На пике своего могущества Филипп управлял царством, границы которого простирались от материковой Греции до Византия. На протяжении своего правления он значительно расширил его размеры и более чем вдвое увеличил его население. Масштабы достижений Филиппа лучше всего можно оценить, если посмотреть, какой была Македония до его вступления на престол.

На первых порах государство Македония охватывало всего лишь долины рек Галиакмон (к западу) и Аксия (Вардар, истоки которого находятся неподалеку от Скопье) с их различными притоками. Эти реки впадают в Фермейский залив (карта 2).[18] На протяжении большей части архаического и классического периодов государство делилось на две области — Верхнюю и Нижнюю Македонию.[19] Верхняя Македония (к западу от Нижней Македонии), где македонский царь пользовался лишь весьма ограниченным влиянием, представляла собой гористую страну, населенную различными племенами и граничившую с иллирийцами. В нее входили районы Тимфея, Элимиотида, Орестида, Эордея, Линкестида, Пелагония и Девриоп. Жизнь там была суровая, а обитали здесь по большей части кочевники-пастухи, перегонявшие стада овец, коз и коров с пастбища на пастбище в зависимости от времени года. Зимы были холодные, лета жаркие, а зимой шли сильные дожди.

^{Карта 2. Македония. G. L. Cawkwell, Philip of Macedon (London, Faber&Faber: 1978), p. 21}

Нижняя Македония (к востоку от Верхней Македонии) простиралась до Фермейского залива и в основном представляла собой прибрежную равнину. Историческим центром этой области были гора Олимп и Пиерия (собственно, «богатая земля», названная так из-за плодородности почвы и строевого леса), а также прибрежные части Эмафии и Боттиея. Кроме того, в эту область входили районы Амкситида, Крестония, Мигдония, Бисальтия, Крусида и Анфему однородные почвы и хорошо орошенные равнины позволяли выращивать разные злаки, овощи и виноград, а также выпасать овец, коров и лошадей. Более теплый климат привлекал и жителей Верхней Македонии, которые перегоняли сюда стада во время суровых зим. Ныне Нижняя Македония и южная часть Верхней Македонии принадлежат Греции, а остальная часть Верхней Македонии — независимой Республике Македонии (входившей прежде в состав Сербии, затем — Югославии).

^{Рис., 2а, б. Эги}

Учитывая географическое разделение Македонии на ряд областей, это государство по праву сравнивали с «внутренним ядром с внешней оболочкой».[20] Именно Филипп впервые по-настоящему соединил Верхнюю и Нижнюю Македонии; в своей столице, Пелле учредил первое действительно централизованное правительство. Первоначально македонской столицей были Эги (ныне — Вергина) располагавшиеся на северных предгорьях Пиерии, у долины нижнего течения Гелиакмона, в 48 км от Фермейского залива (рис. 2а, б). Пердикка I, первый царь династии Аргеадов, основал этот город, получив предсказание оракула, согласно которого к месту будущего города его должны были привести козы (отсюда название Эги, так как аіх по-гречески «коза»).[21] Царский дворец был возведен, очевидно, из стратегических соображений, на склоне холма, в западной части города, поскольку, в случае вражеского нападения, с этого места лучше всего просматривались долина Гелиакмона и сама река (рис. 2б).[22] Однако в 399 году царь Архелай перенес столицу на новое место, в Пеллу (рис. За-в), в нескольких километрах к северо-востоку от Эги.

^{Рис. З а-в. Пелла}

Мы не располагаем надежными данными о численности населения древней Македонии, но, судя по относительным размерам территории, в Верхней Македонии, вероятно, жило больше людей, чем в Нижней (несмотря на то что последняя была более плодородной). К 336 году, на момент смерти Филиппа, общая численность населения резко выросла. Исходя из таких факторов, как плодородность почвы и численность служащих в армии (35 тысяч в 334 году, накануне азиатского похода Александра Великого), можно сделать вывод, что общая численность населения могла составлять примерно 500 000 человек.[23] Впрочем, следует не забывать о высоком уровне смертности из-за малярии, которая всегда была бичом Македонии (и оставалась до совсем недавнего времени).[24]

Филипп поощрял развитие экономики, как ни один царь до него, и тем самым способствовал росту благосостояния своих подданных. Нижняя Македония славилась плодородными землями, но и в целом Македония была богата природными ресурсами, в том числе золотом и серебром (в Бисальтии, Крестонии и Мигдонии), медью (в Эмафии, Крестонии и Амфакситиде), железом (в Пиерии и Амфакситиде), свинцом (в Амфакситиде) и особенно строевым лесом.[25] Македонский лес был лучшим в Греции (в античности здесь росли дуб, сосна, ель, кедр, которые ныне растут примерно на одной пятой этой территории) и был чрезвычайно востребован в кораблестроении. Эти богатства в немалой степени определяли взаимоотношения македонян с греками.[26] Все ресурсы государства (шахты, лес и земельные угодья) принадлежали царям, но не приносили им пользы, поскольку плохо использовались. Кроме того, пересеченная, гористая местность и суровый климат затрудняли перевозку грузов и проезд путешественников, хотя в то же время эти особенности создавали нечто вроде естественной защиты от вражеских вторжений.[27]

Слабость, или даже полное отсутствие македонской экономики до Филиппа прекрасно демонстрируют монеты его непосредственных предшественников и различных македонских племен.[28] Александр II (369–368) чеканил монету только из бронзы, как и Пердикка III (368–359), который начинал свое правление с недолгого выпуска серебряных дидрахм. В то же время дарданы (иллирийское племя, обитавшее в районе между городом Рисан и рекой Дрин в нынешнем Косово) чеканили серебряную монету, фракийские цари — серебряную и бронзовую, а Халкидский Союз и бывшая афинская колония Амфиполь (на востоке) — золотую и серебряную. Амфипольские и халкидские монеты были главной серебряной валютой региона. Все это изменилось при Филиппе II, как мы увидим далее. Он в гораздо большей степени, чем предшествовавшие ему цари, использовал природные ресурсы, и в результате его действий экономика Македонии стала бурно развиваться, а его монеты (особенно золотые и серебряные) стали самой престижной европейской валютой.

В древности гора Олимп, величайшая гора Греции (2884 м, рис. 4), образовывала естественную границу между македонянами, жившими к северу от нее, и греками (карта 2). Она служила не просто географическим рубежом, поскольку греки называли македонян «варварами»[29] и продолжали считать их таковыми вплоть до последней четверти IV века.[30] Это вовсе не означает, что македоняне были нецивилизованными в современном значении этого слова. Напротив, как показывают изысканные произведения искусства, созданные их художниками, — металлические изделия из золота, серебра и бронзы, настенная живопись в гробницах и мозаики, это суждение было бы далеко от истины.[31] В глазах греков «варваром» был каждый, кто не говорил по-гречески и, соответственно, не был греком.

^{Рис. 4. Гора Олимп}

Природа наших источников и современные политические споры значительно осложняют обсуждение вопроса о том, были ли македоняне греками или каким-то другим народом (скажем, славянским племенем, позднее перенявшим греческую культуру). Мы не будем вдаваться в подробности (свидетельства изложены в Приложении 2). Тем не менее, могу сказать, что, как мне кажется, у нас есть достаточно оснований считать македонян греками и, таким образом, грекоязычным народом: они просто говорили на местном диалекте, точно так же, как в разных областях Греции греки говорили на разных наречиях. И именно этот македонский диалект не был понятен грекам. Повторюсь, что, как я уже указывал в первой главе под именем «греков» в данной книге я подразумеваю народ, живший югу от горы Олимп, а под именем «македонян» — тех, кто населял северные от Олимпа области. Я прибегаю к такому разграничении ишь из соображений удобства.

Высокомерное отношение греков к македонянам проявлялось в других сферах. Македонией правили цари, люди предпочитали обмен денежным формам оплаты (эта ситуация изменилась при Филиппе) и работали на земле или разводили скот сами, не прибегая рабскому труду. Хотя население Нижней Македонии жило в городах, обитатели Верхней Македонии жили на землях, принадлежащих племенам (ethnoi). С другой стороны, греки вовсю использовали рабский труд, обладали развитой экономикой и жили в системе автономных полисов (городов-государств). В Греции в каждой области был город, доминировавший по различным причинам (экономическим, политическим, географическим, оборонительным) над прочими городами и селениями и имевший свое правительство, законы, монету, систему мер и весов, а также свои обычаи.

Греки не могли понять, почему свободные люди исполняют работу, которую могут делать рабы, и полагали, что граждане, живущие при монархии, недостаточно разумны, чтобы пользоваться благами самоуправления. Все эти предубеждения, вероятно, наложили свой отпечаток на деятельность Филиппа в те времена, когда он стремился утвердиться в Греции, и, возможно, до некоторой степени, и на политику его сына.[32] Должно быть, особую радость Филиппу приносили почести, связанные с его избранием на различные греческие гражданские должности, включая председательство на Пифийских играх (состязаниях Олимпийского цикла) в 346 году, в том числе и потому, что он прекрасно понимал, сколько греков скрежетало зубами, узнав об этих назначениях.

Так говорил Демосфен (побывавший в Пелле с дипломатической миссией), жалуясь на то, что двор Филиппа оказался настоящим вертепом, в котором процветали распутство и пьянство и который притягивал к себе самые отвратительные людские отбросы.[33] В данном случае он не отклонялся от истины, потому что Филипп был известен своим пристрастием к алкоголю и, по-видимому, не закрывал дверей от людей, которых афиняне и, возможно, все греки сочли бы неприличным пустить на порог. Иными словами, веселых собутыльников и рассказчиков. Македоняне отличались, по крайней мере, от афинян рядом важных социальных и культурных особенностей, которые, естественно, вызывали презрительное и высокомерное отношение со стороны греков. Одно из таких отличий, давшее повод для пренебрежительного отзыва Демосфена, состояло в злоупотреблении вином и устроении пьяных застолий.

Греки разбавляли вино водой (холодной или теплой), смешивая их в больших чашах — кратерах, тогда как македоняне пили неразбавленное вино (akratos), подобно таким «варварским» народам, как скифы и фракийцы. Мы не знаем, какой крепости было вино в античности, но погодные условия и низкая урожайность наводят на предположение, что содержание алкоголя в нем составляло, вероятно, 15–16 процентов, тогда как нынешнее вино в среднем содержит 12,5 процента.[34] Таким образом, разбавленное вино было вовсе не квасом, а неразбавленное, естественно, еще крепче. Оно могло быть опасным для здоровья: по свидетельствам историков, Клеомен I, царь Спарты (VI в.), сошел с ума и умер, опившись неразбавленным вином «по-скифски».[35]

Афинский симпозий представлял собой частное собрание мужчин высшего общества (представители низшего класса пили в кабаках).[36] Он начинался вечером и продолжался до рассвета. Человек, распоряжавшийся пиршеством (симпозиарх), определял, сколько воды добавлять в вино (так что вино не всегда разводилось водой в равных долях), сколько вина и еды требуется для собравшихся и какой предмет будут обсуждать пирующие. В таких пирах участвовали взрослые мужи; единственными представительницами слабого пола были гетеры, развлекавшие гостей танцами, игрой на флейте и сексом, и их участие обходилось недешево. Интеллектуальный уровень собраний был чрезвычайно высок: здесь почти всегда велись споры о политике. читались и обсуждались литературные произведения, от стихов до диалогов Платона. По мере опорожнения чаш интеллектуальные разговоры сходили на нет, и участники переходили к развлечениям с танцовщицами (если еще держались на ногах).

Македонские симпозии отличались несколькими важными чертами. Поскольку македоняне пили неразбавленное вино, вероятно, они напивались быстрее, чем греки.[37] Подобно афинянам, они пили и ели. облокотившись на ложа, хотя каждый мужчина должен был заслужить право па ложе, заколов копьем своего первого кабана без помощи охотничьей сети. Почтенные женщины (т. е. жены) также не допускались на симпозий, и вход туда был разрешен только гетерам и проституткам (и мальчикам-виночерпиям). Кроме того, на пирах присутствовал царь, и это обстоятельство, должно быть, накладывало свою печать на собрания. Эти симпозии служили поводом для придворных показать себя и превзойти соперников в лести и восхвалениях царя, как часто бывало при Александре, и вряд ли при Филиппе пиршества проходили как-то иначе. Возможно, присутствие царя, его ближайших советников и соратников иногда переводило сймпозии в разряд полуофициального мероприятия, если разговоры заходили о делах. Если и так, обсуждение государственных дел, вероятно, было непродолжительным, поскольку собравшиеся «напивались допьяна уже к первой перемене блюд, так что уже не могли наслаждаться едой».[38]

Филипп (и Александр) не были алкоголиками в том смысле, что их всегда тянуло выпить и без спиртного они страдали от абстинентного синдрома.[39] Вероятно, они пили больше других, потому что были царями, и подданные ожидали от них первенства во всех сферах деятельности. Если симпозии Филиппа хоть как-то напоминали пиры Александра, нет ничего удивительного в том, что македоняне снискали такую сомнительную славу и что Демосфен, бывший сугубым трезвенником, отзывался о них в столь пренебрежительном ключе. Например, по некоторым сообщениям, Александр пил так, что после симпозиев «отсыпался по два дня и две ночи подряд».[40] Что касается Филиппа, то на его свадебном пиру в 337 году (в честь его седьмого брака) возникла резкая перебранка, в ходе которой он схватился за меч и хотел было зарубить Александра, но упал и заснул.

Еще одной отличительной особенностью македонских обычаев была полигамия. Греческое общество придавало большое значение крепости семейных уз, и по крайней мере в Афинах многоженство было запрещено законом. В Спарте мужчинам разрешалось вступать в связь с чужой женой, если у супругов не было детей (или их было мало), но это совсем другое дело, которое не затрагивает вопросов брака. У македонских царей полигамия была в порядке вещей, и Филипп женился семь раз, официально не разойдясь ни с одной из своих жен. Неизвестно, как ладили между собой царские жены, но они жили вместе в царском дворце и исполняли обязанности цариц.[41] Однако, очевидно, полигамия имела печальные последствия для политической жизни, когда возникали вопросы о престолонаследии. В таких случаях многоженство означало наличие множества наследников (и таким образом, соперничающих партий), ведущих борьбу за трон, и в 336 году после убийства Филиппа II его наследник Александр столкнулся с угрозой, исходящей от потенциальных претендентов.[42]

Эти социальные отличия бросаются в глаза; вероятно, они появились под влиянием различных народов, живших на македонских границах.[43] Вместо того чтобы пытаться следовать греческим образцам, македоняне отошли от греческих обычаев, возможно, в том числе и потому, что стремились обособиться,[44] подобно некоторым современным музыкантам, ведущим разгульную жизнь, чтобы соответствовать образу «отпетых парней». Таким образом, если Мнесифей, афинский врач IV века, заявлял, что вино полезно для здоровья, то македоняне пили вовсе не из этих соображений.

Главной причиной слабости Македонии до Филиппа II были враждебные народы и силы, окружавшие страну и вторгавшиеся в ее пределы (особенно из Верхней Македонии), а также отсутствие централизованного правительства.[46] Как мы уже отмечали, македонский царь не был царем всей Македонии из-за разделения страны на две части и фактической независимости племенных вождей Верхней Македонии. Такое положение не позволяло достичь единства страна и подрывало ее развитие в качестве единого государства. Став царем, Филипп решил изменить эту ситуацию раз и навсегда.

По македонскому праву, царь был наделен исключительной властью и ставил на официальных документах обычно только свое ими, без формальной титулатуры (basileus).[47] Он единолично решал вопросы внутренней и внешней политики, в том числе объявлял войну и заключал мир. Он был главнокомандующим армии, в его ведении находился весь спектр военных дел — от повышений по службе по дисциплинарных мер (включая казни). Кроме того, ожидалось, что он будет выводить войска на бой как воин. В финансовом отношении царь обладал значительным состоянием, поскольку ему принадлежали обширные земельные угодья, но мог и вводить чрезвычайные налоги. Также он был верховным жрецом, в обязанности которою входили государственные жертвоприношения, возглавление шествий и организация культовых празднеств. В судебной сфере он выступа в роли верховного судьи в случае апелляций, а также располагал неограниченной властью над членами собственной семьи, включая устройство их браков.

По закону царская власть была ограничена властью народною собрания, но на практике в Македонии властвовала абсолютная монархия, а государство полностью олицетворялось царем.[48] Царь всегда находился под зашитой семи вооруженных телохранителей, которых отбирал лично; когда на престол вступал новый царь, народ приносил ему клятву верности, а он обещал править в соответствии с законом.[49] Подданные, вероятно, наделяли своих царей статусом полубогов, поскольку их род возводился к Зевсу; возможно, после смерти царей обожествляли. Нам известно, что так было с Аминтой III[50] и, скорее всего, с самим Филиппом.[51]

За советом царь обращался к ближайшим друзьям и соратникам, называвшимся «сотоварищами» (hetairoi).[52] Сами по себе они не образовывали никакого официального совета, и, конечно, царь вовсе не обязан был следовать их рекомендациям, точно так же, как не был обязан выполнять решения, принимаемые народным собранием,[53] которое состояло из свободных македонян (как благородных, так и простолюдинов), служивших в войсках, и созывалось царем. По-видимому, на этих собраниях обсуждались политические вопросы и важные дела, а также случаи государственной измены. На этих собраниях также провозглашались новые цари; одобрение выражалось ударами копьями по щитам. Когда имелся бесспорный наследник (обычно старший сын), одобрение народного собрания было, вероятнее всего, формальностью. Впрочем, в спорных случаях и в чрезвычайных ситуациях собрание могло избирать на трон не ближайшего законного наследника или, по крайней мере, назначить регента для малолетнего преемника. Так, в 359 году собрание обошло юного Аминту из-за трудного положения, в котором оказалась Македония, и вместо него возвело на престол его дядю Филиппа.

До Филиппа Македония пребывала в удручающем состоянии. Внутренние раздоры, вторжения внешних врагов и вмешательство иностранных держав во внутренние дела вызывали политические, экономические и социальные неурядицы.[54] Более подробное описание Македонии до вступления Филиппа на престол мы приводим в Приложении 3, но чтобы правильно оценить достижения Филиппа, необходимо кратко остановиться на этом вопросе.

Македонская армия была плохо оснащена и состояла из плохо обученных крестьян, набранных по призыву и не способных противостоять захватчикам. Главная угроза исходила от различных племен, обитавших в Иллирии; на втором месте стояли пеоны (жившие на севере долины Аксия). Иллирийцы веками господствовали над Верхней Македонией и часто вторгались в нижние области страны. Прежние цари — например, Александр I Филэллин (485–454) и Пердикка II (454–413) — пытались ослабить иллирийское влияние, но по большому счету не имели успеха, так что набеги иллирийцев продолжали угрожать Македонии и при Филиппе. К востоку от Македонии лежала Халкидика (карта 4), от портов которой зависел экспорт и импорт македонских товаров. Города этой области объединялись в Халкидский союз, предводительствуемый Олинфом, и отношения Македонии с этим союзом часто были напряженными.

Располагавшиеся южнее Фивы и Афины также часто вмешивались в македонские дела, поддерживая тех или иных претендентов на престол. В 437 году афиняне основали колонию Амфиполь в западной Фракии. Этот город был заложен в стратегически важном месте, в нижнем течении реки Стримон, естественной границы между Македонией и Фракией, неподалеку от крупных рудников и богатых лесом областей, имевших жизненно важное значение для афинского флота.[55] В 424 году Амфиполь отложился от Афин, и афиняне задались целью вернуть его под свою власть, что в 357 году привело к войне между Афинами и Филиппом II (см. Главу 5). Кроме того, афиняне обладали значительным влиянием на морском побережье Македонии, и это также несло определенную угрозу безопасности страны. Филипп занялся решением этого вопроса в первые же годы своего правления.

Еще одну слабость Македонии представляли собой династические перевороты, преследовавшие страну начиная с V века. Архелай, правивший с 413 по 399 год, был весьма успешным царем, сумевшим провести экономическую и военную реформу, попытавшимся централизовать управление страной и повысить культурный уровень своего двора. Именно он в 399 году перенес столицу из Эг в Пеллу. Эги остались местом царских свадеб и похорон, но Пелла вскоре стала крупнейшим македонским городом (главным образом, благодаря Филиппу II) и была известна как «величайший город в Македонии» (рис. З а-д).[56] Однако после смерти Архелая за тридцать лет на македонском престоле сменилось около дюжины царей, при которых во внутренние дела македонян постоянно вмешивались Афины, Фивы и Халкидский союз. В самом деле, при Александре II (369–368/7) фиванцы потребовали выдать им заложниками 50 сыновей благородных македонян, включая младшего брата царя, Филиппа (ставшего впоследствии царем Филиппом II). Три года, которые тот провел в Фивах, оказали на него и на его правление огромное влияние (см. Главу 3).

Затем в 367 году к власти пришел Пердикка III. Относительное спокойствие его царствования было внезапно нарушено летом 360 или 359 года, когда в Македонию из Иллирии вторглись дарданы, убившие в сражении самого царя и 4 тысячи македонян. Дарданы захватили несколько македонских городов и собирались двинуться походом на Пеллу.[57] Масштабы бедствия увеличивались из-за того, что сын Пердикки III Аминта был еще ребенком. В дополнение к иллирийскому вторжению, напасть на Македонию с севера намеревались пеоны, а фракийцы и афиняне поддерживали двух разных претендентов на престол. Как правильно было отмечено, Македония пребывала в «удручающем состоянии».[58] Казалось, спасти ее могло только чудо; и, как мы увидим, чудесное спасение пришло в облике Филиппа.

Нам почти ничего неизвестно о рождении и воспитании Филиппа. Его отцом был царь Аминта III, а мать Эвридика, скорее всего, принцессой из царского дома Линкестиды в Верхней Македонии.[59] Она была также внучкой царя Аррабея,[60] который в 424 году успешно воспользовался помощью иллирийцев против Пердикки II. В 392 году, когда иллирийцы вторглись в Македонию, отец Филиппа, которому тогда было уже за 60 лет, женился на Эвридике, вероятно, чтобы заручиться поддержкой союзников. Предок Аминты Темен, которому традиция приписывает честь основания Аргоса в Пелопоннесе, вел свой род от Геракла, сына Зевса. Род Филиппа правил Македонией примерно с 650 года, когда, по легенде, Пердикка бежал из Аргоса в Македонию, где положил начало династии Теменидов. Соответственно, родство с Гераклом связывало Филиппа родственными узами с двумя царями Спарты и с Алевадами, знатным родом из Лариссы в Фессалии (карта 5), стоявшей во главе Фессалийского союза. Таким образом, по рождению он принадлежал к благороднейшей греческой династии.

Филипп родился в 383 или 382 году.[61] Он был младшим из трех сыновей; также у него была сестра Эвриноя.[62] Два старших брата царствовали до него — это были Александр II (369–368) и Пердикка III (368–359). Оба они погибли; Александра убил узурпатор Птолемей Алорит, а Пердикка пал в бою с иллирийцами, как мы уже говорили. У Филиппа было также три сводных брата — Архелай, Арридей и Менелай — от брака его отца с Гигеей, вероятно, происходившей из рода Аргеадов.[63] Нам не известно, как ладили братья между собой, но после смерти Пердикки сводные братья Филиппа вполне могли предъявлять притязания на престол, еще в 349–348 годах двое из них жили (в изгнании?) в Олинфе.

