». Хотя, тут конечно большой вопрос, к кому надо приравнивать губернатора, к генералу ФСБ или только к полковнику? Нынче такие полковники пошли, что, пожалуй, любого губернатора переплюнут.

Он обнулил наклон дорожки и, уменьшив скорость до пяти километров в час, перешел с бега на ходьбу. Генералы, губернаторы… что одни шакалы, что другие. И от первых, и от вторых лучше держаться подальше, хотя это нелегко, если твой бизнес набрал хоть сколько-то заметные обороты. Андрей вытер пот со лба полотенцем и, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, повернул голову к соседу слева. Светловолосый, рыхлый мужчина лет сорока пяти неторопливо переставлял ноги на выставленной на минимальную скорость беговой дорожке и, ни капли не стесняясь, в упор разглядывал Веретенникова.

— Чем-то помочь? — Андрей знал, что новички, а судя по внешности, мужчина явно был новичком в спортзале, часто не знали, как изменить угол наклона беговой дорожки или выбрать нужный режим, а подойти к инструкторам стеснялись.

— Помочь? — удивился вопросу мужчина. — Нет, спасибо. Я сам дойду.

— Ну, как знаете. — Андрей остановил беговое полотно и уже собрался сойти с тренажера, когда мужчина негромко его окликнул:

— Веретенников? Андрей?

— Ну да, допустим.

Андрей нахмурился. Он не любил, когда незнакомые люди обращаются к нему по имени. Было в этом что-то, на его взгляд, излишне фамильярное.

— Допустим, — обрадовался начинающий физкультурник, — а я, допустим, Алексей. Алексей Косарев. Как такой вариант, интересно звучит?

Веретенников внимательнее всмотрелся в оплывшее лицо мужчины. Да, за столько лет оно сильно изменилось, сразу и не узнать. Говорят, что глаза у человека не меняются. Врут, конечно. Глаза были совсем не такие, как двадцать лет назад, теперь они были какие-то выцветшие, усталые.

— Леха? — наконец неуверенно выдавил из себя Андрей.

— Ну так. — Мужчина расплылся в довольной улыбке и, забыв выключить беговую дорожку, соскочил на пол. — Что, не признать?

— Ну да, есть такое дело, — согласился Веретенников, — ты ж раньше худющий был, ходил по ветру. А теперь… — Андрей запнулся, подбирая нужное слово.

— Что, разжирел, хочешь сказать? — расхохотался бывший однокурсник. — Да ты не мнись, чего там. Я сам знаю, что разжирел. Чего сюда и притащился. Решил, так сказать, за ум взяться. Или за жир. В общем, хочу скинуть килограммов пять. Да ты такое лицо не делай. Я сам знаю, что надо десять. Но цели же должны быть реальными и достижимыми. То есть реально достижимыми! Помнишь, ты сам эту фразу придумал, а потом ходил и две недели подряд всем талдычил так, словно это великая мудрость.

— Ну да, только я через пару недель угомонился, а к тебе, гляжу, на всю жизнь прилипло.

— А чего, хорошая фраза, мне нравится, — пожал плечами Косарев, — можно сказать, мою бизнес-модель отражает.

— Ну и как она?

— Кто? — не понял Алексей.

— Моделька твоя. До каких размеров выросла?

— Знаешь, не жалуюсь. — Косарев огляделся по сторонам, словно боялся, что их разговор подслушивают. — Ты тут еще долго? А то можно посидеть, накатить немного по случаю такой встречи.

— Я-то уже все, на сегодня свое отпахал, — усмехнулся Веретенников, — а вот ты, похоже, тут только нарисовался.

— Ну и хватит пока, — Алексей беззаботно махнул рукой, — я читал, в тренировки надо постепенно втягиваться. А то можно сердце посадить. Так что, поедем, малость на грудь примем? Причем, знаешь что, давай-ка прямо ко мне, посмотришь, как я живу, посидим по-человечески, поболтаем.

— Ох, Леша, ты как был змей-искуситель, так и остался. Ладно, поедем. После тренировки пить — это, конечно, страшное дело, ну да ладно. Не каждый день такие встречи бывают.

— Тогда вперед!

Косарев жизнерадостно закинул на плечо полотенце и устремился к выходу в раздевалку. Покачав головой, Андрей выключил работающую на холостом ходу беговую дорожку, вынул из держателя бутылку с водой и неторопливо двинулся вслед за бывшим однокурсником.

Середина апреля выдалась значительно теплее обычного, посему, завершив ритуальный осмотр хозяйского дома, расположиться решили в беседке. Косарев отдал нужные распоряжения по телефону еще из раздевалки спортивного клуба, так что к приезду хозяина дома и его гостя почти все было готово. Опрокинув по паре стопок отборного, настоянного на кедровых шишках самогона, бывшие однокурсники удобно расположились в ротанговых, накрытых мягкими пледами креслах и, как и положено старым приятелям, не видевшимся много лет, предались воспоминаниям, а также выяснению, что и с кем за эти долгие годы успело случиться.

— Я-то был уверен, что ты в Москве, да и наши все так считали. — Веретенников почувствовал, как разбегающееся от желудка тепло коснулось пальцев рук. — Хорош самогон, ничего не скажешь!

— Свое производство! — усмехнулся Косарев. — У меня тут человечек живет, за домом смотрит, снег чистит. Ну, в общем, все по мелочи делает, чего надо, вот он этой темой у меня и заведует. Я тебе так скажу, ни один коньяк рядом не стоял. Чего усмехаешься? Вот завтра поймешь. Эту штуковину, — постучал он пальцем по бутылке, — можно запросто литр опрокинуть, а похмелья утром не будет.

— Да ладно, — отмахнулся Андрей, — я что, самогон никогда не пил? После литра всяко тяжко будет. Градус-то какой, небось, под полтинник.

— Я тебе говорю, ничего не почувствуешь, — упрямо тряхнул головой Алексей, — ну как, ничего. Тяжесть в башке, конечно, появится, и ножки такие с утреца будут вяленькие, словно их ватой набили, но болеть ничего не будет, баралгин не потребуется. Кофейку покрепче заваришь, и все, как рукой снимет. Или чай с имбирем, тоже, кстати, бодрит еще лучше, чем кофе.

— Ладно, завтра посмотрим, — не стал спорить Веретенников. — Ты мне давай рассказывай, как ты опять в Новосибе оказался? Я ж помню, когда наша группа собиралась на десятилетие выпуска, уже тогда тебя найти не могли. Говорили, что ты уехал и все концы оборвал.

— Значит, плохо искали, — ухмыльнулся Косарев. — В Москву-то я уезжал, конечно, но и здесь, как видишь, вполне себе присутствую.

В беседке появился невысокий жилистый мужчина лет пятидесяти. В каждой руке он держал по два шампура со свежеприготовленным, еще пахнущим дымом шашлыком.

— Спасибо, Коля, — оживился Алексей, — ты нам вторую партию где-нибудь через полчасика принеси. Хорошо?

— Сделаем, — кивнул мужчина и неторопливо, чуть вразвалку удалился.

— Я, в Москву когда уехал, — хозяин дома вновь наполнил рюмки, — нашел там в итоге тему одну хорошую. Медицинское оборудование.

Они выпили, и Веретенников с удовольствием впился зубами в сочный, еще горячий кусок свинины.

— Медицина, особенно наша, бесплатная — это, я скажу тебе, золотое дно. У нас же частной медицины фактически нет. Ну, что-то есть, конечно, но в общих масштабах это так, семечки. Основные все деньги в госсекторе крутятся. А там как? Там через тендера, думаю, сам знаешь.

Андрей кивнул. Мясо было удивительно вкусным, и роль слушателя его вполне устраивала.

— В тендере ведь что главное, главное — на тендер правильно заявиться. Сейчас же прогресс. Это раньше все болезни лечили зеленкой и анальгином. Сейчас в принципе тоже. Если у тебя голова болит, то анальгин выпишут, а если коленка, то зеленкой помажут. Но сначала вот это, чего у тебя болит, отправят просветить на томографе. А один томограф, знаешь сколько стоит? Как годовой запас анальгина на весь Новосибирск. А в год этих томографов сколько закупают? До фига! И не только их. Лет десять назад тема пошла классная с дистанционным лечением.

— Это что, как у Кашпировского? — удивился Андрей.

— Ну, примерно, — лицо Косарева раскраснелось то ли от возбуждения, то ли от выпитого самогона, — эффективность точно не выше. Берут, значит, в какой-нибудь северный поселок, а то еще хлеще, оленеводам в стойбище закупают аппаратуру для передачи видеосигнала через спутник и набор медицинского диагностического оборудования. Задумка такая, ежели какому оленю, то бишь оленеводу, плохо становится, он выходит на связь с областной больницей, к примеру, где-нибудь в Салехарде, а они ему подсказывают, как всей этой техникой медицинской у себя что-нибудь измерить.

— И что, получается? — засомневался Веретенников.

— Ну как тебе сказать, если честно, не очень. Оленеводы, так те вообще, когда кочуют, им лишний вес не с руки за собой таскать, так что они все это барахло медицинское в тундре побросали. Ну а в деревнях там люди малость поответственнее, поэтому всю дорогую аппаратуру обычно сносят в какой-то амбар и там под замок запирают.

— Ну и на фига это кому нужно? — не смог уловить логику описываемого процесса Андрей.

— Это ты не у меня спрашивай, а у тех, кто все это придумывает, — усмехнулся Алексей, — это ж серьезная тема, национальный проект. Там знаешь какие бабки крутятся? Правильно, и никто не знает. Кроме тех, кто их промеж собой делит. Вот эти умные люди делят, а наша контора у них под ногами мельтешит и крошки с пола подбирает.

— Ну нормальные у тебя такие крошки, — рассмеялся Веретенников, — судя по машинке твоей, такой крошкой и прибить запросто может. Да и дом весьма достойный.

— Да уж, машинка — песня, — Косарев энергично работал челюстью, закидывая в рот один кусок мяса за другим, — уже полгода на ней езжу, а все не нарадуюсь, давно в «БМВ» надо было большую машину сделать. А чего ты хочешь? Какой батон — такие крошки. Вот решают, к примеру, новую больницу построить в каком-нибудь Ябенево-Полярном. Ну, в принципе дело нужное, старая ведь в бараке размещалась, который еще лет тридцать назад как снести надо было. Ну, значит, сказано — сделано. Бабахают новое здание в три этажа, на каждом этаже двадцать кабинетов, на этом деле нормальный бюджет осваивают, мы, правда, к этому отношения не имеем, — в голосе Косарева промелькнули нотки грусти, — а потом решают, сколько денег надо выделить на ее оснащение. Ну а что, больница новая, открывать будут с помпой, по-любому губернатор приедет, а то и министр здравоохранения, она любит ленточки перерезать. Так ловко режет, я тебе скажу, ну чисто парикмахер! В общем, фаршируют это новое здание по полной программе. Ну тут уже, слава богу, с нашим скромным участием. — Леха широко улыбнулся, его рука плавно скользнула к бутылке с самогоном.

— Я так понимаю, делиться приходится? — уточнил Веретенников, подставляя свою рюмку.

Лехина рука дрогнула, несколько капель самогона пролились на стол. Косарев издал хрюкающий звук, по которому невозможно было определить, собирается ли он захохотать или, наоборот, разрыдаться.

— Делиться? Скорее это они с нами делятся. Мы только деньги откатывать успеваем. Порой еще тендер не прошел, а уже требуют занести, позолотить ручку. Ну а куда деваться, желающих на это место сто вагонов будет. Представляешь, в одну больницу оборудования на сотни миллионов идет. Там порой такие штуки бывают, я названия в спецификации читаю, понять даже не могу, что это и чего им лечат. Я не могу! А я в этой каше уже лет пятнадцать кувыркаюсь. А представляешь, врачи местные? Они же, как сидели в своем бараке с бинтами и анальгином, так их в новое здание и перетащили. Молодежь ведь, которые обученные, туда никаким калачом не заманишь. Даже квартирой. «У меня студия в Ябенево-Полярном! С видом на тундру!» Звучит?

Леха поднял рюмку, Андрей тут же последовал его примеру.

— За встречу! Так вот, эти врачи старой закалки, они ведь люди не глупые, они понимают — оборудование дорогое, за него потом отвечать придется. Поэтому они что делают? Они наподобие наших селян-северян, закрывают все оборудование в кабинетах, накрывают чехлами от пыли и на замочки все запирают. Ну а сами по проторенному пути: анальгин, зеленка, скальпель. Последовательность иногда меняют, а так этих трех вариантов им обычно хватает.

— Да уж, весело, — Веретенников отставил рюмку в сторону, — я только все равно не пойму, а здесь ты как опять оказался?

— Ну как, — Косарев усмехнулся, — сам понимаешь, объять необъятное нельзя, хоть и хочется. В Москве, Питере, да и в Поволжье там своих людей хватает, на их грядку так просто не сунешься, могут тяпкой по хребту надавать, так что мы сконцентрировались на том, что нам ближе, можно даже сказать, роднее, — он широко улыбнулся и плавно развел руки, словно намереваясь заключить Веретенникова в объятия, — матушка-Сибирь, вот наша кормилица. Мы, можно сказать, тут все закрываем, от Урала до Байкала. За Уралом, как я сказал, и без нас тесно, а за Байкалом, там и людей почти нет, больше хлопот тендера вылавливать, чем с них навару набежит. Из Москвы, сам понимаешь, всем не нарулишься, так что приходится жить на два города. Две недели там, две здесь. Ну не прям вот так жестко конечно, но схема примерно такая. — Леха вздохнул. — Хотя, конечно, подутомила меня схема эта, да и семья тоже пилит, культуры им, видишь ли, в Новосибе не хватает.

— Ну так Москва, столица, там, конечно, размах другой, — пожал плечами Веретенников.

— Ой, размах там, — Леха презрительно скривился, — чего размах? Воруют энергичнее? Или плитку перекладывают? Вот они говорят мне, там театров больше. Нет, я не спорю, больше. Но у нас ведь они тоже есть, я тут как-то ради интереса зашел на сайт, где билеты продают, десяток точно насчитал. А ведь еще гастролеры, каждую неделю кто-то приезжает, окультуриться выше крыши можно. И что, много они по театрам здесь находили? А я тебе скажу, за весь тот год ни разу нигде не были, на «Ленинград» только прошлым летом вот все выбрались вместе, но там такая культура, что еще вопрос, она тебе в плюс идет или в минус.

— О, так а мы тоже были, — удивился Андрей, — ну да, в июле. Удивительно, как там не встретились.

— Да а как там кого увидишь, народу десять тыщ было. — Леха достал из кармана смартфон. — Давай я тебе лучше девчонок своих покажу.

Косарев протянул Андрею смартфон, с экрана которого на Веретенникова, улыбаясь, смотрели две блондинки.

— С Ленкой я познакомился, когда практику преддипломную проходил, она в ту контору только после школы секретарем устроилась, я ее, можно сказать, из-под носа у генерального уволок. Чуть практику не завалил. А через год уже Алина родилась. Видишь, имя какое придумали. Гибрид Лены и Алеши. Эх, вот время было. Ни работы, ни денег, Алинка орет не переставая. Весело было! Голодно, но так азартно. Верил, что горы смогу свернуть.

— А сейчас что, погрустнело?

— Ну как тебе сказать, — пожал плечами Косарев, — не то чтобы заелся, хотя и это тоже есть, но горизонт стало видно. Горизонт возможностей. Раньше, по молодости, казалось, что нет его, никакого горизонта, а сейчас ясно, что есть. И вот он уже, совсем рядом. Ну, если сильно напрячься, может, и можно отодвинуть его совсем немного, но вроде и напрягаться не очень хочется.

Алексей привстал и обернулся:

— Коля! Ну где мясо? Оно у тебя там, поди, уже все усохло!

— Обижаете, — Коля появился почти мгновенно, как и прошлый раз, неся в каждой руке по три шампура, — мясо изумительное. Даже лучше, чем в первый заход.

— Ох ты сказочник! — усмехнулся хозяин дома. — Хотя все может быть. Оно после третьей рюмки всегда все вкуснее кажется. Мы, Андрюха, уже сколько выпили?

— Да я и не считал, — Андрей еще раз мельком взглянул на экран смартфона и, вернув его Косареву, придвинул рюмку, — но можно продолжить.

— И это правильное решение! — торжественно провозгласил Косарев.

— Да, поела. — Юленька сделала телевизор тише, чтобы лучше слышать доносящийся из смартфона голос. — Да, нормально поела, успокойся. И погуляла. Слушай, Лун, — Юленька обиженно надула губки, — тебя, кроме твоей собаки, больше вообще ничего не интересует?

— Извини, — растерянно промямлил Лунин, — просто я подумал, что, если спрошу, поела ли ты, это прозвучит несколько странно.

— Еда и животные, — разочарованно вздохнула Юленька, — как узок круг интересов современных мужчин.

Сильные пальцы мгновенно ущипнули ее за бок. Юленька прикусила губу, чтобы не взвизгнуть.

— Ну ладно, Лунин, мне надо собираться, целую! — Она нажала отбой раньше, чем Илья успел спросить, куда именно надо собираться его благоверной. — Гришин, ты дурак, так щипаться? Ведь больно же, и синяк теперь будет.

— А нечего хаять современных мужчин, не так уж мы плохи.

Гришин прогнулся в спине, потягиваясь всем телом, мышцы его на несколько мгновений напряглись, рельефно проступив под покрытой ровным загаром кожей. Да уж, Юленька невольно улыбнулась, мгновенно забыв про уже начинающее темнеть пятно на боку, он действительно хорош.

— Геночка, ты у меня самый лучший. — Она медленно провела рукой по его груди, почувствовала, как равномерно где-то в глубине бьется сердце.

— Ты сейчас хвалишь или сравниваешь? — Он повернулся на бок и теперь, иронично улыбаясь, смотрел прямо на нее.

— А с кем мне тебя сравнивать, котик? — Юленька потянулась губами к проступившей на его лице щетине. — Ты же у меня один.

— Ну как же. — Он ускользнул от ее поцелуя и, приподнявшись на локте, теперь смотрел на Юленьку сверху вниз. — Как же этот твой Лунтик? Котик и Лунтик, у тебя прямо страсть к домашним питомцам.

В его голосе явно слышалось раздражение. «Ну наконец-то», — беззвучно мурлыкнула Юленька и прижалась к сильному горячему телу любовника.

— А ты хочешь, чтобы ты был у меня совсем один, да?

Гришин откинулся на спину, и теперь уже Юленька нависала над ним, касаясь сосками его груди.

— Хочу, — она почувствовала, как его руки скользнули ей по спине, а затем стиснули бедра, — хочу! — повторил он обиженно, словно ребенок, которого в очередной раз привели в детский магазин посмотреть на новые игрушки, но так до сих пор ничего и не купили.

— А я? — Она перекинула через него ногу и теперь прижималась к любовнику всем телом. — Я тоже буду одной… для тебя?

— Да!

Он выдохнул и прогнулся, подняв вверх бедра, Юленька тихо ахнула и подалась ему навстречу, а еще через мгновение их тела уже двигались в едином безостановочном ритме.

После разговора с Юленькой Лунин чувствовал себя виноватым. Все же последнее время отношения с женой складывались не так уж и плохо, да и позаботиться о Рокси на время лунинской командировки Юленька согласилась без особых возражений. Ну почти. Во всяком случае, большого скандала не было. Может, позвонить еще раз? Он мог бы и вправду поинтересоваться чем-нибудь у жены, не имеющим отношения к Рокси. Вот только чем? Илья напряг память, пытаясь вспомнить, когда они последний раз говорили с Юленькой о чем-нибудь, что не вызывало бы у одного из них раздражения и желания прекратить беседу. Лунин несколько раз нажал на экран телефона и взглянул на высветившийся знакомый номер. Ведь когда-то такое было, когда-то они могли разговаривать обо всем на свете, а как-то раз даже специально пошли пешком из кинотеатра, расположенного в другом районе, чтобы вволю обсудить только что увиденный фильм. Лунин как раз надел новые туфли и к тому времени, когда они, наконец, добрались до дому, натер мозоли на обеих ногах. Илья грустно улыбнулся, вспомнив, как Юленька заклеивала пластырем ранки, а затем целовала кончики пальцев, а он дергал ногами, пытаясь вырваться, и говорил, что ему стыдно, так как ноги не мыты и от них дурно пахнет. Он еще раз взглянул на знакомый номер и нажал кнопку вызова.

— Ну что, Лунин, что ты хочешь мне сказать?

— Сказать? Хочу… Я хочу поехать в Новосибирск.

— Новосибирск? — удивился Хованский. — А чего ты в Новосибе забыл?

— Ну как, — Лунин нахмурился, ему было неприятно, что приходится объяснять вещи, казавшиеся ему очевидными, — в Аликаново особо делать нечего, свидетелей преступления как такового здесь нет, а Веретенниковы из Новосибирска. Логично съездить посмотреть, что там, какой у них был круг общения. Вдруг что-то интересное проявится.

— Господи, Лунин, тебе уже пятый десяток, а ты все что-то интересное увидеть хочешь. — Несколько секунд генерал-майор недовольно сопел в трубку, очевидно ожидая, что Лунин скажет в ответ какую-нибудь глупость, которая позволит ему как следует оторваться на подчиненном, а заодно отказать в явно бессмысленной идее, но Илья терпеливо молчал. — Вот я в Шанхай летал, там в зоопарке панду видел живую. И то ничего интересного не было. У тебя что, есть какие-то основания предполагать, будто это не обычное дорожное ограбление?

— Я думаю, нам стоит отработать все возможные версии. — Поскольку никаких оснований для подобных предположений у Ильи не было, он постарался придать своему голосу максимально возможную уверенность.

— Ну вот и я говорю. Нет у тебя никаких оснований. — Было очевидно, что Хованский прекрасно умел читать, а точнее слышать между строк то, что на самом деле должен был сказать Лунин. — Ладно, прокатись. Для нас в принципе будет лучше, если хвост от этого дела к соседям ляжет. А то представь, если у нас в области банда завелась, проезжающих грабить. Да ладно, если б только грабить. В общем, съезди, но только недолго. Дня три тебе максимум на все про все, а потом, как говорят шведы, велкам ту хоум!

Илья хотел было уточнить, почему, по мнению Хованского, так говорят именно шведы, но вместо этого лишь бодро рявкнул:

— Спасибо, товарищ генерал!

Лунин быстро нажал отбой, пока мнение генерала не переменилось, и довольно улыбнулся. День явно складывался удачно.

— Я слышал, в Эмиратах можно развестись по эсэмэс. — Гришин перебрался из спальни в гостиную и теперь наблюдал за тем, как Юленька собирает вещи. — Правда, только мужики могут так делать.

— Хороши же там мужики. — Три чемодана были уже полны под завязку, и куда укладывать остальные вещи, было не очень понятно. — Ты что, предлагаешь мне сделать так же?

— Ну а чего? — Гришин ухмыльнулся. — Надо три раза написать слово «развод» и отправить, хотя, конечно, это будет выглядеть несколько цинично по отношению к твоему Лунтику.

— Гена! — Она бросила на Гришина укоризненный взгляд. — Мы же договорились. Он больше не мой, а значит, уже и не Лунтик. И вообще, я думаю, что пока ничего ему сообщать не буду. Вот вернется, мы встретимся и обо всем поговорим.

— А что, вам еще будет о чем говорить? — удивился Гена.

— Ну, не знаю, — Юленька ожесточенно уминала вещи, — все же три года прожили вместе, наверное, что-то сказать надо.

— Например?

— Например, пусть не переживает, что все перемены к лучшему, что пусть быстрее найдет себе кого-то еще и будет счастлив. Лично я буду только рада, если он будет счастлив. Помоги мне закрыть чемоданы.

Геннадий соскользнул с дивана и надавил всем весом на крышку огромного красного чемодана. Юленька быстро застегнула молнию и улыбнулась.

— Видишь, как у нас вместе все здорово получается.

— Не то слово, — усмехнулся Гришин, — ты, кстати, эту собачонку лунинскую на кухне не забудь, а то ведь она там с голодухи выть начнет, соседи МЧС вызовут.

— Ой, Геночка, — Юленька ловко справилась со второй молнией на еще большем по размеру чемодане бирюзового цвета, — какой ты у меня все же… золото! Я ведь про нее и вправду уже забыла, так бы и уехали. Нажми посильнее.

Справившись с последним чемоданом, Юленька задумалась. Куда-то надо было сложить оставшиеся вещи. Забравшись на стул, она взглянула на верхнюю поверхность гардероба. Там, под толстым слоем пыли, накопившейся за долгое время, лежали два клетчатых «челночных» баула. Последний раз Юленька видела их года два назад, когда решила протереть пыль на шкафу, тогда же она собиралась их выкинуть и забыла, а теперь была очень рада, что не сделала этого. Потянув на себя клетчатые сумки, Юленька тут же подняла облако пыли, которое стало еще больше, после того как она несколько раз чихнула.

— Будь здорова! — тут же отреагировал Геннадий. — Расти большой! — выпалил он после того, как Юленька чихнула второй раз. — Хотя, нет, большой не надо, мне толстые не нравятся.

Юленька хотела что-нибудь ответить, но вместо этого чихнула еще дважды и спрыгнула со стула, сжимая в каждой руке по сложенному в плоскую стопку пластика баулу.

— Слушай, а когда этот Лунин вернуться должен? — Геннадий с улыбкой наблюдал за тем, как она закидывает вещи в стремительно наполняющиеся баулы.

— Не знаю, дня через четыре, может, через неделю. А что?

— Так ведь собака, ей что-то есть надо эту неделю. И потом…

— Что — потом?

— А потом наоборот. Съеденное обычно выходит из организма. Нам что, придется приезжать ее каждый день выгуливать? Я думал, мы сегодня переночуем у меня, а завтра на Теплые озера махнем дня на три.

Юленька ненадолго застыла в нерешительности, затем продолжила забрасывать вещи в раскрытые пасти клетчатых монстров.

— Обойдется без гуляний. Еды я ей насыплю побольше, она ест, скажу тебе, примерно, как кошка. А гадить будет, как кошка, в лоток. Я помню, Лунин покупал как-то, но я ему пользоваться запретила. Ну не ему конечно, собаке.

— Да я понял, — рассмеялся Геннадий, — ты представляешь, как тут за неделю все провоняет?

— Ничего, — Юленька решительно забросила в баул последнюю стопку своих вещей, — наполнителя побольше насыплю, у нас где-то целый пакет валяется, его Лунин вместе с лотком притащил. И вообще, запрем ее в кухне и форточку откроем. По квартире запаха почти и не будет. Ну а кухню проветрит. Знаешь, — на лице Юленьки мелькнула улыбка, — ему полезно будет по приезде на что-то отвлечься, чтобы меньше переживать. Вот пусть кухню и отмывает.

— Сурово, — хмыкнул Гришин, — хотя, может быть, ты и права. Все, выношу?

Юленька кивнула, и Геннадий, легко подхватив два огромных чемодана, вышел из комнаты в прихожую. Пока Гришин обувался, Юленька слышала, как он негромко напевает: «Мы желаем счастья вам, счастья в этом мире большом…» Юленька прошла на кухню, где уже несколько часов была заперта Рокси. Увидев ее, собачонка недовольно тявкнула.

— Поговори мне еще, — огрызнулась в ответ Юленька.

Рокси обиженно замолчала и, забившись под стол, внимательно наблюдала за действиями этой, по ее мнению, весьма неприятной особы.

Юленька взглянула на миску, из которой обычно питалась Рокси, и недовольно покачала головой. После некоторых колебаний, она достала из шкафа с посудой большую керамическую салатницу и наполнила ее до краев сухим кормом, подумав, насыпала сверху большую горку и удовлетворенно вздохнула.

— Ну вот, собака, чтобы ты не говорила, что я о тебе не позаботилась. Тут тебе недели на две точно хватит, если не переедать. Сейчас горшок принесу, и все, на этом наши пути разойдутся. Лунин будет весь твой.

Вскоре на кухне действительно появился пластиковый прямоугольный лоток, который Юленька от души засыпала наполнителем.

— Вот и все, собачелла! — Юленька заглянула под стол, однако Рокси предпочла в ответ промолчать. — Молчишь? Ну молчи, привыкай, правильно. Ближайшие дни тебе все равно поговорить не с кем будет.

Дверь кухни закрылась. Еще какое-то время в прихожей был слышен шум и непонятные шорохи, затем хлопнула входная дверь, и дважды щелкнул замок. В квартире стало тихо. Рокси выбралась из-под стола, обнюхала лоток с наполнителем, с удивлением осмотрела гигантскую тарелку с кормом, после чего подошла к своей миске с водой. Маленький розовый язычок стремительно замелькал, одну за другой доставляя в пасть Рокси маленькие порции влаги. Напившись, болонка удовлетворенно зевнула. Воды в миске оставалось совсем немного, но на вечер ей точно хватит. А завтра… завтра наверняка появится Лунин и вновь нальет полную миску. Рокси еще раз зевнула и, вновь забравшись под стол, свернулась калачиком и мгновенно уснула. Во сне она иногда тихонько радостно повизгивала. Ей снился Лунин.

Набрав крейсерскую скорость, «хайлендер» уверенно оставлял позади километр за километром. Машин на трассе было совсем мало. Включив круиз-контроль, Илья немного расслабился. Если все обойдется без происшествий, то к обеду он будет в Новосибирске. Там о его скором приезде уже осведомлены, а это значит, что во второй половине дня можно будет осмотреть дом Веретенниковых. Но сначала он, конечно, как следует пообедает. Еще вечером, основательно покопавшись в Интернете, Илья присмотрел кафешку, расположенную недалеко от въезда в город, где, судя по многочисленным отзывам, вполне сносно кормили, да и цена особых нареканий у посетителей не вызывала. Илья взглянул на электронный дисплей, с утра было довольно прохладно, всего девять градусов, но и днем, согласно прогнозу, будет пасмурно и совсем не жарко. Если прогноз не обманет и жары действительно не будет, то он возьмет на обед борщ со сметанкой, чесночные булочки, холодец с хреном и мясо, запеченное в сыре. Мама всегда называла это блюдо мясом по-французски. Илья почему-то сомневался, что картошка со свининой, обильно залитые майонезом и сыром, являются национальным французским блюдом, но с мамой не спорил, в конце концов, во Франции он ни разу не был. Во Франции вообще не был никто из знакомых Лунина, за исключением отца Юленьки, но выяснять у него, насколько мамино мнение о кулинарных пристрастиях элегантных европейцев совпадает с действительностью, Илье в голову никогда не приходило.

Илья сглотнул накопившуюся во рту слюну и немного увеличил скорость круиз-контроля. Затягивать с таким замечательным обедом не имело никакого смысла. На гарнир к мясу можно будет взять жареной картошечки. Лунин вновь сглотнул слюну и блаженно улыбнулся. Хотя, конечно, Яков Моисеевич советует на жирное не налегать, да и вообще сдерживать свою любовь к обильной пище. Илья вздохнул. Что же, не брать жареную картошку? Но мясо без картошки — это вообще как-то странно, это и не еда вовсе. Тогда, может, отказаться от холодца? Погрустневший, Лунин скользнул взглядом по чахлой березовой рощице, непонятно как образовавшейся посреди болотистой равнины, рассеченной напополам узкой черной полоской шоссе, прочерченной по прямой до самого горизонта, и потянулся к телефону. Порывшись в контактах, он нашел нужный номер.

— Яков Моисеевич, не отвлекаю, вы не на операции? — как можно беззаботнее поинтересовался Илья, стараясь не думать о заставленном тарелками с едой большом пластиковом подносе, с которого надо было зачем-то убрать одно из блюд. — Это Илья Лунин, следователь, — уточнил он на всякий случай.

— Нет, Илья Олегович, я не на операции, — добродушно отозвался заведующий отделением, — скажу вам честно: во время операции я бы не ответил не то что вам, но и Господу Богу, если бы он, конечно, надумал мне позвонить в такой неподходящий момент. Но вы набрали весьма удачно. Я только что выпил чашечку кофе и не прочь с кем-нибудь немного побеседовать. Итак, чем могу быть полезен?

— Яков Моисеевич, у меня такой вопрос к вам, как к специалисту, — Илья еще раз мысленно окинул взглядом поднос с предстоящим обедом и решил, что обойдется всего одной чесночной булочкой вместо двух запланированных, — по поводу Веретенникова.

— Веретенников? — обрадовался Яков Моисеевич. — Я как раз недавно заходил его проведать, у него все замечательно.

— Замечательно? — удивился Илья. — Он что, очнулся?

— Ну что вы, — доктор добродушно хихикнул, — очнуться он уже вряд ли когда сможет, замечательно то, что пока не наблюдается ухудшения его состояния. Поверьте, он потерял столько крови, что это просто удивительно. Я даже задумался, а не написать ли мне небольшую статейку на эту тему. У нас, знаете ли, есть журнал, министерство здравоохранения издает, так вот считается довольно престижно там печататься. Хотя, вы же понимаете, я за престижем не гонюсь, но такой интересный случай…

— А вот скажите мне, пожалуйста, — Лунин наконец решился прервать словоохотливого хирурга, — могло так случиться, что Веретенников сам нанес себе эти раны?