Источники дают нам подробное описание внешности Александра Великого, сына Филиппа,[64] но почти ничего не сообщают о том, как выглядел Филипп. В Афинах, Олимпии, Пелле и Эфесе были воздвигнуты статуи Филиппа (и Александра), но ни одна из них не сохранилась.[65] По некоторым предположениям, голова Филиппа изображена на золотом медальоне из Тарса (рис. 5), а также, возможно, на герме из Копенгагена. Вероятно, именно он изображен в виде бородатого всадника в характерной македонской шапке (kausia) на серебряной тетрадрахме с его именем (рис. 6).[66] Впрочем, лицо всадника на монете слишком грубо прорисовано и мало размерами, чтобы можно было различить его черты, даже допуская, что оно имело портретное сходство с оригиналом. У нас имеется небольшая голова из слоновой кости (найденная в Гробнице II в Эгах), которая, возможно, была частью семейного скульптурного портрета и которая, по моему мнению, вполне убедительно была отождествлена с Филиппом II (рис. 7).[67] Это голова человека с бородой и закрытым правым глазом (указывающим на слепоту): данная черта хорошо соотносится с раной, которую Филипп получил во время осады Мефоны в 355/4 году. Поскольку череп, обнаруженный в этой гробнице, имеет следы травмы правого глаза, как можно увидеть на современной реконструкции лица (рис. 1), весьма вероятно, что в этой гробнице действительно было найдено тело Филиппа. Поэтому голова из слоновой кости отражает реальный облик македонского царя. Дальнейшее обсуждение черепа и ран, помогающих его идентифицировать, см. в Приложении 6.

Судя по останкам, найденным в гробнице в Вергине, которую с большой долей уверенности можно считать местом погребения Филиппа (рис. 8 и см. Приложение 6), он был невысокого роста. Исследование останков показало, что его рост составлял 167–171 см. Учитывая важную роль, которую Филипп сыграл в истории, остается только удивляться тому, что в реальности он был худощавым и низкорослым и отдаленно не напоминал по стати и сложению Вэла Килмера, так хорошо сыгравшего царя в «Александре» Оливера Стоуна (2004 год).

Очевидно, Филипп обучался дома, по македонскому обычаю, и воспитывался, как любой другой отпрыск знатного македонского рода. Нам немного больше известно о воспитании Александра, и надо полагать, оно не сильно отличалось от того, которое получил Филипп.[68]

^{Рис. 5. Портрет Филиппа II на золотом медальоне. Bibliotеque nationale de France, INV F 1673 Рис. 6. Портрет Филиппа II на серебряной тетрадрахме. G. М. A. Richter, The Portraits of the Greeks, rev. R. R. R. Smith (Ithaca NY, Cornell University Press: 1984), p. 224, no. 183 Рис. 7. Голова Филиппа II. N. G. L. Hammond, Philip of Macedon (London, Duckworth: 1994), plate 16 Рис. 8. Останки Филиппа II}

Судя по всему, оно отличалось привычным для греков упором на физические упражнения: мальчиков учили сражаться, ездить на лошади бегать и охотиться. Охота была важным общественным событием македонские юноши охотились на разных животных — в том числе весьма опасных, — которые водились в стране. Филиппа наверняка также учили читать, опираясь на главные произведения греческой литературы, особенно на Гомера, хотя, по-видимому, он вовсе не подражал мифическим героям, в отличие от своего сына, выбравшего Ахилла в качестве образца для подражания. Его домашнее обучение прервалось в возрасте примерно 13 лет, когда его отдали в заложники фиванцам. Как мы уже говорили, этот поворот судьбы резко измени, всю его жизнь. Физическое и интеллектуальное воспитание продолжилось уже в Фивах, где он, по всей видимости, попал к наставникам, исповедовавшим пифагорейский образ жизни: вегетарианстве целомудрие и пацифизм. Дальнейшая жизнь Филиппа показывает по пример учителей не слишком его вдохновил.

С детских лет Филипп присутствовал на симпозиях (а затем и участвовал в них), которые составляли неотъемлемую часть жизни македонского двора. Несомненно, он слышал разные истории, которые рассказывали во время застолий, в том числе и те, в которых описывались опасности войн с иллирийцами и объяснялись взаимоотношения македонян и греков. Конечно, он верил в греческих богов и поклонялся им по обычаям своего народа, но, вероятно, принимал участие и в отправлении культа Великих Богов (Кабиров) в Самофракии — культа плодородия, связанного с подземными богами. По одной легенде, Филипп встретил Олимпиаду (свою четвертую жену, мать Александра) на религиозном празднестве в Самофракии за несколько лет до свадьбы (которая состоялась в 357 году). Говорят, что он влюбился в нее еще при этой первой встрече, но эта легенда крайне недостоверна.[69] Олимпиада действительно практиковала какой-то мистериальный культ, возможно, имевший отношение к дионисийским мистериям, в которых важная роль отводилась змеям[70] и которые, вероятно, были связаны с культом Кабиров. Когда она вышла замуж за Филиппа и жила при его дворе, ее змеи, как сообщают некоторые источники, наводили ужас на окружающих.

Период с 13 до 15 лет Филипп провел заложников в Фивах, главном городе Беотии (карта 1), после того как фиванцы нанесли поражение его брату Александру II.[71] Поэтому можно заключить, что он жил в Фивах примерно с 368 по 365 год (по Юстину).[72] В то время, несмотря на относительно небольшие размеры, Фивы были ведущей силой в Греции благодаря своим блестящим полководцам Пелопиду и Эпаминонду.[73] Победа, одержанная последним над спартанским войском при Левктрах в 371 году, дает все основания называть Эпаминонда крупнейшим греческим военачальником до Филиппа.[74] После того как Пелопид погиб в сражении с Александром Ферским в Фессалии в 364 году, Эпаминонд стал единолично определять политику Фив. Он пал в битве при Мантинее в 362 году, когда фиванская армия была разбита союзным войском афинян, спартанцев, элейцев и ахейцев. Это поражение положило конец господству Фив.

Вынужденное пребывание Филиппа в Фивах наложило отпечаток на всю его дальнейшую судьбу; по словам Юстина, «это обстоятельство оказало огромное влияние на развитие выдающихся природных способностей Филиппа».[75] Он жил в доме полководца и политика Паммена; согласно традиции, они с Памменом были любовниками.[76] Сообщают, что он научился военной стратегии у Эпаминонда, друга Паммена и героя битвы при Левктрах, особенно в том, что касается тактики внезапных ударов и совместных действий конницы и пехоты в сражении.[77] Кроме того, Филипп, вероятно, имел возможность наблюдать за тренировками знаменитого Священного отряда, состоявшего из трехсот лучших фиванских воинов (это число предположительно сложилось из 150 пар любовников, которые должны были сражаться еще яростнее чтобы защитить в бою своих напарников), и восхищался этими бойцами.[78]

Сами Фивы находились в глубине материка, но Эпаминонд собирался построить сто трирем, прекрасно понимая, что власть над Грецией требовала военного и морского могущества: это означало, что фиванцы должны были готовиться к столкновению с афинским флотом. На этом примере Филипп также осознал значение морских сил. Это может объяснить его будущее отношение к афинянам, которых он по большей части стремился задобрить, учитывая, что ему вряд ли когда-либо удалось бы создать флот, равный по силе афинскому. Однако фиванский опыт дал Филиппу не только представление о военном деле, но и позволил ему своими глазами увидеть жизнь греческого полиса (к тому же, на тот момент самого влиятельного в Греции), изнутри понять его достоинства и оценить, на примере враждебных отношений со многими другими греческими городами-государствами, его недостатки. Этот опыт принесет свои плоды позднее, когда Филипп будет принимать активное участие в греческой политике, с легкостью настраивая один полис против другого.

Таким образом, Филипп увидел, какую пользу могут принести государству военная мощь и единство, вне зависимости от силы его противников. Он понимал, что греки не перестанут вмешиваться в македонские дела и что мира не удастся достичь одними лишь дипломатическими средствами. Несмотря на родство и культурную близость греков и македонян, только военная сила могла удержать греков и прочих соседей от вмешательства во внутренние дела Македонии. Хотя в ту эпоху македонское государство едва ли было в состоянии успешно сопротивляться, семена будущих побед, вероятно, зародились в голове Филиппа именно во время его пребывания в Фивах.

Можно задаться вопросом, многому ли мог научиться юноша-заложник в чужом городе. Был ли способен такой юнец понять что-либо в сложных вопросах военной стратегии и принципах управления, как уверяют нас источники?[79] Впрочем, не следует забывать, что македонские наследники учились на хороших примерах. С самого раннего возраста их учили сражаться, руководить войсками, восхищаться храбростью и стремиться к первенству во всем; им преподавали Гомера, и великие битвы, описанные в Илиаде, служили для них образцами. Легенда гласит, что когда Александру было всего семь лет, он изумлял персидских посланников в Пелле подробными расспросами о численности персидской армии и путях сообщения. В 14 лет, когда его начал обучать Аристотель, он был крепким парнем и типичным представителем македонского общества. Ему было всего 16 лет, когда в 340 году Филипп назначил его регентом Македонии: в это время он подавил мятеж медов, пеонского племени, жившего в верхнем течении Стримона. Спустя два года, в возрасте 18 лет, он командовал левым флангом македонского войска при Херонее и более чем доказал свою храбрость.

Сложно поверить, чтобы Филипп, выросший в тех же условиях, ничего не почерпнул из личного общения с Эпаминондом. В самом деле, ряд особенностей, которые позднее отличали его военную тактику, прежде всего в отношении пехоты, напоминают приемы фиванского полководца.[80] Здесь он, вероятно, понял, как важно всегда охранять свои границы. Он увидел, что хотя военачальник может быть также и государственным деятелем, оказывая большое влияние на политику государства, в конечном итоге успешная экспансия опирается не на дипломатию, а на военную силу. Позднее он увидел, как фиванская гегемония в Греции (371–362 гг.) внезапно рухнула после поражения в битве при Мантинее. Должно быть, на этом примере он осознал, что одними лишь завоеваниями невозможно добиться верховенства и укрепить его. Хотя хорошо обученная и закаленная в боях армия играла ключевую роль, необходимо было объединить государство и не давать противникам — как активным, так и потенциальным — объединиться против себя. Взойдя на трон, он претворил в жизнь уроки, полученные в Фивах, не собираясь обречь свое войско и царство на участь фиванцев при Мантинее.

Филипп вернулся из Фив во время правления своего брата Пердикки III (368–359 гг.). Точная дата его возвращения неизвестна. Возможно, его отпустили вскоре после воцарения Пердикки, вероятно, в знак доброй воли, поскольку новый царь придерживался профиванской и антиафинской политики. В то время македонские интересы определенно больше зависели от доброй воли Фив, чем Афин. Вполне вероятно, что после своего возвращения Филипп убедил Пердикку предоставить фиванцам доступ к македонскому лесу для строительства флота. Этим могла бы объясняться надпись, в которой зафиксировано дарование фиванских почестей некоему Афинею Македонскому, который, возможно, получил эту награду за доставку столь нужных строительных материалов.[81] Строительство беотийского флота дало Афинам, хвалившимся своим морским могуществом и не испытывавшим дружеских чувств к фиванцам, серьезный повод для беспокойства.

Вернувшись в Пеллу, Филипп вовсе не вел сидячий образ жизни. Пердикка выделил брату часть своего царства, которой он управлял, скорее всего, не от своего имени, а от имени царя.[82] Где именно находился его удел, остается загадкой, но, вероятнее всего, это была важная в стратегическом отношении область Амфакситида от теснин Аксия до Фермейского залива. Похоже, именно в это время он женился на своей первой жене Филе, дочери Дерды II Элимейского, возможно, скрепив таким образом дипломатический союз.[83] Всего Филипп был женат семь раз, и источники расходятся относительно порядка первых трех жен (Олимпиада была четвертой).[84] Впрочем, в целом считается, что первой его женой была Фила, на которой он женился либо незадолго до своего воцарения, либо вскоре после этого.[85] Последний вариант кажется маловероятным, учитывая тот хаос, которым была охвачена Македония при его вступлении на престол, и те усилиях, которые он должен был посвятить установлению порядка в стране, в том числе и путем брака с иллирийской принцессой. Таким образом, скорее всего, брак с Филой был устроен Пердиккой (по праву царя) во время наместничества Филиппа — наиболее подходящее время для женитьбы царского брата.

Филипп управлял своим уделом три или четыре года в очень тяжелые времена. Македонию теснили многочисленные враги, и в основном он был занят охраной границ от фракийцев (обитавших между Эгейским морем и Дунаем) и пеонов. Он также командовал конницей и пехотой и, возможно, именно тогда начал экспериментировать с военными тактиками и прочими приемами ведения войны, которым научился в Фивах. Сама краткость того промежутка времени, который отделял его возвращение в Македонию от восшествия на престол в 359 году и который ознаменовался столь серьезными проблемами для страны, исключает возможность его поездки в Самофракию, в ходе которой он якобы успел влюбиться в Олимпиаду.

В 360/59 году Пердикка III был убит в битве с иллирийцами под началом Бардила, и его смерть еще больше осложнила и без того опасное положение, в котором находилось македонское государство.[86] Победоносные иллирийцы собирались вторгнуться вглубь страны а пеоны под предводительством Агиса спустились из долин верхнего течения Аксия и приготовились напасть на Нижнюю Македонию, уже перейдя македонскую границу.

Кроме того, ситуация усугублялась появлением двух претендентов на престол. Афиняне, в свое время (в 429 году) уже вмешивавшиеся в борьбу за македонскую корону, теперь поддержали некоего Аргея. Может быть, это тот же человек, который был провозглашен царем в 380-х годах при поддержке иллирийцев и Халкидского союза. Афиняне были заинтересованы не столько в том, чтобы установить контроль над Македонией, сколько в восстановлении власти над своей бывшей колонией Амфиполем во Фракии (отпавшей в 427 году). Пердикка предлагал Амфиполю военную помощь, однако какую форму приняла эта помощь — был ли поставлен в Амфиполе македонский гарнизон или же македонские воины лишь пополнили число местных защитников, — неизвестно. Когда разошлись вести о смерти Пердикки, афиняне послали Аргея на север в сопровождении собственных войск (3 тысячи человек) и наемников под командой Мантия. Они высадились в Мефоне на берегу Фермейского залива в 32 км от Пеллы и Эг.

Вторым претендентом, представлявшим собой реальную угрозу, был некий Павсаний, которого, вероятнее всего, поддерживал Берисад, царь Фракии. Возможно, именно Павсаний нанес поражение Пердикке III в 368 году, опять-таки при помощи Халкидского союза, и был изгнан афинским полководцем Ификратом. Мы не знаем, пользовался ли он и на сей раз поддержкой халкидцев, однако такую возможность нельзя сбрасывать со счетов. В любом случае, этот претендент двинулся к Пелле с северо-востока.

Согласно Юстину, наследник престола Аминта был еще ребенком (parvulus).[87] Сколько ему было лет, неизвестно,[88] но это и не имеет особого значения. Поэтому Филипп, дядя Аминты, которому исполнилось 23 года, вполне мог ожидать, что его изберут регентом до совершеннолетия племянника. Но этого не случилось. Приняв во внимание опасности, угрожавшие стране, народное собрание неожиданно проигнорировало права Аминты и избрало Филиппа не регентом, а царем, принеся ему клятву верности.[89] Только Юстин приводит другие сведения: «Поэтому Филипп долгое время правил не как царь, а как опекун ребенка. Но когда стране стали грозить все более страшные войны, а ждать, пока подрастет дитя, было бы слишком долго, Филипп под давлением народа принял царскую власть».[90]

Тем не менее в пользу версии о регентстве можно привести отрывок из сочинения биографа-перипатетика Сатира (III век до н. э.), который говорит, что Филипп царствовал 22 года. По этим подсчетам получается, что он был 2 года регентом и стал царем в 357 году.[91] Юстин сообщает, что Филипп был регентом «долгое время» (diu): можно ли считать два года «долгим временем»? На самом деле предположение о регентстве совершенно невероятно, учитывая опасности, грозившие Македонии в 359 году. Согласно источникам, Филипп преодолел их в одиночку.[92] Кроме того, Диодор в рассказе о воцарении Филиппа ничего не говорит о регентстве.[93] Достоверность сведений Юстина также сомнительна, поскольку он утверждает, что Пердикка не пал в сражении, а погиб от руки убийцы. Эту информацию не подтверждает ни один античный источник, и в данном случае Юстин, очевидно, ошибся. Наконец, биографические данные Сатира также пестрят ошибками, а сам он склонен к риторическим прикрасам, и оба эти факта не добавляют достоверности его высказываниям.[94]

Решение нарушить права законного наследника свидетельствует о чрезвычайном положении, в котором очутилась Македония, поскольку по традициям династии Аргеадов царская власть должна была передаваться только от отца к (старшему) сыну. Если наследник был еще мал, ему назначался регент.[95] Однако после смерти Пердикки такой сценарий оказался совершенно неприемлем. Вероятно, права Филиппа оспаривали три его сводных брата (сыновья Гигеи).[96] Впрочем, их притязания (если они вообще выдвигались) не привели ни к каким последствиям. Вне всяких сомнений, Филипп обладал гораздо большим опытом в военных и государственных делах, чем Аминта или любой из его братьев, и это обстоятельство, должно быть, больше всего повлияло на решение народного собрания. Также возможно, что в это время (359 год) Филипп казнил одного из сводных братьев в острастку для прочих, так как в 348 году он предпринял поход против Олинфа, предложившего убежище двум из них. Если так, то казнен был, скорее всего, Архелай.[97] Аминте же ничего не угрожало, и он жил в довольстве во время правления своего дяди, по всей видимости, нисколько не возражая против того, что тот отнял у него власть.[98]

Таковы были обстоятельства, сопутствовавшие восшествию Филиппа на престол. Судя по всему, это произошло в 359 году, хотя возможна также дата середина-конец 360 года, поскольку в одной надписи из Олевени (деревушка примерно в 5 км к югу от Монастира) мы находим указание на 360/59 год.[99] Кроме того, Диодор насчитывает 24 года царствования Филиппа,[100] тогда как Юстин отводит ему 25 лет.[101] Впрочем, числа у Юстина принято считать порядковыми, поэтому получается, что царствование Филиппа закончилось на 25-м году. К тому же, совсем не очевидно, что надпись из Олевени относится к Филиппу II: с тем же успехом в ней может подразумеваться Филипп V (221–179). Выдвигается еще один аргумент, согласно которому военные преобразования Филиппа были столь глубокими и всеобъемлющими, что просто не могли быть завершены за первый год его правления. Однако этот довод подразумевает, что он должен был придумать их и начать вводить с чистого листа только после своего воцарения. Если же он уже проводил опыты по внедрению новых тактик в Амфакситиде во времена своего наместничества при Пердикке, основы реформ могли быть уже заложены. В самом деле, войска, находившиеся под его командованием в этот период, вероятно, уже были обучены новым тактикам и, возможно, даже владению новым оружием. Таким образом, они могли образовать ядро новой армии уже при вступлении Филиппа на престол. Это придает убедительности словам Диодора, сообщающего, что Филипп провел реформы, едва став царем.[102] Из всего этого следует, что Бардил напал на Македонию, по-видимому, в начале весны 359 года (отсюда колебания в датах между 360 и 359 годами), а Филипп был провозглашен царем вскоре после этого.

Филиппу досталось худшее наследство, какое только можно вообразить: государство находилось в крайне тяжелом положении, и человек с меньшими способностями, пытаясь спасти страну, наверняка был бы обречен на полный провал. Однако Филипп опирался на опыт, полученный им в Фивах и в своем македонском уделе, которым он управлял перед лицом постоянных внешних угроз, а слову «поражение» не было места в его словаре. Македония, спящий гигант Балканского полуострова, готовилась очнуться от спячки.[103]

В это тяжелое время Филипп сосредоточил свое основное внимание на двух ключевых факторах, которым и в дальнейшем будет придавать важнейшее значение: на скорости и деньгах. Греки также умели использовать силу денег, но, как они вскоре с разочарованием увидели, им никогда не сравниться с ним в скорости, поскольку Филипп имел важное преимущество: в его руках была сосредоточена вся полнота власти.

По словам Диодора, хотя македонский народ пребывал «в величайшем смятении», Филипп «не позволил запугать себя нависшим над страной опасностям, но, устроив ряд собраний, красноречиво убеждал македонян быть мужчинами и таким образом поднял их дух».[104] В то же время он понимал, что должен действовать без промедлений. Он собрал македонские отряды и отозвал гарнизон, который Пердикка III отправил в Амфиполь. Положение, вероятно, вынудило его прибегнуть к помощи наемников,[105] хотя неясно, откуда он сумел достать средства в столь стесненных обстоятельствах. Но предпринятых усилий оказалось недостаточно, чтобы вытащить армию из запущенного состояния, и она представляла собой легкую добычу для любого противника. Как пишет Юстин, «так как Филипп не мог одновременно справиться со всеми [врагами], то он решил, что надо избавиться от них поодиночке».[106] Он отказался от мысли встретиться с захватчиками в открытом поле. Вместо этого он воспользовался дипломатией, суть которой заключалась в обмане, который станет его коронным приемом.

Самая большая угроза исходила от иллирийцев, хотя, к счастью для македонян, Бардил не использовал всех выгод того положение, которое создалось после гибели Пердикки. Он вернулся в родную страну, том самым престав угрожать вторжением. Объяснить это удивительное решение можно лишь предположив, что два царя заключили между собой нечто вроде мирного соглашения или, по крайней мере, перемирие, одним из условий которого, вероятно, был брак Филиппа с иллирийской княжной Аудатой (возможно, внучкой Бардила).[107] Это был второй брак Филиппа. Поскольку македоняне в тот момент были не в состоянии сопротивляться, вероятно, Бардил навязал им условия договора. По всей видимости, иллирийцы удержали контроль над Верхней Македонией или, по крайней мере, над Линкестидой и Пелагонией, а Филипп, скорее всего, вынужден был выплачивать им дань.

Пользуясь преимуществами ретроспекции, мы можем сказать, что Бардил допустил серьезный просчет, так как следующее его столкновение с Филиппом (см. ниже) спустя примерно год закончилось совсем по-другому. Впрочем, в то время, вероятно, он думал, что не имеет смысла продолжать войну, учитывая, что он держал Македонию в тисках, а ее царь стал его зятем. Тем не менее этот промах иллирийского вождя дал Филиппу то, в чем он больше всего нуждался: время, чтобы перегруппировать свои силы и взять реванш.

Между тем он обратился к пеонской проблеме. Просто «подкупив одних дарами и убедив других щедрыми посулами, он заключил с ними соглашение сохранять мир».[108] Иными словами, с помощью взяток он предотвратил нашествие. Что касается претендента Павсания, то царю повезло. Предыдущий царь фракийцев-одрисов Котис, скорее всего, был убит незадолго до восшествия Филиппа на престол, а его сын и преемник Кереоблепт был вынужден вести борьбу с двумя соперниками — Берисадом и Амадоком. Смуты продолжались до тех пор, пока они не разделили между собой Одрисское царство: Берисад получил западную Фракию (вероятно, от реки Стримон до Маронеи), Амадок — центральную Фракию (от Маронеи до реки Гебр), а Керсоблепт — восточную Фракию (от Гебра до Херсонеса). Филиппу удалось подкупить Берисада (который, скорее всего, и поддерживал Павсания), чтобы тот казнил претендента.[109] На тот момент фракийцы не представляли опасности для Македонии, но в свое время Филиппу еще придется с ними столкнуться.

^{Карта 3. Балканы. N. G. L. Hammond, Philip of Macedon (London, Duckworth: 1994), p. 116}

Аргей и афиняне создавали гораздо более серьезную угрозу.[110] И тут Филипп впервые прибег к тем хитростям, которые впоследствии станут неотъемлемой частью его взаимоотношений с афинянами.[111] Он обманом заставил их поверить, будто, отозвав македонский гарнизон из Амфиполя (посланный туда Пердиккой). он отказался от притязаний на этот город.[112] Неудивительно, что афиняне, стремившиеся вернуть себе власть над своей бывшей колонией, истолковали действии Филиппа благоприятным для него образом. Хотя Диодор пишет, что Филипп даровал Амфиполю независимость, на самом деле этот полис уже имел этот статус; собственно, вряд ли этот вопрос относился к ведению Филиппа.[113] Он совершенно осознанно придавал своим действиям двусмысленный характер и, конечно, вряд ли стал бы указывать афинянам на то, что они неправильно их истолковывают. Такая тактика оправдала себя: поверив в то, что Филипп собирается вернуть им Амфиполь, афиняне отозвали помощь Аргею, и Мантий, афинский полководец, остался со своими войсками в Мефоне.