Телефон замолчал. Лунин озабоченно взглянул на экран, судя по стремительно бегущим секундам, отсчитывающим время вызова, разговор не прервался.

— Яков Моисеевич, вы здесь? — осторожно спросил Илья.

— Но зачем. Зачем ему это нужно? — недоуменно отозвался врач.

— Не знаю, — честно признался Лунин, — пока это только предположение.

— Знаете, Илья Олегович… — Яков Моисеевич поцокал языком, словно приманивая к себе белку. — Ваше предположение может иметь место быть.

— Правда? — Илья не мог сдержать радости.

— Правда, — согласился завотделением и тут же добавил: — Но только в одном случае. Если Веретенников сам решил умереть. А судя по тому, как он борется за жизнь, такого решения он не принимал.

— Вы уверены? — Илья знал, что вопрос звучит глупо, но все же не удержался от того, чтобы его не задать.

— Ох, Илья Олегович, — Лунин представил, как Яков Моисеевич осуждающе качает головой, — вчера же приезжал ваш эксперт, — в слове «эксперт» отчетливо слышалась неприкрытая снисходительность, — Зуев, мы с ним вместе осматривали пациента. Он еще не предоставил вам письменный отчет?

— Пока нет. — Лунин с досадой подумал, что стоило вначале ознакомиться с заключением эксперта, а уже потом беспокоить Якова Моисеевича.

— Еще пишет? — снисходительно вздохнул хирург. — У него работа такая — писать. А у нас, значит, лечить. — Он вновь позвал невидимую белочку. — Тогда расскажу на словах. Наши мнения в целом совпали. На руках у Веретенникова глубокие рассечения, это очень похоже на то, что он пытался защититься от размахивающего ножом человека. Проникающие ранения брюшной полости, их всего два, но нанесены в полную силу, раны очень глубокие. Чтобы после них выжить, необходимо, чтобы помощь была оказана фактически сразу, во всяком случае, чем скорее, тем лучше, а он около часа только провалялся там, на берегу. Уверяю вас, Илья Олегович, ваш Веретенников очень хочет жить, а тот, кто это с ним сделал, очень хотел, чтобы он со своей жизнью расстался.

Красный «ауди», не включая поворотника, повернул направо. Андрей крутанул руль, и его внедорожник устремился вслед за преследуемой машиной. Еще один поворот, и «ауди» притормозил возле уже начавших сдвигаться в сторону кованых автоматических ворот. Еще мгновение, и красный автомобиль въехал во двор и остановился на выложенной брусчаткой площадке перед гаражом. Веретенников успел проскочить следом раньше, чем ворота закрылись. Андрей чуть не расхохотался, когда увидел испуганное лицо Кати, заметившей незнакомый автомобиль. Он вышел из машины и помахал жене рукой.

— Ты не представляешь, как напугал меня. — Катя распахнула дверь и выставила из машины затянутые в узкие джинсы ноги. — Я даже двери с перепугу заблокировала.

— Да ладно, — Андрей несильно хлопнул по капоту БМВ, — не такие уж мы и страшные, я бы даже сказал, вполне себе красавцы.

— Ты что, купил это? — Катя удивленно разглядывала белоснежный внедорожник.

— Ну ты как скажешь, «это», — возмутился Веретенников, — еще скажи «оно». «Икс седьмой», зверюга! Садись, посмотришь, чего там внутри наворотили.

— Ты же говорил, что с «мерседесов» на БМВ не пересаживаются. — Катя вальяжно устроилась за рулем внедорожника и окинула взглядом приборную панель. — Знаешь, мне кажется, они могли бы придумать что-то пооригинальнее.

— Ну куда оригинальнее, — обиженно проворчал Андрей, — там и так столько всего понапихано. Топовую комплектацию взял.

— Я имею в виду по дизайну, внутрь садишься и сразу старый «икс пятый» вспоминаешь.

Она выбралась из машины и, подойдя к мужу, поцеловала его в щеку.

— Помнишь, у Таньки Колычевой был лет пять назад, мы еще, когда на водохранилище ездили, чуть не утопили его?

— Ну ты сравнила, — фыркнул Веретенников, — земля и небо!

— Ладно, ладно, машина шикарная, — успокоила Катя мужа, — что, будем сегодня твое небо обмывать?

— Непременно, — просиял Андрей, — между прочим, я пару бутылочек брюта прикупил, все, как ты любишь.

— Ой, ну иди ко мне, я тебя еще разок поцелую. — Катя звонко рассмеялась, ее влажные губы встретились с губами Андрея. Он закрыл глаза и, прижав к себе жену, с силой впился в ее губы ответным поцелуем.

Илья сделал еще глоток и, бросив пустую бутылку на пол за пассажирское сиденье, прислушался к своему организму. Легче не стало. Изжога мучила Лунина вот уже почти два часа. Началась она почти сразу после того, как он, плотно пообедав, въехал на оживленные улицы Новосибирска. Сам обед оказался вовсе не так хорош, как было расписано в прочитанных им вчера отзывах. Допивая водянистый, почти безвкусный компот, Лунин подумал, что, возможно, отзывы пишут сами сотрудники кафе в свободное от основной работы время, а может быть, судя по количеству хвалебных комментариев, это делает специально нанятый человек. Лучше бы они повара нормального наняли, подумал Илья, пристраиваясь в хвост пробке на въезде в город. Очевидно, владельцы кафе успешно освоили не только Интернет, но и более тонкие материи, во всяком случае, в животе Лунина мгновенно что-то кольнуло, и он почувствовал сильнейший приступ изжоги.

— Сейчас пока прямо, — подсказал Лунину сидевший рядом с ним оперативник, заметив, что Илья включил правый поворотник.

— Да мне тут надо, сейчас, — невнятно промямлил Лунин, пристально высматривая свободное место для парковки, — подождите немного, я быстро.

Заглушив двигатель, Лунин выскочил из машины и с обычно не свойственной ему быстротой направился к ближайшему жилому дому, на стене первого этажа которого была хорошо видна ярко-зеленая вывеска с белыми буквами: «Аптека». Через несколько минут Илья, уже обычным, неторопливым шагом, возвращался обратно к машине, на ходу доставая из упаковки с лекарством таблетки. В инструкции было написано, что рассосать одну будет вполне достаточно, но на всякий случай Лунин отправил в рот сразу два коричневых кругляша.

Когда «хайлендер» подъехал к натянутой железной цепи, перекрывающей въезд на территорию промышленной базы, таблетки уже оказали свое благотворное действие на измученный желудок Лунина, и теперь Илья чувствовал себя гораздо бодрее. Он несколько раз надавил на середину рулевого колеса и подмигнул сидевшему рядом оперативнику.

— А я тебе сейчас посигналю. — Из сторожки на въезде появился упитанный мужчина лет пятидесяти, с недовольным лицом. — Что, с глазками совсем плохо?

Он ткнул пальцем в висевшую на столбе перед въездом табличку, грозно извещавшую о том, что: «Въезд строго по пропускам. Посетителям ставить машины на гостевой парковке». Стрелочка под надписью, направленная куда-то влево, очевидно, указывала направление в сторону этой самой гостевой парковки.

— Мужчины, чего замерли? — Охранник подошел вплотную к автомобилю. — Пропуска нет, значит, поворачиваем руль влево и едем двести метров, там стоянка.

Стекло пассажирской двери плавно опустилось, в образовавшемся проеме возникло улыбающееся лицо оперативника и рука, сжимающая раскрытое удостоверение.

— Чего шумишь, дядя? — В отличие от неудачно пообедавшего Лунина оперативник сумел в разгар рабочего дня заскочить домой и сейчас пребывал в благодушном настроении. — Вот тебе пропуск, смотри какой хорошенький. Ты не поверишь, с ним вообще куда хочешь пускают.

Толстяк наклонился и внимательно прочитал удостоверение, затем многозначительно хмыкнул:

— О как! Аж целый капитан Орешин. И что, к кому пожаловали? Али за кем?

— Много будешь знать, дядя, пузо лопнет, — ухмыльнулся капитан, — убирай свою цепочку и скажи еще, офис «Тяжтехстроя» тут где сидит?

— Здесь не сидят, здесь работают, — вздохнул охранник, — значит, проедете в ворота, прямо метров сто, по правую руку увидите двухэтажное здание из белого кирпича. Ну вот, на втором этаже все начальство и находится.

Что-то недовольно бурча себе под нос, толстяк вернулся в сторожку, а еще через несколько мгновений натяжение цепи стало ослабевать, и она медленно опустилась на бетонную плиту.

— Вот не любит у нас народ органы правопорядка, — Орешин закрыл окно и с усмешкой взглянул на Лунина, — но побаивается. На этом и держимся.

Ничего не ответив, Илья плавно нажал на педаль газа. «Хайлендер» неторопливо двинулся вперед, сначала передними, а потом задними колесами переехав лежащую в бетонной пыли цепь.

Припарковавшись у офисного здания, Лунин в сопровождении Орешина поднялся на второй этаж, и вскоре они уже сидели в кабинете Романа Львовича Грановского — коммерческого директора возглавляемого Веретенниковым предприятия.

— Чай, кофе? — Хозяин кабинета был совсем не удивлен подобным визитом. — Я все думал, когда же вы придете? Еще вчера ждал, если честно.

— Можно мне чай сладкий, — попросил Лунин, справедливо решив, что его многострадальный желудок стоит немного побаловать, — и желательно покрепче.

— Секундочку, сейчас все будет. — Роман Львович нажал кнопку селектора: — Ириша, сделай нам, пожалуйста, чайку… Вы что-то будете? — Он вопросительно взглянул на оперативника, но тот отрицательно покачал головой. — Два чая, и покрепче, пожалуйста.

— А чего это вы нас так ждали? — полюбопытствовал Орешин. — Желаете в чем-то признаться?

— А вот потому и ждал, — нервно отозвался Грановский. Его любезная гостеприимность мгновенно растворилась в явно слышимых нотках отчаяния. — У вас же как? Раз есть преступление, значит, есть тот, кто в нем заинтересован. Правильно я говорю?

— Вы говорите, говорите, — одобрил его капитан.

— А я и говорю. — Роман Львович ослабил на шее галстук. — Кроме Кати и Светки у Андрея родственников больше не было. Все активы его — в этом предприятии. А на предприятии кто второй партнер? Правильно, Грановский. Кто распоряжается всеми средствами?

— Да неужели? — усмехнулся Орешин.

— Правильно, опять Грановский! И что из этого следует?

— Что? — Лунин оторвался от разглядывания многочисленных грамот, украшающих стены кабинета, и теперь с любопытством смотрел на сидящего перед ним человека.

— А то и следует, — голос Грановского дрожал то ли от страха, то ли от возбуждения, — самое заинтересованное лицо в гибели Андрея — это я. А значит, по вашей логике, я и заказчик. Исполнителем я быть точно не мог, я весь день проторчал в кабинете. Как у вас говорят, у меня алиби.

Дверь кабинета распахнулась, и секретарша внесла поднос, на котором Лунин, к своему удивлению, кроме чашек с чаем и сахарницы увидел еще и два бокала, источавшие ароматный запах хорошего коньяка.

— А коньяк зачем? — Грановский явно не ожидал подобного разнообразия.

— Так вы же сказали — «покрепче». — Секретарша с удивлением смотрела на Романа Львовича.

— Так, чай оставляй, коньяк забирай, — скомандовал Грановский.

— А куда ж я его, обратно в бутылку?

— Не знаю, хочешь, сама выпей. Уноси! — Роман Львович поморщился и нетерпеливо махнул рукой. — Хотя, погоди, оставь. Я сам выпью, пока можно.

Илья бросил в чашку два кубика рафинада и, со звоном размешивая сахар мельхиоровой ложечкой, проводил взглядом выходящую из кабинета женщину, после чего сделал маленький глоток.

— Мне нравится, — улыбнулся Лунин и сделал еще глоток, — мне нравится ваша логика, Роман Львович.

— Ага, вы ж только что нам все дело раскрыли, — ухмыльнулся Орешин, — а что, мотив есть, подозреваемый есть, хоть сейчас дело в суд отдавать можно. А ежели вы нам еще и исполнителей сдадите, то суд непременно учтет ваше содействие следствию. Есть шанс соскочить с пожизненного!

— Очень смешно. — Возбужденный, Грановский хотел было вскочить с места, но тут же осел под неожиданно ставшим тяжелым взглядом оперативника.

— А вы тогда грустного клоуна нам здесь не изображайте, — посоветовал капитан, — вот следователь по этому делу, — кивнул он на прихлебывающего горячий чай Лунина, — он будет задавать вам вопросы, а вы на них отвечайте. Откровенно, подробно, а главное, без этих ваших эмоций.

Грановский на пару мгновений зажмурился, пытаясь взять себя в руки, затем открыл глаза и вымученно улыбнулся Лунину.

— Ну что же, попробуем без эмоций. Задавайте ваши вопросы.

— Роман Львович, вы с Веретенниковым давно знакомы? — Илья поставил наполовину пустую чашку на стол.

— Да уже прилично, больше десяти лет точно, — Грановский наморщил лоб и прищурился, — ну да, в этом году двенадцать будет.

— Вы все время вместе работали?

— Вместе — будет сказать неправильно, — покачал головой Роман Львович, — я работал на Веретенникова. Даже сейчас, хотя я и являюсь партнером Андрея, но моя доля всего десять процентов. А двенадцать лет назад он взял меня на работу главным бухгалтером. Тогда еще бизнес не был таким масштабным, как сейчас, за пределами области мы вообще не работали.

— А ваш бизнес, он вообще в чем заключается, — Лунин вновь потянулся к чашке с чаем, — судя по названию, вы что-то строите?

— Нет, сами мы не строим, мы, так сказать, помогаем. — Увидев на лице Лунина непонимание, Грановский поспешил объяснить: — Мы даем людям в аренду строительную технику.

— И все? — удивился Лунин.

— И все, — подтвердил Роман Львович.

— А зачем им это нужно? Я имею в виду тех, кто строит. Насколько я знаю, там же огромные деньги в строительстве. Разве им не проще купить свою технику?

— Может, и проще, — на щеках Грановского появился жизнерадостный румянец, — но не выгоднее. Понимаете, строительство — явление непредсказуемое. Вот представьте, вы, — ткнул он пальцем в Лунина, — выиграли тендер на ремонт дороги. Вам нужен асфальтоукладчик, нужен скрепер, это такая машина, старый асфальт снимает. Да много чего нужно. И вот вы все это дело купили. Ладно, если из прибыли, а, как правило, все ведь берется в кредит. Кредит вы взяли, технику купили, а на следующий год тендер он выиграл! — Указательный палец обличающе уставился в сторону Орешина. — И что тогда? Сушите весла?

— И что же тогда? — Лунин допил чай и вновь поставил, теперь уже абсолютно пустую чашку на стол.

— А тогда, — промурлыкал Грановский, — выиграв тендер, вы не накупаете кучу техники, которая, может быть, вам потом никогда не понадобится, а приходите в «Тяжтехстрой», то есть к нам, и берете в аренду все, что вам нужно. Ну а на следующий год, — Грановский ласково улыбнулся оперативнику, — к нам приходите вы.

— В общем, не важно, кто строит, а зарабатываете вы, — сделал вывод Лунин, — хорошо придумано.

— Очень! — согласился Грановский. — Очень хорошо все придумано, и я вас уверяю, от этого все только в плюсе.

— Что-то я плюсов особо не заметил, — недоверчиво хмыкнул Орешин, — во дворе два бульдозера, один даже без гусениц. С чего навар-то будет?

— Замечательная, — всплеснул руками Грановский, — замечательная наблюдательность! Верно, всего два трактора, один из них в ремонте. Вы очень все точно подметили, господин…

— Капитан Орешин, — буркнул оперативник.

— Господин капитан Орешин, — подхватил Роман Львович, — только из увиденного вы сделали совершенно неправильные выводы. Я бы сказал, прямо противоположные тому, что имеет место быть на самом деле.

— Да неужели?

— Чувствую, чувствую в ваших словах иронию, — улыбнулся Грановский. — Сейчас у нас какой месяц, не подскажете?

— С утра август был, — неохотно отозвался капитан.

— Верно, — жизнерадостно закивал Грановский, — с утра был август. Более того, он и сейчас август. А что из этого следует?

— Ну и? — нахмурился Орешин.

— А то, что скоро сентябрь, — назидательно произнес Роман Львович, — а сентябрь — это осень, заморозки. В Сибири живем, сезон короткий, за лето все успеть надо. Так что вся наша техника, ну вот почти вся, — поправился Грановский, с досадой взглянув за окно, — сейчас в работе, и до октября месяца мы ее на площадке не увидим. Вот так вот.

— Я так понимаю, предприятие у вас достаточно прибыльное, — подытожил Илья.

— Ну как вам сказать, — улыбка мгновенно испарилась с лица финансового директора, — вы не представляете, какой объем у нас платежей по кредитам. А налоги? За всю эту технику начисляются сказочные налоги, причем сказка совершенно жуткая. Слева волки, справа дровосеки, куда бежать — непонятно. Так что не так много на самом деле остается.

— Роман Львович, — усмехнулся Лунин, — хорошая для вас новость состоит в том, что налоговые, так же, как и прочие ваши ухищрения, меня не очень интересуют. Я расследую убийство семьи вашего компаньона. А вторая новость, — Илья причмокнул губами, давая понять, что вряд ли Грановский сочтет ее столь же приятной, — в том, что мы все равно изымем всю финансовую документацию и внимательно ее изучим.

— Как? — побледнел Роман Львович. — Зачем?

— Мой вопрос, собственно, вот о чем, — невозмутимо продолжил Илья, — если предприятие имело прибыль, причем достаточно крупную, не могло получиться так, что кто-то этой вашей прибылью заинтересовался? Я имею в виду кто-то такой, кто решил, что эти деньги лучше себя будут чувствовать в его кармане, чем у вас с Веретенниковым.

Известие о предстоящей выемке документов настолько выбило Грановского из колеи, что он не сразу смог понять смысл заданного ему вопроса.

— Я вот не очень пойму, — забормотал финансист, — вы сейчас о ком именно говорите?

— Веретенникову кто-то предлагал продать бизнес?

— Да, пару раз такое было, — наконец смог взять себя в руки Роман Львович, — причем последний раз это случилось несколько месяцев назад, весной.

— Веретенников отказался?

— Ну конечно! Конечно, отказался! А разве могло быть иначе? Он же с нуля создал это предприятие, — Грановский говорил торопливо, нервно постукивая пальцем по полированной столешнице, — да и цена. Цену предложили вдвое меньше, чем та, которую можно было бы рассматривать хотя бы теоретически.

— Ну и кто сделал вам такое предложение? — не вытерпел Орешин.

Грановский осекся и некоторое время сидел молча, уставившись куда-то в стену. Когда он вновь заговорил, голос его звучал еле слышно.

— Я не знаю. Вы можете, конечно, мне не верить, но я действительно не знаю. Обычно у Андрея не было от меня секретов. А здесь, — Роман Львович уныло пожал плечами, — он неожиданно уехал в Среднегорск, вернулся на третий день. Покрутился здесь минут пятнадцать, ничего толком не рассказал, но было видно, что настроения у него нет. На следующий день на работе он не появился, и дозвониться до него я тоже не мог. После обеда я не выдержал и поехал к нему домой. Он был дома, пьяный. Таким пьяным я его давно не видел. Все, что я смог от него добиться, — это то, что кто-то хочет купить нашу компанию. Его компанию. Но кто эти люди, он так и не объяснил, сказал, что мне так самому будет лучше, ничего не знать. — Грановский тяжело вздохнул. — Единственное, что я понял, — эти люди имеют какое-то отношение к губернатору Среднегорской области.

— К Сергиевичу? — не удержался Лунин.

— Я не утверждаю, — спохватился Роман Львович, — Андрей мне впрямую этого не говорил, но впечатление у меня возникло.

— Ясно, — кивнул Лунин, — и чем закончилась эта история?

— Да вроде бы ничем, — развел руками Грановский. — Андрей еще пару раз ездил в Среднегорск, вел какие-то переговоры, но возвращался уже в более адекватном состоянии. Я решил, что все как-то само собой рассосалось. А что? — Он удивленно поднял брови. — Неужели вы думаете, что есть какая-то связь между нападением и этими…

— Нет, я не думаю, — перебил его Лунин и взглянул на Орешина: — Что, люди подъехали?

— Минут десять, как эсэмэску прислали, — кивнул капитан, — сидят в машине у входа.

— Ну что же, Роман Львович, — Илья взглянул на притихшего Грановского, — начнем, пожалуй, выемку документов. И, если можно, попросите сделать мне еще чайку, покрепче.

Голос Хованского был полон недоумения.

— Вот как ты себе это представляешь? Ехать без ключей? И что там делать, дверь ломать?

— Ну, можно и сломать, — вздохнул Лунин, — дверь — это не главное, что есть в жизни. Представляете, если там собака одна, голодная? Уже сколько времени прошло.

— Собака, — пробормотал Хованский, — собака — это, конечно, аргумент серьезный. Ладно, завтра с утра решим вопрос.

— Спасибо, Дмитрий Романович, — расцвел Илья.

— Лунин, ты вот вроде и не по видеосвязи звонишь, а я все равно вижу, как ты лыбишься, — фыркнул Хованский, — ты лыбиться прекращай, на часы глянь лучше. Уже в койке давно быть пора, а ты сам не спишь и начальство терроризируешь.

— Спокойной ночи, Дмитрий Романович, — пробормотал Лунин, но вместо ответа лишь услышал гудки в телефоне.

Подумав, Илья решил сделать еще один звонок. Набрав нужный номер, он поднес смартфон к уху. Как и полчаса назад, абонент был недоступен. Лунин вздохнул. Было бы странно, если бы что-то изменилось. В таком случае к нему на телефон сразу пришло бы сообщение о том, что абонент появился в сети. Единственное окно его гостиничного номера выходило на одну из оживленных городских улиц. Некоторое время Илья задумчиво созерцал проносящиеся по уже освободившемуся от вечерних пробок проспекту автомобили, затем задернул тяжелые портьеры. Скорее всего, Юленька обиделась из-за прошлого звонка и теперь просто-напросто не хочет с ним разговаривать. Может быть, стоит купить ей какой-то подарок? Хотя, что такого особенного можно купить в Новосибирске? Илья взглянул на часы. Короткая стрелка уже фактически добралась до верхней точки циферблата, а вот минутной предстояло пройти еще пять делений. Через пять минут стрелки наконец встретятся, и наступит полночь. Лунин уселся на кровать и стянул с ног носки. Должно быть, Юленька уже легла спать, да и Рокси, скорее всего, тоже свернулась калачиком на своем любимом пуфике в прихожей. Илья стянул с себя брюки и повесил их на спинку стула, сверху накинул рубашку. Минутная стрелка успела преодолеть одну пятую остающегося ей пути, через четыре минуты наступит полночь. Илья выключил свет и забрался под одеяло. Уснул он раньше, чем две ползущие по циферблату стрелки наконец встретились.

Рокси разгрызла и с трудом проглотила одну хрустящую, ароматную подушечку и отошла от огромной, наполненной кормом салатницы. Конечно, есть ей хотелось, но жажда была гораздо сильнее. Болонка подошла к закрытой двери, отделяющей кухню от узкого, ведущего в прихожую коридора, и вначале неуверенно, а затем все сильнее заскребла по ней лапкой. Убедившись, что с дверью ей не справиться, Рокси возмущенно залаяла, надеясь, что ее кто-нибудь услышит.

Андрей налил себе еще немного вина, сделал глоток и расслабленно откинулся на спинку стула.

— Светик, мы вот с мамой подумали, — он подмигнул улыбнувшейся ему в ответ Екатерине, — раз уж ты нас так порадовала, так удачно поступила, пожалуй, и мы должны сделать тебе подарок.

— Подарок в студию! — тут же провозгласила Света, уже несколько раз намекавшая родителям, что ходить на занятия в лучший вуз страны и пользоваться при этом устаревшей моделью смартфона, по меньшей мере, неприлично.

— Нет, Светочка, в студию наш подарок не войдет, хотя, — он окинул взглядом просторную гостиную, — может, конечно, и поместится, но вот занести все равно не сможем.

— Папка, вы что, купили мне машину? — Взвизгнув, Светка вскочила со стула и устремилась к отцу.

— Машину? — удивленно пробормотал Веретенников, обнимая дочь. — А что, разве ты хотела машину?

— Да! — Чмокнув отца в ухо, Светка уселась ему на колени. — Я всегда хотела машину. Сколько себя помню.

— Господи, мать, — Андрей с улыбкой повернулся к жене, — беда у нас, у дочки память совсем плохая стала. К врачу ее надо. Помнится, дорогуша, — он потрепал Светку по голове, — года три назад ты хотела собаку, причем непременно хаски. Обещала даже с ней каждый день бегать по десять километров. Было такое?

— Ну папа! — Шутливо стукнув кулачком в грудь отца, Светка вскочила на ноги. — Нельзя быть таким злопамятным. Это была ошибка, скажем так, ошибка молодости. Хорошо, что ты не поддался.

— Угу, каких нервов только мне это стоило, — хмыкнул Андрей. — Что касается твоей молодости и ее ошибок, то сердце мне подсказывает, что все у нас еще впереди.

— Вот ты еще меня не пугай, пожалуйста, — вмешалась в их разговор Екатерина, — мне и так ее одну отпускать страшно.

— Вот, дочка, маме страшно, — покачал головой Веретенников, — поэтому, чтобы не пугать ее еще больше, мы пока машину тебе покупать не будем.

— Ну, папа, — разочарованно протянула Светка.

— Прав у тебя пока все равно нет, — невозмутимо продолжил Андрей, — а чтоб ты не дулась, у меня есть следующее компромиссное предложение: ты хорошо сдаешь зимнюю сессию, и тогда я оплачиваю тебе занятия в автошколе. Как раз к лету получишь права. Далее, — он щелкнул пальцами, показывая, что все самое интересное им еще не сказано, — сдаешь хорошо вторую сессию, приезжаешь к нам на каникулы, и здесь месяцок мы с тобой вдвоем покатаемся. И не надо делать такое кислое лицо. Папа не тиран, папа заботливый. Месяц покатаемся, и, если я сочту, что тебя безопасно для окружающих можно выпускать на дорогу, мы купим тебе машину. Договорились?

— Так, а подарок-то сегодня будет? — Светка сделала вид, что предложение отца ее совсем не заинтересовало, хотя глаза ее сияли от восторга.

— Ну как сказать, сегодня… — Веретенников, задумчиво наморщил лоб и с усмешкой взглянул на жену. — Объясни лучше ты ей, а то я что ни скажу, она все недовольна.

— Светочка, — Екатерина взяла мужа за руку, — мы с папой подумали, что учиться тебе еще шесть лет, а шесть лет — это долго. И вряд ли стоит тебе эти годы провести в общежитии. Поэтому папа, — она нежно взглянула на Андрея, — немножко поскреб по сусекам и наскреб там на квартиру в Москве.

— Причем не абы где, а на проспекте Вернадского, до университетского городка всего минут пятнадцать пешком будет. — Андрей придвинул стул чуть ближе к Екатерине и обнял жену. — Такой вот наш тебе, дочка, подарок. Ну как, устраивает?

Света, застыв на месте, недоверчиво переводила взгляд с отца на мать и обратно. Наконец поняв, что родители не шутят, оглушительно завопила:

— Квартира! В Москве! Моя квартира!

Она вновь бросилась к родителям и, обняв их обоих одновременно, принялась по очереди зацеловывать, попадая губами то в нос отцу, то в лоб улыбающейся сквозь слезы матери. Когда она немного успокоилась и, разжав объятия, позволила наконец родителям перевести дух, Андрей глотнул еще немного вина и провозгласил:

— Минуточку внимания. Поскольку вопрос с квартирой надо довести до конца, а для этого мне надо быть в Москве, кроме того, там надо все привести в порядок, может, что-то поменять из мебели, да и вообще сделать так, чтобы все было красиво, а посему без мамы тоже никак не обойтись, я предлагаю нам всем троим поехать в Москву, ну и так сказать, отпраздновать новоселье. Я думаю, пару недель мы с мамой сможем там побыть, дела позволяют, ну а потом, Светка ты уж сама хозяйничать будешь. Ну, как вам идея?

— Класс, — просияла Светка, — когда билеты бронировать будем?

— Куда вы, туда и я, — улыбнулась Екатерина.

— Ну вот и отлично, — удовлетворенно кивнул Андрей, — билеты нам, правда, не понадобятся. Я предлагаю двинуть на машине. Прокатимся, страну посмотрим. Да и потом, в Москве, со своими колесами удобней будет.

— Чего это ты вдруг удумал? — удивилась Екатерина. — Это ж почти три дня трястись, были б еще дороги нормальные, куда ни шло, а по нашим… может, не стоит? — Она с надеждой взглянула на мужа, ожидая, что он передумает.

— Ну да, пап, мы там чего по дороге смотреть-то будем? — Светка хихикнула. — Слева елки, справа березы. Посредине комары. Через сто километров елки с березами меняются местами, а комары остаются. Может, на самолетике? А в Москве машину и в каршеринге взять можно.

— Так, женщины, — Веретенников постучал по столу пальцем, — давайте вы главу семьи разок уважите и сделаете так, как ему нравится. Я давно хотел в Москву на машине сгонять, все повода не было. А сейчас самое то. Ну что, едем или будете мне дальше мозг выносить?

— Едем! — согласилась Екатерина, хороша знавшая неуступчивый характер мужа. — Лишь бы ты, Андрюшенька, был доволен.

— Ну, значит, едем, — развела руками Светка, — только, чур, я на переднем сиденье буду!

Лунин сидел неподвижно, лишь глаза его не переставая следили за расхаживающим из стороны в сторону по кабинету полковником. Заложив руки за спину и ссутулившись, полковник производил впечатление человека, вот-вот собирающегося отправиться если не на Голгофу, то как минимум по этапу, но Илья понимал, что впечатление это действительности ни капли не соответствует.

— Илья Олегович, — голос заместителя начальника областного управления следственного комитета звучал холодно, — вы должны понимать, что находитесь не у себя в области, поэтому не можете делать все, что вам вдруг на ночь глядя пришло в голову, — он исподлобья взглянул на застывшего Лунина, — хотя не уверен, что и Дмитрий Романович часто предоставляет вам подобные возможности.

Лунин молчал. Ответить что-либо означало задеть самолюбие полковника, а этого Илья делать вовсе не собирался. Он понимал, что вопрос решен положительно, в противном случае ему бы уже отказали. Так что все, что он сейчас вынужден выслушивать, — всего лишь паровозный гудок. Прежде чем поехать, надо погудеть и выпустить пар, именно этим сейчас и занимался полковник.

— Дмитрий Романович звонил руководителю нашего управления, — хозяин кабинета остановился у окна, повернувшись спиной к Лунину, очевидно, таким образом он выражал крайнюю степень своего недовольства, — и попросил оказать вам содействие. Было принято решение, — полковник обернулся, сурово нахмурив брови и давая понять, что он тоже имеет отношение к принимаемым в стенах этого здания важным решениям, — пойти навстречу просьбе Дмитрия Романовича.

Сделав несколько быстрых шагов, полковник вернулся к столу и уселся напротив Лунина.

— Надеюсь, вы понимаете, что решение это, оно, скажем так, дружеское и никакого отношения к реальной необходимости производить обыск в доме потерпевшего, да еще и в его отсутствие, не имеет?

— Когда можно выезжать? — Лунин наконец позволил себе улыбнуться.

— Через полчаса группа будет готова, — полковник неприязненно взглянул на Илью и поднялся из-за стола, — те же люди, что работали с вами вчера в «Тяжтехстрое». Кстати, не забудьте о понятых. Хоть какую-то видимость законности соблюдать вы обязаны.

— Понятые, точно, — кивнул Илья, вставая, — спасибо, что напомнили. У меня есть пара человек на примете. Разрешите идти, товарищ полковник?

— Идите, — хозяин кабинета сухо кивнул.

Илья не успел сделать и двух шагов по направлению к двери, когда полковник спросил:

— А что, говорят, вы в Засольске маньяка изловили? На всю округу прославились. Ну и как оно, быть героем? Приятно?

— Не знаю, товарищ полковник, — отозвался Лунин и быстро вышел из кабинета, не дожидаясь новых вопросов.

Оказавшись в коридоре, Илья некоторое время постоял в задумчивости, затем, словно продолжая беседу с невидимым собеседником, пожал плечами и пробормотал: «Не знаю», после чего достал смартфон и набрал номер Грановского.

— Роман Львович, добрый день, следователь Лунин вас беспокоит. Как вы себя чувствуете? А я вам говорил, не надо так нервничать. Послушайте, у меня к вам просьба. Да, можно сказать, дружеская. Возьмите свою очаровательную секретаршу и съездим с вами попьем чайку. Где? Ну так дома, конечно. Нет, не у вас, успокойтесь. У Веретенникова.

Дом Веретенникова, расположенный совсем недалеко от берега Новосибирского водохранилища, Лунину понравился. По его мнению, именно так и должен выглядеть дом успешного человека. Строгие линии, сдержанные цвета, огромные панорамные окна. Никаких тебе башенок из красного кирпича, никаких кованых балкончиков. Больше всего Илье понравилась ведущая в дом дверь, а точнее, то обстоятельство, что ломать ее не пришлось. Живущий в небольшом, спрятанном за разросшимися кустами облепихи домике сторож равнодушно взглянул на предъявленное ему постановление об обыске и пожал плечами:

— Надо — смотрите, сейчас ключи принесу.

Оказавшись в доме, Лунин некоторое время ходил по огромной гостиной, разглядывая многочисленные украшающие стены фотографии семьи Веретенниковых. Каждая фотография была сделана в новом, каком-то далеком и, несомненно, замечательном, судя по счастливым лицам Веретенниковых, месте. Объединяло все эти снимки еще и то, что сам Лунин ни в одном из этих прекрасных мест не был. Он узнал знакомые очертания Эйфелевой башни, Биг-Бен, статую Свободы. Где были сделаны остальные снимки, он понять не мог, но, судя по их обилию, жившие в доме люди посетили не один десяток стран мира. Илья удивился, увидев наконец на снимке место, где довелось побывать и ему, и снял со стены фотографию в строгом стеклянном обрамлении. Питер. Сколько же лет ему тогда было? Кажется, они ездили на каникулах после седьмого класса. Конечно, поехали не все, у многих родители не смогли оплатить такую поездку, а вот его напряглись. Тогда Лунин вернулся из Петербурга в полнейшем восторге, сделав для себя за время поездки удивительное открытие. Оказывается, город — это не просто сборище унылых серых зданий и закатанных в дырявый асфальт пространств между ними. Город может быть красивым, более того, в город можно влюбиться.

Лунин улыбнулся своим детским воспоминаниям и, привычно вздохнув, направился на второй этаж. Найдя кабинет хозяина дома, Илья некоторое время постоял, глядя на великолепный вид из огромного, во всю стену, окна. Позади устремившихся в небо стволов высоченных сосен, метрах в двухстах от дома, виднелась водная гладь Обского моря. Между домом и берегом не было никаких других построек, и наверняка Веретенниковы в теплые летние дни бегали купаться прямо в водохранилище.

Илья сел в стоящее у письменного стола кресло. В отличие от кресел, стоявших в кабинетах руководителей среднегорского следственного комитета, оно не было кожаным, а было сделано из какой-то странной сетчатой ткани и обладало множеством не очень понятных Лунину регулировок. Повозившись с разными рычажками, Илья немного откинул спинку назад, приподнял сиденье и чуть-чуть развел подлокотники в стороны. Такое кресло ему бы в кабинет. Лунин мечтательно причмокнул губами и окинул взглядом стеклянную поверхность стола. Монитор компьютера, несколько записных книжек, стопка каких-то бумаг, еще одна фотография, на которой совсем молодой мужчина, похожий на Веретенникова, а скорее всего, сам Веретенников, держит на руках маленькую девочку лет трех, а к нему прижимается тоже молодая и очень красивая девушка. И все они улыбаются. Все счастливы, по-настоящему счастливы. Лунин придвинул к себе фотографию, возможно, точно так же Веретенниковы улыбались за несколько минут до своей гибели. Лунин вернул фотографию на место и, откинувшись на спинку кресла, зажмурился. Вот до чего же странно все организовано. Путь от улыбки до слез или даже до смерти можно пройти в одно мгновение. Как там было в этом фильме, когда они последний раз ходили вместе с Юленькой в кино? Щелкнул пальцами, и половины людей не стало? Если верить тому, что говорят в новостях, в мире есть два-три человека, которые тоже так могут щелкнуть. Но вот только нет никого, кто мог бы щелкнуть обратно.

— А чего мы, собственно, ищем? — появившийся на пороге кабинета Орешин прервал философские размышления Лунина.

— Идеальным было бы найти письмо с угрозами, — усмехнулся Лунин.

— Ага, и чтоб убийца подписался, — кивнул капитан, — а что-нибудь менее сказочное нас интересует?

— Вопрос сложный, — признался Илья, — в любом случае забираем компьютеры, любые носители, записные книжки. Будем все лопатить.

— Ага, ну прям «Веселая ферма», — усмехнулся Орешин.

— И кстати, — спохватился Лунин, — грузим ко мне в машину. Там не заперто, и сидушки я разложил уже.

— А это согласовано? — нахмурился оперативник.

— У тебя же телефон есть, так ты позвони, проверь.

— Хорошо, — коротко кивнул Орешин, — я позвоню.

Он немного помялся в дверях, затем подошел к столу.

— Не обижайся, сам понимаешь, ты к себе укатишь, а мне с этими крокодилами тут оставаться. А я рыбка маленькая.

— Да все нормально. — Лунин улыбнулся и вновь посмотрел на фотографию, с которой в ответ ему улыбалась счастливая семья Веретенниковых.

Илья еще не доехал до гостиницы, когда раздался звонок. Взглянув на экран, Лунин с удивлением увидел, что звонит Яков Моисеевич.

— Илья Олегович, мое почтение, — жизнерадостно затараторил завотделением, — у меня для вас сюрприз, надеюсь, приятный.

— Надеюсь, — хмуро пробормотал Лунин, уставший за время так ничего и не давшего обыска.

— Наш пациент едет к вам! — торжественно провозгласил Яков Моисеевич, — вы меня слышите?

— Пациент едет, — повторил Лунин, заворачивая на парковку гостиницы, — какой пациент? Вы сейчас что, о Веретенникове?

— Ну да, именно. Мне казалось, другие пациенты нашей больницы не входят в круг ваших интересов.

— А почему вдруг его решили перевести? — Илья нашел свободное место и, припарковавшись, заглушил двигатель.

— Понимаете, сегодня у нас состоялся врачебный консилиум, с вашего позволения, телеконференция. Мы пришли к единогласному мнению, что в Среднегорске будут созданы наилучшие условия для восстановления больного, и он быстрее сможет вернуться к полноценной активности.

— Куда он сможет вернуться? — оторопел Лунин. — Вы же говорили, что ему недолго осталось.

— Увы, увы, Илья Олегович, — сокрушенно вздохнул хирург, — мы тоже иногда бываем не правы. С сожалением вынужден признать, что ошибался в своем прогнозе, три часа назад Веретенников пришел в себя. Хотя знаете, — спохватился Яков Моисеевич, — лучше ошибиться в эту сторону, чем наоборот.

— Тут вы правы, — Лунин задумчиво смотрел на возвышавшийся прямо перед ним серый прямоугольник гостиницы, — тут вы, несомненно, правы, Яков Моисеевич. Впрочем, скажу я вам, вы и со своим прогнозом не так уж далеко ушли от истины.

— Это как? — удивился врач.

— Ну, вы же говорили, что Веретенников у вас долго не задержится. Вот он и не задержался.

Закончив разговор, Илья взглянул на часы. Было уже почти восемь часов вечера и ехать прямо сейчас, на ночь глядя, в Среднегорск никакого смысла не имело. Если сегодня лечь спать пораньше, а завтра часов в шесть утра выехать, то к двум, ну самое позднее к трем, он будет у себя в городе. Тогда наконец он сможет узнать у Юленьки, почему она выключила телефон, а потом… потом он пойдет на прогулку с Рокси.

Сквозь открытую форточку в кухню постепенно стала затекать вечерняя прохлада, однако облегчения Рокси не почувствовала. Пересохший, разбухший язык повис в пасти непомерной тяжестью, так что лаять болонка больше не могла. В очередной раз подойдя к неприступной двери, Рокси легла, уткнувшись в нее горячим носом и, закрыв глаза, заскулила. Сидевший на подоконнике воробей какое-то время слышал доносящиеся через окно жалобные звуки, но вскоре они затихли. Заскучавшая птица недовольно чирикнула и улетела.

В своих расчетах Илья не ошибся. Еще не было и половины третьего, когда его «хайлендер» миновал запыленную стелу с огромными, заметными почти за километр буквами «Среднегорск» и гербом, на котором среди двух черных треугольников гор был аккуратно вписан голубой овал озера. За те несколько дней, что Лунина не было, в Среднегорске совсем ничего не изменилось, а движение по улицам города, как и прежде, представляло собой бесконечную цепь неспешных переползаний от одного светофора к другому. Сами светофоры в этот день были почему-то настроены весьма агрессивно, и Илье еще ни разу не удалось проехать перекресток на зеленый, не постояв некоторое время, созерцая унылый поток ползущих в перпендикулярном направлении машин. До дому оставалось не так уж и много, еще пару кварталов проехать прямо, затем свернуть налево, и еще три светофора по прямой. Но, пожалуй, прежде стоит заскочить в еще одно место. Не такой уж большой крюк, главное, чтобы по пути пробок не оказалось. Лунин взглянул на экран навигатора и начал перестраиваться в правый ряд.

Потратив изрядное количество времени на выяснение того, в каком отделении находится Веретенников, кто его лечащий врач и где его в данный момент времени можно найти, Илья, наконец, оказался в кабинете заведующего хирургическим отделением. В отличие от своего аликановского коллеги Михаил Станиславович был высоким, крупным мужчиной, да к тому же обладателем мощного рокочущего баса.

— Ну это совершенно исключено. — Почти каждую свою фразу Михаил Станиславович сопровождал решительным взмахом руки. — Поймите же, я бы не стал понапрасну упорствовать. Как-никак уже пять лет отделением заведую и с компетентными органами общаться приходится регулярно. — Он усмехнулся. — Ваших клиентов, как правило, везут именно к нам. Но сейчас вам говорить просто не с кем. Веретенников спит. Понимаете?

— Но он не в коме? — уточнил Лунин.

— Нет, он просто спит. Обычным человеческим сном.

— А разбудить его нельзя? — Илье почему-то не хотелось уступать этому вальяжному, уверенному в себе врачу. — Мы поговорим немного, а потом пусть спит хоть до самого утра. А завтра я опять приду.

— Нельзя, — покачал головой Михаил Станиславович, — никак нельзя.

— Это почему же?

— Да потому, господин следователь, — начал сердиться завотделением, — что спит, конечно, Веретенников сам, но, чтобы сон его был дольше, крепче, а значит, в большей степени способствовал восстановлению, он получает внутривенно препараты, этому сну способствующие. Так что разбудить его никак не получится. Я, надеюсь, доступно вам объяснил?

— Когда? — Лунин поднялся, смотреть на врача сверху вниз было несколько приятнее.

— Что — когда? — не понял Михаил Станиславович.

— Когда я смогу пообщаться с Веретенниковым?

— Знаете, я бы не стал давать точные прогнозы. — Завотделением тоже встал, и Лунин с удовлетворением отметил, что он на пару сантиметров выше врача. — Давайте сделаем так, если завтра такая возможность будет, я вам сразу же позвоню. Вы ведь сможете подъехать?

— Непременно, — кивнул Лунин и протянул хирургу визитку.

Пройдя через огромный, заросший старыми тополями двор городской больницы, Лунин нашел свой автомобиль на парковке и нажал кнопку на брелоке сигнализации. «Хайлендер» дружелюбно моргнул фарами, показывая, что готов продолжать путь. Илья взглянул на часы. Без четверти пять. До здания следственного управления ехать минут двадцать от силы, и то, если опять не повезет со светофорами. Пожалуй, стоит заскочить и выгрузить изъятые в доме Веретенникова документы и технику. Если кто-нибудь поможет, то можно будет все быстро перетащить на второй этаж. Наверняка Ракитин сидит в своем кабинете и не знает, чем занять оставшееся до конца рабочего дня время. Вот немного и разомнется, еще спасибо скажет.

Однако приятеля Лунина, перешедшего меньше года назад на работу в областное управление капитана Ракитина, на месте не оказалось, он был где-то на следственном эксперименте. Находившиеся на своих местах сотрудники следственного комитета в основном были женщины, за исключением пары престарелых ветеранов, которым, по мнению Ильи, давно пора было на пенсию и беспокоить которых просьбой о помощи он не решился. Перетащив коробки в свой кабинет, Илья выпил невкусной, застоявшейся воды из чайника и сел на стул для посетителей, чтобы отдышаться. Неожиданно Лунин почувствовал, что устал. По большому счету, он ничего за день не сделал, и от этого чувство усталости было ему неприятно. Илья вытянул во всю длину ноги и откинулся на спинку стула. Стул был жестковат, а спинка слишком мала, чтобы поддерживать тяжелое тело, но сейчас Илью это не слишком беспокоило. Решив пару минут провести в тишине и покое, Лунин закрыл глаза, и уже через несколько секунд его подбородок коснулся груди.

Первый удар он смог выдержать, но второй был настолько силен, что Илья упал и покатился по полу. Раздосадованный своей оплошностью, Лунин вскочил было на ноги, но жуткая боль, пронзившая ему виски, не позволяла кинуться на противника. Боясь, что его голова сейчас лопнет от этой безумной, невыносимой боли, Лунин стиснул руками виски и почувствовал, как по пальцам потекла теплая липкая жижа. Что это, Илья понял сразу, еще до того, как поднес руки к лицу. Лунин сжал в кулаки окровавленные пальцы.

— И что теперь? — В голосе была отчетливо слышна издевка.

— А теперь моя очередь, — прохрипел Лунин.

— Ты свою очередь проспал давно, — рассмеялся Хованский, — тебя что, из дома выгнали?

Илья открыл глаза и удивленно уставился на стоявшего перед ним начальника управления.

— Ой, Илюшенька, проснулся, — ласково поприветствовал его Хованский, — а я уж думал, ты, как богатырь былинный, тридцать лет на этом стуле дрыхнуть собрался, и потом еще три года. Уже два щелобана тебе отвесил, пока будил, а ты все похрапываешь. Хоть бы встал, поприветствовал старшего по званию.

— Приветствую вас, товарищ генерал-майор. — Все еще не до конца проснувшийся Лунин вскочил со стула и потер надувающуюся на лбу шишку. Похоже, щелбаны Хованский отвешивал действительно генеральские.

— Илюша, мы ведь не в армии, — укоризненно вздохнул начальник управления, — солдат спит, следствие идет. Так не прокатит.

— Извините, Дмитрий Романович, — пробормотал Лунин, — что-то я замотался немного. Вот только из Новосибирска приехал, вещдоки привез, хотел допросить Веретенникова, заезжал в больницу к нему, так врач не пустил.

— Ну, врачи — они такие, — усмехнулся Хованский, — им лишь бы не пускать никого, вахтеры из них хорошие потом получаются, когда они на пенсию выходят.

Илья хотел было спросить Хованского, где он видел врачей-вахтеров, но подумал, что генерал-майор может счесть подобный вопрос проявлением недоверия, и промолчал.

— Ты, раз замотался, езжай домой, нечего здесь притон устраивать, — резюмировал начальник управления, — у тебя жена, собака. Полон дом баб, все ждут, а ты тут на стуле дрыхнешь. Все, чтоб через минуту тебя в здании не было. Как съездил, завтра доложишься.

Подмигнув удивленному неожиданным проявлением человечности у руководства Лунину, Хованский неспешно удалился. Илья еще некоторое время слышал затихающие шаги в коридоре, затем окинул взглядом привезенные из Новосибирска коробки и, придя к выводу, что день прожит не зря, вышел из кабинета.

К вечеру движение на улицах города еще больше замедлилось. Слушая жизнерадостный голос диджея, объявляющего нового участника лучшей двадцатки недели, Илья тоскливо подумал, что имеет все шансы узнать, кто же оказался на этот раз победителем. Один за другим динамики проиграли три отрывка из песен призеров предыдущего хит-парада, и настроение Лунина окончательно испортилось. На его взгляд, все три песни были совершенно бездарны, но поскольку они числились лучшими, то ожидать чего-то большего от остальных семнадцати участников музыкального марафона было бессмысленно.

Но ведь кому-то же это нравится? Илья наконец смог разглядеть причину образовавшегося затора. Ведь если бы это не нравилось никому, то, наверное, тот, кто решает, какую музыку ставить, ставил бы что-то другое? Вслед за предыдущей машиной «хайлендер» осторожно протиснулся между двумя замершими на дороге автомобилями. Владелец одного из них — молодой, высокий мужчина — стоял перед развороченным капотом своего внедорожника и, отчаянно жестикулируя, что-то кричал в свой смартфон. Судя по всему, он все еще не мог успокоиться, хотя с момента столкновения уже прошло, на взгляд Лунина, как минимум полчаса, во всяком случае, именно столько ему потребовалось, чтобы преодолеть последние пятьсот метров до злосчастного перекрестка. Водитель второй машины, груженного щебнем самосвала, вел себя, по мнению Лунина, более адекватно обстановке. Он уныло положил голову на руль и дремал, безропотно ожидая, когда сотрудники ДПС наконец сочтут нужным прибыть на место аварии.

Миновав перекресток, Илья чуть сильнее надавил на педаль газа и вновь предался размышлениям. Может оказаться так, что вся эта музыка нравится только одному человеку — тому, кто эту музыку ставит, и то, что звучит, — это хит-парад его личных пристрастий. А все остальное — «запомните наш номер для ваших эсэмэс, а еще вы можете проголосовать в нашей группе «ВКонтакте», — все это лишь бессмысленная болтовня, призванная создать у радиослушателей иллюзию соучастия. Подобная мысль уже не в первый раз приходила в голову Лунина, только до этого подобное обычно происходило вечером, когда, придя с работы, он включал телевизор и, помешивая ложкой закипающие пельмени, слушал, а иногда даже смотрел на лица облеченных властью людей, рассказывающих, как надо жить правильно, чтобы всем было от этого хорошо, и объясняющих, почему это «хорошо» еще так и не наступило. Впрочем, некоторые ораторы были убеждены, что на самом деле все хорошее, что могло произойти с ними, а значит, и со страной, уже свершилось, а те, кто этого не понимает, просто-напросто недостаточно патриотично настроены. В такие моменты Илья обычно откладывал ложку в сторону, брал в руку пульт и переключался на канал остросюжетного кино, где в очередной раз показывали один и тот же триллер, в котором Морган Фримен ловил похищавшего девушек маньяка. Поливая разварившиеся пельмени кетчупом, Лунин думал, что не может быть такого, чтобы всех этих, уверенных в себе и своем будущем, народных избранников кто-то действительно выбрал. Точнее, кто-то их выбрал, но вряд ли это были именно те люди, которые ходили на выборы. Однако в своих суждениях Илья никогда не был слишком категоричен. Сам он на выборах никогда не был, поэтому вполне допускал, что может ошибаться. В конце концов, кто-то же решил, что надо регулярно показывать именно этот фильм с Фрименом, и ничего, его, Лунина, этот выбор в целом устраивает. А значит, не так уж и важно, кто делает выбор, главное, чтобы этот выбор был правильным.

Притормозив перед светофором, Илья взглянул на остановившийся рядом с ним белоснежный «лексус». Сидевшая за рулем девушка ритмично похлопывала по рулю рукой и, судя по тому, как шевелились ее губы, подпевала звучащей по радио песне. Илья прищурился, чтобы лучше разглядеть движение ее губ, и улыбнулся. В белоснежном «лексусе» звучала та же песня, что и в салоне его «хайлендера». «Лексус» стремительно ушел вперед, и Илья запоздало понял, что светофор переключился на зеленый. Он торопливо выжал педаль газа, но это не спасло его от презрительного сигнала клаксона стоящей позади машины.

Свернув в свой микрорайон, Илья, немного поколебавшись, решил оставить машину прямо под окнами дома, а не гнать ее на охраняемую стоянку. Телефон уверенно прогнозировал к утру осадки, а тащиться под дождем почти километр до стоянки Лунину совсем не хотелось. Нервно подрагивая, лифт набрал нужную высоту и с грохотом распахнул двери, спеша избавиться от лишних килограммов своего пассажира. Левой рукой Илья нажал кнопку звонка, а правой уже нашарил в кармане ключи. Пока Юленька будет открывать дверь квартиры, он уже войдет в тамбур. Илья дважды повернул ключ в замочной скважине и распахнул железную дверь, ведущую на общую площадку. То, что дверь квартиры так и не открылась, Лунина не очень удивило. Если Юленька увлечена просмотром нового сериала, то ее не так просто оторвать от экрана телевизора. Илья нахмурился. Что-то было неправильно, не так, как должно было быть, не так, как всегда. Он запер дверь в тамбур и, сделав шаг к квартире, наконец понял — было слишком тихо. Илья поспешно ткнул ключом в замок. Должно быть, Юленька ушла с Рокси на прогулку, другой причины того, что он не слышит заливистый лай болонки, быть просто не могло. Это же объясняет, почему дверь до сих пор не открыли. Замок щелкнул, и Лунин, поспешно дернув дверь на себя, вошел в квартиру.

Пустые плечики, сгрудясь в кучу, испуганно смотрели на Лунина из-за сдвинутой створки шкафа-купе. Висевший у самой стены потертый кожаный пиджак, подаренный мамой ему на тридцатилетие, казался в пустом шкафу чужеродным, случайно оказавшимся там предметом. Илья попытался усмехнуться: ну да, кому нужен этот старый, растрескавшийся кусок кожи, который Юленька давно предлагала выкинуть? Интересно, воры знали, в чью квартиру залезли? Это же надо: умудриться обокрасть следователя по особо важным делам. Да уж, коллеги такого повода посмеяться точно не упустят. Бросив на пол дорожную сумку, Лунин прошел в гостиную, чтобы понять, что еще украли. Телевизор и музыкальная система занимали свои привычные места. Илья удивленно хмыкнул и распахнул шкаф.

С самого начала они с Юленькой решили, что три верхние полки в гардеробе будут принадлежать Илье, ему они лучше подходили по росту, а четыре нижние заберет себе Юленька. Некоторое время Лунин созерцал не очень аккуратные стопки своих вещей.

— Можно было хотя бы прислать эсэмэску, — пробормотал Илья и, почувствовав, как у него пересохло во рту, вышел из комнаты и направился на кухню.

Рокси ждала его прямо у двери. Лунин, взглянувший под ноги в последний момент, чуть было не наступил на болонку.

— Рокси! — Илья неловко присел на корточки и протянул руку, чтобы потрепать собаку за голову. — Не спи! Рокси?

Сидеть на корточках было неудобно, и Лунин опустился перед телом болонки на колени. Боковое зрение, о существовании которого Илья до этого лишь догадывался, мгновенной фотовспышкой выхватило из интерьера гору сухого корма, возвышающегося над огромной, ядовито-зеленой салатницей, и маленькую розовую давно пересохшую мисочку для воды.

— Рокси! — Илья схватил болонку в руки, поразившись, каким невесомым стало за несколько дней ее тельце. — Рокси! — Он скрючился, прижимая собаку к груди, и громко, не сдерживаясь, зарыдал.

Похоже, уходящий сентябрь был вовсе не рад тому, что скоро его место займет второй из вечно хмурой троицы осенних братьев месяцев. Свое недовольство он уже третий день подряд выплескивал на улицы Среднегорска, отчего те тут и там покрылись глубокими лужами, наглядно демонстрирующими неровности асфальтового покрытия. Проезжая по этим лужам, автомобили разбрасывали во все стороны потоки серых холодных брызг, заставляя передвигающихся пешком неудачников жаться в стороны или отскакивать с тротуара в грязный, расплывшийся газон, лишь бы не быть облитыми с головы до ног. Испытав по дороге не очень пристойное, но тем не менее приятное ощущение превосходства над пешеходами, Илья нашел свободное место для парковки недалеко от шлагбаума и заглушил двигатель. Дождь, с утра еще довольно сильный, превратился в мелкую изморось, а на небе Лунин заметил первые за несколько дней, еще пока совсем небольшие просветы, намекающие на то, что, возможно, через часок-другой если не на земле, то в небе над городом станет сухо.

Открыв дверцу автомобиля, Лунин моментально превратился в пешехода. Во всяком случае, ноги он промочил быстрее, чем успел сделать первый шаг, не глядя соскочив прямо в глубокую лужу. Илья стремительно выпрыгнул из воды на относительно сухое место, но было уже поздно. Мокрые, мгновенно ставшие ледяными носки липли к ногам, а изрядно потяжелевшие летние, не по сезону туфли при каждом шаге издавали мерзкие чавкающие звуки. Унылым вздохом Лунин подавил в себе желание вновь сесть в машину и поехать домой переобуться и, подняв воротник куртки, прошел через открытую калитку на территорию больницы.

Веретенников, как и договаривались, ждал его за главным корпусом. Укрывшись под большим черным зонтом от уже почти прекратившегося дождя, он неподвижно стоял, глядя на недавно построенную небольшую часовню, украсившую унылый двор лечебного учреждения. На приближение Лунина Веретенников никак не отреагировал, а сам Илья почему-то не решился окликнуть его. Некоторое время он разглядывал изображенное на стене часовни лицо бородатого человека с грустными, полными страдания глазами. Солнце, три дня предпочитавшее прятаться за серыми, закрывшими все небо шторами туч, неожиданно решило напомнить о своем существовании и выпустило робкий пробный луч, угодив им прямо в позолоченный покрытый каплями дождя купол часовни. Венчающий купол, тоже позолоченный, крест блеснул в этом луче, ударив отраженным светом прямо в лицо Лунину.

— А вы верите в Бога, господин следователь?

Илья вздрогнул от неожиданности. Веретенников резко повернулся и теперь смотрел прямо ему в глаза.

— Знаете, как-то не думал на эту тему, — смутился Лунин, — повода не было. А вы?

— Я? — Одна половина лица Веретенникова дрогнула в отдаленном подобии улыбки, другая осталась неподвижной. — Именно на эту тему я и размышляю последнее время. У меня-то повод, наверно, есть. Даже два! — Он вновь отвернулся от Ильи и уставился на купол часовни. — Первый — это то, что моя семья погибла. И второй — то, что я остался жить. Как вы думаете, господин следователь, это поводы для чего: чтобы уверовать в Господа или для того, чтобы окончательно убедиться в его отсутствии?

Илья знал, что существуют вопросы, лучшим ответом на которые является молчание. По его мнению, вопрос, заданный стоящим под зонтом человеком, относился как раз к такой категории.

— Вы не задумывались, почему мысли о Боге приходят людям в голову именно в то время, когда им плохо, точнее, очень плохо. Когда рушится их привычный мирок или когда они теряют кого-то из близких? Почему люди в большинстве своем не думают о Боге тогда, когда у них все хорошо? Вам не кажется это странным?

Илья закатил глаза к небу и пробормотал:

— Дождь кончился, можно закрыть зонт.

— А что, это интересная гипотеза, — усмехнулся Веретенников, — то есть вы полагаете, что люди используют религию как зонт, когда они насквозь мокрые и дрожат от холода, а когда дождя нет, этот зонт может, всеми забытый, валяться на заднем сиденье автомобиля?

— Да я, собственно, ничего такого и не утверждал, — слова про зонт на заднем сиденье пробудили в памяти Лунина обрывки старых, неприятных ему воспоминаний, — хотя, почему бы и нет?

— Скажем так, подобный утилитарный подход, по моему мнению, может показаться обидным. Вон ему, — Веретенников кивнул на грустно взирающий на них лик, — хотя, если уж он терпит все эти кресты…

— Кресты? А что с ними не так? — не удержался Лунин, никогда не предполагавший, что его может заинтересовать подобная тема для разговора.

— Ну как, что? — Веретенников закрыл зонт и теперь стоял, опираясь на рукоятку, как на трость. — Если вы помните, то именно на кресте он умер.

— Ну да. — Религиозные познания Ильи были невелики, но с последним утверждением собеседника он был абсолютно согласен.

— Да, — задумчиво повторил Андрей, — и вот везде, на наших церквях, на наших шеях кресты. Вы думаете, это нормально? А что, если бы ему отрубили голову? Палач топором на эшафоте. Мы бы тогда поклонялись топору или, быть может, эшафоту? Вам не кажется странным, что мы поклоняемся символу смерти?

— Так он же потом вроде как, — замялся Илья, чувствуя, что запас его познаний фактически исчерпан, — ну, ожил.

— Это случилось уже через несколько дней после того, как его с креста сняли, — поморщился Веретенников, — я вижу, Библию вы давненько не перечитывали. Я, признаться, тоже, а вот за последний месяц времени много было, перечел, знаете ли, даже и Ветхий Завет осилил. Скажу так, весьма занимательно, есть над чем поразмыслить. Будет время, рекомендую.

— Я непременно, как только время появится, — кивнул Лунин. — Насколько я знаю, вас завтра выписывают?

— Слава богу, да. — К радости Лунина, Веретенников согласился сменить тему разговора. — Местные эскулапы сочли, что дальше я уже могу долечиваться дома. На воды рекомендуют поехать. Кисловодск или Карловы Вары. Я думаю, что у чехов должно поприличнее быть.

— Наверно, — не стал спорить Илья, — я, собственно, поэтому и хотел встретиться. Раз вы скоро уедете, может быть, попытаетесь еще раз вспомнить тот день? Я понимаю, вам тяжело…

— Не в этом дело. — Веретенников взглянул на Илью и приглашающе взмахнул рукой. — Пройдемся немного? Тяжело — это все ерунда. Мне будет гораздо легче, если вы сможете поймать этих выродков. Что вы хотите, чтобы я вспомнил, их лица?

— Это было бы вообще замечательно. — Лунин вспомнил безуспешные попытки составить фотороботы преступников и, вздохнув, неторопливо зашагал по узкой асфальтированной дорожке, тянущейся по периметру небольшого окружающего часовню сквера.

— Понимаете, я почти все время думаю про тот день, — продолжил Веретенников, — пытаюсь вспомнить какую-нибудь деталь, какую-то мелочь, которая поможет мне уцепиться за нее и вытянуть остальные воспоминания. Но ничего не выходит, совсем ничего. Один раз я даже видел тот день во сне, скажу вам честно, это было ужасно. Когда проснулся, думал, у меня сердце прямо изо рта выпрыгнет. И все равно то, что я видел, — это было именно то, как я запомнил те минуты, а не как оно было на самом деле. Вы понимаете?

— В какой-то мере, — разочарованно протянул Лунин.

Веретенников остановился и, тяжело опираясь на зонт, повернулся к Илье.

— Нож. Когда я увидел нож, все остальное вокруг перестало существовать. Точнее, я, может быть, что-то и видел, но это было такое размытое, искаженное изображение, как в калейдоскопе. Мне кажется, я видел, как Света упала, во всяком случае, я точно слышал этот ее ужасный крик, который потом резко оборвался. Но я не повернулся, представляете? Я смотрел на этот нож, на это широкое, блестящее на солнце лезвие и не мог оторваться. Оно двинулось в мою сторону по широкой дуге, вот так. — Веретенников махнул рукой из стороны в сторону. — Я выставил перед собой руки, чтобы защититься, и тут же почувствовал боль в левой руке. Но рука могла двигаться, и я на нее даже не взглянул. Я смотрел лишь на это лезвие, которое только что меня ранило. Крови на нем заметно не было, оно все так же блестело, а затем стало стремительно приближаться. Уже не по дуге, а прямо, как копье. А я стоял почти неподвижно и понимал, что не знаю, как от него защититься. А потом оно исчезло. Точнее, его не стало видно. — Веретенников подался вперед, ближе к Лунину, и горячо зашептал прямо ему в лицо: — Потому что оно было во мне. Понимаете, поэтому я его и не видел.

На лице Веретенникова отразилась гримаса боли, он с силой ударил кончиком зонта по асфальту и вновь зашагал дальше по еще не просохшей после дождя дорожке. Лунин двинулся следом, в надежде услышать хоть что-нибудь еще.

— У меня в палате телевизор, делать нечего, смотрю фильмы целыми днями. Вот только недавно заметил, если в кино человека ранят, особенно куда-то в живот, то он так удивленно наклоняет голову и рану свою рассматривает, словно не может поверить, что с ним такое случилось. Вот я не знаю, как у других бывает. Не в кино, в жизни. Но меня, как только ножом ударили, боль такая была, что я от этой боли зажмурился. Я больше вообще ни на что не смотрел, так что второй удар я вовсе не видел, помню только, что стало еще больнее, и я от этой боли полностью отключился.

Некоторое время они шли молча, и Лунин слышал лишь неровное постукивание зонтика об асфальт.

— Ну а дальше вы все знаете, — Веретенников на мгновение обернулся, — там уже нет ничего интересного.

— Ничего интересного, это точно, — пробормотал Лунин. — Андрей Сергеевич, еще у меня такой вопрос. Мы с вами его уже обсуждали, но, если честно, не очень продвинулись.

— Это что же? — удивился Веретенников.

— Да я опять о том предложении продать ваше предприятие, о котором мне рассказывал Грановский.