Лишившись поддержки Афин, Аргей в сопровождении наемников и македонских изгнанников, желавших вернуться на родину, двинулся на Эги. Идти на Пеллу без афинских войск было бессмысленно. Кроме того, поскольку Эги были древней столицей, Аргей, возможно, ожидал найти там представителей македонской знати, недовольных воцарением Филиппа и готовых оказать помощь претенденту. В Эгах он обратился к народу с призывом признать его царем, но получил отказ. Возможно, свою роль сыграла утрата афинской поддержки, но нельзя сбрасывать со счетов и то, что неподалеку в Пелле находился Филипп. Если в Эгах и были недовольные избранием Филиппа, очевидно, их было недостаточно, чтобы дать Аргею необходимую опору. В отчаянии он двинулся обратно в Мефону, но по пути на него внезапно напал Филипп с небольшим отрядом. После того как в бою пало множество его наемников, Аргей то ли сдался, то ли был убит.[114] Когда миновала и эта опасность, Филипп послал афинянам письмо, предлагая заключить союз. Афиняне после некоторых колебаний согласились на мировое соглашение. Самым важным его условием был отказ Филиппа от каких-либо притязаний на Амфиполь, который может служить косвенным свидетельством размеров угрозы, исходившей от Аргея.[115]

Итак, чудо, в котором нуждалась Македония, произошло. За год своего правления Филипп устранил четыре внешние угрозы, которые, собственно, и возвели его на престол. Он добился таких успехов, умело используя дипломатические приемы, в том числе обман, подкуп и политический брак, а также поражая противников молниеносной быстротой своих действий. Это сочетание и в дальнейшем неоднократно будет ставить в тупик его врагов.[116]

Потенциальная опасность по-прежнему исходила от Халкидского союза, который издавна имел обыкновение вмешиваться в македонские дела. Вероятно, осознавая, что, успешно справившись с прочими угрозами, Филипп обратится против них, и стремясь защитить свои экономические интересы (в первую очередь, рудники), главный город Халкидского союза Олинф направил посольство в Афины, предлагая заключить союз против Филиппа. В то самое время афиняне спорили, что им делать с предложением самого Филиппа о союзе. Поскольку отношения между Афинами и Халкидским союзом уже были напряжены, главным образом из-за шагов, предпринятых афинянами для покорения Амфиполя, которым Филипп, будто морковкой, помахивал перед ними, афиняне отвергли предложения Олинфа и проголосовали за договор с Македонией.[117] В последующие несколько лет халкидяне могли лишь наблюдать за действиями Филиппа, хотя их, несомненно, чрезвычайно встревожило его продвижение в область Кренид, где он захватил богатые рудники, доходы от которых стали исправно пополнять его казну (см. главу 5).

Должно быть, Филипп прекрасно понимал, что сделки, которые он заключил со своими врагами в 359 году, давали ему лишь незначительную отсрочку. Взятки действовали недолго, и кроме того, у него не было столько денег, чтобы постоянно подкупать нужных людей или содержать армию наемников. Для процветания государства было жизненно важно обезопасить его границы от возможных захватчиков, объединить Македонию и поощрять экономический рост. Чтобы добиться этих целей, Филиппу была необходима армия, и таким образом армия стала главным фактором его политики.[118]

Теперь пришло время применить на практике то, чему Филипп научился в Фивах. Рекруты-крестьяне, набиравшиеся в македонскую армию, были плохо обучены и вооружены и поэтому не могли успешно противостоять противникам. Кроме того, Филипп должен был быстро восполнить нехватку людских ресурсов, так как четыре тысячи воинов погибли вместе с Пердиккой в сражении с иллирийцами. В этом Филипп более чем преуспел. В 358 году при нападении на Иллирию (см. ниже) его армия насчитывала 10 000 пехоты и 600 всадников[119] к 352 году у него было 20 000 пехоты и 3000 всадников;[120] а в 334 году, накануне персидского похода Александра Великого, македонский контингент в 24-тысячной греческой армии составлял 12 000 пехотинцев и 1800 всадников. К тому же Александр оставил Антипатру, наместнику Македонии, 12 000 пехотинцев и около 1500 всадников.[121] Как пишет Диодор. Филипп, умирая, оставил после себя «столь многочисленную и мощную армию, что его сыну Александру не было нужды искать союзников, чтобы оспорить первенство персов».[122] Конечно, здесь очевидно некоторое преувеличение, так как и Филиппу, и Александру были нужны союзники, а последний часто требовал подкреплений у Антипатра; но Филипп, бесспорно, значительно увеличил численность македонского войска. Вероятно, главным образом это произошло за счет объединения Верхней и Нижней Македонии и подчинения новых областей (а значит, и народов) по мере того, как Филипп расширял подвластные ему территории.

Мы не можем с уверенностью определить, какие виды войск Филипп унаследовал от своих предшественников, а какие создал сам, поскольку наши источники почти ничего об этом не говорят. Столь же невозможно и очертить сроки проведения реформ. Конечно, перемены случились не за одну ночь, и нововведения в военной сфере продолжались и далее по мере того, как Македония расширялась и крепла.[123] Македонский царь поддерживал дружеские отношения с Фессалией, откуда он получал лошадей для своей конницы, однако эта поддержка, вероятно, приобрела гораздо больший размах после того, как в 352 году он стал архонтом Фессалии. В 334 году, когда Александр двинулся в Азию, численность фессалийской конницы в рядах его армии практически не уступала его собственной коннице — гетайрам. Сходным образом, фракийские всадники и пелтасты (воины, вооруженные дротиками) вошли в состав македонской армии не раньше конца 340-х годов, когда Филипп завоевал Фракию. Вероятно, некоторые военные реформы восходили к тем преобразованиям, которые он провел еще будучи наместником Амфакситиды. В то время Пердикка, возможно, даже побуждал своего брата к реформам, желая обратить на пользу Македонии тот опыт, который Филипп приобрел в Фивах. Вполне может быть, что он ясно видел все выгоды того положения, при котором наместник испытывал новые тактические приемы и даже виды вооружения, прежде чем обучать им всю македонскую армию. Это объясняло бы замечание Диодора о том, что, став царем, Филипп немедленно принялся за военные реформы.[124]

Филипп начал с того, что сделал главной ударной силой своей армии конницу вместо пехоты, в отличие от обычной греческой практики. Отныне он стал пользоваться новой стратегией боя, направляя конницу в атаку на неприятельские фланги, а пехоту размещая в центре боевых порядков. Возможно, именно он (или же Александр II до него) дал пехоте наименование пеших гетайров (pezhetairoi), подчеркивающее их второстепенную роль по отношению к конным гетайрам.[125] Крупная единица пехоты называлась фалангой. Она разделялась на отряды (таксисы), которые, подобно коннице, комплектовались по территориальному принципу.[126]

Вместо привычного короткого меча, которым греческие пехотинцы кололи врагов, каждый македонский пеший воин теперь был вооружен совершенно новым оружием — сариссой. Это было длинное копье (по сообщениям разных авторов, от 4,25 до 5,50 м, хотя последняя цифра относится к длине сариссы в эллинистический период), с древком из кизила и заостренным железным наконечником; чтобы управляться с ним, были нужны обе руки.[127] Двигаясь в тесном строю (pyknosis), воины несли сариссы вертикально. Выстроившись в боевой порядок перед нападением противника, первые пять шеренг фаланги опускали сариссы горизонтально, острием к врагу (схема 1). Когда они переходили в атаку, остальные следовали за ними. Воины могли также наносить сариссой колющие удары, входя в непосредственное соприкосновение с неприятельскими рядами.

^{Схема 1. Македонская фаланга, вооруженная сариссами. N. G. L. Hammond, Alexander the Great: King, Commander, and Statesman (Bristol, Bristol Press: 1989), p. 55}

Необычная длина сарисс (в три раза больше привычных греческих копий) означала, что вражеская шеренга почти не имела шансов опрокинуть македонскую. Даже если греческим гоплитам удавалось убить нескольких македонцев в первой шеренге, они натыкались на сариссы следующих шеренг. Таким образом, двумя новыми отличительными особенностями этого копья были длина и форма наконечника, который, в отличие от обычного острия, должен был не только повреждать вражеские доспехи и наносить раны, но и пробивать их, глубоко вонзаясь в тело противника. На набережной в Фессалониках стоит прекрасная статуя Александра Великого, сидящего на вздыбленном Буцефале, по бокам которой установлены сариссы в натуральную величину (рис. 9). Только увидев их воочию, можно понять, насколько длинным и смертельным оружием было это копье.

Каждый македонский пехотинец носил с собой небольшой шит (pelte), около 60 см в диаметре, который обычно был перекинут через плечо, так как для того, чтобы нести сариссу, требовались обе руки. По-видимому, он не был защищен нагрудником, и его оборонительное снаряжение, кроме щита, составляли только бронзовый шлем, наголенники и простая туника, поскольку шеренга фаланги с выставленными сариссами предоставляла ему достаточную защиту от врага. Должно быть, македонская фаланга в боевом построении, ощетинившаяся этими смертоносными копьями, представляла собой устрашающее зрелище.

Должно быть, для того, чтобы научить воинов маршировать и бегать с длинными и тяжелыми сариссами на изготовку, требовалась длительная и упорная муштра. Воины также тренировались перебоями, маршируя тридцать стадий с полной выкладкой.[128] Кроме того, Филипп менял глубину строя фаланги применительно к раз личным ситуациям. Так, в фаланге могло быть от восьми (обычное число для греческих гоплитов) до тридцати двух шеренг (чаще всего шестнадцати), и для того, чтобы солдаты умели легко и быстро пере страиваться из одного порядка в другой, вероятно, также нужна была особая подготовка. Именно эта гибкость позволяла македонском) войску громить врагов в Греции, а позже, при Александре, и в Азии.

^{Рис. 9. Македонские сариссы}

Еще одним видом пеших войск были гипасписты — особый корпус щитоносцев. Иногда их называли соматофилаками, т. е. телохранителями, и, вероятно, это название означает, что их первоначальная задача заключалась в охране царя. Вполне возможно, что это подразделение было создано не Филиппом, а Александром II.[129]

Несомненно, оно уже существовало на момент воцарения Александра Великого в 336 году, так как гипасписты сражались в его первых походах 336 и 335 годов, а к 334 году их численность достигла трех тысяч человек, и они были разделены на три отряда. Гипасписты были вооружены более легким оружием и могли передвигаться быстрее обычной фаланги. Возможно, они набирались из лучших пехотинцев. Это объясняло бы, почему они получали драхму в день — больше простых воинов.[130]

Филипп разделил конницу на эскадроны (илы) по областям, откуда набирались всадники. Это должно было побуждать илы сражаться еще яростнее, так как их подвиги прославляли родную страну. Вместо привычного фронтального строя Филипп ввел для конницы строй клином, использовавшийся скифами и фракийцами. Всадники носили железные шлемы и бронзовые или кожаные кирасы, а также обычное копье (ксистон) и короткий меч. Впрочем, один конный отряд (по крайней мере, в армии Александра) назывался продромами или сариссофорами, и это означает, что, в отличие от прочих всадников, его воины были вооружены сариссами.[131] Сложно представить себе, чтобы всадник орудовал длинной сариссой, которую нужно было держать обеими руками, и одновременно управлял лошадью (тем более в те времена, когда еще не были изобретены седло и стремя); возможно, эти кавалеристы были вооружены более длинными копьями, чем ксистон, а их название представляет собой скорее прозвище. Македонская конница вскоре стала грозной силой, внушавшей страх всему греческому миру. Один отряд назывался «царскими гетайрами» и сражался в боях вместе с царем. Поскольку он был элитным подразделением, вступить в него можно было, только выдержав огромную конкуренцию и по особому решению самого царя. Филипп, по-видимому, создал и отряд конных разведчиков (продромов), действовавших в авангарде.

Филипп также включал в состав своей армии специализированные виды войск, набиравшиеся из покоренных народов, ставших его союзниками. Выше мы уже упоминали фракийцев, здесь мы отметим также отряды пеонов, которые, по-видимому, поддерживали продромов. Имелись также агрианы, жившие у истоков Стримона (к западу и юго-западу от Софии) и прекрасно владевшие дротиками, а также асфетайры, происходившие, вероятно, из Верхней Македонии,[132] хотя, возможно, это подразделение было создано Александром в 334 или 333 году.[133]

Использование иноземных войск (к которым я отношу также отряды из Верхней Македонии) было в том числе обусловлено и политическими соображениями, так как, сражаясь в македонской армии, они переходили от своих местных царей в прямое подчинение Филиппу и должны были хранить ему верность. Но и при этих обстоятельствах Филипп был вынужден постоянно уделять особое внимание иноземным частям. Нужно отметить, что в 353 году, когда он потерпел поражение, армия ему изменила, а после его убийства, по сообщениям источников, «одни, угнетаемые несправедливым рабством, конечно, стали надеяться на получение свободы; другим надоела долгая служба, и они радовались тому, что избавились от похода в Азию», а общее мнение относительно «иллирийцев, фракийцев, дарданов и других варварских племен» было таково, что их верность сомнительна, а натура крайне переменчива.[134] Вследствие этого, по мере того как в македонскую армию вливалось все большее число иноземцев, царь до некоторой степени утратил полный контроль над армией, и это даже вынудило его изменить свою политику в отношении греков.

Македонские воины были не только хорошо тренированными бойцами, но и были обучены сами носить свое оружие, снаряжение и припасы. Самодостаточность играла важнейшую роль во все времена, но особенно в поздних походах Филиппа. Она служила залогом того, что его армия была способна быстро и легко передвигаться, в том числе и по узким горным перевалам и неровной местности. Кроме того, быки и мулы, обычно перевозившие телеги, могли оставаться в Македонии и возделывать землю, тем самым способствуя экономическому благополучию страны.

Таким образом, прежняя армия, набиравшаяся по призыву из плохо обученных крестьян, пополнявшаяся наемниками и являвшаяся продуктом неадекватной военной системы, ушла в прошлое. На ее место пришла новая регулярная армия, в которой воины впервые начали получать постоянную оплату. Больше всех зарабатывали гипасписты, получавшие одну драхму в день, но были также воины, получавшие «двойную оплату», и воины «за десять статеров», а также прочие солдаты, получавшие и того меньше. Филипп также ввел систему наград: особо отличившиеся получали денежные премии, а также возможность зачисления в ряды элиты: конных гетайров и гипаспистов, которые могли рассчитывать на земельные наделы, как было позже и при Александре.[135] Земельные пожалования могли доставаться и рядовым солдатам, как в случае с раздачей земель после битвы при Мефоне в 354 году.[136]

Кроме того, был создан (или же обновлен, если он уже существовал) особый институт для сыновей из знатных родов — царские пажи (basilikoi paides), которые стали неотъемлемой частью придворной жизни.[137] Эти юноши (всего их было 200 человек) вступали в отряд в возрасте 14 лет и выходили из него в 18. Здесь они не только получали образование, но и прислуживали лично царю, ухаживая за его конем, сопровождая его на охоте и в боях, а также охраняя его сон. Служба в пажах представляла собой предмет честолюбивых устремлений знати, но нет сомнений, что основной упор делался на военную подготовку, а из пажей готовились будущие офицеры. Другая сторона медали заключалась в том — и это имело важное значение для Филиппа, — что, поскольку юноши жили при дворе, они превращались в своего рода заложников, благодаря которым царь мог рассчитывать на верность их семей. Со временем они — и знатные роды, к которым они принадлежали, — вошли в состав македонского общества.[138]

Кроме новых тактических приемов и схем Филипп охотно перенимал новые технологические достижения, особенно в области осадной техники. Несомненно, новшества, введенные Филиппом, помогли Александру добиваться успехов в тяжелых осадах, особенно Тира и Газы, а прогресс в сферах, впервые открытых при Филиппе, продолжался и в эллинистический период, уже после смерти Александра.[139] Около 350 года, укрепившись на престоле, Филипп создал инженерные войска.[140] Учитывая характер армии, которую он унаследовал от своих предшественников, такие части вряд ли могли существовать до его воцарения. Вероятно, мысль завести этот новый род войск пришла Филиппу во время его походов в Фессалию, где он познакомился с Полиидом (или Полидом), фессалийским инженером, придумавшим новые формы осадной техники и позднее приехавшим в Пеллу, где он продолжил свою работу.

Насколько далеко продвинулась разработка осадной техники при Филиппе и как быстро воплощались в жизнь нововведения в этой области, неизвестно, поскольку источники не дают таких сведений. Тем не менее Диодор сообщает, что Филипп использовал «машины» и стенобитные орудия при осаде Амфиполя в 357 году, но вряд ли кто-нибудь может с уверенностью сказать, что за машины имеются в виду (может быть, защитные сооружения, позволявшие воинам в безопасности приблизиться к стенам города). Филипп применял механические катапульты (схема 2) для обстрела Олинфа в 348 году это новшество ввел в 390-х годах Дионисий I, тиран Сиракуз): мы знаем об этом, потому что большое число стрел с его именем на древке обнаружено на месте сражения.[141] Те же катапульты использовались при осаде Перинфа в 340 году, наряду со стенобитными орудиями и осадными башнями (высотой 37 м), а также обычной легкой артиллерией.[142] Затем настало время перемен, полностью перевернувших осадную войну.

Античный автор Афиней Механик, написавший трактат «О военных машинах», ссылается на изобретения Полиида, применявшиеся при осаде Византия (также в 340 году).[143] Из его сочинения мы узнаем, что здесь впервые были использованы торсионные катапульты (схема 2). Они были гораздо мощнее прочих катапульт того времени и могли размещаться на высоких осадных башнях, откуда их снаряды сокрушали вражеские укрепления. Полиид написал трактат «О машинах», в котором содержалось упоминание о «македонских катапультах» (katapeltai Makedonikoi); вероятно, под этим подразумевались катапульты особого устройства. Он работал не один, а с группой по помощников, а двое его учеников — Диад и Харий — позднее oкaзaли неоценимую помощь Александру Великому.

^{Схема 2. Механический лук (1) и торсионная катапульта (2 - вид сверху, 3 - вид спереди). N. G. L. Hammond, Alexander the Great: King, Commander, and Statesman (Bristol, Bristol Press: 1989), p. 84}

Важно то, что новая армия была призвана решать не только оборонительные задачи, как это было прежде, но и наступательные. В первые несколько лет своего правления Филипп, вероятно, был вынужден опираться на наемников. Тем не менее, с прошествием времени и пополнением армии македонянами, наемные войска перестали играть столь важную роль. Под предводительством Филиппа македонская армия одерживала блестящие победы как на поле боя, так и в осадной войне.[144] Конечно, в первые несколько лет он и не помышлял о расширении границ. В те бурные годы его главной целью было обеспечить безопасность (себе и своей стране) от тех врагов, отношения с которыми ему удалось наладить благодаря подкупам и дипломатии, но которые все еще угрожали Македонии.

Укрепившись на престоле и обеспечив себе поддержку армии, Филипп занялся безопасностью страны. Успешная дипломатия, конечно, имела большое значение, но ему была нужна крупная победа в бою для того, чтобы проверить в деле свою новую армию и доказать свои полководческие способности. Он также хотел устранить угрозу, исходившую от пеонов и иллирийцев, и поход против обоих этих противников должен был убить двух зайцев.[145]

Война не могла начаться зимой из-за сложных погодных условий, но весной 358 года Филипп двинулся на север против пеонов. Вероятно, он решил напасть на них первых из-за неурядиц, вызванных недавней смертью их царя (Агиса), а также потому, что он ожидал встретить здесь не такое сильное сопротивление, как у иллирийцев. Именно так все и случилось: армия Филиппа легко разбила пеонов. Подробности военных действий нам не известны. Впрочем, мы знаем, что Пеония покорилась македонянам, а македонское войско пополнилось пеонскими отрядами. Как мы уже говорили, одной из причин, по которой Филипп охотно включал в состав своей армии иноземные подразделения, было стремление обеспечить верность только что завоеванных стран. Сама Пеония стала чем-то вроде буферной зоны между Македонией и племенами, жившими за Дунаем. Важное значение имело и то обстоятельство, что Пеония лежала на торговом пути, идущем вверх по долине Аксия в Дарданию и дальше на север. Очевидно, Филипп не упускал из виду подобные экономические соображения даже в самом начале своего царствования. Он еще не мог в полной мере задействовать природные ресурсы самой Македонии, но это не мешало ему воевать с теми, кто угрожал македонским границам, и ставить под свой контроль их торговлю.

Теперь армия Филиппа насчитывала 10 тысяч пеших и 600 конных воинов. Еще не остыв после победы над пеонами, царь произнес перед своими войсками речь (вероятно, в народном собрании), призывая их двинуться на Иллирию. Престарелый Бардил, похоже, не имел возможности устроить контратаку и поэтому предложил заключить мир. По его условиям иллирийцы сохраняли бы за собой занятые ими ранее македонские города, в обмен на обещание больше не нападать на Македонию. Филипп отказался. Он хотел полностью очистить страну от иллирийцев. У Бардила не было выбора, и он был вынужден принять бой. С 10 тысячами пехоты и 500 всадниками он выступил навстречу македонскому царю. Год или два назад иллирийцы одержали победу над Пердиккой III, убитым в сражении, и привели Македонию на грань гибели, но истории не суждено было повториться.

Противники сошлись у Лихнидского озера (Охридское озеро), вероятно, неподалеку от Гераклеи Линекстидской (Монастир).[146] Очевидно, Бардил сразу же понял, что македонская конница намного превосходит иллирийскую, и поэтому сделал ставку на пехоту, рассчитывая, что именно она поможет ему вырвать победу. В те времена ему, должно быть, было уже за 80, но возраст нисколько не притупил его полководческий дар. Полагая, что Филипп двинется на него фронтальным строем, Бардил выстроил пехоту не в оборонительный порядок, а в каре. Откуда бы ни напала македонская конница, она натолкнулась бы на прочную оборону. Ожидая, что пехота Филиппа нанесет удар в лоб, Бардил поставил с этой стороны прямоугольника лучших своих воинов.

Однако и самые тщательно продуманные планы имеют обыкновение проваливаться. Вместо того чтобы нанести лобовой удар по иллирийской шеренге, Филипп двинул свою фалангу, глубиной в 10 шеренг, под углом с правого фланга, так что она продвинулась дальше левого фланга. Справа от Филиппа располагалась конница. Убедившись в прочности строя, Филипп атаковал левый фланг иллирийцев. На сей раз пехота играла главную роль, поскольку она должна была прорубиться сквозь вражеские ряды, чтобы позволить коннице, следующей за ней, выйти во фланг противнику. Пехота выполнила свою задачу, прорвав каре. В дело вступила конница, и оставшиеся три стороны каре подверглись атаке македонской пехоты и конницы с тыла. В смятении многие пытались бежать, в том числе и сам Бардил, но к концу дня македоняне перебили семь тысяч иллирийцев.

Теперь уже настала очередь Филиппа выдвигать условия мира. Иллирийцы должны были уйти из всех городов Верхней Македонии: это означало, что все племена, обитавшие на севере вплоть до Лихнидского озера, включая и племена Орестиды — области, контролируемой царями Эпира из Молосской династии, — теперь стали подвластны Македонскому царству.[147] В отвоеванных областях стали строиться новые города, а Филипп поощрял переселяться туда македонян, предоставляя им освобождение от налогов и земельные наделы. От Лихнидского озера, стратегического перевального пункта, Филиппу открывалась дорога на юг в Эпир и на восток в Орестиду, и таким образом он мог предотвращать нападения на Македонию с севера и запада.[148]

Западные границы теперь были надежно защищены, как никогда раньше, и это было выдающимся достижением, если учесть враждебные отношения, существовавшие между народами, населявшими эти области, и царским двором.[149] Победа Филиппа принесла Македонии и ощутимую экономическую пользу, поскольку теперь македоняне поставили под свой контроль важные торговые пути, ранее контролировавшиеся дарданами. Как мы видели, сходные результаты были достигнуты после победы над пеонами. В этой же области находились дамастийские серебряные рудники; уже в 337 году Филипп был вынужден пойти войной на отложившегося от Македонии вождя Плеврия, чтобы защитить Дарданию и эти рудники (карта 4). Как мы увидим, добыча руды, особенно золота и серебра для чеканки монет, стала главным направлением македонской экономики.[150]

Если кто-то из знати Верхней Македонии и был недоволен успехами Филиппа, то это недовольство не имело сколь-нибудь серьезных последствий, по крайней мере, в тот период. Возможно, некоторые бежали из страны, как, например, некий Дерда из Элимиотиды, который в 348 году сражался против Филиппа на стороне Олинфа. Прочие же, вероятно, смирились и покорились Филиппу в обмен на признание их статуса и, возможно, другие награды, которые заключались в предоставлении высоких постов в македонской армии. Например, Парменион, один из вождей пеонов, стал крупным военачальником вскоре после перехода к Филиппу. Он оставался самым доверенным его полководцем на всем протяжении его царствования и хорошо служил Александру, пока не был казнен по его приказу в 330 году. Кроме того, на македонскую службу пришли три сына Аэропа из Линкестиды: Аррабей, Геромен и Александр. Очевидно, они пользовались немалым влиянием, поскольку в 336 году, после убийства Филиппа, как сообщают источники, они создали серьезную угрозу для македонского престола (см. главу 14).