— Ох, боже ты мой, — вздохнул Андрей Сергеевич, — скажу вам одно: Рома навыдумывал больше, чем оно есть на самом деле. Не подумайте, что он вам соврал, нет, он сам во все это искренно верит. Предложение действительно было, но в нем не было ничего, скажем так, предосудительного. Люди озвучили цену, за которую готовы купить, я озвучил цену, за которую мог бы рассмотреть вариант продажи.

— Грановский был уверен, что вариант продажи в принципе не рассматривается.

— Рома немного идеалист, — усмехнулся Веретенников, — хотя странно такое говорить о человеке, все время работающем с цифрами. Он воспринимает фирму как некое детище, в рост которого он вложил немало сил.

— А это не так?

— Это так, — кивнул Андрей Сергеевич, — «Тяжтехстрой» прежде всего мое создание, но и Рома очень много сделал для того, чтобы предприятие вышло на нынешний уровень. Понимаете, для меня лично бизнес — это, прежде всего, денежный поток. А денежный поток имеет свою цену. И там, в принципе, несложная расчётная формула. Просто к итоговой цифре можно сделать некий дисконт, на чем настаивал покупатель, а можно добавить премию, чего желал продавец. Вот и все.

— А вот это ваше расхождение в дисконтах, его как-то можно в цифрах выразить?

— Они хотели скидку порядка десяти процентов от базовой цены, ну а я настаивал на премии примерно в том же размере. Так что итоговое расхождение — двадцать процентов. Не так уж и мало, конечно.

— А если проценты перевести в рубли? — полюбопытствовал Лунин.

Веретенников остановился. Илья видел, что прогулка и долгий разговор его собеседника уже сильно утомили.

— Базовая цена, от которой мы плясали, порядка двух миллиардов рублей. Двадцать процентов посчитать можете?

— Четыреста миллионов, — Лунин покачал головой, — это много. Очень много.

— «Много»? — переспросил Андрей Сергеевич. — Для чего? Или для кого? Чтобы убить меня, может, и много, а вот чтобы Гришин из-за этих денег решил замараться, я что-то сомневаюсь.

— Кто? — Илья хотел было достать из кармана записную книжку, но потом решил, что запомнит и так.

— Гришин Геннадий Александрович. Я думаю, вы про него слышали.

— Да, что-то слышал, — Лунин неуверенно кивнул, — а почему вы не назвали его имя раньше?

— Зачем? — устало вздохнул Веретенников. — Я жалею, что сейчас сделал это. Но ведь вы бы все равно со временем узнали. Понимаете, дело в том, что я собираюсь принять предложение Гришина. Конечно, мы с ним еще поторгуемся какое-то время, но все же я надеюсь закрыть сделку в этом году.

— Так вы все же его боитесь?

— Боюсь? — Андрей Сергеевич снисходительно улыбнулся. — Глупости какие. Я всего лишь понял, что мне ничего не хочется. Вообще ничего. Ни работать, ни зарабатывать. Я хочу лечь где-нибудь в шезлонге под пальмой и просто лежать, слушать, как шумит море до тех пор, пока мне и это не надоест.

— А потом?

— А потом я что-нибудь придумаю, — усмехнулся Веретенников, — поверьте, у меня неплохо работает фантазия.

— Я верю, — кивнул Лунин, — только, если не ошибаюсь, в Карловых Варах нет моря.

— Ну что поделать, — Веретенников подарил Лунину на прощание еще одно слабое подобие улыбки, — везде свои недостатки.

Разъяренный медведь, выпучив глаза, неотрывно смотрел на огромного кабана. Тот тоже, не мигая, уставился на своего противника. Огромные клыки вепря выглядели устрашающе, однако хозяин тайги был, несомненно, сильнее. Со стороны за этой схваткой, которая вот уже несколько лет не могла ни начаться, ни кончиться, наблюдала голова огромного лося. Ее стеклянные глаза безучастно смотрели на противостояние таких некогда грозных и таких беспомощных теперь противников.

Окинув взглядом зал ресторана, Лунин вслед за метрдотелем прошел на верхнюю галерею, где его уже ждали. Два охранника стояли у лестницы, облокотившись на перила, и разглядывали Илью все то время, пока он неторопливо поднимался. Переведя дух, Лунин прошел к угловому столику, за которым расположился потягивающий коньяк Гришин. Через стол от него сидели еще двое мужчин, прервавших свою беседу при появлении следователя. На столе у них было совершенно пусто, из чего Илья заключил, что мужчины либо совсем недавно появились, и их еще не успели обслужить, либо пришли в ресторан не для того, чтобы перекусить. Сам Лунин был достаточно голоден, однако, на его взгляд, цены в «Гризли» были несколько высоковаты для того, чтобы получать от съеденных здесь блюд удовольствие.

— Мне зеленый чай. С жасмином, — буркнул он в спину уже повернувшегося, чтобы уйти, метрдотеля. Мужчина удивленно взглянул на Илью, словно тот сказал что-то неприличное и, коротко кивнув, удалился.

— А что это вы так скромно? — Гришин промокнул губы салфеткой. — По вам и не скажешь, что вы такой любитель чая, — его губы чуть растянулись в улыбке, — с жасмином.

— По вам тоже не скажешь, что для того, чтобы пообедать, вам нужна помощь роты красноармейцев. — Илья оглянулся на застывших охранников и уселся на клетчатый диванчик напротив Гришина.

— Ну знаете, статус обязывает, — Геннадий Александрович вновь протянул руку к бокалу с коньяком, — так что они везде со мной ходят.

— «Статус»? — переспросил Лунин. — Ваш статус по делу пока не определен. Пока я вас рассматриваю как потенциального свидетеля, ну а там, как говорится, следствие покажет.

Рука Гришина застыла в воздухе, а затем медленно поставила бокал на стол.

— Какое дело, Лунин, вы, вообще, что несете?

— Я сейчас говорю о деле, которое расследую. Оно касается нападения на семью новосибирского предпринимателя Андрея Веретенникова. Вы ведь, кажется, с ним знакомы?

— Веретенников? — удивился Геннадий Александрович. — Ну знаю, конечно. Не повезло мужику, капитально не повезло. Так это вы что, из-за него захотели со мной встретиться? Надо же, а я-то думал…

— Нет, — Илья отрицательно покачал головой, — других тем для разговора у меня с вами не предвидится.

— Да? — В голосе Гришина послышалось облегчение. Он наконец сделал большой глоток коньяка и удовлетворенно выдохнул. — Ну давайте поговорим. Хотя, честно, не очень представляю, какая вам может быть от меня польза.

— Насколько я знаю, — Лунин глубоко вдохнул, втягивая ноздрями коньячный аромат, — вы проявляли интерес к предприятию Веретенникова.

— Почему проявлял? — пожал плечами Гришин. — Я и сейчас проявляю. Причем имею основания предполагать, что этот мой интерес в скором времени будет удовлетворен.

— А интерес Веретенникова? — Илья оглянулся, надеясь поторопить официанта, но, кроме охранников, на втором этаже ресторана никого не было.

— А что с его интересом? — хмыкнул Геннадий Александрович. — Конечно, столько, сколько он ломит, я ему платить не собираюсь, но в связи с последними событиями, так сказать, из чувства сострадания, процентов пять к цене я накинуть готов.

— «Накинуть»? — недоверчиво переспросил Лунин. — Вы хотите сказать, что не собираетесь воспользоваться ситуацией и продавить цену ниже?

— Представьте себе, нет, — резко отозвался Гришин. — Что вы так смотрите? Не надо пытаться сделать из меня негодяя.

— Вы думаете? — Илья не смог сдержать иронию.

— Послушайте, Лунин, — повысил голос Гришин, и Илья тут же почувствовал пронзительные взгляды четырех пар глаз, впившиеся ему в затылок, — то, что ваша жена решила уйти от вас, — это результат ваших с ней отношений.

— Верно, — согласился Илья, — а то, что она решила уйти к вам, — это результат уже ваших с ней отношений.

— Да! — покраснел Гришин. — Но только при этом у меня с вами никаких отношений не возникло, и вы не вправе предъявлять мне какие-либо претензии. Она не вещь, которую у вас кто-то украл, а взрослый человек, который принял решение. И все, что вам остается, так с этим решением примириться!

Илья никак не мог вспомнить, где именно, но точно где-то читал совет досчитать до пяти, якобы это помогало успокоиться при неприятном общении. Досчитав до семи, Лунин бросил, поняв, что не помогает, и медленно встал с диванчика, опираясь на стол обеими руками. Он заметил испуганный взгляд, брошенный Гришиным куда-то в сторону.

— Скажите, Геннадий Александрович, а вы именно для того всю эту группу поддержки и притащили? Чтобы иметь возможность — вот так мне это все в лицо выкрикнуть? Так я вам вот что скажу, — Лунин сжал руки в кулаки и теперь опирался на стол костяшками пальцев, — напрасно беспокоились. С моей стороны вам абсолютно ничего не угрожает, — Илья усмехнулся и выбрался из-за стола, — разве что я получу какую-то новую информацию о вашем участии в деле Веретенникова. Но тут уже, сами понимаете, ничего личного.

Широким шагом, потирая на ходу покрасневшие кулаки, Лунин направился к лестнице, где чуть не столкнулся с несущей поднос официанткой.

— Чай вы заказывали? — беззаботно спросила девушка.

— Чай? — Лунин мрачно взглянул на поднос. — Вы его там что, выращивали, что ли? Ну отнесите за тот столик, а то товарищу коньяк запить нечем.

Выйдя на крыльцо, Илья начал было спускаться по черным гранитным ступеням, но, не дойдя и до середины лестницы, удивленно застыл, потом сунул руку под пиджак и прижал к левой груди. Там, глубоко внутри, какой-то маленький, но злобный зверек впился когтями в пульсирующую, выталкивающую из себя кровь мышцу и стискивал, не отпуская. Илья несколько раз осторожно вдохнул, а затем, зажмурившись, начал считать. При счете шесть зверек постепенно начал убирать когти, а когда Илья досчитал до десяти, опять спрятался в свое тайное убежище.

Новую щетку для чистки снега с машины он собирался купить еще два с лишним месяца назад, в начале октября, когда этот самый первый снег еще только шутя припорошил улицы города. Старая щетка вместе с его старым автомобилем досталась новому владельцу. В том, что она сможет исправно отработать еще не одну зиму, Лунин не сомневался. По поводу проданного «эксплорера» он уверен не был. Но человек, желавший купить большую машину за маленькие деньги, сам сделал свой выбор. Во всяком случае, ему досталась хорошая щетка со скребком на обратном конце телескопической ручки.

Илья еще раз взглянул за окно на бесконечный поток кружащихся в небе белых хлопьев и насыпал в кофе еще одну ложку сахара, в надежде хоть как-то подсластить не самый лучший день уходящей недели. Облизав ложку, Илья положил ее на тумбочку и, вытянув губы, осторожно попробовал кофе. Было очень горячо и очень сладко. Так сладко, что вкус самого кофе почти не чувствовался. Лунин вздохнул, день явно не задался, а судя по навалившему снегу, его ожидает и не самый лучший вечер, который начнется со смахивания снега перчаткой с заледеневшего «хайлендера», а затем долгая, полная непредвиденных остановок, дорога домой по пятничным пробкам.

Хотя, мог ли вообще быть удачным день, который начался с разговора с Хованским? Нет, не просто с разговора, а с такого разговора. Илья отхлебнул еще кофе и поморщился. Интересно, почему вообще называют разговором вариант общения двоих людей, при котором один сидит молча, уставившись в пол, а другой бегает кругами по кабинету и непрерывно орет, причем с каждым кругом его вопли становятся все более яростными? Где-то слева один из коренных зубов недовольно заныл, посчитав сладкое горячее месиво непосильным испытанием для своей нервной системы. Лунин потер щеку, пытаясь успокоить недовольного, и отставил чашку в сторону. Зуб тут же притих, очевидно надеясь на дальнейшее благоразумие своего хозяина. Вот если бы Хованский мог так же быстро успокаиваться, Лунин хмуро взглянул на почти полную чашку кофе. Идти через весь длинный, полный приоткрытых дверей и любопытных взглядов коллег коридор, чтобы вылить кофе в раковину и сполоснуть чашку, Илье не хотелось. А что он мог ответить Хованскому? Сказать, что дело будет непременно раскрыто? Если не в этом году, то непременно в следующей пятилетке? Взяв со стола чашку, Илья подошел к окну, воровато оглянувшись, быстро повернул ручку и распахнул створку. Черная жижа, прямо в воздухе смешиваясь с белыми и пушистыми хлопьями, полетела вниз и исчезла из виду. Илья захлопнул окно и улыбнулся своему отражению, пытаясь хоть как-то подбодрить уныло глядящего на него заоконного Лунина. А вот эти крики? «Что, звездой себя возомнил, маньяколов хренов? Все, закатилась звезда твоя. Нет ее больше!» Вот к чему это было? Уже прошло больше года, после того как Илья вернулся из командировки в Засольск, но ни тогда, ни потом звездой он себя не чувствовал. Более того, воспоминания о той поездке порой заставляли Лунина надолго замереть в глубокой задумчивости, результатом которой неизменно был всего лишь очередной глубокомысленный вздох.

Надо было, конечно, молчать и дальше, может, тогда Хованский быстрее бы успокоился. И дернуло же его так громко пробубнить себе под нос эти, невесть откуда пришедшие ему на ум, стишки:

Понедельник не принес ничего нового, кроме очередного обильного снегопада, который Лунин, купивший все же за выходные новую щетку для чистки снега, воспринял философски, как неизбежное зло, которое будет периодически посещать город ближайшие несколько месяцев. Выслушав доклад Лунина о его вечерних пятничных похождениях, Хованский удивленно хмыкнул и назидательно изрек:

— Надо было тебя пораньше взгреть как следует, чтоб ты разморозился. Глядишь, уже бы и дело в суд передали, не дожидаясь, пока у вас подозреваемый на тот свет отправится, — Дмитрий Романович погрозил Лунину пальцем, — а ведь они так все помрут, Илюша, поверь моему опыту.

— Вы думаете, что кто-то решил избавиться от исполнителей? — Лунин удивился, как такая простая мысль ему самому не пришла в голову.

— Я думаю, что, если ты так будешь ковыряться, они все от старости кони двинут, — рявкнул генерал, — то, что у тебя, наконец, какой-то вариант нарисовался, — это, Илюша, хорошо, это радует. А вот то, что этот вариант дохлый, — это уже плохо. Сходи поработай, оперативников напряги, сам напрягись, но этого Костю, как там его?

— Токовенко, — подсказал Илья.

— Вот эту Токовенко ты мне вынь и положь, — изрек Хованский, — я ясно выражаюсь?

— Так точно, — буркнул Илья, рассчитывавший на более одобрительную оценку руководством его пятничных усилий.

— Тогда чего сидим, Лунин? — удивленно поднял брови Дмитрий Романович. — Выполняем! Вперед, вперед, вперед!

Очевидно, могучая логика и богатый жизненный опыт генерала подсказывали ему, что лучше повторить указание несколько раз, чем потом выяснять у подчиненных, почему именно оно не выполнено, хотя, по мнению Ильи, прямой зависимости между интенсивностью наставлений от руководства и успешностью решаемых подчиненными задач не существовало.

Вторник не принес ничего, даже снега, что, впрочем, само по себе было уже неплохо. Солнце щедро заливало светом кабинетик Лунина, так что Илья, поддавшись минутному порыву, распахнул окно, желая в полной мере насладиться теплом солнечных лучей, но тут же захлопнул его обратно, в очередной раз убедившись, что все вокруг лишь талантливо исполненная иллюзия, а зимнее солнце до боли напоминает включенный новостной канал. Так же ярко, так же жизнерадостно, вот только почему-то никак невозможно согреться.

Зубарев позвонил в среду.

— Ты на месте? — осведомился он, как только Лунин принял звонок.

— Здравствуй, Вадим, — промычал Лунин.

Говорить Илье было не очень удобно. Светочка, секретарша Хованского, угостила Лунина собственноручно испеченным ею яблочным пирогом с грецкими орехами и корицей. Пирог был великолепен, да и Светочка в этот день была само очарование. Лунин едва успел налить кофе в чашки и запихать в рот самый большой кусок пирога, когда столь некстати прозвучавший звонок нарушил очаровательную атмосферу дружеских посиделок, которые, благодаря настойчивым усилиям Светочки, имели все шансы вылиться в нечто большее.

— Скажи, пусть позже перезвонит, — шепотом попросила Светочка, коснувшись губами мочки левого уха Ильи, отчего это самое ухо стремительно начало краснеть.

— Я сейчас за тобой заеду, минут через пять буду уже, — сообщил Зубарев, — спускайся вниз, чтоб мне не ждать.

— А это по поводу? — Илья отхлебнул кофе и смог разом проглотить заполнивший рот кусок пирога.

— Это по поводу, — согласился оперативник, — поедем с Токовенко знакомиться.

— Даже так? — удивился Лунин. — Его что, задержали?

— Можно и так сказать, — хмыкнул Зубарев, — вернее будет, задерживают. Из последних сил. Он в реанимации, черепно-мозговая у него. Но в сознании. Ну все, скоро буду.

Лунин с сожалением перевел взгляд с замолчавшего телефона на блюдо с нарезанным аккуратными прямоугольниками пирогом, а затем и на Светочку. Ему искренне не хотелось с ними расставаться, но выбора у него не было.

— Опера? Надо ехать? — Светочка поняла все быстро, все же три года работы секретарем у Хованского не прошли даром. — Давай я тебе пирог положу в пакетик? У меня есть как раз. — Она зашуршала белым полиэтиленом с броской ярко-розовой надписью: #янесукрасоту. — Давай я тебе побольше положу, ты же там не один будешь, ребят угостишь. Опера-то, они всегда голодные.

Лунин хотел было отказаться, но подумал, что Светочка может решить, что ему не понравился пирог, и обидеться, а этого ему совсем не хотелось. К тому же, сам себе признался Илья, проявляемая ею забота была приятна. О Лунине так уже давно никто не заботился. Раньше это делала мама, но это было давно, до того, как он женился на Юленьке, а потом этого уже почему-то не делал никто.

— Ну все, беги. — Светочка сунула ему в руки пакет и неодобрительно взглянула на открытое горло Лунина. — Плохо, что ты без шарфа ходишь, зима ведь.

— Ничего, мне только до машины, — смутился Лунин.

Вместе со Светочкой они вышли в коридор, и он запер дверь.

— Спасибо за пирог, очень вкусный.

— Да? — просияла Светочка. — Я тогда еще испеку. И с шарфом надо обязательно что-то решить.

— Непременно, — с улыбкой пообещал Лунин и устремился по коридору к лестнице. Улыбка не покидала его лицо, пока он, неловко перепрыгивая через ступеньки, спускался вниз, на первый этаж, пробегал по гулкому, выложенному мрамором холлу здания следственного комитета, распахивал тяжелые деревянные двери и выскакивал на крыльцо.

— Рожают быстрее, — хмуро буркнул оперативник, когда все еще улыбающийся Лунин устроился на пассажирском сиденье зубаревской «шкоды», — а это что у тебя? — Он быстро взглянул на лежащий у Ильи на коленях пакет. — Я несу красоту… Это у вас в следкоме такие пакеты сотрудникам выдают? Новый стиль? В принципе, вам нормально будет. — Он дернул рукоятку переключения скоростей и до упора выдавил педаль газа.

— Это пирог, с яблоками, — добродушно улыбнулся Илья, разворачивая пакет, — угощайся.

Не сбавляя скорости, Зубарев вытащил из пакета кусок пирога и незамедлительно отправил его в рот.

— Хороший пирог, — мощная нижняя челюсть оперативника стремительно двигалась вверх и вниз, — я так понимаю, тебя можно поздравить?

— Да ты что, это не я пек, — улыбнулся Илья.

— Так именно с этим и поздравить. — Мотор «шкоды» взревел из последних сил, и они успели проскочить светофор на загорающийся красный. — Наконец-то появилась женщина, которая печет тебе пироги.

— А мы куда едем? — не стал развивать опасную тему разговора Лунин.

— В Восьмую градскую, — не поворачивая головы отозвался Зубарев, — Токовенко туда еще вчера привезли с пробитой башкой, только никто не знал, кто это, он без документов был. Думали, помрет, а он, паршивец такой, в себя пришел утром, даже назваться сумел, ну вот нам и сообщили. Я с врачом разговаривал, говорит, что клиент плохой, может в любое время опять отключиться, так что не факт, что допросить сумеем.

— Вот уж накаркал, — тихо пробормотал Илья, вспомнив предсказание Хованского.

Парковка возле больницы была полна нерасчищенного снега и машин посетителей. С трудом найдя место для стоянки, Лунин и Зубарев направились к трехэтажному серому зданию, беспомощно пытавшемуся спрятаться за лысыми, такими же серыми стволами огромных тополей, обильно растущих на территории Восьмой градской. Лунин скользнул взглядом по табличке на входе. В городе было всего три больницы. Первая, Вторая и Восьмая. В чем была хитрость или гениальный замысел людей, отвечавших за нумерацию, не знал никто, но, судя по всему, этот вопрос не очень сильно занимал горожан, во всяком случае, предложений о приведении номера больницы к фактическому соответствию никогда публично не рассматривался.

— Так, папаша, полиция, — выставив удостоверение, Зубарев навис над прижавшимся к стенке старичком в черной форме охранника, — у вас тут в реанимации с травмой клиент наш лежит, врач у него, — оперативник вынул из кармана куртки вырванный из блокнота листок, — Фоменко Иван Алексеевич. Нам куда курс держать?

Выслушав сбивчивые объяснения вахтера, Зубарев удовлетворенно кивнул.

— Да, папаша, к вам в реанимацию так просто не попадешь. Только с чьей-то помощью!

— Ну так на то она и реанимация, — согласился старичок.

— Пошли скорей, — махнул оперативник Лунину, — пока я не забыл. Прямо, направо, налево, на третий этаж, там два раза направо и прямо.

Очевидно, пациент без паспорта, а уж тем более без страхового полиса большой ценности для заведующего отделением не представлял. Выслушав объяснения оперативника, Иван Алексеевич равнодушно кивнул:

— Раз надо, допрашивайте. Неизвестно, что вообще с ним завтра будет.

— Так оно неизвестно, что с нами со всеми завтра будет, — хохотнул Зубарев.

Доктор неодобрительно посмотрел на капитана.

— Ну почему же, лично у меня весь завтрашний день расписан буквально по минутам, более того, я даже могу сказать вам, что буду делать послезавтра.

— И что же? — ухмыльнулся оперативник. — То же, что и вчера? Резать и штопать?

— Нет, — лицо Ивана Алексеевича стало еще более недовольным, — послезавтра я дорабатываю день, а затем еду в аэропорт. В девять вечера у меня самолет. Так что утром в субботу я уже буду прогуливаться вдоль берега моря.

— Хорошо, когда все по графику, — восхитился капитан, — как говорится, лишь бы Аннушка масло не пролила.

— В нашем районе нет трамваев, — совсем мрачно отозвался завотделением, — вам сюда.

Кардиомонитор равномерно попискивал. Некоторое время Илья заинтересованно разглядывал проплывающие по экрану кривые, каждый пик которых символизировал очередной удар никак не желающего останавливаться сердца. Лунин вновь взглянул на белое безжизненное лицо. Оно было абсолютно неподвижным, казалось, уже навеки погрузившимся в царство вечного покоя, и лишь торчащая из руки пациента гибкая трубка, подсоединенная к емкости с физраствором, оставалась последней тонкой нитью, удерживающей Токовенко в мире все еще живых людей. «Точно так же выглядел не так давно Веретенников, — промелькнула мысль в голове Лунина, — хотя, почему не так давно? Четыре месяца уже прошло. И голова у Веретенникова не была забинтована».

— Константин Афанасьевич, вы меня слышите? — неуверенно спросил Лунин.

Веки неподвижно лежащего Токовенко чуть дрогнули, а пульс забился чаще.

— Слышит, — удовлетворенно провозгласил Зубарев. — Костик, дружок, открой глазки, мы тебя кой-чего спросим.

— Менты? — еле слышно прошептал Костик, не открывая глаз. — Чего надо? Так говорите, что на вас мне смотреть?

— Ну тоже правильно, — не стал спорить оперативник, — скажи, родной, тебя кто так отметелил?

— Не помню, — чуть заметно шевельнулись губы Костика, — вышел за сигаретами, уже поздно было, рядом магазин круглосуточный. Купил, дошел до подъезда, дверь только открыл, а дальше все, свет в башке потушили.

— Ну ты не переживай сильно, — изрек Зубарев, — мы этих извергов поищем. На подъезде наверняка камера была, так что стопудово они там засветились.

— Нет, — Токовенко попытался улыбнуться, — не было там камеры. Я ее сам свинтил еще месяц назад, как там хату снял. Так что вряд ли кого вы найдете. Вы вообще мало кого находите.

— Ну это ты зря, — покачал головой оперативник, — вон в изоляторах, аж коек не хватает, так хорошо им клиентов подкидываем. Так что, глядишь, и этих найдем.

— Ну ищите, раз вам больше делать нечего, — отозвался Костик, — мне-то походу уже все равно, найдете вы кого или нет. Я-то уже свое — все, отбегался.

— Слышь, Бегун! Или Бегунок, как там тебя, — забеспокоился Зубарев, — ты только прям сейчас не помирай, нам позарез с тобой еще одну темку обсудить надо.

— Константин Афанасьевич, — Илья счел, что он и так молчал слишком долго, — раз уж такая ситуация вышла, может, вы нам кое-что расскажете из своей недавней биографии? Если точнее, меня интересует девятое августа этого года. Ничего вы не припомните?

— Это что, вы меня типа исповедовать пришли, — Токовенко попытался засмеяться, но из груди его вырвался только похожий на карканье хрип, — не сильно вы на святых отцов смахиваете.

— Давайте я вам помогу вспомнить, Константин Афанасьевич. — Лунин мягко придержал уже начинающего злиться капитана. — Девятого августа, на трассе, в трехстах километрах от Среднегорска, вы вместе с Жигаловым Егором Станиславовичем и еще одним соучастником напали на семью Веретенниковых. Припоминаете? Две женщины — мать с дочкой — и с ними мужчина.

— Мужчина, — повторил Токовенко, — нет, мужчину не помню.

Илья разочарованно вздохнул и взглянул на Зубарева, в тщетной надежде, что тот сумеет оживить память Бегунка. Но оперативник молчал. Пытаться пугать еле живого человека было бессмысленно.

— Я им не занимался, — неожиданно вновь нарушил тишину хриплый голос, — мы сразу к девкам рванули. Думали потешимся вволю. Да только мать выкобениваться начала, больно резвая… ну ничего, далеко не убежала… а вот с дочуркой ихней все хорошо вышло, по полной программе! Кричала она поначалу сильно, ну так кто ж ее там мог услышать? Папка с мамкой уже не могли, точно. Да и вообще, оно ж веселее, когда с криком, как сами думаете?

Палату вновь наполнил резкий каркающий смех.

— Удавить бы тварь эту, — с ненавистью выдохнул оперативник и вопросительно взглянул на Лунина, — может, по-тихому кончить его здесь?

Илья покачал головой.

— Ты посмотри, — Лунин кивнул на заходящегося в удушливом приступе смеха Бегунка, — он же этого от нас и хочет.

С каждой секундой попискивание кардиомонитора становилось все более интенсивным. Токовенко уже не смеялся, он судорожно хрипел, глядя на Лунина и пытаясь что-то ему сказать.

— Хорошо позабавились, — смог выдавить из себя убийца.

Дверь палаты распахнулась, и на пороге появился озабоченный Иван Алексеевич, а за ним еще два врача.

— Господа, все понимаю, но придется прерваться, — решительно объявил Фоменко, — попрошу вас, — махнул он рукой, указывая на дверь.

Когда сорок минут спустя Иван Алексеевич вышел из дверей отделения, он с удивлением увидел сидящих в коридоре на лавочке Зубарева и Лунина. Вытянув во всю длину ноги, Илья опустил голову на грудь и негромко посапывал, оперативник же увлеченно проигрывал смартфону очередную партию в настольный теннис.

— Не предполагал вас здесь застать, — хмыкнул Фоменко, разглядывая дремлющего Лунина, — товарищ-то ваш совсем уморился, отвезли бы его домой, пусть поспит нормально.

— Ничего, ночью отоспится. — Зубарев с силой хлопнул Илью по плечу. — Подъем, Родина-мать зовет!

Илья с неохотой открыл глаза, непонимающе посмотрел на оперативника, затем перевел взгляд на заведующего отделением.

— Разморило меня. — Илья виновато улыбнулся. — Как там наш пациент поживает?

— Поживает пока, — неопределенно отозвался Фоменко, — тоже разморило его, спит он.

— То есть сегодня поговорить с ним уже не удастся? — уточнил Илья, вставая с лавки и поочередно дрыгая затекшими ногами. — Значит, завтра?

— Сегодня нет, это точно, — подтвердил Иван Алексеевич, — ну а насчет завтра покажет завтра. Скажу вам, господа, откровенно, никакого завтра может вовсе и не быть. Я уж не знаю, в каких делах он замешан, но те, кто его били, они ведь именно хотели убить. У него череп в нескольких местах пробит. Буквально пробит. Мы делали трепанацию и удаляли врезавшийся в мозг осколок.

— То есть жить будет, — заключил Зубарев.

— Из-за того, что помощь ему оказали не сразу, образовался обширный отек головного мозга, — врач хмуро покосился на оперативника, капитан ему явно не нравился, — нам его удалось снять, но есть проблема. У меня очень большие подозрения, что в раны попала инфекция. А так как эти раны напрямую связаны с головным мозгом, то последствия, сами понимаете, могут быть самые печальные.

— Слушайте, док, нам с этим гавриком страсть как еще пообщаться надо, — Зубарев тоже вскочил на ноги, — а то у нас к нему вопросов вот на столько, — он широко развел руки, — а ответов пока вот столечко. — Он изобразил едва заметный зазор между пальцами и ткнул их под нос Ивану Алексеевичу.

Тот недовольно поморщился.

— Все, что можно сделать, мы делаем, — произнес Фоменко заученную фразу, — дальнейшее в большей степени зависит от организма пациента, от того, как он будет бороться за выздоровление.

Лунин подумал, что Токовенко не производит впечатления человека, отчаянно борющегося за жизнь, но вслух этого не произнес. Вместо этого он достал из кармана визитку.

— Иван Алексеевич, большая просьба, как только будет возможность вновь с ним поговорить, хотя бы несколько минут, позвоните мне сразу.

— Непременно, — Фоменко, не взглянув на визитку, сунул ее в карман, — тогда, если ко мне нет больше вопросов, я с вами прощаюсь.

— Хотел еще вот что спросить, Иван Алексеевич, — Лунин аккуратно придержал уже собравшегося уходить хирурга за локоть, — вдруг вы что-то знаете на эту тему.

— Ну, если она как-то связана с медициной, — снисходительно улыбнулся завотделением.

— В каком-то роде, — кивнул Илья. — Вот эта больница, в которой мы находимся, Восьмая градская, вы же здесь, как я понимаю, давно работаете?

— Весьма прилично, — подтвердил Фоменко, — как после института сюда распределился, так все время здесь. Раньше, знаете ли, не модно было с места на место скакать, а теперь как-то незачем. — Он вновь улыбнулся Лунину, но уже чуть добрее.

— Очень хорошо, — обрадовался Илья, — тогда, может быть, вы мне объясните: почему Восьмая градская? Есть в городе Первая, Вторая, а эта вдруг Восьмая?

Иван Алексеевич с удивлением взглянул на Лунина.

— Вот уж бы никогда не подумал, что этот вопрос может заинтересовать работника следственных органов. Знаете, молодой человек, когда-то давно, лет сорок назад, меня этот вопрос тоже интересовал. Я даже не постеснялся обратиться с ним к главному врачу, как сейчас помню, Лев Анатольевич Заруцкий, выдающийся был человек. — Фоменко восхищенно причмокнул губами.

— Так и что выдающийся человек вам ответил? — Зубарев нетерпеливо высунулся из-за плеча Лунина.

— А ничего, — язвительно усмехнулся Иван Алексеевич, — он тоже не знал. Всего доброго, молодые люди.

Фоменко уже скрылся за матовыми стеклами дверей, а Лунин все еще стоял в коридоре, раздумывая над тем, стоит ли считать обращение «молодой человек» к сорокаоднолетнему мужчине комплиментом или оскорблением. Однако Зубарев, уже весьма утомленный долгим пребыванием в стенах лечебного учреждения, не дал Илье времени прийти к какому-то определенному выводу.

— Поехали отсюда, чего торчать? — Капитан хлопнул Лунина по плечу. — Вообще не люблю больницы, все время боюсь в них заразу какую-нибудь подцепить.

— Здесь хирургия, — задумчиво пробормотал Илья, шагая по длинному светло-зеленому коридору.

— Тем более, представляешь, что-нибудь такое подцепить, что потом резать будут. — Зубарев ускорил шаг, и Лунин, не желавший отставать, поспешил вслед за оперативником.

В четверг Фоменко не позвонил. Лунин несколько раз сам собирался набрать заведующего отделением, но множество других неотложных дел постоянно не давали ему такой возможности. Откуда взялось это множество дел, было совершенно непонятно. С самого утра Хованский улетел в Москву, на расширенную коллегию Следственного комитета, которая должна была состояться в пятницу. По данным неизвестных, но наверняка осведомленных источников, на коллегии ожидалось выступление президента. Президент выступал на коллегии ежегодно, и каждый раз, возвращаясь после этого выступления, Хованский несколько дней ходил по управлению непривычно тихий и улыбчивый, заглядывал в кабинеты к сотрудникам, интересовался здоровьем их детей, причем даже у тех, у кого детей еще не было. «Луноликий» — так охарактеризовал генерал-майора приятель Ильи Сережа Ракитин год назад, когда дверь за пожелавшим им приятного чаепития шефом закрылась.

— Почему луноликий? — не понял Лунин.

— А ты лицо его видел? Прям сияет. Как луна, отраженным светом.

Отраженного сияния обычно хватало на пару дней, максимум на три, затем, выслушивая доклад какого-нибудь незадачливого следователя об очередном нераскрытом деле, сроки которого уже давно истекли, Хованский выходил из себя, и лунный свет незаметно угасал под громкие крики начальника управления и тихие стоны подчиненных.

В этот раз удачный отъезд шефа, означавший если не полный конец рабочей недели, то, во всяком случае, напряженной ее части, удачно совпал с днем рождения одного из ветеранов управления, подполковника Решетова. По этому случаю в обеденный перерыв, точнее уже за полчаса до его начала, в кабинете именинника было не протолкнуться, а в воздухе, несмотря на открытое окно, витал стойкий запах мандаринов и шампанского. По мнению Лунина, мероприятие очень напоминало репетицию празднования приближающегося Нового года, вот только лысый, гладковыбритый, непрерывно улыбающийся виновник торжества был не очень похож на Деда Сороза, а Снегурочки на торжестве и вовсе не оказалось. После того как с шампанским было покончено, откуда-то совершенно незаметно появилась одна, а затем и вторая бутылка коньяка. Это вновь подхлестнуло энтузиазм собравшихся, причем, как заметил Илья, не только мужчин, и поздравления зазвучали с новой силой.

Вернувшись в свой кабинет, Лунин некоторое время сидел в кресле, вытянув ноги и бессмысленным взглядом уставившись в монитор. Илья перебирал в голове возможные причины для того, чтобы не уйти домой пораньше, точнее, прямо сейчас, и никак не мог найти ни одной заслуживающей уважения. В голове Лунина еще продолжалась вялая дискуссия на тему, стоит ли садиться за руль выпимши, но в конце концов победила точка зрения, что «выпито было всего ничего, тем более при моем весе, постою возле машины, продышусь немного, и будет нормально, да и ехать не так уж и далеко». Для окончательного успокоения и без того уже почти задремавшей совести Лунин решил сделать контрольный звонок Ивану Алексеевичу и поинтересоваться состоянием здоровья Токовенко. Он уже извлек из кармана смартфон и теперь искал в контактах номер хирурга, когда дверь распахнулась, и в кабинет вошла Светочка, двумя руками неся укрытое фольгой блюдо.

— Я подумала, ты ведь не пообедал, — Светочка виновато улыбнулась, словно это она была причиной того, что весь обеденный перерыв Лунин больше налегал на коньяк, чем на мандарины, — а у меня пирог.

Она поставила блюдо на стол и сняла фольгу. Будящий аппетит аромат мгновенно дотянулся до носа Лунина. Илья сглотнул набежавшую слюну.

— Я тогда чайник поставлю. — Илья поспешно выбрался из-за стола.

— И знаешь что, — Светочка мягко коснулась руки Лунина, — запри дверь на ключ, а то сейчас на запах сюда пол-управления сбежится.

Илья решил, что Светочка, несомненно, права, и, взяв лежащую на столе связку ключей, направился к двери. Уже поворачивая ключ в замочной скважине, Лунин подумал, что желание Светочки закрыть дверь вызвано не только, а возможно, и не столько заботой о пироге. От этой мысли по телу Лунина разлилась приятная теплая волна, которая обычно растекается после нескольких глотков хорошего коньяка. Илья второй раз повернул ключ и, оставив его в двери, повернулся к Светочке.

Фоменко позвонил в пятницу.

— Илья Олегович, мое почтение, — голос заведующего отделением звучал непринужденно, — надеюсь, я не очень вас отвлекаю?

— Не очень, — честно признался Илья, допивающий уже третью за утро чашку чая с лимоном.

— Вы просили позвонить, как только будет возможность поговорить с Токовенко.

— И что, — ехать в больницу Лунину совсем не хотелось, — такая возможность имеется?

— Знаете, нет, — цокнул языком врач, — но я все равно решил вас набрать.

— Вы очень любезны, — вяло промямлил Илья, обводя взглядом пустой кабинет. — Иван Алексеевич, тут у меня люди, говорить не очень удобно.

— Ну хорошо, хорошо, — торопливо прощебетал Фоменко, — не буду вас забалтывать. Я ведь только хотел сказать, что он умер сегодня утром, так что рассчитывать на беседу с ним вам уже не стоит.

— Как умер? — Илья вскочил на ноги, отчего чашка в его руке дрогнула, и чай чуть было не пролился на клавиатуру.

— Тихо так умер, не приходя в сознание, — отозвался Иван Алексеевич. — Это было ожидаемо, как я и говорил, в организм попала инфекция. Если бы речь шла о какой-то другой конечности, был бы шанс отделаться ампутацией, но ведь голова… — Фоменко хихикнул. — Ампутировать мы, конечно, можем, но толку ведь с этого никакого не будет.

— А голова — это разве конечность? — сам не зная зачем, спросил Лунин.

— Как вам сказать, — рассмеялся Фоменко, — с научной точки зрения нет, конечности — это парные придатки тела, обособленные от туловища и движимые мускульной силой, но, как шутили студенты-медики еще в мое время, у головы, особенно у мужской, тоже есть пара. Ладно, Илья Олегович, повеселились — и будет, надо работать, а то мне до отпуска нужно все документы в порядок привести.

— Хорошего отдыха, — пробормотал Илья и бросил телефон на стол.

Пророчество Хованского начинало сбываться. Лунину надо было найти третьего участника нападения на семью Веретенниковых до того, как с этим третьим что-то случится, а в том, что это «что-то» произойдет, Илья почему-то не сомневался.

Вернувшийся из Москвы только накануне вечером Хованский благосклонно делился с Ильей лучами лунного света.

— Умер, значит, у вас подозреваемый, — он укоризненно взглянул на Лунина, и Илье на мгновение почудилось во взгляде начальника управления что-то совсем ему не свойственное, что-то такое, что раньше Лунин мог видеть только на экране телевизора, — а ведь мы должны стать ближе к людям, отзывчивее, — в интонациях голоса тоже промелькнуло нечто смутно знакомое, почему-то ассоциирующееся с телевизионным новогодним поздравлением, — а он у вас умер. Это не хорошо, — с сожалением покачал головой Хованский, — а ведь именно по таким событиям люди будут делать выводы о нашей с вами работе.

Дмитрий Романович улыбнулся. Генералу явно нравилось, как звучит его голос.

— Так ведь это же не мы его, — попытался оправдаться Лунин, чувствуя стыд оттого, что вынужден расстраивать озаренного светом руководителя. «Странно, — промелькнула глупая мысль, — светом озаряли его еще в пятницу, а сам он сияет аж в понедельник, да еще во вторник отсвечивать будет. Неужели это оттого, что до генерала так долго доходит?»

— Я знаю, что не вы, — благосклонно кивнул Хованский, — слава богу. Но надо спросить себя, а все ли мы сделали, все ли усилия приложили, чтобы сохранить этого, несомненно, важного для нас свидетеля?

«А может, это как радиация, его облучили, вот он и сияет теперь весь? И будет нас теперь всех облучать, пока не закончится этот, как его, период полураспада?» Илья тяжело вздохнул, всем видом давая понять шефу, что усилий было приложено столько, сколько было возможно.

— Ну что-то вы совсем загрустили, Илья Олегович. — Голос Хованского сделался совсем ласковым, абсолютно похожим на голос того, кого Илья каждый вечер видел на экране телевизора. — Лично я верю, что вы сделали все от вас зависящее.

На мгновение Лунину захотелось вскочить, вытянуть руки по швам и со всей мочи гаркнуть: «Служу России!» — но он лишь стеснительно пробубнил:

— Спасибо, Дмитрий Романович.

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся генерал. — Сейчас как получается? Чаши весов уравнялись.

— Это какие? — опешил Илья.

— То, что вы двух подозреваемых установили, — это у нас на одной чаше, — продолжил, не обращая внимания на удивление Лунина, Хованский, — а то, что они оба у вас померли, — это на другой. Эти чаши друг друга уравновешивают. Что нам надо сделать?

— Что? — тупо повторил Лунин, у которого в голове вдруг почему-то возник наполняющийся водой бассейн, из которого в это же время по другой трубе вода почему-то вытекала.

— Нам надо склонить весы на свою сторону, — снисходительно объяснил Дмитрий Романович, — а для этого нужно окончательно убедиться, что в нашей чаше не просто подозреваемые, а действительные участники нападения. Надо, чтобы Веретенников их опознал. Фотографии же у вас имеются?

— Покойников? — уточнил Илья. — Жигалов есть точно, его криминалисты отсняли, а насчет Токовенко не уверен.

— Значит, займись, — заключил Хованский, — пусть их обоих подкрасят, подретушируют, чтоб на людей похожи были. Сфотографируешь и Веретенникову предъявишь. Если он их опознает, дело можно считать в основном раскрытым.

— Так ведь третий пока не установлен, — нерешительно пробормотал Илья.

— Ну, это плохо, — согласился Дмитрий Романович, — очень плохо, но ведь две трети ближе к единице, чем к нулю. Верно? — Он доверительно заглянул в глаза подчиненному.

— Так точно, — выпалил Лунин.

— Поэтому я и говорю: можно считать раскрытым. В основном. Но вначале надо провести опознание. — Хованский ткнул указательным пальцем на дверь, обозначая Лунину направление движения: — Дерзайте, Илья Олегович. Постарайтесь со всем управиться до Нового года. Я очень на вас рассчитываю!

Выйдя из кабинета начальника управления, Лунин аккуратно закрыл за собой дверь, с шумом выдохнул и потер глаза, которые отчего-то вдруг разболелись, возможно, ослепленные исходящим от генерала сиянием.

— Илья, у тебя все в порядке? — Светочка обеспокоенно взирала на Лунина из-за своего стола. — Ты что-то совсем бледненький. — Она хихикнула. — Будто не у Хованского, а в Кремле побывал.

Илья удивленно взглянул на Светочку и, ничего не ответив, вышел из приемной.

Лунин нервничал. Эта привычка — нервничать, когда кто-то наблюдает за его действиями, появилась у Ильи еще в детстве, когда отец, неожиданно пожелавший возглавить битву за успеваемость, придя с работы, мог встать за спиной десятилетнего Илюши и молча стоять, глядя, как сын исписывает тетрадь старательными каракулями. В такие минуты, которые порой могли длиться часами, по странному, совершенно необъяснимому стечению обстоятельств почерк маленького Лунина катастрофически ухудшался, а число ошибок вдвое превышало его обычную норму. Видя это, отец начинал нервничать, а поскольку нервничал он громко, это незамедлительно становилось известно не только перепуганному Илюше, но и маме, которая прибегала с кухни, как всегда чем-то вкусно пахнущая, нервно сжимая в руках вафельное полотенце, и уводила упирающегося мужа из комнаты. Попытки отца повысить успеваемость Лунина-младшего длились около двух месяцев, не принеся особых результатов, и были прерваны наступлением зимних каникул, после которых уже не возобновились, к немалому облегчению как самого Ильи, так и его мамы.

Сейчас, под пристальным взглядом Хованского, Лунин вновь чувствовал себя беспомощным мальчишкой, который при всем старании непременно сделает что-то не так, чем расстроит заботливого родителя.

— Понятые готовы? — уточнил Хованский.

— Да, — кивнул Илья, — все в коридоре. И понятые, и оператор.

— Ну и отлично, — Дмитрий Романович непринужденно закинул ногу на ногу, — сейчас убедимся, что Веретенников их опознает, а потом подснимем красиво. Ты мне, кстати, подставных не показывал. Кто там у тебя?

— Вот, вроде неплохо. — Лунин разложил на столе несколько фотографий.

— Неплохо? Да у них рожи еще страшнее, чем у покойников, — усмехнулся Хованский, — а этого я вроде знаю. — Он нахмурился. — Так это ж Ракитин.

— Так тут все наши сотрудники, — подтвердил Илья.

— Правда? — удивился генерал и вновь, более внимательно, пересмотрел снимки. — Господи, с кем я работаю, упыри какие-то. Моей фотографии тут нет, надеюсь? — Он подозрительно взглянул на Лунина.

— Ну что вы, как можно, — заверил Лунин.

— Хорошо, что у нас по времени? — Хованский взглянул на часы. — Минута осталась. Набирай, чего высиживать? Думаю, он на месте.

Илья навел курсор на значок видеовызова и щелкнул мышкой. В колонках послышались гудки.

— Ну и где он там? — нетерпеливо заерзал Дмитрий Романович. — Ты время не перепутал? Какая у нас разница со Швейцарией?

Лунин не успел ничего ответить, гудки прекратились, а на мониторе появилось улыбающееся лицо Веретенникова. Хованский, сидящий так, чтобы не попадать в поле зрения миниатюрной, закрепленной на мониторе камеры, тоже заулыбался и ткнул Лунина жесткими пальцами прямо в ребра.

— Заработало! — радостно прошептал генерал.

— Добрый день, Андрей Сергеевич. — Лунин потер ушибленный бок и с опаской покосился на Хованского. — Вы меня хорошо слышите?

— И слышу, и вижу, — подтвердил Веретенников после секундной паузы.

— Я ведь вам уже вкратце все объяснил, — сразу перешел к делу Илья, — сейчас я покажу вам фотографии двух подозреваемых в нападении на вас и вашу семью, — лицо Веретенникова мгновенно стало серьезным, — если вы их узнаете, то тогда мы с вами проведем формальное опознание на камеру, в присутствии понятых. Вы не возражаете?

— Я готов, показывайте, — решительно кивнул Андрей Сергеевич.

Илья поднес к камере фотографию Жигалова. По мнению Лунина, этот снимок удался лучше, чем портрет Токовенко.

— Посмотрите внимательно. — Фраза была стандартной, и произносил ее Лунин автоматически, хотя, как правило, необходимости в ней не существовало. — Вы узнаете этого человека?

Несколько секунд на экране было видно напряженное лицо Веретенникова, затем это лицо расслабилось и чуть качнулось из стороны в сторону.

— Нет, точно нет.

— Этого человека не было среди нападавших?

— Так я не скажу, — вновь покачал головой Веретенников, — точно, что я его не видел.

— Хорошо, — кивнул Лунин, хотя ничего хорошего как раз и не происходило, — сейчас я вам покажу фотографию второго подозреваемого… Вам точно все хорошо видно?

— Да, — уверенно заявил Веретенников, — связь хорошая. Показывайте.

Лунин взял в руки и поднес к глазку камеры второй снимок. Несколько секунд было тихо, затем послышался неуверенный голос Веретенникова:

— Слушайте, мне кажется или он странный какой-то? Что-то с лицом у него такое непонятное, неживое оно какое-то.

Илья покосился на Хованского, но тот никак не отреагировал, предоставляя возможность подчиненному выкручиваться самому.

— Он, вообще, живой у вас? — уже громче спросил Веретенников.

— К сожалению, нет, — признался Лунин, — но перед смертью этот человек успел дать признательные показания, что принимал участие в нападении на семью. Мужчина и две женщины. Мы предполагаем, — Илья дернулся, получив ощутимый тычок в ребра, — мы уверены, что речь идет о нападении именно на вашу семью.

— Вы уверены, — нахмурился Веретенников, — вон оно как! А что с первым? Можно мне на него еще разок взглянуть? У него тоже лицо какое-то необычное было.

Илья вновь покосился на начальника управления. Хованский сидел мрачный, скрестив руки на груди, и делал вид, что все происходящее в комнате его не касается.

— Куда-то вы все время смотрите, — прозвучал недовольный голос из динамиков, — вы мне лучше скажите, — второй, точнее тот, который первый, он у вас что, тоже мертвый?

— К сожалению, да, второй подозреваемый тоже скончался. — Лунин бросил уже ненужный снимок на стол. — Вы, Андрей Сергеевич, так мне и не ответили, узнаете ли вы человека на второй фотографии?

— Я? — возмутился Веретенников. — Нет, конечно. Во-первых, я вам уже говорил, что непосредственно передо мной был только один человек, лица которого я не помню, но мне кажется, что это был мужчина крупный, а эти два у вас доходяги какие-то.

— А во-вторых? — со вздохом спросил Лунин.

— А во-вторых, — отчеканил Веретенников, — мне кажется, что вы взяли фотографии двух мертвых наркоманов, сами сочинили за них все эти признания и теперь просто-напросто пытаетесь таким манером закрыть дело.

— Послушайте, Андрей Сергеевич, — Лунин возражал вяло, понимая, что с мертвыми наркоманами Веретенников попал в точку, — вы не совсем правы.

— Нет, это вы послушайте меня, — горячился Веретенников, — вы думаете, что можно так просто от меня отмахнуться? Вы хотите дело списать, или как там это у вас называется? Не выйдет! Я вам не какой-то рабочий с колхозницей, я через месяц планирую вернуться и тогда обязательно дойду до вашего руководства, кто там у вас в области главный. А надо будет, так и выше обращусь.

— Не надо выше! — казалось ушедший глубоко в себя, Хованский отреагировал мгновенно. Оттолкнув Лунина, он широко улыбнулся разгневанному изображению Веретенникова. — Генерал-майор Хованский Дмитрий Романович, начальник следственного управления Средне-горской области. Слушаю ваш разговор и хочу сказать, что мне стыдно, — он бросил негодующий взгляд на Лунина, — стыдно за слабую работу моих подчиненных. Вы совершенно правы, Андрей Сергеевич, — не давал он вставить и слова Веретенникову, — так работать нельзя! И мы посмотрим, обязательно очень внимательно посмотрим на работу следователя Лунина и сделаем соответствующие выводы.

— Очень на это рассчитываю, — успокаиваясь, пробормотал Веретенников.

— Рассчитывайте, — кивнул Хованский и тут же спохватился: — В смысле, можете быть уверены, в своих рядах мы наведем порядок. Железной рукой, так сказать, и каленым железом. — Он бросил еще один уничижительный взгляд на Лунина. — Что касается вашего дела, — тут генерал погрустнел, — дело очень сложное, свидетелей, сами понимаете, нет, но мы будем работать. Это я вам твердо обещаю.

— Что же, спасибо и на этом. — Лицо Веретенникова выражало явное сомнение в результатах обещанной ему работы.

— Вам спасибо, Андрей Сергеевич, — промурлыкал Хованский, — на этом пока прощаюсь с вами. Будем на связи.

Не дожидаясь ответа Веретенникова, Дмитрий Романович прервал разговор и вышел из скайпа.

— Уф, — тяжело выдохнул он и кивнул на глазок камеры, — у меня после этих видеосвязей всегда ощущение такое, что разговор вроде кончился, а все равно за мной оттуда, — он ткнул пальцем в монитор, — наблюдают. У тебя так не бывает?

— Вроде нет. — Илья недоуменно пожал плечами.

— Вроде, — вздохнул Хованский, — все у вас вроде.

Генерал встал и неодобрительно посмотрел на Лунина.

— Да уж, облажались мы по полной программе. Не туда весы качнулись, Илюша, не туда.

— Надо было ему просто фотографии на почту сбросить, — попытался оправдаться Лунин, — хотя бы разговаривать с ним не пришлось. Не узнал, и ладно.

— Ты что, на почту нельзя, — махнул рукой Хованский, — кто знает, куда это письмо попасть может. Потом скажут, что мы улики под дело подгоняем.

— Ну так он и разговор мог записать, — угрюмо пробормотал Илья.

— Да? — Хованский нахмурился. — В принципе, конечно, мог, только зачем ему это надо? А письмо — это штука ненадежная, мало ли, кто в чьей почте покопаться может. Так что все правильно сделали. Результат только неправильный получили.

Лицо генерала вновь стало недовольным.

— Пойду я, Илюша, а ты тут посиди, подумай над своими результатами.

Хованский двинулся к выходу из кабинета, а Лунин устало закрыл лицо руками. Хлопнула дверь, и через мгновение из коридора послышался возмущенный голос начальника управления:

— А мы чего тут все сидим такие красивые? Работать никто не пробовал? Кина ждем? Кина не будет!

Некоторое время из коридора еще доносился приглушенный шум, а затем стало тихо. Илья сидел, уткнувшись лицом в ладони, и думал. Он думал о времени, о том времени, которое оставалось. Времени этого было не так много, но, на взгляд Лунина, могло бы быть еще меньше. До конца рабочего дня надо было продержаться еще два часа, а до наступления нового года оставалось целых два дня.

Вторая половина января, по мнению Лунина, соответствовала некоему абсолютному нулю, ниже которого опуститься уже невозможно. Худшее время года. Мрачное, холодное и унылое. Люди вокруг напоминали медведей-шатунов, сдуру вылезших из берлоги в преддверии новогодних праздников, за несколько дней уничтоживших все запасы еды и спиртного и теперь слоняющихся кругами, не понимая, зачем их разбудили, ведь до весны, во всяком случае календарной, еще больше месяца, а до настоящей, с теплым ласковым солнцем, первыми проталинами и тихо журчащими под снегом ручьями, так и все два. Сам себя Илья тоже ощущал таким медведем, озлобленным, не понимающим, что и зачем он делает. Это ощущение особенно усилилось после разговора с Хованским. Сам генерал, очевидно, за время новогодних праздников выпивший в разы больше безболезненно переносимой организмом нормы и спевший не одну песню из тех, где рифмовались слова «родина» и «смородина», тоже выглядел неважно. Потягивая горячий чай с лимоном, Хованский негромко рассуждал посаженным голосом:

— Ну а как иначе, Илюша? Мы ведь как-то должны реагировать?

— Должны, — уныло согласился Лунин, он бы тоже не отказался от чая, но ему приходилось лишь выслушивать причмокивания, которыми Хованский сопровождал каждый сделанный им глоток.

— Вот видишь, — обрадовался Дмитрий Романович, — хорошо, что тебе долго разжевывать не надо. А то представь, придет наш потерпевший, опять шум поднимет, что ты ему сказать сможешь?

— А что, надо сказать что-то особенное? — удивился Илья.

— Не, особенное не надо, — поморщился Хованский, — ему вообще ничего говорить не надо, потому как после всей этой затеи с фотографиями он тебе уже верить не сможет. Так что не важно, что ты ему скажешь, тебе все равно сказать особо нечего. Но лучше будет, если это «особо нечего» ему скажет кто-то другой. Как ты считаешь?

Начальник управления хитро прищурился, давая возможность Лунину забить первый гвоздь в крышку своего же гроба. Илья вздохнул и что есть силы врезал молотком себе по пальцам.

— Наверное, вы правы, Дмитрий Романович.

— Наверное, — грустно согласился Хованский, смутно припоминающий, когда такое было, чтобы он вдруг оказался неправ в общении с подчиненными, — осталось только решить, Илюша, кому ты дело передать хочешь.

Лунин задумался. Больше всего он хотел выпить чаю с медом и лимоном, а еще лучше добавить туда граммов сто армянского коньяка, и сразу же завалиться спать, да так крепко и долго, чтобы, проснувшись, уже не увидеть вокруг себя ни этой унылой зимы, ни этого мрачного города, ни грустного лица Хованского.

— Там ведь, сам понимаешь, лавров особо не выхватишь, — продолжал рассуждать Дмитрий Романович, — тех подозреваемых, что у тебя были, не опознали. А других нет, и, я так понимаю, не предвидится. Так что человек, по сути, мужественно подставит плечи под твой висяк. Как думаешь, кто у нас самый широкоплечий?

— Ракитин, что ли? — неуверенно пробормотал Лунин.

— Точно, а я и забыл про него совсем, — Илье вдруг показалось, что Дмитрий Романович немного лукавит, — но раз ты Сережу предлагаешь, значит, так оно и будет. Видишь, — снисходительно усмехнулся Хованский, — все делаю, как ты пожелаешь. Так что без обид, ладненько?

— Разрешите идти? — Илья встал, неловко отодвинув покачнувшийся стул.

— Обиделся, значит, — растягивая гласные, констатировал Дмитрий Романович, — ну ничего, и это пройдет. Иди, Илюша, работай. Помнится, у тебя, кроме веретенниковского, других дел полно было.

Уже выходя из кабинета, Илья услышал, как Хованский крикнул ему вслед:

— И попроси Ракитина зайти ко мне, все равно мимо него пойдешь.

Сделав вид, что ничего не услышал, Лунин захлопнул за собой дверь.

Неделю спустя, зайдя в кабинет Ракитина, Лунин застал приятеля за увлекательным занятием: повесив на противоположной от себя стене мишень, капитан яростно метал в нее дротики, которые почему-то в большинстве своем от мишени отскакивали и падали на пол.

— Фигню какую-то посоветовали, только зря деньги потратил, — пожаловался Ракитин, — сказали, нервы хорошо успокаивает, ни черта подобного. Ты раз там стоишь, дротики подбери по-братски.

— Вот еще. — Лунин уселся на свободный стул. — Я подбирай, а ты кидать будешь.

— Ну и не надо.

Ракитин вышел из-за стола, собрал дротики и начал ожесточенно втыкать их в мишень.

— Говори тогда, чего притащился. Если что, кофе у меня нет, сахара тоже.

— Бедствуешь или на диету сел? — полюбопытствовал Илья.

— Бедствую, — сокрушенно вздохнул Ракитин, с силой пронзая мишень последним дротиком, — не представляешь, как.

— И как же? — Илье показалось, что приятель пронзил мишень насквозь и острие дротика вонзилось прямо в бетонную стену. — Кошелек потерял?

— Хуже, — мрачно отозвался Ракитин, — кошелек — это еще куда ни шло. Голову я потерял.

Он вернулся к своему рабочему месту и обессиленно рухнул в кресло.

— Ну а потом до кучи и кошелек.

— Влюбился, что ли? — предположил Лунин.

— Да вот, вляпался. — В голосе Ракитина звучало искреннее удивление человека, не понимающего, как с ним могла приключиться такая глупость. — Перед Новым годом приятель меня один из УВД позвал посидеть в компании. В основном, конечно, опера были, ну и так, несколько человек кто откуда. Вот и познакомился с Ирочкой. — Серегины глаза на мгновение блеснули. — Я тебе скажу, хороша! Реально хороша. В областном управлении в архиве сидит бумажки перебирает. Но фигура — это бомба, поверь мне.

— Я верю, — охотно подтвердил Илья, устраиваясь на стуле поудобнее.

— Так вот мы с ней весь вечер протанцевали, потом сразу ко мне поехали. Я ей по дороге даже стихи читал, Есенина.

— Ты еще и стихи знаешь? — Лунин с уважением взглянул на приятеля.

— Ну как стихи, — Ракитин вяло махнул рукой, — одно стихотворение выучил. Я его всем бабам читаю, безотказно действует. Они как слышат «дай, Джим, на счастье лапу мне…», так сразу хотят мне дать что-нибудь. Ну а чего они дать могут?

Илья, не имевший столь богатого опыта в чтении стихов, скромно промолчал, однако решил, что непременно на днях, быть может даже в ближайшую субботу, зайдет в книжный и купит томик стихов, столь безотказно действующих на представительниц прекрасного пола.

— Ну вот, — продолжил Ракитин, — дальше закрутило-понесло, все новогодние праздники вместе гульбанили, даже на два дня в Москву слетали поразвлечься.

— Ого! — восхитился Лунин.

— Вот тебе и ого, — вздохнул Серега, — билеты знаешь сколько стоят? К тому же под Новый год в экономе не купишь ничего, пришлось бизнесом лететь. И туда и обратно.

— Красиво живете, — не смог сдержать зависти Илья.

— Ага… — Ракитин с силой ударил кулаком по столу. — Жили! Счастливо, но не долго. В Москве же, сам понимаешь, есть куда деньги потратить. В общем, два дня энергичного шопинга свели мои накопления к нулю.

— Так ты же вроде на новую машину копил? — Илья удивленно взглянул на приятеля. — И их тоже?

— А что, думаешь, в копилке деньги плохие были? Их в кассе не принимали? — мрачно усмехнулся Ракитин. — Хорошие были деньги, со свистом ушли. Кстати, ты знал, что в бизнес-классе шампанское наливают? — Он на мгновение оживился, но тут же вновь поник. — Мы, правда, когда назад летели, я уже на это шампанское смотреть не мог, у меня пузыри из ушей лезли. Назад вернулись, у меня баланс нулевой. Везде. Полный ноль. Я ей говорю, Ирусик, две недели я тебя шампанским поил, теперь две недели ты меня пельменями кормить будешь. А она похихикала малость, словно это все шутка такая, и укатила, сказала, мол, маму надо проведать. Ну надо, так надо, мама — это святое. Я день жду, два, она все маму проверяет. Звоню на мобильник, трубку не берет либо сбрасывает. Ну чего делать? Поехал в УВД с утреца, выловил ее у входа и спрашиваю, а что вообще, подруга, происходит? И тут, прикинь, мне эта крыса заявляет, — Серега уже покраснел от возмущения, и теперь его голова напоминала Лунину огромный, поспевающий на глазах и при этом говорящий помидор, — я свою жизнь на общение с нищебродом тратить не собираюсь! Прикинь, с нищебродом! Я, значит, нищеброд, по ее мнению.

Гигантский помидор окончательно дозрел и был уже вот-вот готов лопнуть.

— Печально, — искренне посочувствовал Лунин.

— Печально, — согласился Ракитин, — печально то, что сегодня шестнадцатое, а аванс двадцать пятого только. Слушай, — Серега с надеждой смотрел на приятеля, — займи десятку, будь другом. Аванс перечислят, я в тот же день верну.

— У меня столько и нет, может, пара тысяч найдется. — Илья машинально положил руку на левое бедро, прикрывая кошелек.

— Так не обязательно наличкой, — быстро сориентировался Ракитин, — можно с карточки перекинуть. Ты ведь у нас парень запасливый, наверняка накопил жирок.

— Да там, по-моему, тоже не густо. — Илье не хотелось одалживать деньги не очень обязательному Ракитину.

— А ты проверь баланс, чего гадать, — посоветовал Серега и, не моргая, уставился на Лунина, ожидая, когда тот достанет из кармана смартфон.

После того как телефон Ракитина удовлетворенно пискнул, подтверждая получение денег, переставший быть похожим на помидор Серега удовлетворенно потянулся и, широко зевнув, спросил:

— А ты чего заходил? По делу или так, деньгами поделиться?

— Вообще-то по делу, — кивнул Лунин, — по делу Веретенникова.

— Понятно, — сразу поскучнел Ракитин, — а чего там с этим делом? Там все глухо, как в танке. Еще полежит немного, потом приостанавливать будем.

— Ну и зря, — Илья старался, чтобы его голос звучал уверенно, — там еще вполне можно работать.

— Над чем? Скажи мне, над чем там работать, над покойниками? — возмутился Ракитин. — То, что их не опознает Веретенников, — это еще полбеды. Правильно, он мог не видеть всех нападающих. Но то, что они оба померли, Илюха, — это уже беда. Если бы они дали признательные показания, нормальные только, под запись, с выездом на следственный эксперимент, можно и без опознания тогда обойтись. Но показаний у тебя ведь тоже нет. Точнее, теперь у меня. Кстати, это не ты, случаем, посоветовал Хованскому мне это дело перекинуть? У меня и так раскрываемость хуже всех в управлении, а теперь и этот висяк добавили.

— Ты же знаешь, как Хованский решения принимает, — сочувственно вздохнул Лунин, — в одно лицо. Со мной, во всяком случае, точно не советуется. Ты бы лучше не об этом думал, — Илья постарался увести разговор от опасной темы, — а о том, что с этими двумя был третий.

— Или не с этими, — перебил его Ракитин.

Илья покачал головой:

— С этими, Сережа, поверь мне. Токовенко ничего не выдумывал.

— Не знаю, — пожал плечами Серега, — с чего он вообще с вами разоткровенничался. Мог бы и послать, все равно хуже вы ему бы не сделали.