^{Карта 4. Границы Македонии и рудники при Филиппе. N. G. L. Hammond and G. Т. Griffith, A History of Macedonia 2 (Oxford: 1979), p. 655}

Хотя Филипп все еще был женат на иллирийской княжне Аудате, мелкие племенные царства элимеотов, орестов, линкестов и пелагонов были уничтожены, а их жители стали македонянами, подчинявшимися центральному правительству в Пелле. Они также служили в македонской армии, и Филипп без промедления начал обучать их военному делу, зачислив простых людей в пехоту, а знать — в конницу. Несмотря на это, достичь полного спокойствия в Верхней Македонии никогда не удавалось, и она достаточно часто требовала особого внимания со стороны Филиппа.[151]

Победа над иллирийцами принесла три главных результата: во-первых, территория Македонии увеличилась практически вдвое; во-вторых, численность армии сильно возросла за 12 месяцев, и потому зависимость от наемников существенно снизилась; и в-третьих, что важнее всего, Верхняя и Нижняя Македония наконец стали представлять собой некое единство, которого не мог добиться ни один из прежних царей, и македонский царь был теперь действительно царем всей Македонии. На самом деле, судя по всему, Филипп не особо пришелся по душе своим новым подданным, так как, по некоторым предположениям, он заставил Аудату сменить имя на Эвридику, чтобы завуалировать ее иллирийское происхождение, которое не доставило бы ей популярности при дворе. Она родила Филиппу дочь Киннану, которая позже вышла замуж на Аминту (племянника Филиппа, его прямого наследника в 359 году) и жила с ним в Пелле.[152]

Теперь Филипп обратил свое внимание на южную границу и завязал тесные дипломатические контакты с Фессалией (карта 5).[153] Это могущественное государство изначально состояло из племенных земель четырех племен (тетрад) — Фессалиотиды, Пеласгиотиды, Гистиеотиды и Фтиотиды. Каждая тетрада управлялась тетрархом и подчинялась избранному народом царю (тагу). С течением времени границы Фессалии расширялись, и в ее состав вошли соседние области (периэки) Ахея (не путать с Ахеей на Пелопоннесе), Магнесия и Перребия (подчинявшиеся непосредственно царю). Впрочем, в V веке аристократические группировки в разных городах подорвали баланс власти и стали контролировать политическую жизнь страны. Это положение сохранялось и на протяжении четвертого столетия.

^{Карта 5. Фессалия. H.D. Westlake, Thessaly in the Fourth Century BC (London: 1935; repr. Chicago, Ares: 1993), p. 249}

Самыми могущественными были два фессалийских города. Одним из них были Феры (Велестинон), которые благодаря своей гавани — Пагасам — контролировали прибрежные полисы. Другим была Ларисса, контролировавшая полисы, расположенные на материке, и создавшая Фессалийский Союз, гегемоном которого и стала. Эти два города были непримиримыми врагами. Аристократический ларисский род Алевадов получил поддержку в борьбе против Фер от Александра II, но затем в эту борьбу вмешались Фивы. Поскольку у Лариссы были налажены хорошие связи с македонской монархией, теперь она стремилась заключить союз с Филиппом, чтобы достичь превосходства над Ферами.

Просьба о союзе была принята, и осенью 358 года Филипп прибыл в Фессалию. Заняться фессалийскими делами его побудили две очевидные причины: во-первых, он хотел включить в состав своей армии знаменитую и многочисленную (от трех до шести тысяч всадников) фессалийскую конницу, и во-вторых, укрепить свои южные границы. Горные перевалы в северной Фессалии предоставляли врагам возможность вторгнуться в Македонию, и Филипп вряд ли забыл времена Ясона Ферского, могущественного тирана, в 370-х годах стремившегося установить свою власть над всей Фессалией, а затем и над сопредельными государствами (см. ниже). Впрочем, еще одной причиной, возможно, перевешивавшей все остальные, было то обстоятельство, что благодаря давним связям с Лариссой Фессалия являлась его единственным традиционным союзником. В тот опасный период он не мог позволить себе разбрасываться друзьями, и отношения с Фессалией стали играть немаловажную роль в определении македонской политики в Греции.[154]

Ясон, которого Ксенофонт называл величайшим человеком своего времени,[155] вероятно, был сыном Ликофрона, установившего тиранию в Ферах. Он наследовал своему отцу около 380 года и правил до 370-го. В 375 или 374 году он провозгласил себя тагом. Это была пожизненная должность, а сам этот титул, вероятно, первоначально был титулом первых фессалийских монархов до того, как их власть была уничтожена возросшим могуществом новых городов-гегемонов (см. выше).[156] В роли тага Ясон контролировал все войска Фессалии, представлявшие собой весьма значительную силу, к которой он присоединил наемную пехоту численностью в 6 тысяч человек. Приводя в исполнение свои честолюбивые замыслы, он подчинил своему влиянию всю Фессалию, а также Эпир и Македонию, и, по сообщениям источников, собирался пойти походом на Персию.[157] К этому его побуждали панэллинские устремления: он хотел освободить греческие полисы Малой Азии, находившиеся под властью персидского царя, и отомстить персам за беды, пережитые греками во время Персидских войн (480–478 гг.). Для похода ему был нужен флот, для строительства которого требовалось дерево; поэтому он завязал контакты с Аминтой.[158]

Фессалийский Союз враждовал с Ясоном и получал помощь против него от Фив и Александра II. Вследствие этой вражды в 370 году Ясон погиб от руки убийцы. Его сыновья и наследники Полифрон и Полидор были также избраны тагами, но так и не смогли объединить Фессалию. Полидор был вскоре убит, вероятно, по приказу брата, а спустя несколько месяцев Полифрона настигла месть Александра, сына Полидора. [Вероятно, ошибка: по данным источников, Полидор и Полифрон были братьями Ясона, а Александр — его сыном. См., например, Ксенофонт, Греческая история, VI, 1. — Прим. ред.]

Хотя власть тиранов пришла в упадок (последние тираны, Ликофрон и Пифолай были изгнаны Филиппом в 352 году), Феры не могли забыть своего прежнего могущества. Столкновения с Лариссой, затеянные Александром Ферским (который был избран тагом в 369 году), служили знаком того, что он стремился восстановить свою власть над Фессалией. Фессалийские неурядицы могли нарушить спокойствие Северной Греции и потому создавали потенциальную угрозу для Македонии. Филипп не собирался терпеть такое положение дел, поэтому договор, заключенный с Фессалийским Союзом в 358 году, был весьма благоразумным шагом. Таким образом он приобретал сильного союзника и одновременно получал открытое приглашение принять участие в фессалийских делах, а тем самым и вообще в греческой политике, поскольку при столкновениях с Ферами Ларисса по необходимости вынуждена была обращаться за помощью к македонскому царю.[159] Этот союз был скреплен браком Филиппа (третьим) с ларисской женщиной по имени Филинна. Скорее всего, она происходила из правящего рода Алевадов, а не была, как утверждает Юстин, обычной проституткой.[160] В следующем году она родила Филиппу сына Арридея (также известного под именем Филипп).

Победив Бардила и устроив дела в Фессалии, в 358 или 357 году Филипп заключил договор с Аррибом, царем Эпира из племени молоссов (рис. 2). В те времена в Эпире было три крупных племени: феспроты, молоссы и хаоны, из которых самым могущественным и богатым были молоссы (говорившие на одном из западных диалектов греческого). Кроме того, они были самым восточным из этих трех племен и потому ближайшим к Македонии. Молоссы контролировали летние пастбища Тимфеи, Паравеи и Орестиды. Эпир, подобно Верхней Македонии, был страной отгонно-пастбищного скотоводства благодаря своему климату, множеству зимних пастбищ на побережье и летних в горных областях Северного Пинда.[161]

Так как Эпир также пострадал от дарданов, грабивших страну под руководством Бардила, договор с Македонией был выгоден как Эпирскому царству, так и Филиппу. Кроме того, с 370-х годов Эпир был союзником Афин, и договор Филиппа с афинянами вполне мог быть одной из причин союза с эпиротами, хотя она и уступала в важности стремлению Филиппа обезопасить границы своего царства. Одним из условий договора была женитьба Филиппа на принцессе Олимпиаде, самой знаменитой его жене (рис. 10), которая и состоялась в 357 году. Она была дочерью недавно умершего молосского царя Неоптолема и племянницей Арриба.[162] В 356 году она родила Филиппу сына, Александра, а позднее еще и дочь Клеопатру.

^{Рис. 10. Изображение Олимпиады на золотом медальоне. Археологический музей, Фессалоники, Mth 4304}

Таким образом, к 357 году Филипп обезопасил северные, западные и южные границы Македонии, прочно сидел на престоле, а его армия более чем доказала свою состоятельность и заявила о себе как о новой силе в греческом мире. Оставались еще два крупных игрока, с которыми он должен был иметь дело: Афины и Халкидский Союз. Возможно, осведомленный о финансовых трудностях Афин и о волне недовольства, прокатившейся по их морской империи, он решил сначала заняться Афинами и умиротворить соседей-халкидян. Настала пора снова прибегнуть к дипломатии и обману.

Афинам суждено было стать злейшим врагом Филиппа, а Демосфену — его самым громкогласым противником. Чтобы понять взаимоотношения Филиппа с афинянами и Демосфеном, необходимо оценить, что представляло собой Афинское государство того времени, а также рассмотреть биографию Демосфена и те способы, которые он предлагал принять афинянам на вооружение для борьбы с македонским царем.

К 359 году, то есть ко времени воцарения Филиппа, Афины вернули себе положение одной из ведущих военных сил Греции после серьезного упадка, последовавшего за поражением от Спарты в ходе Пелопоннесской войны (431–404 гг.).[163] После своей победы спартанцы захватили верховенство в греческом мире, а период с 404 по 371 год называется периодом спартанской гегемонии.[164] Впрочем, вскоре оказалось, что многие греческие полисы недовольны таким положением дел, и в 378 году афиняне создали антиспартанский союз, который получил название Второго Афинского Морского союза. Этот союз превратился в мощную империю, насчитывавшую в своем составе на вершине могущества более семидесяти союзников.[165] Спустя семь лет после основания этого союза в битве при Левктрах Фивы положили неожиданный конец владычеству Спарты. После этого именно Фивы стали играть ведущую роль в Греции благодаря деяниям своих полководцев Эпаминонда и Пелопида, и именно в период фиванской гегемонии (371–362 гг.) Филипп жил заложником в Фивах. Столкновение между Фивами и Афинами было неизбежно, и его не пришлось долго ждать. В 362 году они сошлись в битве при Мантинее, с которой закончилось фиванское могущество, и Афины вновь заняли главенствующее положение в Греции.

Вследствие устоявшейся в Афинах формы правления — прямой демократии — последнее слово во всех вопросах внутренней и внешней политики принадлежало народу.[166] Главным органом, принимавшим все важнейшие решения, было Народное Собрание; несколько тысяч граждан (только мужчин, так как женщины не обладали правом голоса) сходились на собраниях, которые проводились примерно четыре раза в месяц и каждое продолжалось целый день.[167] Здесь мог высказаться любой гражданин; выступающие становились на бему (трибуну), обращенную к собранию, и произносили речи по насущным вопросам, а в конце прений люди голосовали, поднимая руку. Таким образом определялась государственная политика (включая объявление войны).

Собрания проводились на каменистом холме, называвшемся Пникс (рис. 11а-в; в верхнем правом углу рис. 11а видна трибуна, с которой произносились речи), который располагался в виду Акрополя. Присутствовавшие рассаживались по филам полукругом, лицом к трибуне. С Пникса слушателям и ораторам открывался вид на Акрополь с его монументальными воротами и храмами, из которых по сей день самым знаменитым является Парфенон. Замысел заключался в том, чтобы люди, собравшиеся для обсуждения городских дел, имели перед глазами наглядные свидетельства величия Афин. Чувства, которые вызывало это зрелище, можно ощутить и сегодня, если подняться на Пникс и обратиться в сторону Акрополя (рис. 11б) или Агоры (рынка) с высоты трибуны (рис. 11в).

Еще одним влиятельным органом власти был буле (часто именуемый просто Советом), который подготавливал повестку дня для Народного Собрания и мог давать ему советы.[168] Он состоял из 500 человек (после 508 года) в возрасте старше 30 лет; члены его избирались от всех округов Аттики и жили в Афинах в течение одного года. Этот орган приобрел большое влияние в афинской общественной жизни, не в последнюю очередь благодаря тому, что собирался почти каждый день: в результате он приобрел надзорные функции, следил за деятельностью властей, управлявших различными аспектами городской жизни, и принимал решения, не терпящие отлагательства до следующего Народного Собрания.

^{Рис. 11а, б. Пникс в Афинах Рис. 11 в. Пникс в Афинах}

В Афинах имелись выборные политические должности, но в этот период влиятельные политики вовсе не обязательно были ими облечены. Некоторые люди, пользуясь своим красноречием, умели убеждать Народное Собрание в правильности предлагаемых ими мер, поэтому политическая власть зависела не от должностей, а от поддержки народного Собрания.[169] Люди, имевшие влияние на афинскую политику, назывались риторами (ораторами) или демагогами (предводителями народа), и поэтому реальная власть оказалась в руках небольшого числа красноречивых ораторов.[170]

При таком положении дел Демосфен стал не только самым непримиримым политическим противником Филиппа, но и ведущим греческим оратором.[171] Его портрет (рис. 12) был высечен после го смерти; мы видим Демосфена в расцвете сил и в созерцательном настроении.[172] Демосфен родился около 385 года в состоятельной семье, но когда ему было 7 лет, его отец умер, а опекуны, которым было доверено его состояние, растратили деньги.

Столкнувшись с финансовым крахом, около 364 года, когда ему было приблизительно 20 лет, он был вынужден вызвать опекунов суд.[173] Демосфен убедительно выиграл дело, и этот успех принес ему известность, которая позволила ему стать логографом — человеком, пишущим речи для обвинителей и обвиняемых за деньги. В какой-то момент он принял решение вступить на политическую арену. Свои первые речи перед Народным Собранием он произнес 350-х годах, и без большого успеха, но ситуация изменилась, когда он переключил свое внимание на Филиппа и его деяния.

^{Рис. 12. Статуя Демосфена. Ole Haupt, Ny Carlsberg Glyptotek, Copenhagen}

Как мы видели, к концу 358 года Филипп обезопасил все границы Македонии, но у нее все еще было немало врагов. Афиняне номинально считались союзниками Филиппа, но их стремление расширить свое влияние на севере и вернуть себе Амфиполь не придавали этим узам особой прочности.[174] Халкидский Союз располагал мощной армией, насчитывавшей 10 тысяч пехотинцев и тысячу всадников. Кроме того, он заключил оборонительный союз с Грабом, царем иллирийского племени грабеев. К счастью для Филиппа, халкидяне и афиняне не поддерживали дружественных отношений. В 361 году афиняне основали клерухию (поселение на землях других племен, прежние жители которого изгонялись), которую они могли использовать в качестве базы для своего флота, в Потидее на перешейке Палленского полуострова (Кассандра), всего лишь в двух километрах от Олинфа. Они также захватили Торону на кончике среднего зубца Халкидики. Кроме того, имелся еще и Амфиполь, который хотели вернуть себе афиняне и который также располагался в неудобной близости от Олинфа.

Тем не менее действия Филиппа могли способствовать сближению Афин и Олинфа по принципу «враг моего врага мой друг». Царю были нужны деньги, чтобы выплачивать жалованье армии. Ранее он закрепил за собой богатые рудники Дамастия к северу и востоку от Лихнидского озера, нанеся поражение иллирийцам в 358 году. Прибыль, которую они приносили, также шла на пользу македонской экономике. Оценив эту пользу, Филипп теперь обратил взоры на рудники Кренид, имевшие важное значение для экономики халкидян. И, вероятно, именно тогда (если не раньше) Филипп решил, что афинянам не достанется Амфиполь, несмотря на предварительные договоренности.[175] Этот город контролировал путь на восток во враждебную Фракию и самую низшую точку переправы через Стримон (карта 3). Благодаря такому месторасположению он имел слишком большое значение для безопасности македонских границ, чтобы позволить захватить его афинянам. Кроме того, он лежал на пересечении нескольких крупных торговых путей, которые, в частности, вели к богатым кренидским рудникам; по воде отсюда открывалась дорога к бассейну Стримона и Дунаю. Решение Филиппа не отдавать Амфиполь, скорее всего, знаменует собой тот момент, когда он начал планировать широкомасштабное развитие македонской экономики.[176]

На жителей Амфиполя не произвела особого впечатления смена настроений Филиппа. Двое амфипольцев — Гиерак и Стратокл — отправились в Афины и предложили афинянам «выйти в море и взять под свою власть их город».[177] Их статус неизвестен; Демосфен не называет их послами, хотя именно так их именует Феопомп. Таким образом, возможно, они не пользовались официальной поддержкой амфипольского правительства, а просто представляли антимакедонскую фракцию, предпочитавшую скорее договориться с Афинами, чем заключить союз с Филиппом. В любом случае, они приехали слишком поздно, поскольку с открытием следующего сезона (весной 357 года) Филипп повел свою армию на Амфиполь и осадил город. Заявленная им причина — якобы Амфиполь проявил по отношению к нему открытую враждебность — не могла никого обмануть.

Чтобы послать помощь Амфиполю, Афины должны были располагать своей базой в этой области. Халкидский полуостров славился многочисленными портами, но, ранее отвергнув предложение Олинфа о совместной борьбе против Филиппа, афиняне теперь не могли рассчитывать на радушный прием. Они могли бы разместить небольшой флот на острове Фасос, но это не принесло бы ощутимой пользы. Еще больше ситуацию осложняло то, что афиняне столкнулись с недовольством ряда членов своего морского союза, грозившим перерасти в открытое восстание. В конечном итоге они приняли решение, получив от Филиппа письмо, в котором он, по сообщениям источников, признавал афинские права на Амфиполь и обещал передать город Афинам, когда захватит его.[178] Услышав это предложение, афиняне, по-видимому, пришли к выводу, что они превратно судили о Филиппе. Им не пришло в голову, что Филипп просто их дурачит.

Вероятно, в ответ на царское письмо, если верить Демосфену, афиняне отправили к нему двух послов — Антифона и Харидема.[179] По словам Демосфена, произнесенным спустя несколько лет перед Народным Собранием, они заключили с Филиппом тайное соглашение, по которому Филипп должен был передать Амфиполь афинянам в обмен на Пидну, союзника Афин (на побережье Пиерии).[180] Тайну надлежало соблюдать, чтобы об этом не стало известно в Пидне! Это соглашение не следует считать частью первоначального договора от 359 года, поскольку ни одна из сторон не придавала ему большого значения, и, кроме того, сложно представить себе, чтобы обе стороны терпеливо выжидали два года, чтобы заполучить эти города. Предполагаемое «тайное соглашение» является примером риторического вымысла, к которому прибег Демосфен,[181] так как только Народное Собрание было наделено правом заключать договоры, а в условиях афинской демократии никакие пункты не могли оставаться тайными.[182] В самом деле, захватив Амфиполь, Филипп тут же напал на Пидну, поэтому этот город вряд ли мог фигурировать в переговорах между двумя державами.

Осада Амфиполя была недолгой. Македоняне несколько раз ходили на приступ, используя штурмовые лестницы, тараны и осадные «машины» (не ясно, какие именно). Когда нападающим удалось взобраться на стены или прорваться сквозь пробитые в стене бреши, защита была подавлена, и в конце лета 357 года город сдался. Македонские воины разграбили Амфиполь, с позволения Филиппа оставив значительную часть захваченного себе. Взять укрепленный город приступом в тот период было непростой задачей: помимо всего прочего, торсионные катапульты тогда только разрабатывались и стали употребляться только в 340 году при осаде Византия (схема 2).[183] Хотя Демосфен приписал падение Амфиполя измене, нам не следует принимать это во внимание; вся честь этого деяния должна отойти Филиппу.[184]

Диодор сообщает, что Филипп «изгнал тех, кто был враждебен к нему, но с прочими обошелся доброжелательно».[185] Впрочем, наказание врагам Филиппа вынесли сами жители Амфиполя, как показывает декрет об изгнании Стратокла, Филона и их детей (если он датируется 357–356 гг.).[186] В начале декрета используется формула «по решению народа», то есть Народного Собрания, высшего органа власти. Это означает, что Филипп сохранил демократический строй в Амфиполе. Почему Народное Собрание выделило именно этих двоих, неизвестно, поскольку сложно поверить, что они были единственными противниками Филиппа. Стратокл, например, ездил в Афины с Гиераком, чтобы заручиться поддержкой против Филиппа, и тем не менее имени Гиерака в декрете нет.

В Афинах новости о том, что (по крайней мере) некоторые про-афинские лидеры отправлены в изгнание, должно быть, вызвали определенное беспокойство, но афиняне верили, что Филипп сдержит слово. Однако вышло совсем наоборот: Филипп удержал Амфиполь и внезапно осадил афинского союзника Пидну, которая быстро пала (вновь пошли разговоры о предательстве).[187] Афиняне остались ни с чем, и к тому же теперь они видели, что Филипп их попросту обманул (не в последний раз), и осознание этого не повышало их самооценку. Пытаясь сохранить лицо, в конце 357 года они объявили ему войну. Началась так называемая «война за Амфиполь», которая, скажем, забегая вперед, не принесет Афинам никаких успехов.[188]

Вероятно, Филипп ожидал, что афиняне объявят ему войну, и Диодор сообщает, что оба противника стремились заручиться союзом с Олинфом, принимая во внимание те силы, которые он мог выставить.[189] Поскольку примерно в это же время (или, может быть, летом 356 года) Афины заключили союз с иллирийским царем Грабом, а также с царями фракийцев и пеонов,[190] соглашение с Халкидским Союзом казалось вполне возможным. Желая предотвратить такое развитие событий, Филипп пообещал отобрать у афинян Потидею и передать ее олинфянам вместе с Анфемунтом, македонскими владениями на западе Халкидики.

Предыдущие обещания Филиппа, которые он так легко раздавал и столь же легко нарушал, должны были бы внушать тревогу олинфянам, но, как ни странно, они ничего не заподозрили. Предложение отдать им Потидею и Анфемунт оказалось слишком привлекательным, и Олинф вступил в переговоры. Интересно, что обе стороны обратились к дельфийскому оракулу Аполлона, спросив его мнение о договоре. Такая практика не была общепринятой, и, вероятно, это паломничество было предпринято по настоянию Филиппа, который, наверное, полагал, что в случае благоприятного отзыва оракула олинфяне не смогут его проигнорировать. Договор был заключен зимой 357/56 года, и это был серьезный удар по афинской дипломатии.[191] В частности, в нем содержалось условие, по которому в случае нарушения его любой из сторон, «много зла выпадет на долю клятвопреступника». Копии договора были установлены в Дельфах, в храме Зевса в Олимпии, в Дионе и в храме Артемиды в Олинфе. В соответствии с обязательствами перед Олинфом Филипп начал готовиться к осаде Потидеи.

Бездействие Афин в войне с Филиппом кажется на первый взгляд непонятным. Можно было бы ожидать, что афиняне отправят сильное войско против царя, когда он захватил Амфиполь или же когда он, заключив договор с Халкидским Союзом, двинулся на Потидею. Афиняне действительно послали помощь своему осажденному гарнизону в Потидее, но она опоздала. Недавно (в 357 году) Афины вели войну на Эвбее (остров у восточного побережья Аттики), где им удалось положить конец фиванскому влиянию и восстановить контроль над островом.[192] Эвбея так и не присоединилась к афинскому Морскому Союзу, но победа в этой войне имела большое значение для афинян ввиду стратегической важности Эвбеи. Однако подлинной причиной афинского бездействия в борьбе с Филиппом было восстание союзников, с которым столкнулись Афины в 356–355 годах. Война с отпавшими членами Морского Союза известна под названием Союзнической войны, а к ее возникновению, вполне вероятно, приложил руку не кто иной, как сам Филипп.

Недовольство среди членов Второго Афинского Морского Союза назревало вследствие того, что афиняне вернулись к империалистическим замашкам времен Первого Союза, без зазрения совести эксплуатируя своих союзников и не проявляя никакого уважения к их суверенитету. Например, в 365 году афинский полководец Тимофей вернул под контроль Афин стратегически важный остров Самос, отбив его у персов. В том же году афиняне основали там клерухию, а в 361–360 и 352–351 годах туда были отправлены еще две волны клерухов, несмотря на то что при создании нового союза афиняне поклялись не возвращаться к этой практике. Кроме того, Союзом должен был руководить общий совет (синедрион), который бы не находился под влиянием Афин, но со временем и это установление оказалось в полном пренебрежении.

В 356 году наступила развязка: Хиос, Родос, Кос и Византий обвинили Афины в заговоре против них и подняли восстание.[193] К этому шагу их подталкивал Мавсол, сатрап Карии, завязавший с ними связи во время Великого восстания сатрапов и теперь пославший им на помощь свой флот.[194] Их примеру охотно последовали другие союзники. Флот восставших собрался на Хиосе. Афиняне не собирались отпускать этих союзников и отправили против них своих военачальников Хареса и Хабрия. Их беспокойство вызывал также Мавсол, отправивший помощь мятежникам. Афинский флот напал на город Хиос (располагавшийся на восточной стороне острова), но в морском сражении Хабрий был убит, а Харес, руководивший наступлением на суше, не добился никаких успехов и сумел лишь спасти свое войско. После этого мятежники захватили несколько важных пунктов, в том числе Лемнос и Самос.

Афинянам было не до Филиппа. В 355 году они снарядили флот из 60 трирем под началом полководцев Ификрата, Менесфея и Тимофея и отправили его на помощь Харесу. Оба флота встретились в Эмбате (вероятно, возле Эрифр), но плохая погода мешала им вступить в бой. Тем не менее, не приняв во внимание советы своих товарищей по командованию, Харес со своей частью флота выступил против восставших. Он был разбит и потерял много кораблей. Это поражение положило конец войне. Афины были вынуждены в том же году принять условия союзников. Хиос, Кос, Родос и Византий получили независимость (и вступили в союз с Мавсолом), а за ними вскоре последовала большая часть прочих союзников. Второй Афинский Морской союз превратился в бледную тень самого себя, поскольку в нем осталось совсем немного членов, которые к тому же были слабы и разбросаны по обширным просторам северной части Эгейского моря и побережья Фракии.

Позднее — вероятно, зимой — Харес вызвал в суд трех полководцев, вместе с ним командовавших афинским флотом, и обвинил их в том, что они уклонились от сражения, получив взятку от врагов. Ификрат и Менесфей были оправданы, но Тимофей был присужден к выплате огромного штрафа в 100 талантов. Он не смог заплатить такую сумму и бежал из Афин. Этот суд показывает недостатки организации афинского военного командования, не говоря уже о слепоте народа, поддержавшего Хареса, действия которого причинили армии и финансам Афин огромный ущерб.

Нам неизвестно, почему Союзническая война разразилась именно в это время. Конечно, афиняне действительно не заботились о соблюдении клятв, записанных в союзном договоре. Тем не менее их гнет был не настолько силен, как ранее, при Первом Морском Союзе, да и в те времена не происходило столь широкомасштабных восстаний, несмотря на то что для них предоставлялось по меньшей мере две прекрасных возможности, когда Афины находились в серьезном кризисе вследствие огромных людских потерь (после великого мора и катастрофического сицилийского похода). Альтернативным объяснением мятежа могли бы служить действия Филиппа (хотя об этом не упоминает ни один античный источник), так как время, когда вспыхнуло восстание, было слишком уж благоприятным для него, чтобы это было простым совпадением. Ему было бы легко сыграть на претензиях, которые союзники имели к Афинам, и он вполне мог бы даже предложить им свою дружбу и защиту. Его мотивы, очевидно, заключались в том, чтобы отвлечь внимание афинян от собственных военных предприятий на севере, особенно же от планировавшейся осады Потидеи, и ослабить морское могущество Афин.[195] На примере блестящих деяний Эпаминонда он хорошо выучил урок о важности флота и поэтому прекрасно понимал, что Македония всегда будет оставаться слабой и уязвимой, если ее враги будут и дальше обладать сильнейшим флотом греческого мира. И это было непреложной истиной, ибо и после унизительного поражения в Союзнической войне Афины нельзя было сбрасывать со счетов.

Заручившись договором с Халкидским Союзом и пользуясь тем, что Афины оказались втянуты в Союзническую войну, Филипп мог без помех заняться осадой Потидеи. Но прежде чем он всерьез приступил к этому предприятию, случилось два события, еще более укрепивших его власть и доставивших ему новые экономические ресурсы. В начале 356 года Кетрипор, недавно унаследовавший от своего отца Берисада Западную Фракию, осадил Крениды, располагавшиеся в богатой золотыми и серебряными рудниками области вокруг горы Пангей (карта 4). Были ли Крениды — колония, выведенная с Фасоса в 360 году, — городом или скоплением поселений при рудниках, не вполне ясно. Множественное число названия может свидетельствовать в пользу последнего варианта, но в греческом много таких названий городов (включая Афины). Эта область находилась примерно в 64 километрах к востоку от Амфиполя, у входа в долину Ангита и приблизительно в 13 километрах к северу от Неаполя (Кавалы). Неаполь был союзником Афин и благодаря своей гавани служил важной морской базой в этом регионе. Вследствие этого действия Кетрипора вызывали тревогу.

Жители Кренид обратились за помощью к Филиппу, и он едва ли мог оставить этот призыв без внимания, учитывая богатые природные ресурсы, которыми славилась эта область. В то же время, должно быть, он понимал, что, захватив Крениды, он раздвинет границы Македонии на востоке и окажется еще сильнее втянутым во фракийские дела, вступив в открытое противостояние со всеми фракийскими царями. Тем не менее он немедленно отправился в поход и разбил фракийцев. Вероятно, он помог укрепить Крениды, но в тот момент был вынужден ограничиться только этим, так как столкнулся с внезапным и опасным сопротивлением со стороны коалиции, образованной иллирийским царем Грабом, пеонским царем Липпеем и Кетрипором. Афиняне также предложили свою помощь против Филиппа (предположительно, вследствие договора, заключенного в 357 году с Берисадом, Амадоком и Керсоблептом),[196] но не смогли оказать им серьезной поддержки, так как теперь сами несли тяготы Союзнической войны. Хронология дальнейших событий вызывает споры, но несомненно, что Филипп напал на своих врагов, прежде чем они успели сгруппировать свои силы и вторгнуться в Македонию. Подробности этих военных действий неизвестны, но к концу лета 356 года угроза миновала. Филипп разбил войско Кетрипора, а его военачальник Парменион одолел Граба.[197] Кто нанес поражение Липпею, неизвестно, но Диодор сообщает, что он был вынужден стать союзником македонского царя.[198]

Если Плутарх не ошибается, утверждая, что Граба разбил именно Парменион, вполне вероятно, Филипп, победив Кетрипора, направился прямо к Потидее, оставив своего полководца отражать прочие возможные угрозы. Как и при осаде Амфиполя, македонские осадные машины проявили себя с лучшей стороны, и к середине лета Потидея сдалась. На сей раз сдержав слово, Филипп передал город халкидянам, хотя и продал коренных жителей в рабство. Оставалось решить, что делать с афинскими клерухами, жившими здесь с 360-х годов. Конечно, Афины теперь вели с ним войну, поэтому можно было бы ожидать, что Филипп возьмет в плен афинян, оказавшихся в Потидее. Однако, как ни удивительно, он отпустил их, даже не потребовав выкупа. Причины такого великодушия сложно понять. По словам Диодора, «он проявлял особую заботу об афинских гражданах из-за славы их родного города»,[199] но вряд ли дело сводилось к этому. Может быть, Филипп стремился вызвать среди афинян замешательство, не давая им понять своих истинных намерений в войне с Афинами. Однако такие действия, как очевидная снисходительность союзника к общему врагу, могли породить тревогу у халкидян и заронить в них зерна подозрений.

Вероятно, сразу после этого Филипп вернулся в Крениды, взяв с собой большое число македонских переселенцев. Вряд ли они сопровождали его войско во время первого похода, когда Филипп спешил на помощь Кренидам, поскольку никто не мог быть уверен в исходе этого предприятия. Теперь, расположив к себе Олинф и устранив непосредственную угрозу, исходившую от Западной Фракии, Филипп мог позволить себе активнее вмешиваться в дела этого региона. Он переименовал (и таким образом, как бы заново основал) Крениды в Филиппы, дав им свое имя, и они стали по сути первой македонской колонией.[200] Хотя македонского царя интересовала прежде всего прибыль от рудников, он также заботился о повышении доходов от сельского хозяйства. Для этого он приказал осушить заболоченную равнину, на которой располагались Крениды, и возделывать новые поля.[201] Подобные мероприятия он проводил и в других областях своего царства, всегда обращая особое внимание на развитие экономики. Филиппы хорошо укрепили стенами и башнями, демонстрируя готовность оборонять город в случае нападения. Филиппы продолжили чеканить собственную бронзовую и серебряную монету, как и раньше, когда город был колонией Фасоса, но, будучи теперь одним из монетных дворов Македонского царства, после 346 года Филиппы увеличили выпуск серебряной монеты и стали чеканить новую золотую монету.[202] Новые монеты, появлявшиеся на всем протяжении царствования Филиппа, лучше всего свидетельствуют о процветании македонской экономики того времени.[203]

Рудники надолго останутся главным источником дохода для Македонии, за короткое время полностью изменившим македонскую экономику. И за это Филипп заслуживает особой похвалы. Прибыль от одних лишь кренидских рудников приносила в казну более 1000 талантов в год, хотя до Филиппа они давали незначительный доход.[204] В первые несколько лет его правления пополнение казны было для Филиппа столь же важной задачей, как и объединение Македонии, обеспечение безопасности ее границ и создание новой армии. Он должен был гордиться успехами, достигнутыми на всех этих четырех направлениях к 356 году — всего лишь за три года с момента его вступления на престол.

Падение Потидеи, по сообщениям источников, совпало с тремя другими новостями, которые Филипп получил в этот день: «во-первых, что Парменион в большой битве победил иллирийцев, во-вторых, что принадлежавшая ему скаковая лошадь одержала победу на Олимпийских играх, и, наконец, третье — о рождении Александра».[205] Александр был вторым сыном Филиппа (его матерью была Олимпиада из Эпира), а первым был Арридей, родившийся годом ранее от первого брака Филиппа с Филинной.

Судьба предначертала величие Александру с самого рождения, поскольку в тот же день, как сообщает Плутарх,

Пророчество сбылось. Спустя 6 лет после вступления на престол, в 336 году Александр разбил Великого царя и завоевал Персидское царство, покорив Азию.

Конечно, вряд ли все эти три вести, о которых мы говорили выше, были одновременно доставлены Филиппу в день падения Потидеи. Александр родился 20 июля 356 года, вероятно, приблизительно в то время, когда осажденный город сдался Филиппу, однако Олимпийские игры проводились в августе, а возможно, даже в сентябре. Сложно представить себе, чтобы Филипп услышал известие о рождении сына спустя пару месяцев после самого события. Скорее всего, эти три новости были сведены вместе ради художественного эффекта, в том числе и для того, чтобы выделить рождение Александра и показать то сверхчеловеческую природу, проявившуюся уже в столь раннее время.

В память о победе на Олимпийских играх Филипп выпустил в Пелле серебряную тетрадрахму. На ее лицевой стороне изображена голова Зевса, а на оборотной — победоносный всадник на коне и надпись Philippou, то есть «Филиппа» (рис. 13). Такие монеты выпускались не только в пропагандистских целях, но и являлись частью политики по развитию македонской экономики: серебряные тетрадрахмы, в отличие от ходивших тогда греческих монет, весили 4,5 г и, таким образом, успешно соперничали с самыми ходовыми монетами региона, а позднее вытеснили их из обращения.

^{Рис. 13. Серебряная тетрадрахма Филиппа И. Музей Пенсильванского университета (изображение 174403)}

В ходе последующих военных действий под македонскую власть перешло несколько прибрежных городов. Теперь Филипп задумал уничтожить последний оплот не-македонского влияния в этой области. Ближе к концу 355 года он осадил Мефону, независимый полис на берегу Фермейского залива. Захватив этот город, он получал бы контроль над всей прибрежной линией и, тем самым, над дорогой в Фессалию. Более того, Мефона находилась поблизости от стратегически важной дороги на Дион (главное македонское святилище у подножия Олимпа, рис. 14) и, через святилище, в Фессалию. Его важность и угроза, исходившая от него для Пеллы, прекрасно продемонстрировали события 359 года, когда афиняне высадили здесь претендента Аргея.

^{Рис. 14. Дион}

Почему Филипп так долго выжидал, прежде чем напасть на Meфону, неизвестно, особенно учитывая, что в 357 году он захватил близлежащую Пидну. Очевидно, взойдя на престол, он должен был крепить границы государства, и это заняло определенное время. В течение этого периода любая атака, исходящая из Мефоны, была бы особенно опасна. Так как единственной силой, которая могла бы использовать город для нападения на Македонию, были афиняне, благодаря дипломатии, щедрым обещаниям, а затем Союзнической войне Филиппу удалось отвлечь их внимание, возможно, он решил, то Мефона от него никуда не уйдет. К 355 году положение изменилось, поскольку у Диодора мы встречаем загадочную фразу о том, что жители Мефоны позволили его врагам сделать из их города опору ля своих действий».[207] Диодор не говорит, кто же были эти враги, но, очевидно, имеются в виду афиняне. Позднее, когда царь осадил город, они отправили ему на помощь свое войско.

Реакция Афин показала Филиппу, что, несмотря на все превратности Союзнической войны, Афины нельзя недооценивать. В самом деле, двумя месяцами ранее к афинянам прибыли послы от их союзника Неаполя, которые высказали опасения в связи с недавними действиями Филиппа в Халкидике и Филиппах и просили афинской поддержки. В этот момент афиняне могли предложить лишь уверения в том, что не бросят союзников. Тем не менее сам поход македонян на Мефону, а также замечание Диодора подразумевают, что Афины вновь собирались использовать этот город в борьбе с Филиппом, который не мог оставить без внимания эту угрозу.

Филипп предложил жителям Мефоны сдаться без боя; получив отказ, он осадил город.[208] Эта осада оказалась более тяжелой, чем предыдущие две, вероятно, из-за высоких стен Мефоны, и заняла несколько месяцев. Македоняне применили тараны, пытаясь пробить стены, пока воины под прикрытием лучников и пращников взбирались на них по осадным лестницам. Когда Филипп объезжал войска, ему в глаз (обычно считается, в правый)[209] попала стрела (toxeuma), выпущенная из катапульты (или лука?) одним из защитников, которого некоторые источники называют Астером.[210] Рана была ужасной, но благодаря усилиям своего врача Критобула Филипп выжил, хотя и окривел.

Следы увечья вокруг правого глаза видны на одной из небольших голов из слоновой кости, обнаруженных в гробнице в Вергине, которая считается могилой Филиппа (рис. 7). Согласно современной реконструкции лица, сделанной по черепу из той же гробницы, правый глаз покойного был покалечен (рис. 1). Полагают, что это череп Филиппа, а поскольку мы знаем, что он был ранен в глаз при Мефоне, увечье правого глаза на изваянии и черепе привели исследователей к выводу, что он был ранен именно в этот глаз. Лицо на реконструкции также похоже на портреты Филиппа, изображенные на монетах (рис. 5 и 6).

Из всех увечий, от которых страдал македонский царь, рана глаза привлекала наибольшее внимание источников. Некоторые поздние авторы приукрасили этот случай и добавили художественных подробностей. По одному из вариантов, он потерял глаз вследствие божественного возмездия, так как он оскорбил Зевса, подсмотрев за тем, как он в облике змеи возлежал с женой Филиппа Олимпиадой, которая зачала от бога Александра![211] Это одна из многочисленных легенд о божественном происхождении сына Филиппа.

Раны глаз вызывают сильное кровотечение, и, вероятно, увечье Филиппа казалось еще более ужасным из-за обилия крови. По всей видимости, оно остановило македонские атаки, потому что воины хотели узнать, что будет с царем. Похоже, именно в это время афинские отряды, шедшие на помощь Мефоне, смогли прорвать осаду. Афинский декрет, изданный примерно в декабре 355 года, воздает хвалу некоему Лахаресу из Аполлонии за вступление в Мефону.[212] Сложно представить себе, чтобы это могло случиться, если бы осаждающие не ослабили своей бдительности.

Осада продолжалась всю зиму 355 года и закончилась, вероятно, в начале лета 354 года.[213] Народное собрание Афин проголосовало за отправку в Мефону новой армии, но она выплыла только весной и потому прибыла слишком поздно.[214] Несмотря на полученную рану, «когда он спустя некоторое время по просьбе врагов, заключил с ними мир, он показал себя по отношению к побежденным не только умеренным, но даже милосердным».[215] Оставшимся в живых было позволено уйти из города, взяв с собой только один предмет одежды. Стены и здания были сравнены с землей, так что и по сей день «сложно найти место, на котором он стоял»,[216] а земли были розданы македонянам.[217] Почему Филипп так великодушно обошелся с побежденными, непонятно, однако, по некоторым предположениям, исходя из личных соображений, несомненно, он охотно покинул место, где была нанесена такая рана.[218]

Теперь на побережье Македонии не осталось независимых греческих городов. Македоняне захватили рудники у горы Пангей, и это весьма способствовало дальнейшему развитию македонской экономики. Халкидика была связана с Македонией союзным договором. Филипп наконец мог спокойно вернуться к афинским делам. Если он и вправду стоял за событиями, приведшими к Союзнической войне, то его стратегия принесла блестящий успех. К ее концу казна Афин находилась в плачевном состоянии из-за отпадения союзников (и прекращения выплаты дани) и отъезда большого числа метэков (чужеземцев, проживавших в Афинах), которые вносили значительный вклад в афинскую экономику. В самом деле, по словам Демосфена, «не так давно» государственные доходы упали до 137 талантов в год по сравнению с 1000 талантов, которые получала казна в начале Пелопоннесской войны в 431 году, около столетия назад.[219] Ко времени описываемых событий афинские доходы выросли до 400 талантов,[220] но Македония в это время извлекала 1000 талантов прибыли в год от одних лишь рудников в Филиппах.

Еще более показательным примером финансовой ямы, в которой очутились Афины, служит то обстоятельство, что в 348 году суды были вынуждены приостановить свою работу, поскольку государство не могло выплачивать гелиастам (судьям) установленную плату — три обола в день.[221] Судя по свидетельствам источников, афиняне осознавали эти мрачные перспективы и пытались исправить положение. Первая политическая речь, произнесенная Демосфеном перед Народным Собранием в 354 году, «О симмориях», была посвящена внешней политике и финансовым вопросам. Ксенофонт в трактате «О доходах» (Роrоі) рассматривал пути к пополнению казны и развитию торговли. Их предложения по большей части не были приняты, но финансовое положение Афин существенно укрепилось трудами Диофанта и особенно Эвбула.[222] Последний был архонтом в 370–369 годах, но особое влияние он приобрел, заключив мир, который положил конец Союзнической войне в 355 году. При Эвбуле Афины вышли из финансового кризиса, и более того, ему удалось подготовить почву для новой попытки экспансии. Он уделял большое внимание строительству и расширению Пирея (порта Афин) и поощрял торговлю. Однако важнее всего то, что он провел реформу афинского бюджета, направляя часть прибылей в военную казну, которая оплачивала военные расходы (самую крупную расходную статью городских финансов). Вероятнее всего, именно он в 350-х годах (а не Перикл в предыдущем столетии) создал новую казну, которая называлась «зрелищной». Ей заведовал казначей, назначавшийся на 4 года. Сюда ежегодно вносилась фиксированная сумма денег, а также излишки из не потраченных бюджетных доходов. Зрелищная казна выдавала деньги беднякам, чтобы они могли посещать общественные празднества и представления. Однако львиная доля денег уходила на нужды Афин и их порта Пирея, на стимуляцию экономики, и потому их часто называли «клеем демократии».[223] По закону, принятому по настоянию Эвбула, их нельзя было расходовать на любые другие цели (например, на военные действия). Поскольку эта казна была неприкосновенна, ораторы в Народном Собрании не имели права предлагать ничего, что могло бы нанести ей ущерб или перераспределить ее запасы. В противном случае они могли подвергнуться судебному преследованию.

Зрелищная казна превратилась в значительный финансовый ресурс, а ее казначеи приобрели большое политическое влияние. Поэтому в 350-х и начале 340-х годов Эвбул играл большую роль не только в афинских финансах, но и в политической жизни. Его времена с ностальгией поминались ораторами в период, последовавший за победой македонян при Херонее, когда Греция оказалась под безраздельной властью македонских царей. В речи против Демосфена, произнесенной в 323 году, Динарх сравнивает обвиняемого с Эвбулом:[224]

В основе сочинений Демосфена и Ксенофонта, которые мы упоминали выше, лежала мысль о том, что во внешней политике Афины должны отказаться от заключения наступательных союзов и хранить мир, который и принесет им экономическое процветание. Благодаря Эвбулу Афины на самом деле стали придерживаться осторожной внешней политики и избегали дорогостоящих или неблагоразумных шагов. Так, в 353 году, когда к Афинам за помощью в борьбе против Спарты обратился Мегалополь (в Аркадии), просьба была отклонена. В 352 году, когда изгнанные с Родоса демократы пытались заручиться поддержкой Афин для возвращения на родину, предлагая вернуть Родос в орбиту афинского влияния, Эвбул убедил Народное Собрание отвергнуть это предложение. По обоим поводам выступал с речами Демосфен, настаивая на оказании помощи просящим, но оба раза его вмешательство ни к чему не привело.[225]

Интересно, что ни Демосфен, ни Ксенофонт не упоминают в это время Филиппа, хотя Афины находились в состоянии войны с Македонией. Конечно, Эвбул сознавал (возможно, лучше, чем Демосфен в ту пору) угрозу, исходящую от Филиппа, и был готов действовать в случае необходимости. Именно поэтому афиняне пытались оборонять Мефону; кроме того, как мы увидим, в 353 году они закрепились в Херсонесе Фракийском, а в 352-м вынудили Филиппа уйти из Греции и вернуться в Македонию.

Вероятно, распространив свое влияние на все побережье Македонии, Филипп был полон решимости заняться афинскими делами. Однако в Средней Греции начали разворачиваться события, которые заставили его отказаться от первоначальных замыслов. В 356 году Фокида захватила Дельфы, святилище Аполлона и место пребывания его оракула, и в следующем году против захватчиков была объявлена Священная война. Обезопасив границы и содействуя экономическому развитию Македонии, Филипп сделал первые шаги на пути к созданию мощной империи, хотя, возможно, и сам об этом еще не подозревал. Приняв участие в Священной войне и назвавшись спасителем Аполлона, он значительно расширил влияние Македонии к югу от Олимпа. Наступала заря Македонской империи. Пока что Филипп предоставил своей первой и небогатой событиями войне с афинянами идти своим чередом.