— Вот поэтому и разоткровенничался, — объяснил Лунин, — понимал, что хуже уже некуда. Говорят, люди чувствуют, когда все, конец. Правда, он ведь не каялся, совсем нет. Такое ощущение было, что хвастался перед нами этим, словно подвигом. Будто терпел долго, никому не мог рассказать, а тут понял, что умирает, и прорвало.

— Так ты бы хоть диктофон включил, — вздохнул Серега.

— Я-то ведь не понял еще, что он умирает, — попытался объяснить Илья, — думал, малость подокрепнет, мы его и допросим по полной программе.

— Тогда ты не думал, — возмущенно фыркнул Ракитин, — а сейчас надумал и пришел ко мне своими умными мыслями делиться. Мне сказочно повезло.

— Вообще-то, я делюсь с тобой не только мыслями, — насупился Лунин, — мог бы из благодарности и послушать немного.

— Ну да, малость выручил, — неохотно признал Серега, — ну, говори свои умные мысли.

— Я думаю, надо искать третьего. Если пошерстить связи Жигалова и Токовенко, наверняка можно на него выйти. Это кто-то, кого они хорошо знали, как минимум один из них.

— Предположим, мы кого-то найдем, — Ракитин и не думал скрывать своего скептичного отношения к идее Лунина, — того самого, кого эти двое хорошо знали. И что? Что мы ему предъявим? Покойников? Ты понимаешь, что предъявлять будет нечего? Нет ни улик, ни свидетелей. Ничего!

— Был бы человек хороший, а улики найдутся, — попытался отшутиться Илья, понимая, что дальше убеждать Ракитина не имеет смысла. — Пойду я, пожалуй.

— Да уж, иди. — Серега явно был не против поскорее избавиться от надоевшего ему Лунина.

— Жду тебя двадцать пятого с ответным визитом, — напомнил Илья, вставая.

— Двадцать пятого? — сделал вид, что не понял, Ракитин. — Ах, ты про деньги. Слушай, ну какой ты все же человек злопамятный. Верну, не бойся. Как только, так и сразу.

— Лучше двадцать пятого, — посоветовал Илья и, неловко задев плечом торчащие из мишени дротики, отчего те посыпались на пол, вышел из кабинета.

Придя к себе, Илья уселся за стол и некоторое время рассматривал стену напротив, представляя, как на ней смотрелась бы мишень для дартса. В конце концов Илья пришел к выводу, что разделенный на сектора круг не сильно украсит кабинет, к тому же вокруг мишени на стене наверняка будет много царапин, поскольку в своей меткости Лунин был совсем не уверен, а сказать точнее, был убежден в полном ее отсутствии. Окончательно решив, что дартс в кабинете ему не нужен, Илья успокоился и, достав из кармана брюк смартфон, позвонил Зубареву.

Лежащий на столе телефон негромко пискнул, уведомляя о том, что пришло сообщение. Илья взглянул на экран и удивился. Надо же, Ракитин вернул взятые в долг десять тысяч. Всего после двух напоминаний. Хотя, конечно, первый раз о деньгах Лунин напомнил уже давно, спустя два дня после того, как всем сотрудникам управления был выплачен аванс. Второй раз побеспокоить забывчивого приятеля Илья решился только вчера, после перечисления на карточку заработной платы за январь. И вот надо же, такой результат. Лунин подумал, что эти деньги было бы неплохо потратить не на продукты, а на покупку чего-нибудь приятного, пусть и абсолютно ненужного. Перед глазами Ильи на мгновение промелькнуло улыбающееся лицо Светочки. А что, если купить ей подарок? Лунину стало стыдно оттого, что подобная мысль не приходила ему в голову раньше. Наверняка ей будет приятно, когда Илья преподнесет ей нечто неожиданное. Вот только что? В голову упорно лезла идея попросить маму испечь пирог, без разницы мясной или с яблоками, притащить его на работу и угостить Светочку, так сказать, алаверды, но что-то в этом варианте Лунина смущало, и он, хоть и с трудом, отпихнул его на задворки сознания, оставив на крайний случай.

Телефон вновь ожил. Илья был уверен, что это объявился Ракитин, желает убедиться, что деньги дошли по назначению, но, взяв трубку, с удивлением увидел на экране фамилию Зубарева.

— Привет следственным органам от оперативных!

— Ты научился здороваться? — удивился Лунин.

— Вот еще, — фыркнул Вадим, — настроение просто хорошее, человечек один долг вернул, а я уж и не рассчитывал. Пустячок, а приятно.

— Это точно, — про себя удивился совпадению Илья, — случайно, не Ракитин должок вернул?

— Он самый, — после некоторой паузы отозвался оперативник, — а ты как догадался?

— Так, простейшая дедукция, — уклонился от прямого ответа Лунин.

— Погоди, дедукция, я сейчас сам угадаю, — рассмеялся Вадим, — этот жук и у тебя тоже занимал?

— Угу.

— И тоже вернул? Сегодня?

— Так точно, — развеселился Лунин.

— Сколько же он всего назанимал, интересно? — озадачился Зубарев.

— Интересно, как он теперь до аванса дотянет, — отозвался Илья.

— А это мы в ближайшие дни увидим, — беззаботно заявил оперативник, — он, конечно, молодец, что долги раздал, но надо было ему половину придержать пока. И люди довольны были бы, и ему проще. Ну ничего, он парень шустрый, как-нибудь выкрутится. Лунин, я ведь, между прочим, тебе по делу звоню.

— Неужели, — хмыкнул Илья, — а я думал радостью поделиться.

— Может, кому и радость. Послушай, потом скажешь. Ты просил контакты наших с тобой усопших отработать. Так вот я по мере сил пошерстил.

— Неужели кого-то нашел? — Илья боялся поверить удаче.

— Ты слушай. С Жигаловым вообще все глухо. Кирюша, кроме того, что тот с Бегунком лазили, ничего путного сказать не может. Я попытался поглубже копнуть, когда он еще с матерью жил, соседей поспрашивал, но те ничего толком не вспомнили, не сильно общительный был товарищ. Он уже лет пять как нигде не работал, так что по этой линии тоже голяк.

— А есть что-то, где не голяк?

— Пока не уверен, — отозвался Вадим, — покопался в прошлом нашего спортсмена, получается, что он с бегом всего три года назад завязал и почти сразу все старые контакты оборвал. Закрутила, видать, его новая жизнь по полной программе. Так что, чем последнее время Токовенко занимался, тоже толком никто не знает. Но! — Зубарев сделал многозначительную паузу. — Есть один человек, который Бегунка хорошо знал по тем временам, когда тот еще бегуном был. И этот человек готов со мной сегодня встретиться вечерком. Поедешь?

— Вадим, а почему у тебя всегда все дела вечером? — без особого энтузиазма отреагировал Лунин. — Ты что, сегодня опять дежуришь?

— Скучный ты человек, Лунин, — вздохнул оперативник, — всегда все знаешь. Удивительно, как ты еще сам дело не раскрыл. Так ты не ответил, едешь или нет?

— Еду, — буркнул Лунин.

Несмотря на позднее время в легкоатлетическом манеже было довольно многолюдно. Наверное, потому, что холодно, догадался Лунин, в теплое время года все эти худые, жилистые люди наверняка наматывают круг за кругом на дорожках стадиона. Хотя, кто их знает, может, когда погода получше, они и зимой занимаются на свежем воздухе. Плавают же «моржи» в ледяной воде и ничего, не тонут. Но в такую метель, как сегодня, морозиться не захотят даже самые стойкие.

— У него как раз тренировка заканчивается, через пару минут освободится, — к Илье подошел Зубарев, о чем-то быстро переговоривший с невысоким, полностью седым мужчиной, который крепко сжимал в одной руке секундомер, а другой ободряюще махал пробегающим мимо спортсменам, — Барковец Владимир Федорович, у него наш Бегунок как раз бегать и научился.

— Не представляю, как это вообще возможно, — вздохнул Лунин, — в голове не укладывается.

— Что? — не понял оперативник. — Из спортсменов в наркоманы? Да запросто.

— Я не об этом, — Илья, не отрываясь, следил за тем, как группа молодых людей завершала очередной круг по дорожкам манежа, спортсмены двигались легко, казалось, они не прилагают особых усилий для того, чтобы бежать в таком высоком темпе, и только после того, как, поравнявшись с тренером, они пересекли невидимую финишную черту и обессиленно, тяжело дыша перешли на шаг, стало понятно, как сильно они устали, — как можно вот так бегать, круг за кругом, какой в этом смысл? Неужели им это не надоедает?

— Тебе пельмени жрать на ночь не надоедает? Всю жизнь жрешь, — язвительно отозвался тоже засмотревшийся на бегунов Зубарев.

— Пельмени — это другое, — Лунин наблюдал, как несколько спортсменов буквально рухнули на маты и теперь лежали, уставившись в потолок, — еда нужна для того, чтобы жить. Во всяком случае, мне. А им зачем это нужно?

— Вот сейчас тренер придет, ты у него спроси, — посоветовал оперативник, махнув рукой обернувшемуся в их сторону Барковцу, — только вначале давай по Токовенко все проясним, а затем ты хоть всю ночь его пытай о пользе бега, глядишь, сам к утру в секцию запишешься.

Подошедший Барковец пожал Лунину руку и предложил присесть на ближайшую лавочку.

— Сами понимаете, работа такая, что весь день на ногах, к вечеру устаю. Все-таки возраст штука непобедимая, хотя, — он хитро прищурился, — бороться с ним можно.

— Вот мы как раз на эту тему сейчас разговаривали, — подтвердил Зубарев, — товарищ вот, — он с усмешкой кивнул на Лунина, — тоже приобщиться хочет, но все никак не решается.

— Хочет, это уже похвально, — одобрил Владимир Федорович, — считай, первый шаг уже сделан, осталось сделать второй, третий, и так топ, топ, топ, глядишь, и побежал потихоньку. Быстро не надо, а так, в удовольствие.

— Но мы ведь к вам не из-за этого пришли, — спохватился Зубарев, — нужно очень, чтобы вы нам про одного своего воспитанника рассказали, Константина Токовенко.

— Конечно, чем могу, помогу, — кивнул Барковец, — вы мне, как по телефону сказали, что Костей интересуетесь, так я и хожу весь день думаю, это он что-то сотворил или с ним? Как, секрет не раскроете?

— Секрета большого здесь нет, Владимир Федорович, — отозвался Лунин, — да и вам, наверное, лучше знать правду, тогда и разговаривать, может быть, проще будет. Дело в том, что мы подозреваем Константина в совершении преступления, преступления очень тяжкого, из-за которого погибли люди, две женщины.

— Ох, ничего себе, — пробормотал Владимир Федорович, — да не может быть, чтобы Костя на такое способен оказался!

— Это еще не все, — Илья сочувственно взглянул на пожилого мужчину, — некоторое время назад на вашего воспитанника было совершено нападение. Кто это сделал, неизвестно, этих людей мы тоже ищем, но главное то, что после нападения Константин Токовенко скончался.

— Костик? Умер? — тихо переспросил Барковец.

Илья молча кивнул.

Некоторое время все трое сидели молча в постепенно пустеющем манеже. Владимир Федорович настолько погрузился в свои мысли, что не замечал ни проходящих мимо и прощающихся с ним спортсменов, ни нетерпеливых взглядов Зубарева.

— Я подумал, лучше сказать вам как есть, — наконец прервал затянувшееся молчание Лунин, — во всяком случае, сейчас вы знаете, что, что бы вы ни сказали, навредить Токовенко вы уже не сможете.

— А что я должен вам сказать? — вздрогнул Барковец и, повернув голову, с удивлением взглянул на Лунина. — Не думаю, что вас интересуют результаты его соревнований или программа тренировок.

— Это точно, — согласился Лунин, — нам бы хотелось узнать, что было между. Между соревнованиями и тренировками.

Владимир Федорович покачал головой:

— Понимаете, я тренер. Не меньше, но и не больше. У меня за эти годы учеников сотни были, а может, уже и тысячи. Я честно скажу, Костик — один из лучших был, можно сказать, любимчик. Но вы знаете, чем любимчик у тренера от остальных отличается?

— И чем же?

— А тем, что я, когда там на бровке стою, — Барковец махнул рукой в сторону беговых дорожек, — я на него кричу громче, чем на остальных. А потом, когда все закончат, я ему еще дополнительную нагрузку даю, потому что, если не пахать, результата не будет.

— Он же у вас десять лет отзанимался! — не смог сдержать своего разочарования Зубарев.

— Почему десять? — не согласился Барковец. — Все пятнадцать будет, если не больше. Он же пришел ко мне, мальчишка еще был совсем, а ушел, когда, ему лет двадцать семь уже исполнилось. Или двадцать шесть. — Владимир Федорович задумался, пытаясь вспомнить точнее.

— Ну не может быть такого, чтобы за пятнадцать лет вы с ним по душам ни разу не говорили, — не мог поверить Вадим, — так не бывает.

— Почему не бывает, — пожал плечами Барковец, — вот сейчас ребята ушли, некоторые по многу лет здесь уже. Вот они вышли, дверь закрылась. Их нет, понимаете? Завтра дверь откроется, они все соберутся вокруг меня, и мы начнем тренировку. И так изо дня в день, из года в год. Бывает, мы с ними на соревнования выезжаем, там, конечно, больше общения. Но если завтра у тебя чемпионат России, то ты сам так настроен, что для тебя ничего другого, кроме завтрашнего выступления, не существует.

— Ну а после?

— А после, — усмехнулся Владимир Федорович, — мы порой на финальный забег сразу со всеми вещами приезжали, а потом после награждения бегом в аэропорт, потому как лишние сутки в гостинице нам никто не оплачивает. Понятно, что по дороге ребята общаются, им надо как-то эмоции из себя выплеснуть, но я в их разговоры не лезу, стар я уже для этого. Что касается Кости, я так скажу, что он особо близко ни с кем и не сходился, молчун был такой. Хотя, если до какого конфликта доходило, крику от него всегда стояло немерено. Такое ощущение, что он пока молчал, весь этот крик в себе накапливал, а потом разом мог выплеснуть на кого-то. Так что здесь у него друзей не было.

— Как же он с таким характером у вас в любимчиках оказался? — удивился Зубарев.

— Да все просто, — развел руками Барковец, — бегал он хорошо, вкалывал по полной программе. Если бы не травмы, мог бы очень далеко пойти. А так, — Владимир Федорович с сожалением вздохнул, — выше второго места на России не поднимался.

— Много травм было? — больше из вежливости спросил Лунин.

— Хватало, не сказать, что что-то серьезное, больше по мелочовке, но, как назло, всегда к самым серьезным стартам. Он из-за этого, мне кажется, еще больше на всех озлобился. Вы понимаете, что значит для спортсмена понимать, что ты лучший, что ты можешь быть первым и в это же время не быть им из-за какой-то дурацкой болячки?

— Да, конечно, — пробормотал Илья.

Что именно это значит для спортсмена, он представлял плохо, но почему-то вспомнил, как сильно расстроился год назад, когда наконец после очередного разговора с сияющим свежеполученными генеральскими погонами Хованским понял, что внеочередного звания подполковника у него не будет.

— А я понимаю, что мы зря к вам притащились, — прямолинейно заявил Вадим, — вы бы и по телефону могли сказать, что ничего не знаете, — добавил он укоризненно.

— Ну, извините, коли что не так, — Владимир Федорович поднялся со скамейки и, извиняясь, приложил руку к груди, — не подумал. Да и, если честно, про Костю узнать хотелось, что с ним. Вы ведь по телефону бы вряд ли что сказали. Вот теперь узнал, — Барковец вздохнул, — даже в голове не укладывается, что быть такое может.

Илья тоже встал и протянул Владимиру Федоровичу руку.

— Мы, пожалуй, поедем. — Барковец с силой стиснул Илье ладонь. — Желаю вам вырастить новых чемпионов. Без травм.

— Это непременно, — пробормотал Владимир Федорович, почему-то не отпуская руку Лунина. — Я вот что подумал, уж не знаю, будет ли с этого вам какая польза.

Уже сделавший шаг в сторону выхода Зубарев замер и обернулся.

— Занимался у нас раньше один молодой человек, Юра Рыбин. Ну, как у нас, тренировались они не с нами, конечно. У них дисциплина хоть и к легкой атлетике относится, но весьма специфическая, толкание ядра. Слышали про такую?

— В общих чертах, — кивнул Илья, — по телевизору видел. Они такой шарик кидают.

— Шарик, — усмехнулся Барковец, наконец разжимая ладонь, — ядро, между прочим, семь килограммов весит.

— Ох, ничего себе, — удивился Зубарев.

— А это точно легкая атлетика? — озадаченно спросил Илья.

— Наилегчайшая, — подтвердил Барковец, — так вот, этот Рыбин со спортом завязал на пару лет раньше Костика, больших успехов у него не было, но кандидата в мастера он выполнил. Он с Костиком не то чтобы дружил, но частенько я их вместе видел. И на сборах, и на соревнования, когда ездили, они рядом сидели. Да и потом, когда Рыбин тренироваться перестал, он несколько раз сюда заходил вечером, Костю дожидался. Вахтер пропускал его по старой памяти, я так думаю. Плохого я о нем ничего сказать не могу, обычный парень, с виду опрятный, здоровался со мной всегда. Давайте-ка я вам лучше телефон его тренера запишу, вы с ним пообщаетесь, может, больше чего узнаете.

— Честно скажу, я тебя не очень понимаю, — Зубарев быстро расправился с солянкой и незамедлительно приступил к плову, — точнее, вообще ни черта не понимаю, тебе это все зачем надо? Дело сейчас кто ведет, Ракитин?

— Ракитин, — согласился Илья, с грустью подумав, что все же стоило взять что-то еще, кроме компота, — но оперативное сопровождение ведь у вашего отдела.

— У нашего, — аппетитно прочавкал Вадим, — вот именно, Илья, у нашего. Ты к этому делу каким боком?

— Предположим, я хочу помочь Ракитину, — неуверенно отозвался Лунин, — помочь ему с раскрываемостью. Может же такое быть, хотя бы теоретически?

— Нет, Илюха, не может, — Зубарев провел по лоснящемуся желтым жиром дну тарелки коркой хлеба и мгновенно отправил ее в рот, — даже теоретически. Даже с тобой, заметь, я признаю некоторую твою уникальность, так вот даже с тобой этого быть не может.

— У тебя есть другая версия? — Илья допил остатки компота и с сожалением поставил пустой стакан на стол.

— Есть, — уверенно кивнул оперативник, — ты доказать хочешь всем, а Хованскому в первую очередь, что тебя зря от дела отстранили. Вот ты и бьешь копытом. Как тебе версия?

— Имеет право на существование, — признал Лунин, — но сейчас это не так важно. Ты сделаешь, как я прошу?

— А, так ты просишь, — притворился удивленным Вадим, — ты до этого таким тоном говорил, что я прям из штанов выпрыгивал, хотел бежать выполнять твои распоряжения. А ты, оказывается, всего лишь просишь.

Илья промолчал, разглядывая прилипший ко дну стакана кусочек чернослива.

— Ладно, не дуйся, — усмехнулся Зубарев, — раз просишь, значит, сделаем. Допросить человека — дело нехитрое, много ума не надо.

— Вы справитесь, — согласился Илья.

— Вот только давай хамить не будем, — погрозил в ответ пальцем Вадим, — или ты тоже поучаствовать в беседе хочешь?

— Было бы идеально, — кивнул Лунин.

— «Идеально», — смакуя каждый слог, повторил Зубарев, — ты где видел, чтоб у нас что-нибудь идеально было? Ладно, — он отодвинул от себя пустую тарелку, — когда допрашивать будем? Мы его в любой день можем выцепить.

— Вначале по машинам уточни, — напомнил Илья, — тогда, возможно, и говорить будет проще.

— Ты в это веришь? — Оперативник скептически наморщил лоб. — Они могли взять машину на стороне.

— Кто бы им ее дал? — Лунин отодвинул подальше пустой стакан. — Пробей на всякий случай его родственников. У него же отец живой?

— Живой, — кивнул Вадим, — ладно, все пробью и с тобой созвонюсь. Тогда решим, что дальше.

— Могу тебе еще компот заказать, — улыбнулся Илья.

— Одним компотом ты тут не отделаешься, — покачал головой Зубарев, — давай два.

Высокий широкоплечий мужчина несколько мгновений насмешливо рассматривал стоявших перед ним оперативников. Если повернуться чуть-чуть боком, выставив вперед левую ногу, то он сможет смести в ближайший сугроб одним ударом их обоих.

— А что, для того, чтобы свидетеля пригласить, вы всегда такой кодлой собираетесь? — Он кивнул массивной головой с тяжелым, выступающим вперед подбородком в сторону нескольких крепких мужчин в штатском, активно пытающихся изобразить дружескую беседу.

— Это смотря какой свидетель, — ухмыльнулся Зубарев, — вдруг сильно упрашивать придется.

— Да нет, — Рыбин усмехнулся в ответ оперативнику, — обойдемся без упросов.

— Вот и славненько! — Вадим махнул рукой, и почти мгновенно к ним подъехал темно-синий микроавтобус, боковая дверь которого тут же распахнулась.

— После вас. — Зубарев склонился в ироничном полупоклоне.

Дверца микроавтобуса захлопнулась, и автомобиль, выплеснув из-под себя облако серого вонючего дыма, отъехал от тротуара. Мужчины в штатском проводили его разочарованным взглядом.

— И вот так всегда, — с досадой констатировал один из них, блондин с элегантной трехдневной небритостью на лице, — я уже забыл, когда последний раз на выезде отрабатывать приходилось.

— Поехали на базу, я там тебе отработаю влегкую, — с улыбкой заявил самый молодой из них.

— Дожил, уже младенцы рот открывать стали, — пробурчал блондин, — поехали, посмотрим, кто кого отработает.

Бурно обсуждая возможные итоги предстоящего поединка, мужчины двинулись к стоящему чуть в отдалении второму микроавтобусу, такому же неприметному, как и первый, только, в отличие от него, выкрашенному в черный цвет.

— Все, значит, Костик свое отбегался, — по лицу Рыбина было заметно, что новость его не сильно огорчила, хотя было ли это для него новостью, определить с ходу не удавалось, — царствие, как говорится, ему небесное. Только я вам зачем? Я Токовенко уже давненько не видел, полгода наверно, а может, и больше.

— А может, с августа? — небрежно уточнил молчавший до этого Илья.

— Может, и с августа, — Рыбин повернулся к сидевшему в углу кабинета Лунину и недовольно нахмурился, — а может, и с июля. Сейчас уже и не вспомнишь, давно это было.

— А по какому поводу встречались, хоть это вы помните? — Илья выдержал пристальный взгляд Рыбина и одарил его в ответ добродушной улыбкой.

— Да не было никакого повода особого, — покачал головой Рыбин, — пересеклись, пивка попили, лето же. Как там в песне: жара, июль. Самое то пивка хлопнуть.

— В июле, да, пиво хорошо шло, — согласился Лунин, — я сам пиво люблю, особенно темное, так, чтоб немножко с горчинкой. Только мне кажется, что это не июль был уже, а август, когда вы с Токовенко виделись. Кстати, а где вы пиво-то пили?

— Да я уж и не помню, — в задумчивости Рыбин наморщил лоб, — сколько времени прошло, открытая веранда какая-то, сами знаете, их летом сколько открывается. Разве упомнишь?

— Ну а город какой был, вы хоть помните? — полюбопытствовал Илья.

— Город? — удивился Рыбин. — Наш город, Среднегорск. Какой еще город может быть?

— Мало ли городов, — улыбнулся Лунин, — вот Новосибирск, например, хороший город.

— Ну да, милое дело — за шестьсот километров метнуться пивка попить, — пробурчал Рыбин.

— Так вы не за этим в Новосибирск ездили? — Илья взял стул и переставил его так, чтобы быть ближе к Рыбину. — А зачем тогда?

— С чего это вы вообще взяли, что я в Новосибирск ездил? — помрачнел Юрий.

— Знаете, допрос, он обычно так устроен, что вопросы задают тому, кого допрашивают, а чтоб наоборот было, так почему-то не принято, — улыбнулся Илья, — но, поскольку вы у нас всего лишь свидетель, — Лунин бросил взгляд на довольную физиономию Зубарева, — я пойду вам навстречу и на вопрос отвечу. Надеюсь, потом вы ответите на мой.

— Постараюсь, — коротко бросил Рыбин.

— Хорошо, постарайтесь, — кивнул Илья. — Что касается вашего вопроса, то мы можем достаточно обоснованно предполагать, что вы были в городе Новосибирске седьмого августа прошлого года, поскольку в этот самый день там был ваш автомобиль.

— Это с чего это вы взяли? — удивленно вытаращил глаза Рыбин.

— Это уже второй вопрос, не наглей, — с усмешкой откликнулся Зубарев.

— Но и на него я отвечу, — подхватил Илья, — только для того, чтобы нам не терять время на препирательства, — будучи в Новосибирске, вы ухитрились трижды нарушить правила дорожного движения в поле зрения камер видеофиксации. Два нарушения были шестого числа, а одно седьмого. Так что вы делали в Новосибирске, Рыбин?

— Пиво пил, сами сказали, — Рыбин исподлобья взглянул на следователя, — у меня такое ощущение, что вас смерть Токовенко не очень интересует.

— Ну почему же, — не согласился Лунин, — смерть Константина Токовенко нас интересует, — он сделал едва заметную паузу, — тоже. Расскажите подробно о вашей поездке в Новосибирск, кстати, кто еще туда ездил вместе с вами?

— Вместе с нами, а именно вместе со мной туда никто не ездил, — отчеканил Рыбин, — подробнее рассказать не могу, времени много прошло, подзабыл.

— Я ведь освежить могу тебе память-то, — вскинулся Вадим.

— Ой, какие мы в кабинете смелые стали, — усмехнулся Рыбин, — на улице-то ты не такой храбрый был, всю группу поддержки с собой приволок. А здесь чего? Думаешь, пухлый, — он презрительно кивнул в сторону Лунина, — тебе поможет?

— Я думаю, — насупился оперативник, — наручники на тебя надеть для начала. А там посмотрим, кто кому поможет.

— Наручники, — удивленно повторил Рыбин, — стесняюсь спросить, на каком основании? Или вы такой ерундой уже совсем не заморачиваетесь? Как говорится, был бы человек хороший, а статья для него всегда найдется.

— С наручниками мы пока торопиться не будем. — Илья задумчиво потер переносицу, размышляя о том, неужели несколько килограммов его лишнего веса так сильно бросаются в глаза. — Скажите, а когда вы вернулись из Новосибирска?

— Вот тогда и вернулся, — отозвался Рыбин, — седьмого или восьмого. В Новосибе особо делать нечего, не Анталья, знаете ли.

— Может, девятого? — уточнил Лунин.

— Может, и девятого, — безразлично пожал плечами Рыбин, — я ж говорю, времени много прошло, не помню.

— По дороге нигде не останавливались, ни с кем не пересекались? — Илья продолжал задавать вопросы, внимательно наблюдая за реакцией Юрия.

— Где-то останавливался, — голос Рыбина звучал равнодушно, — шестьсот километров как-никак. Бензин надо залить, самому отлить, перекусить опять же. В чем вопрос-то, господа начальники? Вы хоть скажите, а то все кругами ходите. Случилось, что ль, чего? В Новосибирске этом? Так это точно без меня, я там и не знаю никого.

Лунин повернулся к оперативнику:

— Я думаю, надо приглашать Ракитина. Похоже, ему здесь будет над чем поработать.

— Это точно, — согласился Зубарев. — Не жалко? Все сливки ему достанутся.

— Так уж и все, — усмехнулся Илья, — тебе тоже перепадет. Звони Ракитину, пусть выдвигается, а я, пожалуй, поеду. Я ему здесь уже точно не нужен буду.

— Господа, — возмутился Рыбин, — что за Ракитин такой? Я что, еще его ждать должен?

— Подождешь, не развалишься, — отрезал оперативник.

— Так дела не делаются, — попытался возразить Рыбин, — я ведь, в конце концов, не задержан. Значит, могу уйти в любое время. Я правильно понимаю?

— Правильно, Рыбин, ты все понимаешь, — кивнул Зубарев, — вот только один маленький к тебе вопрос: у тебя паспорт при себе имеется?

— Нет, конечно. А что, кто-то по улицам ходит, все время паспорт с собой носит?

— Вот видишь, Рыбин, — ухмыльнулся оперативник, — паспорта у тебя при себе нет, а это что значит? Это значит, что личность твою установить мы не можем. Может, ты и не Рыбин вовсе. А посему, дорогой мой, придется нам пока тебя задержать для установления этой самой твоей личности.

— Да вы что, совсем берегов не видите? — вскочил было со стула Рыбин.

— Сядь! — рявкнул оперативник, коснувшись пальцами рукоятки пистолета. — Сядь, я сказал.

Рыбин медленно опустился на стул, не сводя злого, напряженного взгляда с правой руки Зубарева. Оперативник удовлетворенно кивнул и, отступив на шаг в сторону, снял трубку с телефона и набрал короткий внутренний номер.

— Марков, пришли ко мне бойца в кабинет по-быстрому, — скомандовал он собеседнику, — задержанного пусть заберет. Да, пока на три часа оформи его как неустановленного, потом следователь приедет, разберется.

Вернув трубку на место, Зубарев взглянул на Лунина и улыбнулся.

— Ну что, если дело выгорит, с меня компот. Литр!

— Нет, — покачал головой Илья, — одним компотом ты здесь не обойдешься.

Илья взглянул на часы, и на его лице заиграла довольная улыбка. Первая половина дня благополучно близилась к своему завершению. Через полчаса начнется обеденный перерыв, затем еще полдня, и все, рабочая неделя окончена. Но если до конца трудовой пятницы надо было еще продержаться некоторое время, то до обеда оставалось совсем ничего. Илья улыбнулся еще шире и сглотнул наполнившую рот слюну. Светочка обещала зайти сразу же, как только уедет Хованский, а он всегда уезжал обедать в одно и то же время, без трех минут час. Светочка никогда не приходила с пустыми руками, наверняка и сегодня она принесет уже хорошо знакомый большой пластиковый контейнер с плотно закрывающейся крышкой. Илья знал, чтобы ее открыть, надо разомкнуть четыре тугие защелки, по одной на каждой стороне, и тогда в нос сразу же ударит аромат чего-то бесконечно вкусного и, как это ни удивительно, непременно чего-то такого, что Лунин еще не пробовал. Каждый день, вот уже два месяца, Лунин ждал того момента, когда, открыв крышку, он сможет с хитрой улыбкой произнести притворно разочарованным голосом: «Ах, это… опять?» — но каждый раз Светочка ухитрялась приятно удивить и лунинское воображение, и его же желудок.

«Интересно, что там будет сегодня, под этой крышкой с тугими защелками?» — именно с этой мыслью и улыбкой, окончательно расползшейся от одной порозовевшей щеки к другой, Лунин встретил ворвавшегося в кабинет Ракитина.

— Сидишь, лыбу давишь? — Ракитин плюхнулся на стул и возмущенно уставился на Илью.

— В отличие от тебя, Сергей, работа доставляет мне эстетическое наслаждение, — не переставая улыбаться, отозвался Лунин, — хотя, я так понимаю, этого наслаждения ты хочешь меня лишить.

— Я б тебя не наслаждения, я б тебя и с работы попер, будь моя воля, — возбужденно заявил Ракитин, — ты что же мне такую подлянку устроил? Вроде я тебе и денег не должен, и на ногу не наступал… Чего не так, Лунин?

— А что именно не так? — Илья перестал улыбаться, поняв, что произошло действительно что-то серьезное.

— А все не так, — обреченно махнул рукой Ракитин, — я вот только не знаю, мне прямо сейчас пойти к Хованскому и доложиться или уже после обеда.

— После обеда в любом случае лучше, — не раздумывая, отозвался Лунин, — а еще лучше до вечера дотянуть, тогда у шефа времени на разнос меньше будет, а к понедельнику, глядишь, уже и подобреет. Так, а случилось-то что?

— Рыбин не мог девятого августа убивать Веретенниковых, — равнодушным голосом обреченного произнес Ракитин, — у него алиби.

— Это как? — оторопел Лунин. — Он же до этого в Новосибирске был, сам признался.

— Признался, — грустно выдохнул Серега, — в чем он тебе признался?

— В том, что был в Новосибе, да и камера его машину засекла, тут уж никак не отвертишься.

— Вот на камерах мы и погорели, — усмехнулся Ракитин. — Нет, с Новосибом все нормально, там без вопросов. Машина была, он был. Только было это, Лунин, шестого числа и седьмого. А восьмого они оба — и машина, и сам Рыбин — вернулись в Среднегорск.

— И кто это подтверждает? — на всякий случай спросил Илья, понимая, что, если бы Рыбин не смог подтвердить свои показания чем-то более существенным, Серега не сидел бы сейчас напротив с таким убитым видом.

— Камеры, — вяло отозвался Ракитин, — представляешь, в нашем городе тоже есть камеры. Причем их у нас до едрени фени.