В Дельфах находился оракул Аполлона, и поэтому они были одним из главных святилищ греческого мира,[226] Греки считали, что столь важные оракулы не должны находится под властью какого-либо одного государства или полиса. Их защищала коалиция государств, именовавшаяся амфиктионией (исполнительным органом которой был совет). Это название означает «соседей» (букв, «живущие поблизости»), а сами такие союзы вполне справедливо считались очень древними и несколько устаревшими объединениями.[227] Если оракулу причинялся какой-либо вред, совет амфиктионии мог объявить Священную войну (с целью защитить бога) государству-обидчику и призвать к оружию других членов союза.

Из-за важного места, которое занимали Дельфы в греческой религии (а потому и политике), их амфиктиония (в которую в классический период входило примерно 24 государства) была, вероятно, самой знаменитой. Первоначально она была создана для защиты святилища Деметры в Анфеле у Фермопил, но позднее расширила сферу своего влияния на юг, охватив Дельфы, скорее всего, в ходе Первой Священной войны 595–586 годов. Война велась против Кирры (располагавшейся на равнине у горы Парнас и Дельф). В результате город был разрушен, а совет амфиктионии стал защитником дельфийского оракула.[228] Совет амфиктионии (Пилея) собирался дважды в год, сначала в Анфеле, а затем в Дельфах. Изначально в него входили представители двенадцати соседних племен, в том числе ионийцы и дорийцы — от перребов и фессалийцев на севере до афинян на юге. Каждому племени принадлежало по два голоса, но как эти голоса распределялись внутри самих племен, неизвестно. Например, афиняне располагали одним из двух голосов ионийского племени (второй голос принадлежал Эвбее). Племена, жившие к северу от стратегически важного Фермопильского ущелья (открывающего путь из Фессалии на юг), обладали примерно половиной голосов, но подчинялись влиянию могущественного Фессалийского союза. По-видимому, Фессалия всегда занимала в совете господствующее положение. Впрочем, фиванское вмешательство в фессалийские дела в 364 году привело к тому, что Фивы, возглавлявшие Беотийский союз, приобрели наибольший вес в совете амфиктионии (вероятно, контролируя 16 из 24 голосов). Как и Афины, Фивы имели право промантии — право первыми получать пророчество Дельфийского оракула.

Третья Священная война 355–346 годов разгорелась из-за того, что Дельфы были захвачены Фокидой, небольшим государством Средней Греции, в состав которого входило около 22 городов и которое граничило с Беотией (карта 1).[229] От двух предыдущих войн эту отличало участие иноземцев — македонян.[230]

События, приведшие к Третьей Священной войне, начались в 356 году. Весной фиванцы вынесли на обсуждение совета вопрос о штрафах, возложенных на некоторых фокейцев и другие государства, в том числе Спарту, и до сих пор не выплаченных. Нарушение фокейцев заключалось в том, что они возделывали священные земли, равнину Кирры, на которой паслись священные животные оракула, предназначенные для жертвоприношений.[231] Фокида была союзником Фив, но недавние неурядицы в Фокиде привели к усилению влияния антифиванской группировки в государстве, вызвавшего беспокойство в Фивах. Не меньшим поводом для тревоги фиванцев служили и контакты фокейцев с Афинами, никогда не являвшимися искренними друзьями Фив.

Хотя преступление, о котором идет речь, носило религиозный характер, мотивы фиванцев, вынесших его на обсуждение, были далеки от религии, поскольку в первую очередь они имели в виду Спарту.[232] В 382 году, в период спартанской гегемонии, спартанцы незаконно захватили Кадмею (фиванский Акрополь), поставили в ней свой гарнизон и изгнали триста самых влиятельных граждан. Изгнанники укрылись в Афинах и в 379–378 году с афинской помощью изгнали спартанцев из крепости. В 371 году, положив конец спартанской гегемонии в Греции, фиванцы вторглись в Пелопоннес, освободили илотов в Мессении (рабов Спарты, на труде которых основывалась вся спартанская экономика) и заново основали их столицу Мессену и Мегалополь. Эти действия привели к усилению фиванского влияния на Пелопоннесе. На спартанцев была наложена контрибуция за захват Кадмеи, но они так и не выплатили штраф, хотя прошло уже три десятка лет. Таким образом, вопрос о фокейском штрафе был использован фиванцами, чтобы привлечь к ответу Спарту. Так как оба штрафа были просрочены, совет амфиктионии удвоил их сумму.

Ко всеобщему удивлению, фокеец Филомел убедил своих сограждан не платить увеличенный штраф. Более того, он предложил смелый план: захватить Дельфы, чтобы выразить протест против вмешательства Фив в дела Фокиды. В поддержку своего замысла он приводил несколько строк из «Илиады», которые показывают, что права фокейцев на Дельфы восходят ко временам Троянской войны:

Фокейцы назначили Филомела своим полководцем, и он отправился в Спарту просить о помощи. Он пообещал отменить решение совета о спартанском штрафе, и спартанский царь Архидам тайно выдал ему 15 талантов на оплату наемников.[233] Летом 356 года Филомел захватил Дельфы.[234] Когда войско локрийцев (которые тогда должны были защищать Дельфы) попыталось изгнать захватчиков, фокейцы нанесли им поражение, а Филомел приказал сбросить пленников со скал Федриад: так традиционно наказывали за святотатство. Очевидно, он также принудил пифию (жрицу Аполлона) обратиться к богу за пророчеством и получил ответ, что он может поступать как ему угодно. Филомел истолковал его в благоприятном для себя смысле. Кроме того, в небе в это время летал орел, и это тоже было принято за хорошее предзнаменование.[235] Конечно, ответ пифии исходил вовсе не от Аполлона, и на него, вероятно, повлияло то немаловажное обстоятельство, что Филомел с 5 тысячами наемников полностью контролировал Дельфы.

Следует отметить, что в Древней Греции наемники вовсе не были теми, кого мы сейчас называем этим словом. Они образовывали четко определенную группу, являвшуюся признанной частью греческого общества, и идентифицировались с этой группой, несмотря на свое происхождение. Также они играли свою политическую и экономическую роль в отношениях между различными государствами. Государства и полководцы, поставлявшие или руководившие наемниками, устанавливали с ними политические и торговые контакты. У греков не было слова «наемник»; для обозначения этих лиц они использовали такие термины, как epikouros «боевой товарищ, союзник», misthophoros «получающий оплату» и xenos mithophoros «иноземец, получающий оплату». Строго говоря, учитывая коннотации нашего слова «наемник», его не следовало бы употреблять в приложении к греческим «наемникам» (хотя я и дальше буду так делать из соображений удобства).[236]

Святотатственная природа действий Филомела очевидна, и они, должно быть, привели религиозных греков в священный ужас. Может быть, поэтому Филомелу пришлось платить наемникам в полтора раза больше обычной для тех времен суммы.[237] Впрочем, постоянные междоусобицы между греческими полисами и коварная попытка фиванцев наказать фокейцев и спартанцев, вероятно, привлекли на сторону Фокиды симпатии части греческого общества. В самом деле, некоторые государства, в том числе Афины и Спарта, поддержали Фокиду не столько из симпатий к фокейцам, сколько из желания обуздать честолюбие Фив. Спартанцы полагали, что, пока внимание фиванцев отвлечено на Фокиду, они смогут восстановить свое влияние в Мессении и снова подчинить своей власти весь Пелопоннес. Зимой 355 года Филомел отправил послов в греческие города, чтобы объяснить свой поступок и заверить в том, что он будет охранять сокровища Дельф. Эти деньги и драгоценные предметы (например, вотивные жертвоприношения) присылались в Дельфы разными полисами, и греки, вероятно, столь же беспокоились об их сохранности, как и о безопасности оракула. Тем не менее посольства оказались неудачными. На осеннем собрании в 355 году совет амфиктионии по требованию Фив, отправивших послов в Фессалию и к прочим членам союза, большинством голосов объявил Фокиде Священную войну.[238]

Филомел не собирался сдаваться без боя и не пребывал в бездействии. Учитывая силы противников, он был «вынужден», по словам Диодора, захватить часть храмовых сокровищ, чтобы нанять больше войск, и вскоре под его началом в Дельфах собралось десять тысяч «злейших негодяев, презревших богов ради собственной алчности».[239] С этим войском он вторгся в Локриду, разбив армию локрийцев и фиванцев. Вслед за этим он одержал победу над 6 тысячами фессалийцев и их союзников возле Аргола в восточной Локриде. Это поражение раскололо Фессалию, поскольку Феры обратились с предложением союза к Афинам, а Фессалийский Союз во главе с Лариссой попросил помощи у Филиппа.

Таким образом, Филомел не сдержал ранее данного обещания сберечь храмовые сокровища.[240] Впрочем, с изворотливостью, достойной Филиппа, когда его спросили о причинах такого вероломства, он сказал, что действительно клялся защищать сокровищницы, но это обещание вовсе не обязательно распространяется на их содержимое! В прошлом храмовые богатства для оплаты военных действий использовали многие греческие государства.[241] Тем не менее теперь многие греки, пораженные грабежом, который учинил Филомел, боялись, что Аполлон будет вершить свое возмездие, не разбирая, кто прав, а кто виноват. Ряд полисов оказал значительную помощь беотийцам в войне, вероятно, надеясь снискать благорасположение разгневанного бога.[242] Что еще хуже, оказалось, что многие вожди фокейцев употребили сокровища не только на оплату наемников, но и роздали вотивные жертвоприношения и другие священные реликвии своим любовникам и танцовщицам.

Военная удача вскоре отвернулась от фокейцев. В 354 году войска амфиктионии под началом фиванского полководца Паммена[243] разбили их в сражении при Неоне (у долины Кефиса), а разбитые фокейцы были вынуждены укрыться на склонах Парнаса. В их числе был и Филомел, который, поняв, что все потеряно, покончил с собой, прыгнув со скалы: «своей нечестивой кровью расплатившись за святотатство».[244] Побежденные, но не сломленные фокейцы назначили своим новым военачальником Ономарха, а в помощники ему дали его брата Фаилла.[245] Они сумели собрать разбитых фокейцев, хотя в этом им неоценимую услугу оказали противники, так и не выступившие после своей победы прямо на Дельфы.

В следующем году (353) Ономарх снова запустил руку в священные сокровищницы, привел еще больше наемников и даже начал чеканить собственные монеты, которые использовал в основном для подкупа.[246] Он откупился от фессалийцев (которые вроде бы собирались идти в поход против него), вновь вторгся в Локриду (захватив Фронион и продав его жителей в рабство) и вступил в Беотию. Он намеревался отрезать Фивы от Фессалии, установив контроль над дорогами, ведущими к Фермопилам, и тем самым снизить боевую мощь армии амфиктионии. Он захватил город Орхомен; по-видимому, в немалой степени этим успехом он был обязан тому, что фиванцы недавно послали Паммена (победителя в сражении при Неоне) с пятью тысячами воинов на помощь мятежному персидскому сатрапу Артабазу в Малую Азию. На очереди была Херонея, но фиванцы сумели отстоять этот важный город. Неудача в этом предприятии была, вероятно, обусловлена возвращением Филиппа в Фессалию и поражением Фаилла (см. ниже). Вследствие этого Ономарх был вынужден немедленно вывести свои войска из Беотии.

Когда была объявлена Третья Священная война, Филипп был занят осадой Мефоны, которая тянулась всю зиму 355 года и до начала лета 354 года. Вслед за успешным окончанием осады он взял города Паги, Абдеру, Маронею и Неаполь.[247] Захват последних трех еще больше осложнил его отношения с Афинами, поскольку теперь, когда он полностью контролировал побережье Фракии, это не могло не отразиться на пути, по которому в Афины из Черного моря доставлялось зерно и который имел жизненно важное значение для афинян. Каждую весну огромная флотилия купеческих судов в сопровождении военных кораблей заполнялась зерном из бассейнов Дуная и Марицы и плыла через Византий и Геллеспонт к Эгейскому морю, а затем дальше в Афины. Любые перебои в поставках могли вызвать серьезные трудности в Афинах, и поэтому афиняне старались всеми силами сохранить свое влияние и союзников на Геллеспонте и в области Херсонеса Фракийского.

Летом 353 года Алевады, господствующий род в Лариссе, переключили внимание Филиппа на Священную войну, обратившись к нему с просьбой помочь им в борьбе с Ферами. Фессалийцы не проявляли особой активности в войне: они были разбиты Филомелом, а затем, судя по всему, подкуплены Ономархом.[248] Впрочем, вероятнее всего, их бездействие объясняется подвигами Ликофрона, тирана Фер, который, воспользовавшись фракийскими походами Филиппа, выступил против Лариссы. Скорее всего, к этому времени он заключил союз с Ономархом, который ожидал, что, если Ликофрон приведет под свою власть всю Фессалию, он сможет отменить обвинения фиванцев против Фокиды на совете амфиктионии.

Междоусобицы не позволяли Фессалии принять активное участие в Священной войне, но в то же время благодаря им в нее вступил македонский царь. Филипп не мог оставить без внимания просьбу о помощи со стороны Лариссы, поскольку ему было крайне важно обуздать честолюбивые устремления Фер, чтобы не поставить под угрозу безопасность южных границ Македонии.[249] Кроме того, ему предоставлялась прекрасная возможность получить политическое преимущество, вступив в союз с врагом Фокиды (которая, в свою очередь, теперь являлась союзником Фер) и вследствие этого вмешаться в Священную войну. А это создавало более прочное положение и формальный повод для вмешательства в дела Средней Греции. Вновь отложив начало активных военных действий против Афин, Филипп вступил в Фессалию.

Нам неизвестно, когда точно это произошло, равно как и то, какие именно действия предпринял македонский царь, но очевидно, Ликофрон почувствовал опасность и обратился за помощью к Фокиде. Вероятно, войска Филиппа соединились с силами фессалийцев (в Лариссе?), и объединенная армия осадила Феры. Ономарх немедленно приказал своему брату Фаиллу отправиться на выручку осажденных, но Филипп разбил Фаилла практически сразу же, как только он подошел к городу. Не смирившись с таким исходом и пытаясь предотвратить угрозу вторжения в Фокиду объединенных сил македонян и фессалийцев, Ономарх повел на север из Беотии в Фессалию все свое войско. Он прибыл туда в конце лета или начале осени 353 года с 20 тысячами пехоты и 500 всадниками. Учитывая, что боевая мощь македонской армии уже была хорошо известна, это был смелый шаг.

Ко всеобщему удивлению, и уж точно совершенно неожиданно для самого Филиппа, армия фокейцев нанесла македонянам поражение, и не в одной, а, по-видимому, в двух битвах. Автор военных трактатов Полиэн сообщает, что первое сражение фокейцы выиграли, перехитрив царя.[250] Часть фокейской пехоты заняла позиции на ровной местности у входа в узкую долину у подножия холма, имевшего форму полумесяца. Когда Филипп двинулся в наступление, они отступили в долину, где на склонах холма пряталась другая часть пехоты и катапульты-камнеметы. (Использование осадной техники подразумевает, что Ономарх собирался после этого двинуться на фессалийские города.)[251] Отступление было тактической хитростью. Как только македоняне приблизились, их атаковали сверху, с холма, а отступавшая пехота повернулась к ним лицом и ударила в лоб. Македоняне с трудом спаслись от полного разгрома, оставив на поле боя много мертвых и раненых. Уловка, использованная Ономархом, была достойна Александра Великого. На сей раз Филипп попался в ловушку, расставленную врагом.

В результате этого поражения Филипп «оказался перед лицом чрезвычайной опасности, так как его воины настолько пали духом, что оставили его, но, ободрив большинство, он с большим трудом заставил их подчиняться приказам».[252] Решив не задерживаться в Фессалии, он благоразумно вернулся на родину, несомненно, использовав в качестве повода, чтобы сохранить лицо, приближение зимы. По сообщениям источников, он сказал, что отступает, «как баран, чтобы снова произвести более сильный удар».[253] Подробности второго поражения македонян неизвестны, но скорее всего, речь может идти лишь о стычке, в которой участвовали отступающие македонские воины. Эта неудачная кампания имела далеко идущие последствия и, по моему мнению, изменила отношение Филиппа к грекам.

Не следует преуменьшать роль Ономарха. Почти шесть лет македонская армия оставалась непобедимой и громила всех на своем пути, вне зависимости от местности и боевых качеств противника. Теперь это победное шествие прервалось. Филипп получил хороший урок: больше он никогда не будет недооценивать врага, будь то армия из граждан или, как в случае с фокейцами, из наемников. В рамках общего хода Священной войны успех фокейцев оказался преходящим, но сразу после победы они могли ей гордиться и имели на то полное право.

Впрочем, Ономарх не сумел воспользоваться плодами победы, не решившись продолжить войну в Фессалии и тем самым упустив реальную возможность утвердить власть Фер над всей этой областью, выведя фессалийцев из Священной войны. Вместо этого он с новым пылом продолжил прерванную военную кампанию в Беотии. Ему сопутствовал успех, и он захватил город Коронею.[254] Тем не менее вскоре удача от него отвернулась. Через год баран действительно нанесет более мощный удар, и с совершенно другими намерениями.

Победа Ономарха над Филиппом имела важные последствия для отношений последнего с Керсоблептом, царем Восточной Фракии, Халкидским Союзом и Афинами. Возможно, в Македонию также вторгались пеоны и иллирийцы, равно как и эпироты, судя по тому, что спустя пару лет Филипп вел активные действия в этих, областях. Казалось, что все здание, выстроенное Филиппом, начало шататься и рушиться, указывая на неизбежное ослабление македонского могущества.

Когда Филипп отправился в свой первый фессалийский поход, афинский полководец Харес отплыл к Херсонесу Фракийскому (на полуострове Галлиполи). Выступив против Керсоблепта весной или летом 353 года, он захватил город Сеет. С одобрения Народного Собрания, он перебил всех мужчин и продал в рабство всех женщин и детей. Сеет был важным портом на морском пути из Черного моря в Афины, по которому шли поставки зерна В V веке в Херсонесе были основаны многочисленные клерухии, и теперь афиняне основали их заново.

Действия афинян отчасти оправдывались тем фактом, что их права на эту область были признаны греческими государствами в 365 году. Однако в настоящий момент она находилась под властью Керсоблепта, царя соседних фракийских племен. Хотя с 357 года он был союзником Афин, этот союз был крайне шаток. Керсоблепт стремился снизить степень афинского влияния в регионе и возродить Фракийское царство в тех пределах, которые оно занимало при Котисе, до распада на три части в 359 году. Он также вступил в переговоры с Филиппом. Два других фракийских царя — Берисад и престарелый Амадок — по необходимости хранили верность союзу с Афинами, чтобы отразить угрозу, исходящую от Керсоблепта.

Жестокое обращение с жителями Сеста должно было послужить предупреждением Керсоблепту и заставить его соблюдать условия заключенного в 357 году договора с Афинами. Это предупреждение могло бы остаться без внимания, если бы не поражение Филиппа, которое нанес ему Ономарх, ибо когда во Фракии стало известно об этих событиях, Керсоблепт отвернулся от Филиппа. Он согласился оказать поддержку афинянам, стремившимся вернуть под свою власть Амфиполь, и признал права Афин на Херсонес, за исключением города Кардии на перешейке полуострова. Теперь афиняне контролировали практически все города на фракийском побережье, обеспечив безопасность морскому подвозу зерна в Афины. Чтобы утвердиться в этом районе, афиняне, начиная с лета 352 года, стали посылать клерухов в Сеет и другие города Херсонеса,[255] а также держали там сильное войско.

Возобновление союза с Керсоблептом было большим достижением для Афин и первым чувствительным ударом по хитроумной дипломатии Филиппа с тех пор, как он стал царем. Однако худшее еще было впереди, так как македонские неудачи возымели действие и на Халкидский Союз. Вероятно, последовав примеру Керсоблепта, переметнувшегося на сторону Афин, и полагая, что Филипп не сможет оправиться от недавних поражений, Олинф вступил в переговоры с афинянами. Это было прямым нарушением договора с Филиппом от 357 года. Неизвестно, были ли эти шаги поддержаны всеми гражданами Халкидского Союза или только антимакедонской группировкой, но Филипп был неспособен помешать переговорам. И хотя они ни к чему не привели, вероятно, из-за осторожной позиции, занятой Эвбулом, Филипп хорошо запомнил попытку отступничества Олинфа и перестал полагаться на этот союз.

Несмотря на то что, как мы знаем, в 353 году царю пришлось пережить неприятные моменты в отношениях с собственной армией, к следующему году эти трудности разрешились, и он снова двинулся на юг. Для Филиппа было крайне важно восстановить боевой дух своего войска и веру в его полководческий гений. Чтобы достичь этих целей, необходимо было разбить фокейцев. За его замыслами, несомненно, стояла и личная обида, и желание отомстить Ономарху за поражение, тем самым одновременно показав свою силу как врагам, так и союзникам. Таким образом, где именно встретиться с Ономархом — в Фессалии, Беотии или другом месте — не имело значения. В действительности судьба распорядилась так, что следующая их встреча произошла именно в Фессалии. Услышав о приближении Филиппа, стоявшего во главе войска в более 20 тысяч пехотинцев и 3 тысяч всадников, Ликофрон, тиран Фер, известил об этом Ономарха. Учитывая численность македонской армии, Фокида, вероятно, путем подкупа, заручилась помощью Афин.[256]

Афиняне охотно согласились помочь Фокиде в борьбе с общим врагом, а взятки давали им возможность не тратить на войну запасы из собственных сундуков. Народное Собрание проголосовало за решение послать Хареса с флотом в Пагасский залив, чтобы не дать Филиппу захватить Пагасы, главную фессалийскую гавань. Пагасы были также единственным портом, куда мог зайти афинский флот, чтобы объединиться с войском Ономарха. Таким образом, наконец Афины по-настоящему вступили в Священную войну; очевидно, положение сложилось достаточно серьезное, чтобы даже осторожный Эвбул перешел к столь решительным действиям.

В 352 году, вступив в Фессалию, Филипп приказал своим воинам надеть перед боем лавровые венки, как будто они сражались «под предводительством самого бога».[257] Этот символ должен был означать, что Филипп сражается не просто из желания отомстить за себя и защитить своих фессалийских союзников, но что он воюет из религиозных чувств, защищая самого Аполлона.[258] В этом смысле македонскую армию вел в бой действительно сам бог. Хотя мы не можем сомневаться в благочестии Филиппа, главная причина его возвращения заключалась совсем в другом — в расширении македонской сферы влияния.

Я бы сказал, что возвращение Филиппа ознаменовало собой разительные изменения в его планах относительно Греции. До сих пор основная его цель заключалась в охране македонских границ от вражеских нападений, объединении своего царства, развитии экономики и нейтрализации, с помощью дипломатии и любых других средств, тех иноземных сил, которые прежде вмешивались в македонские дела. Главными такими силами были Афины, Фивы и Халкидский Союз. Как мы видели, он успешно выполнил эти задачи, но в 353 году он неожиданно потерпел крупное поражение в бою. Это не был полный разгром, но его армия бежала. Как сообщает Диодор, войска вынудили Филиппа вернуться в Македонию. Эти события позволяют понять, какие отношения установились между Филиппом и его армией, а также какие планы он вынашивал в отношении Греции.[259]

Ономарх разбил македонян, но не уничтожил. Македонская армия отступила с поджатым хвостом, но так и не вышла из повиновения царю и вернулась с ним в Македонию. Вероятно, происходили какие-то брожения, особенно среди отрядов, набранных в Иллирии и Пеонии. Одним из следствий поражения было возможное вторжение в Македонию со стороны иллирийцев и пеонов. Филипп победил эти народы вскоре после своего восшествия на престол, но их земли так и не были полностью завоеваны: Верхняя Македония продолжала доставлять Филиппу беспокойство и в последние годы правления.[260] Юстин пишет, что после убийства царя в 336 году «разные народности [в войске Филиппа] восприняли это по-разному. Одни, угнетаемые несправедливым рабством, конечно, стали надеяться на получение свободы; другим надоела долгая служба, и они радовались тому, что избавились от похода в Азию», между тем как друзей покойного царя беспокоили «иллирийцы, фракийцы, дарданы и другие варварские племена, верность которых была сомнительна, которые в душе были предателями, — если бы все эти народы одновременно отложились от Македонии, устоять было бы невозможно».[261]

Суть неурядиц очевидна: воины из Верхней Македонии и других областей не хотели больше служить в македонской армии либо потому, что были призваны против их воли, либо потому, что устали от долгих походов. Кроме того, как мы уже указывали выше, верность недавно покоренных племен, вынужденных стать под македонские знамена (из приведенного выше отрывка из Юстина на состояние 353 года следует исключить фракийцев, поскольку Фракия была покорена только в конце 340-х годов), всегда оставляла желать лучшего. В свете этих соображений я полагаю, что войска из Верхней Македонии и Пеонии воспользовались неожиданным поражением Филиппа для того, чтобы вернуться на родину, и что их примеру последовала остальная часть армии, деморализованная и понесшая большие потери. Этой теории не хватает надежных подтверждений, но, тем не менее, она объясняет, почему армия бежала, а не просто отступила.

Если все было так, то Филипп, вероятно, понял, что поражение не столько нанесло удар по боевому духу всей его армии, сколько предоставило возможность частям из недавно присоединенных областей выйти из повиновения. Лишь с большим трудом ему удалось приободрить своих людей после битвы с Ономархом. А если бы не удалось? Серьезные последствия, к которым привела эта неудача, со всей ясностью показали, насколько легко Македония может вновь погрузиться в хаос, из которого она едва выбралась, когда он стал царем, особенно если от нее отпадут иллирийцы и другие сопредельные народы. Филипп хорошо помнил времена фиванской гегемонии в Греции и ее скоротечность и не хотел, чтобы Македония повторила судьбу Фив. Он ясно увидел шаткость своего положения, равно как и ненадежность Пеллы в качестве центра объединенного государства. Создавая новую армию, Филипп создал себе и новые проблемы, так как теперь ему надлежало поддерживать верность и единство своего войска.

Чтобы достичь этого, ему нужно было вести постоянные войны и непрерывно одерживать победы. Поэтому безопасность границ больше не могла быть единственной задачей: новой целью стали завоевания в Греции, а в конечном итоге, и в Персии.[262] Поражение от Ономарха породило необходимость создать настоящую империю, чтобы закрепить успехи, достигнутые в деле объединения Македонии, а это означало неминуемую войну с греками.[263] Лавровые венки на головах македонских воинов стали первым знаком этой новой задачи.

Вместо того чтобы поджидать подхода Ономарха и вступить с ним в бой, царь занялся Пагасами. Афиняне отправили оборонять эту важную гавань своего полководца Хареса, но он еще не прибыл на место, и Пагасы быстро оказались в руках Филиппа. Лишившись безопасного порта, в котором можно было бы высадить войско, Харес мог лишь поплыть дальше по западному берегу залива и потому не сумел никак помочь союзникам. Ономарх во главе большого войска, состоявшего из фокейцев и наемников, к тому времени уже пришел в Фессалию, и две армии сошлись на Крокусовом поле. У Филиппа было около трех тысяч всадников и 20 тысяч пехоты, надевших лавровые венки в честь Аполлона, против пятисот всадников и 20 тысяч пехоты Ономарха.

Был конец весны или лето 352 года. Мы почти ничего не знаем о ходе сражения, но главную роль в нем сыграла македонская конница, которой помогали фессалийские всадники.[264] Превосходя конницу Ономарха в числе и силе, македоняне быстро ее уничтожили, а затем атаковали вражескую фалангу с флангов и с тыла, тогда как македонская пехота ударила в лоб. При этом многие фокейцы покинули строй, якобы чувствуя свою вину перед Аполлоном, когда увидели увенчанных лавровыми венками противников.[265] Фокейцев оттеснили к заливу, откуда некоторые пытались, бросившись в море, вплавь добраться до кораблей Хареса, которые держались поблизости. Многие утонули или были убиты, потому что побросали оружие и доспехи.

В сражении было убито более 6 тысяч фокейцев и наемников, в том числе и Ономарх, который, по сообщению Диодора, погиб, пытаясь доплыть до афинского флота.[266] Три тысячи были захвачены в плен и затем утоплены в наказание за святотатство. Тело Ономарха принесли Филиппу, и царь приказал его распять и не предавать земле, как и тех, которых приказал утопить. Решение не захоранивать покойников соответствовало святотатственной природе их преступлений. Таким образом, Филипп ясно показал, на чью сторону стала Македония в этой Священной войне и насколько решительно он собирается отомстить за Аполлона и его разграбленное святилище.

На Крокусовом поле фокейцы потеряли почти половину своего войска, но, несмотря на это, проявили редкое упорство и силу духа. Узнав о смерти Ономарха, они избрали главнокомандующим его брата Фаилла. Как и его предшественник, Фаилл тут же пустил в ход сокровища Дельф, призвав новых наемников и на сей раз назначив им двойную оплату.[267]

Хотя Священная война далеко не закончилась, следующие несколько лет прошли по большей части в мелких стычках между фокейцами и беотийцами, и подробности этих событий не особенно важны для нашего повествования.[268] Афиняне, больше озабоченные действиями Филиппа в Фессалии, отозвали почти все войска, отправленные на помощь фокейцам, которые, в свою очередь, стали больше рассчитывать на поддержку со стороны Спарты, Коринфа и прочих государств, враждебных Фивам, таких как Эпидавр и Флиунт. Однако они также должны были помогать своим союзникам, а это иногда дорого стоило. Например, позднее в том же году, когда спартанцы попытались вернуть под свою власть Мессению и напали на Мегалополь (в Аркадии), фокейцы послали туда отряд в 3 тысячи человек. Эти войска не принесли никакой пользы и, кроме того, легли тяжелым грузом на экономику Фокиды. Еще хуже было то, что, несмотря на значительные успехи фокейцев в Локриде, победоносная беотийская армия, отправленная на помощь Мегалополю, на обратном пути свела на нет все достижения фокейцев в Беотии и опустошила Фокиду.[269]

Победа над Ономархом восстановила боевой дух македонской армии. За исключением крупной неудачи в войне с фракийским племенем трибаллов в 339 году, больше она не будет терпеть поражений, раз за разом доказывая свою хорошую выучку и полководческий дар Филиппа.[270] Эта победа означала также, что Ликофрон, тиран Фер, утратил поддержку со стороны Фокиды, вследствие чего он покорился Филиппу и сдал ему Феры. Царь принял условия Ликофрона и позволил ему и его соправителю Пифолаю беспрепятственно уйти из города, взяв с собой две тысячи наемников. Это была ошибка: Ликофрон со своим отрядом тотчас двинулся на соединение с Фаиллом, и впоследствии часть его воинов помогала Спарте. В 350 году военные действия, начатые спартанцами, закончились ничем, и это объясняет, почему в 349 году Пифолай вернулся в Феры, чтобы поднять там волнения в то время, когда Филипп напал на Халкидский Союз (см. главу 7).

Если греки ожидали, что македоняне двинутся на Фокиду (вероятно, так полагали фиванцы), то они сильно ошибались. Для Филиппа важнейшей задачей было установление спокойствия в Фессалии, и тем самым на южных границах Македонии. Поэтому он задергался в Фессалии по крайней мере на какой-то промежуток времени в начале лета 352 года, занимаясь укреплением Фессалийского Союза, чтобы ослабить Феры. Он принимал суровые меры против городов, которые нападали на своих соседей, в одних случаев отправляя в изгнание подозрительных вождей (как в Трикке и Фаракадоне), а в других передавая земли верным членам союза (как в Пелинне, Кранноне и Гомфах). Что касается Фер, то Филипп заключил с жителями города соглашение, чтобы снизить недовольство, которое могли внушить им усиление его влияния и утрата Пагас. В условия договора входила, видимо, и его женитьба на жительнице Фер по имени Никесиполида, а дочь Филиппа от этого брака был наречена именем Фессалоника.[271] По сообщениям источников, Никесиполида умерла спустя двадцать дней после рождения дочери. Когда именно был заключен этот брак, не совсем ясно (на самом деле это событие могло произойти позднее), но в пользу 352 года были выдвинуты весьма убедительные доводы.[272] Это был пятый брак Филиппа. Имя дочери (буквально «Фессалийская победа»), очевидно, отсылает к победе над врагом, и логичнее всего предположить, что имеется в виду победа над Ономархом (которая, с другой стороны, послужила на пользу Фессалии в Священной войне).[273] То, что Никесиполида была племянницей Ясона, прежнего тирана Фер (который пытался распространить свою власть на всю Фессалию), не должно было пройти незамеченным. По-видимому, таким образом Филипп хотел привлечь к себе симпатии жителей этого города. К сожалению, этот план не сработал, так как граждане Фер вовсе не воспылали к нему любовью, как он, должно быть, ожидал.

Хотя судьбу городов, нарушавших союзный договор, формально определял Фессалийский Союз, очевидно, что за такими решениями стояла воля Филиппа. Смысл предупреждения был ясен: Филипп не собирался терпеть отпадения от Фессалийского Союза и, тем самым, проявления нелояльности по отношению к нему самому. Вероятно, именно в то время, после убедительной победы над фокейцами, когда Филипп доказал свою преданность Союзу и ценность своей поддержки, он был избран на пожизненную должность архонта.[274] Его сын Александр унаследовал этот пост вместе с македонским престолом в 336 году.[275] Какими именно функциями был наделен архонт и каков был круг его полномочий, неизвестно.[276] Очевидно, носитель этого звания мог оказывать влияние на дела Союза и участвовать в командовании фессалийской армией (которая славилась многочисленными превосходными пехотинцами и особенно всадниками), то есть, иными словами, он был наделен властью, сходной с той, какой располагал в прежние времена царь (таг) Фессалии. Филипп получил контроль над Пагасами, которые он захватил ранее в том же году, а также доход от фессалийской гавани и разных других налогов.[277] Эти деньги были далеко не лишними и весьма помогли македонской экономике. Кроме того, македонский царь теперь обладал правом голоса на собраниях Фессалийского Союза или, по крайней мере, его периэков в Совете амфиктионии.

Важно отметить, что избрание Филиппа архонтом произошло в нарушение всех правил, так как он не был фессалийцем; он никогда не именовал себя тагом, чтобы не вызвать возмущения у граждан Фессалии.[278] С другой стороны, вполне возможно, что ему было даровано гражданство Лариссы — вероятно, после женитьбы на Филинне, — чтобы их дети были законнорожденными.[279] Филипп не прибег к подкупу для того, чтобы получить звание архонта,[280] и это не было «шагом отчаяния» со стороны фессалийцев, испуганных союзом между Ферами и Фокидой.[281] Фессалийский союз даровал македонскому царю эту честь из-за его влияния в греческом мире и в благодарность за поддержку (особенно за усилия, которые он прилагал, чтобы положить конец гражданской войне между Лариссой и Ферами).[282] В самом деле, как и многие его предшественники, Филипп всегда старался поддерживать дружественные отношения с Фессалией, и эта область будет играть немалую роль во всей его политике в отношении Средней Греции. Впрочем, нередко она же будет доставлять ему изрядное беспокойство, и не пройдет и четырех лет, как он будет вынужден снова вмешаться в ее дела,[283] и судя по этому, скорее всего, его политика была направлена на краткосрочное улучшение ситуации, чем на долгосрочные проекты.[284]

Вместе с ростом влияния в Фессалии Филипп укрепил свои позиции в союзе амфиктионии. Недавно он приобрел земли в по крайней мере двух соседних областях — Перребии и Магнесии, и обе они обладали двумя голосами на совете амфиктионии. Перребия контролировала оба пути, ведущие в Южную Македонию, и потому была важнейшей в стратегическом плане областью для македонян. Ее жители подчинялись Лариссе, но дань, которую они прежде платили тиранам, теперь шла в сундуки Филиппа. Магнесия представляла собой гористую местность между Темпийским ущельем на севере и побережьем Эгейского моря. Филипп поставил гарнизоны в разных городах обеих областей, а в Тонны (ворота к важнейшему Темпийскому ущелью) были выведены македонские поселенцы, чтобы закрепить это место за Македонией.

Подчинив своему влиянию Фессалию (по крайней мере на какое-то время), Филипп наконец получил возможность перенести свое внимание дальше на юг — к Фокиде и Афинам. Он приготовился пройти 144 км до Фермопил, «Ворот в Грецию», стратегически важного ущелья, закрывавшего путь на юг из Фессалии. К северу от него лежало море, а с юга он был окружен горами. Кроме того, ущелье было очень узким, а оборонять его было проще потому, что здесь была построена стена, в которой были лишь одни ворота. Таким образом, кто владел Фермопилами, владел вратами в южную Грецию. Именно здесь в 480 году произошло знаменитое сражение, в ходе которого небольшое число греческих воинов успешно сдерживало натиск значительно превосходящие силы персов. Два дня персы не могли сломить сопротивление греков, и только когда изменник показал им тропу, ведущую в тыл защитникам, на третий день греки отступили. Защищать проход остались только триста спартанцев. Так закончилось битва при Фермопилах: спартанцы были перебиты, но их смелость восхищает нас до сих пор.[285] Нынче ущелье выглядит совсем иначе: из-за заиливания залива оно превратилось в широкую и плоскую равнину. Тем не менее сохранились горячие серные источники, по которым оно получило свое название.

Перевалив через Фермопилы, Филипп мог бы с легкостью добраться не только до фокейской твердыни в Дельфах, но и даже до Аттики через Беотию. Если таковы были его замыслы, то им не суждено было сбыться. Предупрежденный о намерениях Филиппа двинуться на юг, Фаилл, как мы уже говорили, не сидел сложа руки и с помощью сокровищ, позаимствованных у оракула, призвал под свои знамена еще больше наемников. На выручку к нему пришли также две тысячи ахейцев, одна тысяча спартанцев, пять тысяч афинских пехотинцев и четыреста всадников,[286] а также около двух тысяч изгнанников из Фер под началом Ликофрона. Эту поддержку фокейцы получили вовсе не из симпатий к ним или к их делу, а просто потому, что для прочих греческих государств это был вопрос жизни и смерти. Если бы Филипп перевалил через Фермопилы, то Афины оказались бы не перед одним противником, а перед силами целой коалиции, поскольку к Филиппу наверняка присоединились бы фессалийцы и, скорее всего, их давние враги Фивы. Спартанцы и ахейцы опасались возможного вторжения македонцев на Пелопоннес, где немалое влияние уже приобрели враждебные им Фивы. И вновь мы видим в действии ту ксенофобию, с которой греки относились друг к другу и которая была одним из худших недостатков полисной системы.

На сей раз Эвбул широко раскрыл государственную казну. Несмотря на большие затраты (200 талантов), он приказал полководцу Навсиклу, как мы только что сказали, взять пять тысяч пеших воинов и четыреста всадников и перевезти их на 50 триремах к Фермопилам, чтобы встретить там Филиппа и оказать помощь Фокиде.[287] Меры, принятые Эвбулом, показывают, что афиняне всерьез опасались Филиппа, но еще больше их страшила угроза того, что к македонскому царю присоединятся Фивы. Таким образом, когда в августе 352 года армия Филиппа, вместе с которой шел лишь небольшой отряд фессалийцев, подошла к северо-западному входу в Фермопильское ущелье, она обнаружила прямо перед собой большое войско союзников. Узость ущелья не давала возможности использовать конницу, а пешая атака на врага могла повлечь за собой крайне неприятные последствия в случае неудачи. Филипп усвоил этот тяжелый урок после поражения от Ономарха в 353 году.

Одним из возможных военных решений могло быть нападение на защитников ущелья с тыла, со стороны южного входа в ущелье. Оказавшись зажатыми между македонской армией с одного конца ущелья и какими-либо враждебными силами с другого, фокейцы и их союзники внезапно попали бы между двух огней. В действительности единственным государством, которое могло бы оказать Филиппу такую помощь, были Фивы, и, очевидно, остальные греки смотрели на фиванцев как на естественных союзников македонян. Но этого не случилось. Беотийские походы фокейцев заставили фиванцев дважды подумать, прежде чем выступить на стороне македонского царя. Более того, фиванцы с подозрением относились к Филиппу, учитывая, что, победив Ономарха, он не сразу двинулся на Фокиду, а вместо этого занялся укреплением своей власти в Фессалии. Поэтому Фивы решили сохранить нейтралитет.

У Филиппа осталось две возможности: отправиться в Фокиду другим путем, может быть, через Дориду (и подвергаясь угрозе нападения со стороны фокейцев), или вернуться домой в Пеллу. Поскольку первое решение представлялось чересчур опасным, царь предпочел второй вариант. Возможно, свою роль сыграло и желание держать Фивы на расстоянии и не вступать в прямое столкновение с Афинами. То, что Филипп не стал атаковать Фермопилы, показывает, что в то время он вовсе не был полон решимости во что бы то ни стало вступить в Среднюю Грецию.[288] Таким образом, жители этих областей получили передышку от военных действий, а фокейцы на сей раз вышли сухими из воды. Кроме того, действия афинян показали Филиппу, что, если их раздразнить, они могут превратиться в силу, которую не стоит недооценивать. Приближение Филиппа к Фермопилам привело афинян в панику, но успешные действия Навсикла продемонстрировали, что при правильной поддержке (и скорости) Филиппа можно остановить.[289]

Эвбул принял решительные меры, чтобы преградить Филиппу дорогу в Грецию, но дни его политического влияния в Афинах были сочтены. Демосфен выступал перед Народным Собранием с 355 года, хотя никогда не упоминал о македонской угрозе. Его речи до сих пор не пользовались успехом, по большей части из-за политического влияния Эвбула. По возвращении Навсикла Эвбул ослабил свое участие в политической жизни, наивно полагая, что теперь, когда угроза македонского вторжения миновала, он выполнил свою задачу. Однако Демосфен понял, что финансовый консерватизм — одно дело, а военная сила Филиппа — совсем другое, и поэтому начал вести свою антимакедонскую агитацию, главной целью которой стало содержание сильной армии, набранной из афинских граждан, чтобы противостоять македонскому царю.

Филипп не стал засиживаться в Пелле и в ноябре 353 года снова оказался во Фракии. Пока он занимался греческими делами, македонские позиции во Фракии пошатнулись, в основном вследствие поражения от Ономарха. Как мы уже видели, Харес успешно восстановил афинское влияние в Херсонесе, Керсоблепт отступился от Филиппа и вел борьбу за воссоздание единого Фракийского царства, а Олинф затеял переговоры с Афинами. Поэтому для Филиппа было крайне важно решить фракийский вопрос, и в конце 352 года ему представилась прекрасная возможность. Коалиция, состоявшая из Византия, Перинфа и Амадока (царя Средней Фракии), обратилась к нему за помощью в войне с Керсоблептом. Византий и Перинф находились на землях Керсоблепта, и в тот момент войска союзников осаждали фракийского царя в крепости Герайон-Тейхос, на побережье Мраморного моря неподалеку от Перинфа (Мармара Эреглиси). Именно туда и направился Филипп со своей армией.

Решив, что Филипп еще больше ослабил свое положение, отправившись сражаться в дальние земли, где его влияние быстро шло на убыль, афиняне немедленно попытались воспользоваться создавшейся ситуацией. Они проголосовали на Народном Собрании за отправку сорока трирем, которые должны были перевезти войско, составленное из граждан в возрасте от 20 до 45 лет. Эта экспедиция оплачивалась из чрезвычайного налога (eisphora) в 40 талантов.[290] По-видимому, афиняне не были осведомлены об участии в военных действиях Византия, Перинфа и Средней Фракии, потому что, узнав об этом, они изменили свои намерения. Керсоблепт был крайне ненадежным другом, а Византий по праву гордился мощным флотом. Благоразумие возобладало, и афиняне отказались от этого рискованного предприятия.

Похоже, они приняли поспешное решение, когда до них дошли слухи о смерти или болезни Филиппа.[291] Снова поспешив воспользоваться (кажущимися) неудачами царя, они собрали войско, выступившее в поход где-то в сентябре 351 года. Оно было значительно меньше тех сил, которые они собирались выставить ранее, и состояло всего лишь из десяти кораблей, на которое погрузилось наемное войско под командованием Харидема, бывшего полководца у Керсоблепта, который взял с собой только 5 талантов. Вероятно, афиняне полагали, что остальные деньги на военные нужды они получат от Керсоблепта.

Однако Филипп был жив, а болезнь быстро прошла, так что вскоре он возобновил осаду Герайон-Тейхос. В ноябре город сдался, и он вернул его Перинфу (которому, вероятно, он изначально принадлежал). Тем самым он нанес чувствительный удар по интересам Афин, которые видели в действиях Филиппа во Фракии угрозу для морского пути, по которому шли поставки зерна из Черного моря (карта 3). Полагая, что Керсоблепт теперь присмиреет (возможно, потому что при осаде в плен был захвачен его сын, которого привезли в Пеллу в качестве заложника[292]), Филипп обратился против вероломного Олинфа. Судьба Амадока неизвестна, но вероятно, что Филипп посадил на престол его сына Тереса.

Мы не знаем, что именно Филипп делал в Халкидике и сколько времени он там провел. Очевидно, он не стал осаждать никаких городов: если бы дело дошло до осады, наши источники не преминули бы об этом упомянуть. В самых общих словах говоря о походах Филиппа против иллирийцев, пеонов, Арриба Эпирского (см. ниже) и «куда бы то ни было еще», Демосфен утверждает, что он «предпринял попытку против» Олинфа.[293] Эти слова могут означать всего лишь то, что македонский царь прибег к дипломатическим средствам, чтобы вернуть Олинф в сферу своего влияния. Такое толкование подтверждается свидетельством одного современного источника, который сообщает, что царь направил вождям олинфского Народного собрания послание с суровым предостережением.[294] Поскольку теперь, в начале 351 года, его положение было куда более сильным, чем в 353 году, когда Олинф обратился против Филиппа, он вполне мог полагать, что устного предупреждения будет достаточно для того, чтобы подавить любые антимакедонские выступления, и вскоре после этого вождь антимакедонской партии Аполлонид был изгнан из города и отправился в Афины (где ему было даровано афинское гражданство).[295] Кроме того, два вождя промакедонской партии — Ласфен и Эвфикрат — были избраны на высокие военные должности гиппархов (начальников конницы).

Однако эти изъявления лояльности остались втуне: в 349 году, вторгшись в Халкидику, Филипп в качестве предлога использовал то, что Олинф укрывал двух его сводных братьев, потенциальных претендентов на македонский престол. В 351–350 годах, покидая Халкидику, Филипп еще не был готов осуществить широкомасштабное вторжение. На тот момент его внимания требовали западные и северо-западные границы Македонии.

Неония, Иллирия и, возможно, также Эпир воспользовались поражением Филиппа, которое нанес ему Ономарх, чтобы снова обратить свои взоры на Македонию. Постоянные беспокойства, которые причиняли Филиппу эти области, показывают, как трудно было интегрировать их в состав единой Македонии.[296] Вернувшись в Пеллу, он сосредоточил свое внимание на этих странах.

Нам неизвестны подробности военных действий в Пеонии и Иллирии. Однако какие-то события должны были происходить, потому что немногим более четырех лет спустя, в 346 году, Исократ сообщает, что Филипп подчинил своей власти эти (и другие) народы.[297] Возможно, Исократ имеет в виду походы, совершенные на второй год его правления, хотя, очевидно, они так и не положили конец волнениям.

Второй поход против пеонов и иллирийцев, должно быть, имел место в 351–350 годах, так как позднее Филипп был занят другими делами.