— Я в курсе, — хмуро кивнул Илья, вспомнив про лежащие в бардачке «хайлендера» две неоплаченные квитанции.

— Так вот, этот Рыбин ухитрился девятого августа в первой половине дня выхватить штраф за разворот на Чайковского. Знаешь перекресток с Социалистической? Там нет левого поворота.

Илья молча кивнул.

— Ну вот, а этот гусь там развернулся, прямо под камерой. А его адвокат, впечатленный твоими новосибирскими фотоколлажами, пошел по твоему пути, только уже здесь. И нарыл вот это.

Сунув руку во внутренний карман пиджака и пошарив там немного, Ракитин извлек и нервно бросил на стол сложенный вчетверо мятый листок бумаги.

— Можешь себе оставить. Он не поленился, пять штук таких распечатал, можно из них стенгазету выпускать. Вот только название надо придумать.

Илья медленно, уже понимая, что увидит, развернул лист бумаги. Старенькая «субару», пренебрегая всеми правилами дорожного движения и здравым смыслом, разворачивалась прямо под прицелом камеры видеофиксации.

— Я вот думаю, какой вариант выбрать, — задумчиво рассуждал Ракитин. — Можно, что-то в духе энтэвэшников. Например, «Следователи-беспредельщики пытаются обвинить в убийстве первого встречного», а можно сделать проще, — Серега задумчиво взглянул на Илью, — подписать этот снимок «Я — лох!» и повесить мне на дверь.

— А если кто-то перегнал машину в Среднегорск на день раньше, специально, чтобы устроить Рыбину липовое алиби? — уцепился Лунин за последнюю возможность спастись.

— Ты снимок-то посмотри как следует, — Серега с силой ткнул указательным пальцем в фотографию, — мы его, конечно, на экспертизу в лабораторию отправили, но я тебе и так скажу, за рулем, если и не сам Рыбин, то кто-то очень сильно на него похожий. Глянь, ракурс какой. И солнце как раз салон машины хорошо осветило, видно все идеально. Да чего там, — Серега в отчаянии ударил кулаком по столу так, что стоявший на столе синий пластиковый стакан с ручками опрокинулся, — я лицо этого Рыбина видел, когда мне адвокат бумажками в рожу тыкал. Там стопудово он сам на снимке.

— Значит, все? — Илья понял, что сопротивляться бессмысленно.

— Значит, все, — кивнул Ракитин.

Некоторое время они сидели молча. Серега разглядывал свои грязные, в белых соляных разводах ботинки, а Лунин — нахмуренный профиль приятеля.

— Хорошо, — нарушил затянувшееся молчание Илья, — к Хованскому вместе пойдем.

Серега удивленно взглянул на Лунина, было видно, что он не ожидал подобного предложения.

— И что, ты думаешь, групповой секс — это не так больно? — Ракитин прищурился, с усмешкой разглядывая Лунина. — Или у Хованского на нас обоих вазелина не хватит? Так ежели что, Светка в магазин мигом сгоняет.

— А вот и я. — Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась улыбающаяся Света.

Увидев ее, Ракитин испуганно вздрогнул.

— Что, уже? — Он уставился на ничего не понимающую секретаршу Хованского. — Я еще не готов.

— А тебе, Сережа, ничего и не предлагали, — тут же отозвалась Светочка и растерянно взглянула на Лунина: — Я, наверное, не вовремя?

— Что ты, — Лунин торопливо вскочил с кресла, — проходи, конечно. А с Сергеем мы позже договорим. Да, Сергей? — Илья похлопал Ракитина по плечу, недвусмысленно намекая на то, что приятелю пора удалиться.

— Ну да, конечно, — с тяжелым вздохом Ракитин поднялся со стула, — со мной можно и позже. Мне теперь спешить некуда.

Окинув взглядом застывшую в дверях Светочку, сжимающую в руках объемистый, завернутый в пакет сверток, Ракитин что-то неразборчиво пробормотал себе под нос и вышел из кабинета.

— Какой-то он странный сегодня. — Светочка удивленно взглянула на Лунина. — У него все в порядке?

— Как сказать. — Илье не хотелось вдаваться в подробности.

— Ну ничего, разберется, не маленький уже, — заключила Светочка, разворачивая пакет и вынимая из него пластиковый контейнер, — главное, что у тебя все нормально.

— Ну да, это главное, — без особого энтузиазма согласился Лунин, — ты не могла бы для меня сделать запрос в информационный центр?

— Запрос? Могу, конечно, — с готовностью отозвалась Светочка, ставя контейнер на стол, — а разве ты сам не можешь?

— Могу, — Лунин с интересом следил за тем, как тонкие изящные пальцы Светочки ловко справляются с защелками, — понимаешь, дело веду не я, и мне не хотелось бы… — Он смущенно запнулся и подытожил: — В общем, если запрос уйдет от имени Хованского, так будет лучше.

— Хорошо. — Светочка подарила Лунину очаровательную улыбку. — А теперь, внимание, фрикадельки в томатном соусе с тушеными кабачками.

— Хорошо, — согласился Лунин, а вскоре, отправив в рот первую фрикадельку, восторженно подтвердил: — Очень хорошо!

Ответ на отправленный в пятницу запрос пришел только в среду вечером, поэтому рабочее утро четверга началось для Лунина с изучения присланного из информационного центра документа. Осилив его полностью, Илья удовлетворенно хмыкнул и перечитал еще раз, после чего вновь хмыкнул и потянулся было к телефону, но, вспомнив о разнице во времени с Москвой, вернул трубку на место и задумчиво забарабанил пальцами по столу. Пока Москва спит, вполне можно заняться оформлением сопроводительных документов по передаваемому им в прокуратуру делу об убийстве депутата областной думы Губанова. Хорошее дело, побольше бы таких, подумал Лунин, открывая на компьютерном мониторе папку с шаблонами документов, раз, и преступник найден, два, и доказательства неопровержимы. Как там говорили древние? Пришел, увидел, победил. Интересно, кто так говорил? Может, Цезарь? Лунин наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Хотя нет, Цезаря ведь свои же и зарезали, кого он победить мог? Значит, Македонский. Других персонажей древности Илья все равно не знал, поэтому выбор было сделать не очень сложно. Точно, Македонский, Александр. Хотя, ведь был же еще один Александр. Невский. Правда, он был русский, а фраза, Лунин знал это точно, в оригинале была сказана на каком-то другом языке. Не на русском, но и не на английском. Но ведь Невский воевал с немцами, или со шведами, — Лунин точно не помнил, но сейчас это было не так важно. Вполне могло быть, что он этим самым поверженным немцам, ну и шведам до кучи гордо так, не слезая с коня, сказал: пришел, увидел, победил. По-ихнему сказал, чтобы они, те, кто жив остался, поняли хорошо и детям своим передали. Хотя, там ведь вроде все дело на озере было, все немцы потонули, и шведы вместе с ними. Кому он тогда мог все это говорить, полынье? Наверное, надо погуглить…

От напряженных размышлений у Ильи разболелась голова. Щелкнув еще раз курсором, Лунин свернул уже открытый шаблон сопроводительного письма, встал из-за стола и, подойдя к тумбочке, на которой стоял электрический чайник, щелкнул выключателем. Чайник, довольный тем, что про него наконец вспомнили, радостно зашумел.

Дождавшись времени, когда наконец будет можно сделать звонок в Москву, Илья положил руку на трубку старого, давно требующего замены стационарного телефона и на мгновение задумался. Почему ему в голову пришло именно это воспоминание, Лунин не смог бы объяснить никому, даже самому себе, но он вдруг отчетливо вспомнил, как совсем маленьким пацаном, приехавшим на летние каникулы в деревню, договорился с дедом пойти на рыбалку. Рыбачить они собирались в большом, наполовину затянутом ряской пруду, расположенном прямо за деревней, днем в нем с удовольствием купалась вся заполонявшая на лето деревню детвора, а иногда и взрослые, а ближе к вечеру любили охладиться и хоть ненадолго спрятаться от надоедливых слепней возвращающиеся с выпаса коровы, из-за чего весь берег был усеян многочисленными навозными лепешками. Как и положено настоящему рыбаку, маленький Илья еще с вечера озадачился решением важнейшего для предстоящей рыбалки вопроса — поиском наживки, без которой, как всем известно, никакого клева и быть не может. Раздобыв пустую консервную банку и прихватив в сарае штыковую лопату, слишком большую и тяжелую для его возраста, Илюша отправился в огород с твердым намерением накопать червей и удивить дедушку своей предусмотрительностью. Сделать деду сюрприз не удалось. Василий Захарович стоял посреди сада в плотной тени разросшихся старых яблонь и точил косу, угрожающего вида которой и острого лезвия маленький Лунин всегда побаивался. Взглянув на внука, волочившего за собой тяжелую лопату, дед усмехнулся и отставил косу в сторону.

— Копать, значит, будешь? — с улыбкой уточнил Василий Захарович. — Червя?

— Да, — гордо провозгласил Илюша, — сейчас полную банку накопаю.

— Не надо копать, — удивил внука дед, — так набрать можно.

— Так? — не мог поверить своим ушам Илюша. — Как так?

— А вот так.

Василий Захарович приподнял один из кусков линолеума, лежавших на проложенных в саду дорожках. На все дорожки линолеума не хватило, и кое-где вместо него лежали черные куски резины, которые дед раздобыл неведомо где. О том, что дорожки можно выкладывать тротуарной плиткой, да и про саму тротуарную плитку в те годы еще никто слыхом не слыхивал, а ходить по кускам резины и обрезкам линолеума было удобно, особенно после дождя, всяко грязи потом в дом меньше натаскаешь.

Отбросив линолеум в сторону, Василий Захарович присел на корточки.

— Собирай наживку. Где твоя банка?

И действительно, под плотным прорезиненным покрытием прятался пяток здоровенных дождевых червяков. Илюша просиял от восторга. Пять за раз! И это только под одним куском дорожки. А таких кусков в саду не один десяток наберется, и в огороде еще есть между грядками. Так и банки не хватит.

— Дорожки только потом на место верни, — наставительно сказал дед, а то нам обоим на орехи достанется.

То, что достаться им обоим может от бабушки, Илюша догадывался, хотя при чем тут орехи, было ему не очень понятно. В любом случае бабушку расстраивать не стоило, это было ясно, да и по выстеленным как следует дорожкам ходить удобнее, так что, набрав полную банку быстро перемешавшихся в единый шевелящийся клубок червей и присыпав в нее немного сырой земли, чтобы червям было комфортнее дожидаться неминуемой гибели, Илюша аккуратно расстелил куски линолеума и резины в том порядке, в каком они лежали ранее.

На рыбалку они с дедом собирались вовсе не потому, что надеялись вернуться с приличным уловом. Ничего путного в пруду давным-давно не водилось. Небольшие, целиком помещавшиеся на дедовой ладони окуньки, такого же размера караси и еще меньшая плотва, вот, пожалуй, все, чем мог порадовать старый заросший пруд. Говорили, правда, что в омуте у обрывистого, ближнего к лесу берега живет здоровенный сом и якобы кое-кто видел, как он бил по воде мощным черным хвостом. Василий Захарович к видевшим сома счастливцам относился с недоверием и называл их странным словом «забулдыги», однако сам Илья в сома верил и даже питал слабую надежду поймать его на свою, сделанную дедом из ветки орешника, удочку. Хотя, конечно, главным было не это. Главным было желание сидеть рядом с дедом в утренней тишине вдвоем на берегу пруда и наблюдать за неподвижно дремлющими на водной глади поплавками, самолично изготовленными дедом из гусиного пера. Что может быть лучше? Разве что увидеть, как твой поплавок неожиданно, ведомый некой скрытой под водой силой поплыл в сторону, а затем вдруг дернулся вниз, вынырнул и вновь скрылся в темной воде. В такие мгновения важно не зазеваться, а уверенно, под одобрительный возглас деда подсечь и вытянуть попавшуюся на крючок добычу на берег. Зачем шел на рыбалку дедушка, маленький Илюша не знал, но ему почему-то казалось, что деду тоже приятно сидеть рядом с внуком и смотреть на замерший без движения поплавок. От этой мысли Илюше становилось радостно, и он улыбался, когда перед сном чистил зубы, раздевался, складывая одежду на стоявший у кровати деревянный стул, накрывался с головой одеялом. В тот день он так и уснул, улыбаясь.

Как и договаривались, разбудил дед его рано, в половине пятого. Наскоро выпив крепкого сладкого чая, прихватив удочки, консервную банку с полудохлыми дождевыми червями и заготовленный с вечера бабушкой кулек с бутербродами, они двинулись к пруду. Идти было совсем недалеко. Всего три дома до края деревни, затем обогнуть последний участок, пройти вдоль вытянувшегося почти до самого пруда картофельного поля, перейти по узкой насыпной плотине на дальнюю сторону пруда, ближе к лесу, там, где было меньше коровьих лепешек, и ты на месте.

Несмотря на то что начало июля, как в принципе и подобает этому времени года, выдалось жарким, с утра было достаточно прохладно, а от пруда в сторону деревни тянулось белесое тяжелое облако тумана. Василий Захарович, быстро изготовив свою удочку, достал из банки червя и насадил его на крючок. Метнувшуюся в воздухе леску проследить взглядом было невозможно, и Илюша увидел лишь плюхнувшийся далеко от берега в воду поплавок, от которого во все стороны по воде пробежала и тут же угасла едва заметная рябь. Сам Илья с удочкой возился гораздо дольше, в последний момент ему стало жалко червяка, свернувшегося в петлю на ладони и, возможно, ожидавшего того, что его отпустят на свободу, дальше ковырять свои ходы в черной жирной земле. Пересилив себя, Илюша воткнул крючок в извивающееся тело и, повторяя движение деда, постарался закинуть удочку как можно дальше. К его радости, поплавок упал в воду довольно далеко от берега, хотя, конечно, ближе, чем у деда.

— Ну что, можно и посидеть теперь, — улыбнулся Василий Захарович, — подожди, трава по утру мокрая.

Дед расстелил поверх покрытой холодной росой травы прихваченный им из дому небольшой кусок брезента. Они уселись на этот брезент рядом друг с другом и стали молча смотреть на точно так же молча наблюдающие за ними поплавки. Поначалу Илюше очень нравилось это занятие, нравилась заполнявшая все вокруг тишина, нравился туман, тихо струящийся вдоль берега, нравилось касаться руки деда своим плечом. Но вскоре то ли из-за отсутствия каких-либо событий, то ли из-за того, что встал он непривычно рано, Илюша почувствовал, что глаза его сами собой закрываются. Прижавшись к деду, Илья тихонько задремал и не сразу понял, что прозвучавший над ухом возглас обращен именно к нему.

— Давай, давай, давай! — затараторил Василий Захарович. — Подсекай же!

Илья открыл глаза. Поплавок телефонной трубки неподвижно покоился на зеркальной глади отполированной столешницы. Лунин протянул руку и, сняв трубку с телефона, начал набирать указанный в ответе на запрос номер. Когда в трубке после нескольких долгих гудков наконец ответили, Илья улыбнулся и спросил как можно вежливее:

— Крылову Викторию Сергеевну я могу услышать?

Закончив разговор с коллегой из московского управления следственного комитета, Лунин вернул трубку на место и, закинув руки за голову, некоторое время сидел, уставившись в противоположную стену кабинета. На стене, как и всегда, не было ничего интересного, поскольку, кроме однотонных светло-бежевых обоев, на ней не было вообще ничего, но это не помешало Лунину, внимательно рассмотрев стену, произнести многозначительное «Так-так!», после чего улыбнуться и вновь сказать «Так-так!», вложив в это короткое сочетание букв максимум понимаемого только им самим смысла.

Судя по всему, следователь Крылова отнеслась к просьбе своего среднегорского коллеги достаточно серьезно, а возможно, она просто была человеком ответственным. Письмо по электронной почте пришло даже быстрее, чем ожидал Илья. Лунин, внимательно вглядываясь в экран, дважды прочитал текст самого письма, затем раскрыл прилагавшиеся к нему документы. Вложений было достаточно много. Илья методично, одно за другим просматривал их, пока не остановился на одной из присланных Крыловой фотографий. Тщательно изучив снимок, Лунин вновь пробормотал ставшее уже привычным «Так-так!», вышел из кабинета и, как обычно заперев дверь на два оборота, направился по длинному узкому коридору управления. Илье нужно было кое-что взять у Ракитина.

Несколько минут спустя, вернувшись к себе в кабинет, Лунин положил на стол взятый у Ракитина снимок, затем включил компьютер и долго сравнивал лежащую на столе фотографию с изображением на мониторе. Не придя к однозначному выводу, он распечатал присланный из Москвы документ, после чего взял оба листа в руки и поднес их ближе к глазам. Лист, только что вынутый из принтера был еще теплым, как бывает теплым тело уже умершего человека. Изображенный на остывающем листе человек тоже был уже умершим, как, впрочем, и человек на второй фотографии.

Отложив снимки в сторону, Лунин достал смартфон и, порывшись в контактах, нашел нужный номер.

— Слушаю вас. — Голос в телефоне звучал приветливо.

— Добрый день, — поприветствовал собеседника Лунин, — вы не могли бы меня проконсультировать по одному вопросу, скажем так, в частном порядке?

— Почему бы и нет. — Было слышно, что говорящий с Ильей человек несколько удивлен. — Какой вопрос? Говорите, может, чем и смогу помочь.

— Знаете, — замялся Лунин, — вопрос такой, несколько щепетильный. Не хотелось бы обсуждать по телефону.

— Так приезжайте ко мне, обсудим.

— А вы где? — уточнил на всякий случай Илья.

— Дома. Всю эту неделю я дома буду, потом улечу по делам, — отозвался собеседник, — вы же адрес мой знаете, приезжайте.

Илья ненадолго задумался.

— Знаете, сегодня, наверно, не получится. Можно, я завтра ближе к вечеру подскочу? Часиков в восемь, может, чуть позже.

— Конечно! — Собеседник не возражал. — Если у вас дело терпит.

— Терпит, — заверил Лунин.

В пятницу утром, придя в кабинет начальника управления, Илья сосредоточенно разглядывал висящие за спиной Хованского портреты президента и председателя следственного комитета. Оба они в свою очередь укоризненно смотрели прямо на Лунина.

Мысль о том, что надо врать, была Илье неприятна. Мысль о том, что врать надо Хованскому, Лунина откровенно пугала.

— И куда ты намылился? — Генерал буравил Лунина пристальным взглядом. — Решил укоротить рабочую неделю?

— Очень надо, Дмитрий Романович, — неуверенно промямлил Лунин, — по одному делу.

— По одному делу у нас кабинет в конце коридора, — ехидно отозвался Хованский, — а все другие дела у тебя в шкафу хранятся, ради них отпрашиваться не надо. Ладно бы на час, ну на два, а то ты с обеда решил пятницу праздновать. От наглости ничего не треснет?

— Правда надо, — Илья пожалел о том, что не придумал правдоподобную версию заранее, — хочу поехать вместе с Рокси. — Лунин запнулся, уже почти готовый сказать Хованскому все как есть.

— С Рокси? — перебил его Дмитрий Романович. — Ну что ж ты, Илюша, сразу мне не сказал? К ветеринару? — Он обеспокоенно взглянул на Лунина. — Случилось чего или так, на прививку?

— Ну не совсем к ветеринару, — Илья не хотел откровенно обманывать начальника управления, — к одному человеку хотим съездить.

— К человеку, — непонимающе повторил Хованский и вдруг, хитро прищурившись, пригрозил Лунину пальцем: — Вы, никак, к кобельку собрались? Точно, угадал?

— Можно и так сказать. — Илья понял, что Хованский сам предложил самый правдоподобный вариант, и отказываться от него было бы глупостью.

— К кобельку — это дело хорошее, — одобрил Дмитрий Романович. — Только ты все как следует проверил? Родословная, экстерьер? Там вообще как, человек серьезный?

— Серьезнее некуда, — кивнул Илья.

— Ну хорошо, поезжайте. Надеюсь, — Хованский усмехнулся, — у вас там все получится.

— Я постараюсь, — заверил Лунин.

— Так ведь не тебе стараться надо будет, — расхохотался Дмитрий Романович, взмахом руки выпроваживая Лунина из кабинета, — можешь ехать.

Выйдя в приемную, Илья на мгновение задумался, стоит ли сказать Светочке о том, куда и зачем он едет, но тут же решил, что делать этого не стоит. Прежде всего, потому, что Светочка будет волноваться, хотя для этого нет никакой особой причины, а во-вторых, есть вероятность того, что она кому-нибудь проболтается.

Со стоянки возле здания следственного комитета «хайлендер» выехал в пять минут второго, на пять минут позже, чем Илья изначально планировал. В этом была виновата Светочка, перехватившая Лунина в тот момент, когда он уже начал спускаться по лестнице. Узнав о том, что Илья вынужден срочно уехать по неотложному делу, Светочка не терпящим возражений тоном приказала Лунину не шевелиться. А сама бросилась обратно в приемную, из которой вскоре вернулась, неся в руках объемистый сверток.

— Лазанья, — Светочка ткнула Лунина свертком в живот, — ты любишь лазанью?

— Очень, — честно признался Лунин, в принципе любивший все, приготовленное Светочкой.

— Вот и хорошо, — глаза Светочки засияли от радости, — обязательно покушай. Дела делами, а желудок испортить легко можно. И езди осторожнее, сегодня после обеда снег обещали.

— Хорошо. Я вот подумал, — Илья обеими руками стиснул сверток с лазаньей, — может быть, я, как освобожусь, позвоню тебе, сходим куда-нибудь вместе, — Лунин смущенно пожал плечами, — в кино, например?

— Конечно, — просияла Светочка, — сегодня?

— Нет, сегодня точно не получится, — вздохнул Лунин, — завтра, лучше во второй половине дня, чтобы как следует выспаться.

— Я тоже люблю поспать в субботу, — согласилась Светочка, — тогда завтра. Но позвони вечером обязательно, решим точно, куда пойдем.

— Хорошо. — Илья спустился на несколько ступенек и обернулся. — Я обязательно позвоню.

Снег пошел два часа спустя, когда Лунин уже отъехал довольно далеко от города, еще через час, когда «хайлендер» миновал гигантские оранжевые арки моста, началась метель. Остаток пути Илье пришлось преодолевать с включенными противотуманными фарами, пользы от которых почти не было, и напряженно вглядываться в дорогу сквозь бьющие в лобовое стекло белые хлопья.

Часы уже показывали начало десятого, когда Лунин наконец добрался до пункта своего назначения. Набрав нужный номер, Илья коротко доложил:

— Я приехал.

— Замечательно, — обрадовался собеседник, — сейчас я ворота открою. Заезжайте, ставьте машину перед гаражом и проходите в дом.

Тяжелая стальная махина автоматических ворот плавно откатилась в сторону. Илья обернулся, улица была абсолютно пустынна. Никто не мог видеть, как белый, почти едва различимый в снежном круговороте «хайлендер» заехал во двор, после чего стальная створка так же плавно вернулась на свое место, отрезая Лунину путь к отступлению.

— Тебе музыку оставить? — улыбнулся Илья своей спутнице. Дремавшая на пассажирском сиденье Рокси ничего не ответила. — Ладно, я оставлю, пусть машина работает. Жди меня здесь. — Лунин потрепал спящую собачонку по загривку. Не открывая глаз, Рокси вильнула хвостом и плотнее свернулась в мохнатый белый клубок.

Не заглушив двигателя, Илья вышел из машины и тут же сжался от ударившего в лицо холода. Огромные светящиеся окна дома насмешливо смотрели на неуклюжего человечка, втянувшего голову в плечи и торопливо бегущего к крыльцу.

— Неподходящая погодка для таких поездок. — Веретенников протянул Илье руку и с силой стиснул протянутую в ответ. — Кофейку? Коньячку? Или можно и того, и другого?

— Почему бы и нет, — не стал отказываться успевший замерзнуть сразу, как только вышел из машины, Лунин.

— Почему бы и нет, — распевно повторил хозяин дома, — устраивайтесь в кресле, коньяк в полном вашем распоряжении, — Веретенников кивнул на небольшой стеклянный столик, стоящий в углу гостиной, — сейчас кофе сварится, и я тоже буду в полном вашем распоряжении.

Илья подошел к столу и налил себе из откупоренной бутылки немного коньяка в один из двух приготовленных гостеприимным хозяином бокалов. Усевшись в кресло, Лунин сделал глоток и пожалел, что налил себе так мало. Конечно, никто не мешал ему встать, вновь подойти к столу и налить себе новую порцию, но, на взгляд Ильи, это было бы неприлично, да и, в конце концов, он все же приехал к Веретенникову по делу.

— Вот и я, — вновь появился в гостиной Андрей Сергеевич, — вот и кофе.

Он поставил одну из чашек на небольшой столик, вмонтированный в подлокотник кресла, на котором сидел Илья, вторую чашку — на точно такой же столик другого кресла, после чего наполовину наполнил свой бокал коньяком.

— Сейчас я еще камин растоплю, вообще хорошо будет.

— Да вроде уже и так неплохо. — Лунин с силой втянул в себя кофейный аромат.

— Неплохо пусть останется там, за дверью, — Веретенников разжег огонь очень быстро, — а здесь пусть будет все хорошо.

— Так это тост, — улыбнулся Илья.

Отсалютовав друг другу бокалами, они оба сделали по глотку. Поставив свой бокал прямо на пол возле камина, Веретенников подложил в набирающее силу пламя два березовых полена и теперь наблюдал за тем, как огонь становится все сильнее.

— Так чем могу быть полезен, Илья Олегович?

Лунин задумчиво смотрел, как пляшущие в камине языки пламени жадно лижут березовые поленья. Только что белая кора стремительно чернела, прекращая свое существование ради того, чтобы двоим сидящим в гостиной людям стало немного теплее.

— Я хотел поговорить с вами о женщинах, Андрей Сергеевич, — наконец произнес Лунин, чувствуя на себе внимательный взгляд Веретенникова.

— О, женщины — это прекрасная тема для разговора, — усмехнулся хозяин дома, — я даже несколько польщен, что вы выбрали меня для столь приятной темы общения. Вы говорите о каких-то конкретных женщинах или о прекрасном поле как таковом?

— О конкретных, — Илья почувствовал, что немного волнуется, — я хотел бы поговорить о женщинах одного вашего знакомого, Алексея Петровича Косарева. О его жене, его любовнице и его дочерях. — Лунин достал из внутреннего кармана пиджака конверт и бросил его Веретенникову, конверт упал на пол, немного не долетев до стоящего на полу бокала с коньяком.

Веретенников протянул руку к конверту, достал из него несколько фотографий и разложил снимки в ряд на полу перед собой.

— Докопались все же, не думал. — Рассматривая фотографии, Веретенников застыл неподвижно, превратившись в бледную неживую статую, затем рука его потянулась к коньяку. — Вы хорошо сказали, — он сделал большой глоток и вновь поставил бокал на пол, — женщины Алеши Косарева. Вы все правильно сказали, это все его женщины, не мои.

Лунин молчал, чувствуя, как исходившее от камина тепло дотянулось до ступней ног и плавно двинулось вверх, к коленям, а затем еще выше, где соединилось со встречной волной тепла, расходящегося по телу после выпитого коньяка.

— Интересно получается, — вновь заговорил Веретенников, — ты живешь, живешь полной жизнью, счастливой. Но ты счастлив не только сам по себе и даже не столько. Ты счастлив потому, что делаешь счастливыми живущих рядом с тобой людей, которых ты любишь, и которые, ты уверен, любят тебя не меньше. Ты счастлив лишь оттого, что эти любящие люди тебе улыбаются, и делаешь все, чтобы они улыбались как можно чаще.

Веретенников вновь поднял с пола бокал и опустошил его окончательно.

— А потом выясняется, что все твое счастье ненастоящее. Ты, как папа Карло, всю жизнь грелся у нарисованного на стене камина, и при этом был таким идиотом, что верил, будто все есть на самом деле. А ничего не было, понимаете, Лунин, — выкрикнул Веретенников, — ничего!

— Совсем ничего быть не может. — Лунину почему-то не хотелось смотреть на сидящего на полу у камина человека. — Светлана, разве она в чем-то была виновата перед вами? Ведь она считала вас своим отцом.

— И что? — Отблески пламени плясали на лице Веретенникова. — Что с того, что она что-то считала? Вы хотите сказать, что она была такая же дура, как и я? Надо было подойти к ней и сказать: «Светик, нас обоих обманывают. Давай отомстим вместе. Я убью твою маму, а ты прирежешь своего папочку. А хочешь, сделаем наоборот»? Боюсь, она бы не согласилась. — Веретенников мрачно усмехнулся. — Так часто бывает, Лунин, детям приходится платить за ошибки своих родителей.

Лунину захотелось пить. Воды под рукой не было, и Илья сделал глоток еще теплого кофе. Кофе оказался непривычно крепкий и без сахара. Во рту стало горько, и пить захотелось еще сильнее.

— Вы не хотите мне рассказать, как это все получилось?

— Рассказать? — Веретенников взглянул на Лунина и усмехнулся. — Почему бы и нет? Давно хотелось с кем-нибудь поговорить. — Он присел перед камином на корточки и сунул в огонь еще полено. — Вам с какого места начать рассказывать?

— Не знаю, — пожал плечами Илья, — решайте сами. Кстати, а как вы вообще обо всем догадались?

— Вот так, — Веретенников показал рукой на лежащие на полу снимки, — по фотографиям.

Он сел на пол, сложил ноги по-турецки и взял в руки фотографии двух молодых девушек.

Леха достал из кармана смартфон.

— Давай я тебе лучше девчонок своих покажу.

Косарев протянул Андрею смартфон, с экрана которого на Веретенникова, улыбаясь, смотрели две блондинки.

— С Ленкой я познакомился, когда практику преддипломную проходил, она в ту контору только после школы секретарем устроилась, я ее, можно сказать, из-под носа у генерального уволок. Чуть практику не завалил. А через год уже Алина родилась. Видишь, имя какое придумали? Гибрид Лены и Алеши. Эх, вот время было. Ни работы, ни денег, Алинка орет не переставая. Весело было. Голодно, но знаешь, так азартно. Верил, что горы смогу свернуть.

— А сейчас что, погрустнело?

Андрей внимательно рассматривал фотографию на смартфоне. На экране радостно улыбались две блондинки. Одна — приятная, стройная женщина лет сорока, а вторая — его собственная дочь Света, ну или необыкновенно похожая на нее девушка.

Косарев болтал, что-то рассказывая о горизонтах возможностей, но Андрей его почти не слышал. Он сидел, уставившись в смартфон, а перед глазами стремительно проносились события почти двадцатилетней давности.

От Катьки они оба были без ума. Пятый курс — самое напряженное время в жизни каждого студента. До защиты диплома остается всего ничего. Что может быть важнее, чем доказать — ты не зря столько лет протирал штаны на лекциях и семинарах, засиживался допоздна в библиотеке, как губка впитывал в себя все новые и новые знания? Оказалось, что кое-что может. Кое-кто, если быть точнее. Катька. Она перевелась в их институт после третьего курса, до этого отучившись три года в томском университете. В чем была причина перевода и как Катькины родители смогли его организовать, можно было только гадать, но это Лешку с Андреем интересовало меньше всего, можно сказать, совсем не интересовало, так же как и почти всю мужскую половину их группы. Всех интересовала сама Катька. Катька была красива, и этот факт сомнения ни у кого не вызывал. Сама Катька о своей красоте тоже знала, знала, сколько в институте желающих предложить ей руку и сердце или хотя бы просто затащить в постель, возможно, поэтому с выбором не спешила. Большая часть потенциальных кавалеров постепенно отсеялась, не желая ждать у моря погоды, остались самые стойкие, Андрюшка Веретенников и Леха Косарев. Из-за разгоревшегося не на шутку любовного соперничества их дружба, завязавшаяся еще на первом курсе, трещала по швам, но тем не менее полностью не разрывалась. Поговорить с Катькой начистоту ни один влюбленный никак решиться не мог, чем красотка и пользовалась без всякого стеснения. Сегодня вечером она могла пойти в кино с Андреем, а завтра ее уже вел в театр счастливый Лешка. Иногда, устав от этой бесконечной, не дающей никому преимущества гонки, друзья по старой привычке собирались поздним вечером попить пива на крыше общежития, где, осилив по литру светлого, расслабленно делились друг с другом своими успехами, точнее полным отсутствием таковых.

— Я вот посчитал, — закурив, Леха уставился на высыпавшие в ночном небе блестки, — я с ней в кино ходил шестнадцать раз. Шестнадцать! Представляешь?

— Не представляю, — Андрей оперся руками о перила и взглянул вниз, на черноту пустых улиц, — не представляю, как ты все и всегда посчитать ухитряешься.

— Не знаю, — пожал плечами Леха, — само собой как-то выходит. Так вот, в кино были шестнадцать раз, в театре четыре и один раз на концерт ходили, на «Иванушек».

— Мы на концерте тоже один раз были, — вздохнул Андрей, — помнишь, «Гости из будущего» приезжали?

— Ну да, в сентябре, помню.

— Вот на них ходили. А театры, кино я и не вспомню сейчас. Где только не были уже.

— Да уж, богатой культурной жизнью живем, — подытожил Косарев.

— Не то слово, скоро из ушей полезет культура эта. Интересно, как Светке это все еще не надоело?

— Ты про кино или про нас?

— Да, про все разом, — с отчаянием махнул рукой Веретенников, — мы с тобой точно как два клоуна. Первокурсники узнают — засмеют. Я ж за все время ее целовал два раза. И то в щечку.

— Аналогично, — признался Леха. Докурив, он бросил окурок вниз, и тот стремительно полетел к земле. — Я вот что думаю, она либо не хочет выбирать, либо не может.

— Или просто не заморачивается, — усмехнулся Андрей, — а что, ей и так неплохо.

— Я думаю, надо как-то ситуацию разруливать. — Леха открыл очередную банку пива, сделал несколько жадных глотков. — Не хочет решать она, значит, надо решить самим. Один отсеется, оставшийся получит свой шанс. Если он за три месяца не сможет ничего добиться, то отходит в сторону и не мешает второму.

— Гениально, — насмешливо фыркнул Веретенников, — и что, как шансы выяснять будем? Монетку бросим? Орел, решка! Чур, я орел.

— Нет, монетка — это дело случая, — серьезно отозвался Косарев, — а победить должен сильнейший.

— Сильнейший в чем, — Андрей все никак не мог понять, говорит приятель серьезно или шутит, — в поглощении пива?

— Зачем пиво? Пульку на двоих распишем. Победитель получит свой шанс.

— Преферанс, вдвоем? — недоверчиво уточнил Веретенников. — Корявая какая-то игра будет.

— Нормальная игра, — не согласился Леха, — сдаем на троих, третий всегда пасует. Ну что, рискнешь?

Леха смотрел приятелю прямо в глаза. Андрей наконец понял, что разговор абсолютно серьезен. Немного поколебавшись, Веретенников протянул Лехе руку:

— Давай рискнем.

Все, что происходило потом, напоминало Андрею один бесконечно долгий и бесконечно счастливый, сказочный сон. Катька словно ждала, когда ее кавалеры помогут ей сделать выбор. Спустя всего две недели, как Леха перестал обращать на красавицу какое-либо внимание, Андрей провожал Катю до дома после очередного похода в кино. У подъезда они остановились. Кто-то в очередной раз разбил освещавшую вход лампочку, и они стояли в вечернем сумраке, а нависающий козырек крыльца надежно защищал их от света еще не погашенных окон. Андрей притянул Катю к себе, почувствовал, как она сама подалась ему навстречу, а затем долго, очень долго целовал ее, наслаждаясь каждым мгновением этого бесконечного поцелуя.

— Завтра, — наконец смогла шепнуть ему Катя, — родители уедут на дачу с ночевкой.

Андрей почувствовал, как восторг переполняет его. Завтра! Уже завтра!

Еще два месяца спустя, в начале декабря, Леха пригласил Андрея и Катю на свой день рождения. Андрея он, конечно, мог и не приглашать, они и так жили вдвоем в одной комнате общежития. Формально в комнате числился еще один жилец, но он относился к той категории везунчиков, которым родители оплачивали аренду квартиры, и в общежитии не появлялся. Андрей немного опасался, что присутствие Катьки на дне рождения сможет пробудить в Лехе воспоминания о досадном проигрыше и расстроит друга, но Косарев лишь беззаботно улыбнулся:

— Нашел о чем вспоминать. Что было, то прошло, к тому же у меня сейчас новый вариант наклевывается.

Про Лехин «новый вариант» Веретенников слышал уже несколько раз, но вот увидеть пассию однокурсника ему пока не удавалось, поэтому Андрей искренне огорчился, узнав, что на дне рождения Косарева девушка не появится.

— С родителями уехала на неделю, — не вдаваясь в подробности, объяснил Леха, — по Европам гуляет.

— Так у тебя зажиточная невеста, — пошутил Веретенников, — смотри не упусти.

— Знаешь, Андрюша, — голос Лехи звучал на удивление серьезно, — я решил, что теперь больше ничего упускать не буду. Одного раза достаточно.

Вечер удался. Народу собралось не очень много, но все друг друга отлично знали, и было весело. Когда припасенный Косаревым ящик водки был опустошен, гости начали потихоньку, придерживая друг друга, расходиться. Катька тоже засобиралась домой. Андрей, решив лично усадить девушку в такси, натянул на ноги стоптанные кроссовки и вернулся к столу. Страшно хотелось пить, но воды на столе не было, а вот несколько банок пива еще оставались. Андрей подцепил ногтем крышку и, открыв банку, сделал большой глоток пенящегося напитка. Сразу же стало легче, Веретенников довольно улыбнулся и стал большими жадными глотками втягивать в себя холодное пиво.

— Андрюша, я готова, можно идти, — позвала его из прихожей Катька.

— И я готов, — пробормотал Андрей, бросая на пол пустую банку. Он сделал нетвердый шаг вперед, покачнулся, а потом комната закружилась у него перед глазами, и вдруг стало темно и тихо.

Первой проснулась голова. Радости в этом пробуждении не было никакой, Андрею казалось, что вот-вот его черепная коробка расколется на части от невыносимой пульсирующей боли. Он хотел было позвать Леху, попросить принести воды и поискать возможно завалявшуюся где-нибудь таблетку баралгина, но оказалось, что пересохший, разбухший язык абсолютно не желает издавать требуемые своему владельцу звуки и изо рта раздается лишь еле слышное нечленораздельное мычание, на которое никто не спешит откликнуться. Андрей попытался встать, чтобы самому найти столь необходимое сейчас обезболивающее, но его ожидал очередной неприятный сюрприз — ноги, как и язык, были совершенно неуправляемы, они категорически отказывались сгибаться и разгибаться, не говоря уже о том, чтобы поднять с пола всю массу тела Веретенникова.

— Очнулся? — возле кровати наконец появился Леха. — Нормально ты вчера начудил.

— Да? — слабо удивился Андрей. — Мне бы воды.

Леха ненадолго исчез, а затем вновь появился с полной, показавшейся Веретенникову необыкновенно тяжелой кружкой. Опустошив ее, Андрей почувствовал себя немного лучше.

— А у меня ноги не ходят, — сообщил он Лехе.

— Еще бы, — тот осуждающе покачал головой, — вы ж пили вчера, словно кони на водопое. Мало того что всю водку выжрали, так еще и до пива дорвались, которое я на утро брал. Пивка, кстати, не желаешь?

При упоминании о пиве у Веретенникова к горлу подкатился комок, и он лишь отрицательно помотал головой.

— Ну да, — вздохнул Леха, — ты свое еще вчера выпил. Тебя что, на первом курсе не учили, что водку пивом запивать не надо?

— Так сколько лет прошло, запамятовал, — криво усмехнулся Андрей, растирая ноги, к которым постепенно возвращалась чувствительность. — А где Катя?

— Катя? — с иронией взглянул на приятеля Леха. — Тоже мне спохватился. Уехала она.

— Уехала куда? — задал глупый вопрос Веретенников.

— В Питер, — отозвался Леха, — вышла замуж и с мужем укатила. Не тупи, Андрюха, домой она уехала, на такси. С тобой только мы провозились сначала, пока тебя укладывали, а потом я ее в такси посадил.

— Спасибо, — благодарно пробормотал Веретенников, — мне бы анальгинчику, и воды еще принеси, если можешь.

Леха сочувственно вздохнул и, взяв кружку, вышел из комнаты.

После Нового года стало известно, что Катя беременна. Когда Веретенников поделился радостной новостью с другом, Леха крепко пожал ему руку и мимоходом уточнил:

— И давно это у вас?

— Примерно месяц, в консультации срок шесть недель поставили, но они от начала цикла считают.

— Знаю я, как они считают, — отмахнулся Леха и ушел на свою половину комнаты, отгороженную двумя здоровенными шкафами.

Остаток дня Косарев просидел безвылазно в своем отсеке, из которого не доносилось ни звука, возможно, он работал над дипломом, во всяком случае, так рассудил решивший не беспокоить приятеля Андрей. Ближе к вечеру Леха, не говоря ни слова, оделся и куда-то ушел, громко хлопнув дверью. Вернулся Косарев совсем поздно и, судя по всему, совершенно не в духе, во всяком случае, на безобидный вопрос Андрея: «Как дела?» — он с мрачным видом отозвался: «Тебе и вправду это интересно?» — после чего вновь скрылся на своей половине.

На следующий день, вернувшись после занятий в общежитие, Веретенников застал приятеля ожесточенно запихивающим свои пожитки в два здоровенных клетчатых баула.

— Переезжаю, — объяснил Леха, — мы с Ленкой решили квартиру снять, вместе жить будем.

— А деньги-то на квартиру где брать будете? — не мог сдержать удивления Андрей.

— Была бы голова, а деньги найдутся, — туманно отозвался Леха, — так что береги, друг, голову и не запивай водку пивом.

Дав этот, несомненно, весьма ценный совет, Косарев хлопнул Андрея по плечу и, подхватив тяжеленные баулы, вышел из комнаты и, как потом оказалось, из жизни Веретенникова. Они несколько раз еще встречались в коридорах университета, но Леха всегда куда-то спешил, и поговорить по душам не получалось. На свадьбу Кати и Андрея, которую спешно сыграли в марте, Косарев тоже не пришел. А потом Веретенникову стало просто не до старого приятеля. Госэкзамены, защита диплома, растущий живот Катьки и необходимость зарабатывания денег здесь и сейчас закружили Андрея в таком круговороте событий, вырваться из которого было почти невозможно. Год спустя, гуляя с коляской по парку, Андрей случайно встретил одну из своих однокурсниц, которая рассказала, что, по слухам, Косарев уехал в Москву вместе со своей девушкой Леной, которая была уже на довольно большом сроке беременности, так что ее даже не хотели пускать в самолет. Все это было известно от еще одной однокурсницы, которая летела в Москву тем же рейсом.

— Коля! Ну где мясо? Оно у тебя там, поди, уже все усохло! — недовольно выкрикнул Косарев, оборвав мутный поток воспоминаний в голове Веретенникова.

— Обижаете, — Коля появился почти мгновенно, как и прошлый раз, неся в каждой руке по три шампура, — мясо изумительное. Даже лучше, чем в первый заход.

— Ох ты сказочник! — усмехнулся хозяин дома. — Хотя все может быть. Оно после третьей рюмки всегда все вкуснее кажется. Мы, Андрюха, уже сколько выпили?

— Да я и не считал. — Андрей еще раз мельком взглянул на экран смартфона и, вернув его Косареву, придвинул рюмку. — Но можно продолжить.

— И это правильное решение! — торжественно провозгласил Косарев…

— Вот как-то так все и началось. — Веретенников неторопливо поднялся на ноги. — Может, еще по коньячку, господин следователь, хороший коньяк ведь.

— Хороший, — согласился Лунин.

Веретенников наполнил бокалы больше чем наполовину, протянул один Илье.

— Я так понимаю, чокаться не будем. — Он мрачно усмехнулся и вернулся к камину. — Дальше рассказывать или уже надоело меня слушать?

— Что вы, очень познавательно, — быстро отреагировал Лунин.

— Тогда я продолжу. — Веретенников подбросил в камин еще несколько поленьев, гостиная тут же наполнилась веселым потрескиванием. — Приехал я в тот день домой, честно скажу, в некоторых сомнениях. Ну, очень сильно девчонки похожи были. Удивительно! Ведь как ни крути, а матери у них разные. Видать, Лешкины гены сильнее оказались. Я помню, когда Светка родилась, мы долго спорили, на кого она больше похожа, а оказалось, — голос Веретенникова дрогнул, — на соседа. Анекдот, верно?

— Не очень веселый у вас анекдот получается, Андрей Сергеевич.

— Какая жизнь, такие и анекдоты, — отозвался Веретенников, — так вот, приехал домой я и Катьке всю эту историю про встречу с Косаревым пересказываю, она, конечно, удивилась, как это мы так встретились столько лет спустя, расспросила все подробно, о чем разговаривали, вот только одного вопроса не было. Мне, кстати, и Леха этот вопрос про Катьку не задал.

— Это какой же? — заинтересовался Илья.

— Да самый обычный. Когда про человека рассказывают, которого ты знал хорошо раньше, но давно не видел, всегда спрашиваешь, как он выглядит, сильно ли с тех пор изменился.

— Ну да, есть такое дело, — согласился Лунин.

— Есть, конечно, есть. А они оба этого спрашивать не стали. Я еще когда у Лехи в гостях был, все удивлялся, неужели ему про Катьку ничего узнать не хочется. Своих девок он мне показал, а про ее фотку даже не спросил. Как так? А тут возвращаюсь домой и все почти то же самое. А я, знаете ли, во всем стараюсь внутреннюю логику увидеть, и тут у меня тоже логика нехорошая такая нарисовалась. Совсем нехорошая. Наутро я, как всегда, на работу укатил пораньше, далеко только не стал отъезжать. Дай, думаю, посмотрю, что моя ненаглядная делать будет. У меня машина приметная, «гелендваген», на такой особо не последишь, его и дурак в зеркала увидит. Позвонил на базу, пригнали мне наш пикап разъездной, гелик забрали, вот я, значит, и сижу в этом пикапчике, радио слушаю, жду. Полчаса жду, час прошел, смотрю, едет моя лягушонка в красной коробчонке. Едет, меня, конечно, не замечает, она вообще так всегда ездит, что ничего почти по сторонам не видит. Ну, раз такое дело, так и я за ней потихоньку поехал. И вот мы ехали, ехали и наконец приехали. Куда, думаю, вы уже сами догадались.

Илья молча кивнул.

— Наверное, надо было пойти следом, набить Лехе морду, да чего там, обоим начистить, пар спустить. Вот вы бы, господин следователь, в такой ситуации как поступили?

— Сложный вопрос, — признал Илья, — даже не знаю, что вам ответить.

— Конечно, — усмехнулся Веретенников, — у вас-то наверняка на семейном фронте тишь да гладь да благодать. Жена борщ варит, маленькие будущие следователи уроки делают. Я угадал, Лунин?

— Если в целом, то примерно все так и есть, — согласился Илья, — я вообще живу скучно. Вечером с собакой гуляю.

— У вас еще и собака есть, вы идеальный семьянин, — воскликнул Веретенников, — а какой породы песик?

— Это девочка, — Илья подумал о спящей в машине Рокси и улыбнулся, — болонка.

— Болонка, — удивленно повторил Веретенников, — вы, должно быть, интересно смотритесь вместе.

— Да, мне многие так говорят, — добродушно признался Лунин.

— А у меня нет собаки. — Фраза прозвучала совсем по-детски. Веретенников сидел на полу и, казалось, вот-вот расплачется. — Может, была бы собака, все как-то проще было? Хоть кто-то меня любил бы. А так ведь получилось, что я совсем один, никого нет. Это страшно, Лунин, знать, что ты никому не нужен.

— Но ведь ваша дочь, — попытался возразить Илья.

— Она не моя дочь, — не позволил ему договорить Веретенников, — не моя! Я в тот же день вечером зашел после нее в душ, нашел там волосы, щетку ее зубную забрал, утром отвез все на экспертизу. Она не моя дочь, Лунин! — с отчаянием выкрикнул Веретенников. — У меня ничего своего нет.

— Скажите, а как вы познакомились с Рыбиным? — Лунин нахмурился, он не любил громких криков, особенно когда кричали мужчины.

— Ах, Рыбин, — поморщился Веретенников, — да там все просто. У нас же у вас в Среднегорске филиал, у меня там управляющий тот еще кадр, сидел два раза за разбои, мне сам справку показывал, но сейчас завязал. За дело радеет, таких еще поискать надо. Говорят же, за одного битого двух небитых дают, вот этот как раз такой случай. Вот я его и попросил подыскать мне двух-трех человечков поотмороженнее да дать по ним информацию, какая есть. Зачем конкретно, он и знать не знал, и эти люди тоже про мой интерес знать не должны были. В итоге он мне несколько кандидатов приглядел, я в Среднегорск пару раз смотался, побеседовал с ними, намекнул, что от них требуется, посмотрел реакцию.

— Не боялись, что они вас в полицию сдать могут? — удивился Илья.

— Опасался, чего ж не опасаться, — отозвался Веретенников. — Видели б вы, как я на эти встречи ездил, Штирлиц, да и только. У нас в городе магазинчик один есть при драматическом театре, так я там по полной программе экипировался. Усы, брови, парик, сам себя в зеркале признать не мог. Конечно, был риск, что на вторую встречу ментов кто-то привести может, но так получилось, Рыбин меня на первой же встрече и убедил радикально.

— Это как так?

— А так, — усмехнулся Веретенников, — сидим мы в баре, я ему излагаю тему, говорю, что мне человек решительный нужен, без соплей, хорошие деньги плачу. А он так ухмыляется и говорит, ну пойдем, я тебе покажу, как без соплей делается. Мы из бара выходим и сворачиваем в закоулок какой-то. Он меня переспрашивает, что, реально большие деньги готов за работу отвалить? Я отвечаю, ну да, без проблем. Он тут и говорит мне, а сейчас есть при себе деньги? Вроде как аванс символический, чтоб знать, что все не болтовня пустая. Я отвечаю, мол, есть немного, а сам так по сторонам смотрю, народу никого нет, думаю, сейчас он из меня кошелек вытряхнет и сам свалит. А он, словно мысли мои прочитал, стоит, смеется. Я мол, по мелочовке не работаю, когда большой кусок поднять можно. Дал я ему денег, что у меня при себе налички было, двадцатку кажется, и идем мы с ним по этому переулку темному. Идем, я думаю, а чего дальше-то будет? Тут нам навстречу мужичок какой-то топает. Поравнялся он с нами, а Рыбин как шел молча навстречу, так молча ему и врезал. Мужичок разом на землю рухнул, а этот кабан как начал бедолагу этого ногами пинать, я если б не оттащил, так он и его бы до смерти забил, точно говорю. — Веретенников поднял с пола бокал с коньяком. — Вот тут я понял, что этот человек все сделает как надо.

— Нашли, так сказать, друг друга.

— Нашли, — согласился Веретенников, — а дальше все совсем просто оказалось. Этот же умник, Косарев, не знаю зачем, может, чтоб самолюбие свое потешить, он же со мной так и продолжал общаться, старого друга изображать начал. Ну и рассказал мне по дружбе, что дела у него в гору пошли и он из Новосиба в Москву перебираться собирается.

— Так он же прописан и так в Москве был, его там в розыск и объявляли.

— Прописан в Москве, — кивнул Веретенников, — они всей семьей там прописаны были, но жили большую часть года здесь, у него и дочка в лицей тут ходила, я ведь навел справочки. А прошлой весной он как раз этим глобальным переездом и заморочился, дом продал, с условием, что до августа еще жить в нем будет, часть барахла в Москву отослал. А потом как-то мне и говорит под рюмочку: мол, решили мы переезд с отдыхом совместить, поедем в Москву своим ходом, но гнать сильно не будем, полдня едем, вторую половину гуляем. Родину, говорит, посмотреть хочу, — Веретенников оскалил зубы в усмешке, — родина ему понадобилась, дураку. Сам всю жизнь обворовывал ее, родину эту, а теперь посмотреть решил, чего там от нее осталось не украденного.

— А вы, значит, решили этой поездкой воспользоваться, чтобы разом решить все проблемы?

— Верно, разом! — Веретенников повернулся к камину и теперь сидел к Лунину спиной. — Согласитесь, хорошо все придумано. Кстати, я так и не пойму, — обернулся он и с любопытством взглянул на Илью, — а вы как догадались?

— Повезло, — пожал плечами Илья, — один из тех людей, чьи фотографии я вам тогда показывал по скайпу, перед смертью признался, что участвовал в нападении. Для вас это было даже неплохо, подтверждало ваши показания, вот только он сказал еще одну фразу, которая меня несколько озадачила.

— Что ж такого он мог вам поведать? — удивился Веретенников.

— Он сказал мне, — Лунин неодобрительно покачал головой, — что дочь Косарева, перед тем, как убить, изнасиловали. Но на теле вашей дочери, Светланы, — поправился Лунин, — следов сексуального насилия не было. Конечно, это могло быть бредом умирающего, который и раньше был не очень адекватен, а после того, как ему пробили голову, вообще умом двинулся, и тем не менее эти слова заставили меня задуматься. А что, если была убита еще одна семья? Какая-то абстрактная другая семья, без всякой привязки к нападению на вас. В нашем регионе ничего подобного не происходило, и тогда, — Лунин с улыбкой взглянул на сидящего у камина человека, — я стал искать дальше. Недавно я получил ответ из Москвы на свой запрос о том, что целая семья пропала без вести, ну а когда я увидел фотографию Алины, все встало на свои места. Как говорят, пазл сошелся.

— Вот оно как получается, — задумчиво пробормотал Веретенников, — все зло от фотографий. С них все началось, ими и кончилось.

— У меня, если честно, к вам один вопрос есть. Вы, конечно, можете не отвечать, но раз уж у нас с вами такой разговор доверительный…

— Вы спрашивайте, там видно будет, — отозвался Веретенников.

— А где сами Косаревы? Ведь ни тел, ни машины.

— А я и не знаю, — пожал плечами Веретенников, — там же сразу за рекой, на том берегу, Шемякинские болота, в них не то что БМВ, в них КамАЗ утопить можно, и никто никогда не отыщет. Но точное место только Рыбин, наверное, знает. А что, он сам показать вам не хочет?

— Да я его еще и не спрашивал, — признался Лунин, — сразу к вам поспешил. Уж очень интересно из первых уст, так сказать, все услышать.

— Ну вот, вы, считай, все и услышали. Что еще осталось, сама поездка?

— Поездка, — кивнул Лунин, — и остановка у реки на отдых.

— А чего там рассказывать, — вновь отвернулся к огню Веретенников, — ехалось хорошо, дороги сейчас неплохие стали, не то что раньше. Местечко это для отдыха я давно присмотрел. Там ведь несколько съездов к реке, но этот самый неудобный, туда только на внедорожнике забраться можно, да и место так себе. Вид на реку кусты закрывают, а к воде нет спуска. Хорошее место, тихое. Остановились, развели костерок. А дальше…

Веретенников встал и, тяжело опираясь рукой на портал камина, застыл, молча глядя на играющие языки пламени. Илья сунул руку в левый карман пиджака, в котором лежали наручники. Это нехитрое приспособление Лунин, после возвращения из Засольска, возил всегда в бардачке машины на всякий случай, вдруг пригодятся. И вот сейчас как раз тот самый случай настал.

— Постоял я у этого костерка, в огонь посмотрел, — вновь заговорил Веретенников, — а потом понял, что зря теряю время. Эти две дуры вообще ничего не поняли, ой, смеются, зачем ты дождевик надеваешь, дождя ведь нет никакого. Недолго, правда, они посмеялись, ничего так все вышло, даже проще, чем я думал. Потом труднее было. Те два ножа первых, я там возле них и бросил, дождевик снял, перчатки, они же в крови были, в их крови. Сжег все в костре, целлофан он же мигом сгорает. Пошел к машине, достал еще один нож, коньяка выпил для храбрости… Первый раз, когда себя по руке полоснул, не так уж и больно показалось. Может, от коньяка, а может, эйфория была такая, что все получилось, что назад уже ничего вернуть нельзя. А вот когда я себя ножиком в живот ткнул, вот тогда-то я боль и почувствовал, аж нож выронил, не знаю даже, как духу хватило второй раз ударить.

— А что, сами себя убить не боялись? — полюбопытствовал Лунин.

— Как сказать, наверно, боялся, — пожал плечами Веретенников, — но я этот вопрос хорошо проработал, даже у одного хирурга консультировался. Живот ведь у человека такая штука хитро устроенная, если брюшную аорту не перебить, то часов шесть-семь точно протянешь. Я ж как думал, ножиком себя ткну пару раз, затем службу спасения вызову. Они через полчаса приедут, и все. А тут так вышло неудачно, из живота кровища ливанула, я растерялся, руки прижал, рану закрыть пытаюсь, весь в крови обляпался. Потом про телефон вспомнил, достал кое-как. Пока доставал, весь его в крови извазюкал. Он меня не узнает по отпечатку, все же заляпано, стал пароль вводить, так тоже экран в кровище, руки тоже, в итоге телефон вообще заблокировался. Вот тут-то мне страшно стало.

— Так ведь в машине еще кнопка вызова есть, — напомнил Лунин.

— Есть, только я так растерялся, что вчистую забыл про нее. Смотрю, кровь из меня льет, и я прям чувствую, как жизнь из меня выходит понемногу. Кое-как отпечатки свои с ножа стер, чувствую, все, сил нет больше. Думал на дорогу выйти, чтоб проезжающие увидели. Пару шагов сделал, ноги подогнулись, и я отрубился полностью. Очнулся, все как в тумане, вижу, машина стоит какая-то недалеко, а я даже крикнуть им не могу.

— Да уж, — Илья достал из кармана наручники, — у меня, если честно, все это в голове не очень укладывается. Как вы только додуматься до такого смогли.

— А чего там думать? — отозвался, не оборачиваясь, Веретенников. — Я хотел их наказать всех разом, как видите, получилось.

— Не слишком жестокое наказание вышло?

— Нормально. Я жил ради своей семьи, а оказалось, что никакой семьи у меня не было. Так что все по-честному, они мне жизнь разрушили, а я им.

— Логично, — согласился Лунин, вставая с кресла, — вот только они все мертвы, а вы и сейчас неплохо себя чувствуете.

— А вы знаете, как я себя чувствую? — пробормотал Веретенников.

— Боюсь, это вне моей компетенции, — Илья встал за спиной Веретенникова, наручники в его руке негромко звякнули, — но у нас таких, как вы, отправляют на экспертизу, там есть люди, которые разберутся в ваших чувствах более тщательно. Хотя, скажу честно, на приговор суда это не повлияет.

— Так до суда еще дожить надо, — отозвался Веретенников.

Рапорт на выдачу огнестрельного оружия Лунин написал в свое время по совету Ракитина. Зачем ему нужен пистолет, Лунин точно не знал, однако Серега убедил приятеля, что настоящий мужчина, особенно сотрудник следственных органов, непременно должен быть вооружен. «Мы же с тобой на страже закона стоим, — объяснял Ракитин, — а что за стражники без оружия?» Какая-то логика в словах приятеля была, поэтому, получив табельное оружие, Лунин несколько дней гордо ходил на работу с кобурой под мышкой. Носить пистолет было неудобно, а под перевязью постоянно потела спина, поэтому, походив так некоторое время, Илья убрал пистолет в сейф, где он благополучно лежал до сегодняшнего дня. Доставая пистолет из сейфа, Лунин с досадой вспомнил, что оставил кобуру дома, но заезжать за ней не стал, не хотел терять время. Поэтому сейчас пистолет оттягивал правый карман брюк, из которого торчала рукоятка «макарова».

Пальцы правой руки Лунина коснулись табельного оружия, но извлечь его из кармана времени уже не хватило.

Веретенников резко обернулся. Тяжелая кованая кочерга описала в воздухе широкую дугу и ударила Лунина в выставленную в отчаянной попытке спастись руку. От удара Лунин закричал, пронзительным, удивительно тонким для солидной комплекции голосом, а сломанная рука безжизненно повисла вдоль туловища.

— А ты думал, я с тобой сам пойду? — яростно оскалился Веретенников. — Упросу мало было.

Кочерга вновь со свистом рассекла воздух, Илья отшатнулся назад, тщетно пытаясь уйти от удара. Металл порвал Лунину щеку и с силой обрушился на жалобно хрустнувшую от удара ключицу. Илья вновь вскрикнул и повалился на спину.

Ближе к ночи ветер стих, и мягкие хлопья снега неторопливо двигались вниз, совершенно бесшумно, словно не желая потревожить покой миллионов, уже упавших на землю снежинок, укутавших за долгую зиму все вокруг толстым белым покрывалом. За те два часа, что «хайлендер» простоял во дворе дома, он превратился в огромный сугроб, из-под которого с одной стороны вырывалась слабая струйка дыма, а с другой еле различимо светили заметенные снегом фары.

Рокси не знала, отчего именно проснулась. Она что-то услышала сквозь сон, какой-то странный, резкий звук, донесшийся непонятно откуда. Встревоженная болонка сидела на пассажирском сиденье, напряженно прислушиваясь. Отчего уши ее слегка подрагивали. Но все было спокойно, тихо играло радио, да еле слышно тарахтел на холостом ходу двигатель автомобиля. Неожиданно Рокси услышала, как где-то вдалеке что-то скрипнуло, затем скрип повторился еще и еще раз, постепенно приближаясь. Кто-то шел по свежевыпавшему снегу прямо к машине. Запаха Рокси учуять не могла, как не могла ничего увидеть сквозь облепленные снегом стекла машины.

Кто-то невидимый подошел к автомобилю со стороны водительской дверцы, некоторое время молча постоял возле машины. Рокси услышала, как что-то стукнуло по кузову автомобиля, и негромко зарычала.

— А вот и я.

Лунин распахнул дверь машины и с трудом втиснулся на водительское сиденье. Кое-как закрыв дверь правой рукой, он обессиленно откинулся на спинку сиденья.

— Ты не представляешь, какой у меня вышел тяжелый день, — не поворачивая головы, пробормотал Лунин, но Рокси поняла, что обращается он именно к ней, ведь больше в машине никого не было.

Она сочувственно гавкнула в ответ и ткнулась носом в локоть Ильи.

— А ты, случайно, не видела, — Илья с трудом открыл глаза, — я тут, кажется, оставлял… Точно, вот он!

Телефон лежал там, где его и забыл Лунин, на специально отведенном для него месте рядом с рычагом переключения скоростей. Тянуться к телефону было больно, и Илья тихо застонал, когда ему пришлось на мгновение приподняться. Зажав смартфон в руке, Лунин вновь откинулся на спинку сиденья. Если не шевелиться, то сломанные кости почти не болят, устало подумал Илья, то есть, конечно, болят, но не так сильно, как при движении. Правда, от этого «не так сильно» почему-то на глаза наворачиваются слезы и кажется, будто перед лицом кружатся тысячи белоснежных снежинок, хотя, конечно, это глупости, ведь он в машине, а значит, никакого снега быть здесь не может. А ведь во сне человек боли не чувствует, что, если попытаться сейчас уснуть? Тем более веки налились такой тяжестью, что глаза закрываются сами собой. Уснуть и не мучиться, что может быть лучше?

Превозмогая себя, Лунин прищурился. Глаза слезились, и он только со второй попытки смог разблокировать телефон, большой палец машинально нажал значок контактов, открылась закладка «избранные». Избранных у Лунина было немного. Верхняя строчка принадлежала начальнику следственного управления генерал-майору Хованскому, ниже располагалась все еще почему-то не удаленная Юленька, затем шла мама и, как положено, следом папа. На самой нижней строке, не так давно добавленной в избранные, находился номер Светочки. Лунин знал, кому он должен позвонить, кому он должен был позвонить уже давно, а еще лучше сказать все как есть, глядя в глаза. Илья чувствовал, как все тело наливается тяжестью, глаза закрывались сами собой, а шевельнуть пальцем руки и вовсе казалось чем-то немыслимым. Фамилия Хованского была в самом верху списка, дотянуться до нее, означало подвинуть палец на несколько сантиметров. Это было слишком тяжело. Лунин закрыл глаза и ткнул пальцем в экран. В динамиках автомобиля послышались длинные гудки. Как хорошо, подумал Лунин, они так равномерно гудят, так спокойно…

— Да, Илюша. Ты уже вернулся? — донесся до него голос Светочки.

«Хорошо хоть, не маме», — подумал Лунин и, с трудом шевеля губами, прошептал:

— Забери меня отсюда. — И совсем тихо добавил: — Пожалуйста.

— Илья, ты где? Что случилось?

Светочка еще что-то спрашивала, что-то кричала, но Лунин этих криков уже не слышал. Лунин спал. Уснув, он увидел странное красное пятно, мечущееся на черном фоне, затем изображение стало четче, в красном пятне Илья смог различить гигантский, описывающий круги на воде поплавок. Поплавок был совсем не такой, какие мастерил дед из гусиного пера, он был красным, пузатым и пластмассовым. Его движения на поверхности воды становились все более хаотичными, а затем поплавок вдруг на мгновение замер, а потом нырнул в черную холодную воду, и сколько Лунин ни вглядывался, ничего, кроме этой черной и холодной воды, он видеть не мог. Илье самому вдруг стало черно и холодно. Может быть, я и есть этот самый поплавок, вдруг подумал Лунин, пузатый и краснощекий, и меня затянул под воду тот самый, живущий в омуте, гигантский сом? Зря дед в сома не верил… Это была последняя мысль, пришедшая в голову Лунина.

Подробно обо всех необычных обстоятельствах командировки Лунина в Засольск можно узнать из романа «Город псов».