Арриб, царь племени молоссов в Эпире (карта 2), также доставлял повод для беспокойства. В 357 году Филипп женился на его племяннице Олимпиаде, но Арриб после этого не превратился в ревностного приверженца македонского царя.[298] О том, что он, вероятно, строил козни против Филиппа в 353 году, когда македонян победил Ономарх, мы можем судить по тому, в 350 году Филипп объявил ему войну. Детали этого недолгого похода нам неизвестны, но в конечном итоге Македония вышла победителем. Филипп позволил Аррибу сохранить престол, но принял меры, чтобы ограничить его власть и укрепить свое влияние в Эпире. В качестве одной из таких мер он привез в Пеллу Александра, племянника Арриба (младшего брата Олимпиады и, таким образом, шурина самого Филиппа).[299] В то время Александру было около 12 лет, и он был наследником эпирского престола. Теперь Арриб по сути стал регентом при своем племяннике, управляющим Эпиром до тех пор, пока тот не сможет сам занять престол. Филипп также отменил чеканку молосской монеты и заменил ее македонской, тем самым стимулируя дальнейшее развитие македонской экономики.[300] Эти монеты продолжали ходить до 342 года, когда Александр, племянник Арриба, стал царем Эпира.

По слухам, молодой Александр Эпирский был любовником Филиппа. Юстин сообщает, что Филипп[301]

Правда это или нет, мы не знаем. Филипп охотно пользовался сексуальными услугами как женщин, так и мужчин (его убийца был его бывшим любовником). Впрочем, эти сведения о его склонности к мальчикам вполне могут быть следствием враждебной литературной традиции, основы которой заложил Феопомп, критиковавший нравственные устои царя в целом, и которую продолжили Юстин и Помпей Трог.

Афиняне успешно отразили македонскую угрозу, и политическое влияние Демосфена шло на подъем. Именно к периоду 351–350 годов следует отнести его первую большую речь против Филиппа, «первую филиппику» (такое название было дано уже в современную эпоху), которая ознаменовала поворотный момент в ораторской и политической деятельности Демосфена.[302] Хотя немногим ранее он уже упоминал Филиппа в речи «Против Аристократа», тогда он лишь вскользь его затронул.[303] В отличие от речей, произнесенных оратором перед судами, его первые политические выступления (например, в защиту Родоса и Мегалополя в 354 году) были неудачными. Таким образом, если он хотел продолжить свою политическую карьеру, настало время сменить курс, что он и сделал. С 351 года он полностью сосредотачивает свое внимание на македонском царе, изобличая его деспотизм и яркими красками изображая угрозу, которую он несет греческой свободе. В глазах Демосфена Филипп был тираном, бороться с которым следовало любой ценой, и единственным орудием, с помощью которого можно было его победить, была армия, составленная не из наемников, а из афинских граждан. Впоследствии Демосфен не раз подчеркивал, что он один с самого начала осознал опасность, исходящую от Филиппа, и что если бы греки следовали его советам, они не утратили бы свободу.

Конечно, многие из подобных утверждений представляли собой риторические преувеличения, предназначенные для того, чтобы закрепить за собой видное место в политической истории. Пламенная риторика его выступлений, особенно четырех «филиппик», по праву принесла ему славу величайшего греческого оратора, но спорным остается вопрос, был ли он истинным патриотом или же цинично использовал македонскую угрозу в своих политических целях.[304] Неясно также, действительно ли антимакедонская политика, главным провозвестником которой он выступал, шла на пользу Афинам (и Греции). Что было бы, если бы он осознал, что полисная система устарела и что афинская форма демократии не способна выстоять в войне, когда ей противостоит царь, самолично принимающий все решения? Или же ему следовало придерживаться политики союза с Филиппом на равных условиях, которую позднее предложил его соперник Эсхин, когда Филипп предоставил афинянам такую возможность? Конечно, на эти вопросы невозможно дать ответ, но одно мы знаем точно: после 351 года Демосфен превратился в политическую фигуру, с которой нужно было считаться, а афинская внешняя политика, прежде определявшаяся Эвбулом, резко сменила курс.

«Первая филиппика» посвящена вопросу, как вести войну за Амфиполь и как лучше всего бороться с Филиппом. Эта речь несла в себе мощный заряд энергии, способный пробудить афинян от апатии, избавить их от пораженческих настроений, внушить им, что Филипп вовсе не столь уж непобедим, как им кажется, упрекнуть их в том, что они позволили македонскому царю прибрать к рукам такую власть. Кроме того, он выдвигал ряд конкретных предложений о борьбе с Филиппом в северных областях. Демосфен утверждает, что если бы Народное Собрание последовало его советам, афиняне могли бы одолеть Филиппа. Поскольку Демосфен часто повторял эту мысль, нам кажется уместным привести большую цитату из его речи, чтобы дать представление о его риторическом стиле, его мнении о Филиппе и ряде других соображений, к которым он постоянно возвращается в своих речах:[305]

Филипп имел возможность принимать решения и сразу же воплощать их в жизнь, в отличие от афинян, которые очень медленно приходили к общему мнению по поводу вопросов, на которые уже было поздно реагировать. Демосфен нашел прекрасное сравнение, проводя параллель между афинянами и варварским кулачным бойцом, который, «получив удар, всякий раз хватается за пораженное место, и, если его ударят в другое место, туда же обращаются и его руки; прикрывать же себя или смотреть прямо в глаза противнику он и не умеет, и не хочет».[306]

В речах Демосфена, кроме риторики, были и здравые мысли. Так, он справедливо подчеркивает необходимость призыва в армию афинских граждан, советуя не полагаться на наемников, потому что граждане будут сражаться за отчизну лучше, чем иноземцы. Столь же разумным было и предложение вооружить и оплачивать два войска: первое, к которому придавалось 500 всадников (половина от общей численности конницы), должно было находиться в боевой готовности, а для его перевозки требовалось подготовить флот из пятидесяти трирем и нужного количества вспомогательных судов, а второе — ударный отряд — должно было немедленно отправиться к месту военных действий и «постоянно вести войну» на севере. Во второе войско, по мысли Демосфена, следовало набрать 2 тысячи пехотинцев и двести всадников и перевезти его на десяти быстрых триремах. Этот отряд на четверть должен был состоять из афинских граждан, а на остальные три четверти — из наемников. Перед ним ставилась задача тревожить македонский флот, грабить побережье и захватывать торговые корабли Филиппа. Базами для этих операций предлагалось выбрать Лемнос, Фасос и Скиатос, чтобы иметь возможность нападать на македонян даже зимой, если вдруг Филипп предпримет какие-либо действия в эту неурочную пору.

Менее здравыми были предложенные Демосфеном финансовые меры для оплаты этих двух войск. Чтобы содержать большую часть года войско в боевой готовности, требовались большие затраты, да и ударный отряд, содержание которого обошлось бы в 92 таланта (и это без платы воинам), едва ли можно назвать дешевым. Таким образом, эта речь не возымела действия отчасти по экономическим причинам. Другая причина лежала в области логистики. Афинский флот на севере вынужден был бы базироваться в одном из портов Халкидского Союза, но не было никаких гарантий, что халкидяне дадут на это свое согласие или же, учитывая сложные отношения, сложившиеся между Афинами и Халкидикой, не повернут против афинян, если Филипп предложит им сделку. Еще одна причина неудачи Демосфена заключалась во влиянии Эвбула, фискальный консерватизм которого исключал всякую возможность такого нецелевого расходования средств. Несомненно, Эвбул сыграл большую роль в поражении, которое Демосфен потерпел в Народном Собрании.

Идея Демосфена перенести войну во владения Филиппа имела преимущество над аргументами Эвбула, наивно полагавшего, что Филиппу можно успешно противостоять в Средней Греции. Однако на самом деле защитника Аполлона уже нельзя было остановить. Его собственная армия превосходила афинскую в численности, и кроме того, он мог призвать под свои знамена фессалийцев и других союзников. Вовлеченные в междоусобные распри Третьей Священной войной, греки дали Филиппу возможность укрепить свое могущество. Когда война закончилась, ему уже никто не мог помешать, и покорение Греции стало лишь вопросом времени.

Третья Священная война зашла в тупик. Совет амфиктионии фактически прекратил свою деятельность и собрался вновь только в конце войны в 346 году: в любом случае, когда он созывался, на нем присутствовали представители лишь нескольких государств, входивших в его состав. На этом этапе Филипп, по-видимому, не собирался вмешиваться в эту войну, пока не уладит свои дела с афинянами, на укрепление влияния которых в северных областях он смотрел с тревогой. Однако вместо того, чтобы напасть на Афины, он вторгся в Халкидику (карта 4). Несмотря на договор от 357 года и предупреждение, которое он послал вождям олинфской демократии, возвращаясь из фракийского похода в 351 году, олинфяне снова вернулись к своим старым козням.

Похоже, Олинф предложил убежище двум сводным братьям Филиппа от брака его отца Аминты с Гигеей. Скорее всего, это были Менелай и Арридей, так как третьего сводного брата Архелая Филипп, вероятно, убил, взойдя на трон в 359 году.[307] Очевидно, в Олинфе жил и Махат, отправленный в изгнание брат первой жены Филиппа Филы.[308] Если олинфяне полагали, что Филипп позволит им укрывать Менелая и Арридея, то они ошибались, так как Филипп потребовал их выдать. Судя по предпринятым действиям, и спустя десять лет после воцарения он принимал меры для устранения возможных соперников и, таким образом, для спокойствия своего государства.[309] По сведениям Юстина, когда олинфяне отказались подчиниться требованию Филиппа, он во главе большой армии вторгся в Халкидику.[310] Это произошло в середине лета 349 года.

Неудивительно, что противники македонского царя искали убежища в Олинфе. Это был могущественный полис, возглавлявший союз, в который входили 32 города. Он был богат, потому что извлекал большие доходы из природных ресурсов и торговли, и, кроме того, он издавна привык вмешиваться в борьбу за македонский престол. То, что олинфяне пустили в свой город двух сводных братьев Филиппа, свидетельствует о том, что к 350 или, самое позднее, к 349 году они готовились к новому вмешательству во внутренние дела Македонского царства. Поэтому Филипп решил, что пришло время раз и навсегда положить конец независимости Халкидики. Договор от 357 года явно был нарушен, и Филипп с чистой совестью собирался обрушить возмездие на сторону, презревшую свои клятвы.

Осенью 349 года Филипп переправился через озеро Волви и вступил на халкидские земли. Он задумал захватить один за другим прочие города Халкидского Союза к западу и к востоку от Олинфа и тем самым оставить Олинф в полной изоляции. Филипп осадил Стагиру (место рождения Аристотеля), находившуюся к северо-востоку от Олинфа, хотя тексты наших источников здесь испорчены, и, таким образом, эта идентификация не вполне надежна.[311] Когда город пал, македоняне разрушили его до основания (позднее Аристотель убедит Александра отстроить город). Его судьба должна была послужить предостережением для прочих полисов, собиравшихся оказать сопротивление, и, похоже, оно возымело действие. Филипп двинулся дальше на запад, и Стратоникея, Аканф, Аполлония и Аретуса сдались без боя.

Олинфяне также не сидели сложа руки. В сентябре или октябре 349 года они отправили послов в Афины с просьбой о союзе.[312] Несмотря на то что афинянам представилась возможность заручиться помощью Халкидского Союза в борьбе с Филиппом, они оказали послам довольно прохладный прием. Возможно, в этом сказалось влияние Эвбула, который, как всегда, с осторожностью относился к авантюрным предприятиям вдали от Афин. Тем не менее это не помешало Демосфену обратиться к Народному Собранию. Он выступил не с одной, а с тремя Олинфскими речами. Две из них он произнес, пока олинфские посланцы еще были в Афинах. В этих речах Демосфен призвал сограждан поспешить на помощь не одному лишь Олинфу, а всей Халкидике. Все три речи блестяще выстроены, но на их примере мы вновь видим ненадежность политических речей как исторических источников, так как Демосфен преднамеренно рисует искаженную картину слабостей, действий и целей Филиппа, чтобы придать больше убедительности своим доводам.[313]

В первой Олинфской речи Демосфен убеждает афинян, что в рамках войны с Филиппом крайне важно действовать быстро, чтобы спасти свободный и дружественный Халкидский Союз. Он повторяет свое предложение, высказанное уже в первой «филиппике», набрать две армии, одну для спасения городов союза, а вторую для нападения на Филиппа на севере. Помощь Олинфу также перекликалась с его идеей создать ударный отряд для военных действий в северных областях. Чтобы преодолеть осторожность, заповеданную Эвбулом, он прибег к тактике устрашения, предупредив афинян, что раньше или позже им все равно придется сойтись с Филиппом в бою, и лучше сделать это сейчас в Халкидике, чем позже в Аттике, когда Фивы, несомненно, выступят на стороне македонян. Перейдя к радикальным мерам, Демосфен призвал афинян рассмотреть возможность использования зрелищной казны для финансирования военных действий. Это был смелый и дерзкий шаг, учитывая, что зрелищная казна была неприкосновенна и любой человек, предложивший использовать ее на какие-либо иные цели, рисковал подвергнуться судебному преследованию. Ранее некий Аполлодор уже предлагал перечислить часть излишков из этой казны в военную и был оштрафован за это на крупную сумму в один талант.[314] Поэтому Демосфен прямо не называет ту казну, которую имеет в виду, а лишь намекает, что у города есть казна, которую можно было бы использовать. Определенно, в ней скопилось много денег, и Демосфен возвратился к этому предложению в третьей Олинфской речи.[315]

Первая Олинфская речь не принесла успеха; вторая была произнесена, вероятно, спустя всего несколько дней после первой.[316] Второй раз пытаясь привлечь на свою сторону Народное Собрание, Демосфен утверждал, что Филипп слаб, потому что не пользуется популярностью ни на родине, ни у своей армии, и что его власть может рухнуть в любой момент! И это был не самообман: оратор осознанно вводил в заблуждение Народное Собрание. Прекрасный пример того, как оратор жертвует истиной ради достижения своих целей. Демосфен также призвал афинян использовать врагов царя. Если он подразумевал союз со спартанцами или фивянами, то вновь льстил себе ложными надеждами, учитывая отношения, которые сложились на тот момент времени между этими государствами. С другой стороны, он мог иметь в виду двух сводных братьев Филиппа, скрывавшихся в Олинфе. Интересно, что в той же речи он предлагает политикам разных взглядов забыть о вражде. Может быть, он имел в виду Эвбула, с которым он постоянно спорил по вопросам внешней и финансовой политики.

Эта речь имела успех, и афиняне проголосовали за заключение союза с Олинфом. Они послали большое войско в две тысячи пелтастов и тридцать кораблей под началом Хареса.[317] Пелтасты были наемниками (фракийцами), так что этот отряд не был набран из граждан, как того хотел Демосфен. Неизвестно, что именно предпринял Харес, добравшись до Халкидики: вероятно, он мог сделать немногое, потому что Филипп уже ушел из-под Олинфа. Он был вынужден снова вернуться в Фессалию, чтобы усмирить мятежные Феры.

Похоже, как только Филипп выступил походом на Халкидику, фессалийцы (т. е. жители Фер) потребовали вернуть им Пагасы (которые после передачи их македонянам стали яблоком раздора), заставили македонян прекратить укрепление Магнесии и перестали выплачивать Филиппу налоги с порта и рынков, которые он должен был получать в качестве архонта. По-видимому, в этот период в Феры вернулся Пифолай, отправившийся в изгнание вместе со своим соправителем Ликофроном, который начал энергично отстаивать интересы Фер в Фессалии.[318] Сам Ликофрон, вероятно, к тому времени уже умер.

Может быть, Филипп и мог бы предоставить фессалийским делам идти своим чередом, пока воевал в Халкидике, если бы не угроза союза между Ферами и Афинами. Кроме того, в Священной войне фокейцы на тот момент брали верх над беотийцами, и это тревожило фессалийцев, которые обратились к Филиппу с просьбой вновь вмешаться в эту войну и навсегда положить конец честолюбивым устремлениям Фокиды. Филипп был бы только рад вернуться в Среднюю Грецию, но не имел такой возможности, пока его руки были связаны военными действиями в Халкидике. Таким образом, ему пришлось уйти из-под Олинфа, чтобы пойти походом на Феры и Пифолая.[319] Подробности дальнейших событий неизвестны, но, очевидно, Филипп легко победил противников (скорее всего, потому что Пифолай не успел получить помощь от других фессалийских городов и Афин), а затем снова обратился против Олинфа.

Филипп вернулся в Халкидику к марту 348 года. Откликнувшись на вторую просьбу олинфян о помощи, афиняне послали на выручку города отряд под началом Харидема. Он располагался в Херсонесе и состоял из 18 трирем, четырех тысяч наемников-пелтастов и 150 всадников.[320] Что делал Харес с присланным ранее афинским войском, неясно, но, по-видимому, он вернулся в Афины, так как спустя несколько месяцев мы вновь видим его во главе другого отряда, отправленного к Олинфу. Войска Харидема и халкидская армия, в которой было десять тысяч пехотинцев и тысяча всадников, напали на ряд городов на Палленском полуострове, которые недавно сдались Филиппу, но не смогли помешать македонянам подойти к Олинфу.

В конечном итоге афинская попытка выбить Филиппа с Халкидики провалилась. Македонский царь продолжил брать один за другим халкидские города, легко захватив Аполлонию, Торону и, вскоре после этого (либо в конце весны, либо в начале лета 348 года), Мекиберну, порт Олинфа. Диодор сообщает, что Мекиберна и Торона были сданы Филиппу предателями.[321] Потеряв свой порт, олинфяне оказались отрезанными от подвоза подкреплений и припасов. Их положение существенно осложнилось, и Филипп перешел в решительное наступление. Он объявил ультиматум: либо олинфянам не жить в Олинфе, либо ему — в Македонии. Поскольку он совершенно не собирался отрекаться от престола, смысл ультиматума был очевиден.[322] Если он надеялся, что пример Стагиры внушит ужас олинфянам и заставит их покориться, он ошибался. Осажденный Олинф отправил в Афины третью просьбу о помощи, на сей раз прося прислать отряд, набранный из афинских граждан. Демосфен вновь выступил перед Народным Собранием и произнес третью и последнюю Олинфскую речь.

В этой речи он нападает на афинских политиков и граждан, упрекая их в равнодушии и бездействии, противопоставляя им великие деяния предков, как было принято в греческом ораторском искусстве. Но что важнее всего, сложившееся положение представлялось Демосфену настолько серьезным, что он предложил афинянам пересмотреть закон Эвбула, по которому излишки доходов ежегодно направлялись в зрелищную казну. В первой Олинфской речи он уже намекал на то, что неплохо бы пустить средства из этой казны на военные цели, но теперь он говорит об этом смелее, хотя и соблюдая определенную осторожность.

На сей раз зрелищная казна вновь осталась нетронутой, но на помощь Олинфу был отправлен очередной афинский отряд под началом Хареса. В него входило 17 трирем, две тысячи пехотинцев из числа афинских граждан и 300 всадников (одна треть от всей афинской конницы).[323] Почему афиняне решили отрядить на выручку Олинфа так много сил, когда Филипп стоял уже у ворот, неясно. Возможно, свою роль сыграли уверения Демосфена в слабости македонян. Вторая причина могла заключаться в том, что, по мнению афинян, благодарный Олинф поможет Афинам вернуть под свою власть Амфиполь. Как бы то ни было, из-за сильных северных ветров, дующих каждый год с мая по сентябрь и сильно затрудняющих мореплавание, афинский отряд прибыл к месту назначения уже после падения Олинфа.[324] Это было в августе или сентябре 348 года, до начала македонских олимпийских празднеств в сентябре.[325]

По словам Демосфена, которым вторит и Диодор, два гиппарха из промакедонской партии, ранее избранных олинфянами, Эвфикрат и Ласфен, за взятку согласились сдать город Филиппу.[326] Диодор добавляет, что, прежде чем подкупить этих лиц, Филипп несколько раз посылал войска на приступ и потерял много людей. Во время раскопок были найдены снаряды для катапульт, на которые было нанесено имя Филиппа (Philippou). Это свидетельствует о том, что олинфяне приняли бой[327] и подтверждает слова Диодора о том, что имел место (по крайней мере один) приступ. Однако против утверждений Демосфена и Диодора о том, что своим успехом Филипп был обязан подкупу должностных лиц, были выдвинуты убедительные доводы. Уничижительные замечания Демосфена повторяют те обвинения в измене, которые он уже произносил после падения Амфиполя в 357 году с намерением преуменьшить достижения Филиппа.[328]

Взяв Олинф, македоняне устроили резню, убивая всех без разбора. Олинфяне, выжившие в этой бойне, были обращены в рабство и стали работать на македонских рудниках и полях. Некоторым удалось бежать. Сам Олинф был сровнен с землей.[329] Халкидский Союз, представлявший собой одну из чужеземных сил, издавна вмешивавшихся в македонские дела, был уничтожен, а вместе с ним были разрушены и афинские планы по отвоеванию Амфиполя, хотя в тот момент афиняне, вероятно, еще не этого осознавали.

Филипп захватил богатые запасы дерева и минералов, которыми славилась завоеванная область (особенно золотые и серебряные рудники в Стратоникее), тем самым внеся ощутимый вклад в развитие македонской экономики (карта 4). Халкидскую монету, которая долгое время господствовала в этом регионе, сменила македонская, особенно серебряные тетрадрахмы, а позже золотые статеры, которые ходили по всему греческому миру. Некоторые приближенные Филиппа из числа полководцев и всадников-гетайров получили в награду за поход земельные наделы и деньги. Неясно, можно ли говорить о том, что такие меры являлись частью более общего плана по реорганизации Халкидского Союза, но, скорее всего, для этого нет оснований, тем более что в то время не происходило никакого широкомасштабного переселения македонян, подобного тому, которое имело место около 345 года.[330] Наконец, Филипп приказал казнить своих двух сводных братьев.[331]

В речи, произнесенной в 341 году, Демосфен утверждал, что Филипп разрушил 32 города Халкидского Союза: «Я не говорю про Олинф, Мефону, Аполлонию и про тридцать два города во Фракии, которые он разорил все с такой жестокостью, что даже если подойдешь близко к этим местам, затрудняешься сказать, жили ли когда-нибудь в них люди».[332] Это утверждение, в числе прочих, имело целью возбудить афинян против Филиппа. Однако ни Диодор, ни Юстин ничего не говорят о столь жестоких разрушениях,[333] а так как они подробно освещают судьбу Олинфа и его жителей, то наверняка сообщили бы и о других примерах беспощадности македонского царя. Тем не менее они упоминают о разрушении еще только одного города, а именно Стагиры, в начале халкидского похода. В любом случае, если Филипп хотел использовать Халкидику как источник доходов, он вряд ли стал бы опустошать всю эту область.[334]

Афиняне, оказавшиеся в Олинфе, были взяты в плен и уведены в Пеллу. В прошлом Филипп однажды отпустил афинских пленников, но на сей раз все было по-другому: они сыграют свою роль в переговорах, приведших к завершению первой войны между Афинами и Македонией в 346 году (см. главу 8). Афиняне приняли постановление, осуждающее захват Олинфа, и предоставили убежище олинфским беглецам, которым было позволено войти в сословие метеков (иноземцев, проживающих и работающих в Аттике). Афиняне великодушно освободили их от всех податей, выплачиваемых прочими метеками.

Почему Филипп разрушил Олинф? Может быть, он хотел преподнести урок грекам, наглядно показав, что может случиться с теми, кто оказывает ему сопротивление. То, что Олинф нарушил условия договора от 357 года, служило некоторым оправданием его действиям, но дни Олинфа были сочтены, вероятно, уже тогда, когда олинфяне укрыли возможных претендентов на македонский престол, и именно это было причиной разрушения города. Филиппу нужно было ясно дать понять, что любое подобное вмешательство в македонские дела повлечет за собой самое суровое наказание. Здесь можно провести параллель с Александром Великим, приказавшим уничтожить Фивы в 335 году спустя более десяти лет после описываемых событий. Он разделил фиванские земли между соседними государствами, обратив в рабство выживших после сдачи города.[335] Судьба Олинфа и Фив стала расхожим примером, превратившимся в общее место греческой литературы. Например:

Отметим любопытную деталь: было распространено мнение, что Александр разрушил Фивы, потому что они подняли против него мятеж и он хотел послать предостережение всем остальным городам, которые намеревались выйти из повиновения. Например, Диодор пишет, что его действия «послужили страшным предостережением возможным мятежникам среди греков», а Плутарх утверждает, что «Александр рассчитывал, что греки, потрясенные таким бедствием, впредь из страха будут сохранять спокойствие».[337] Однако одна надпись свидетельствует о том, что фиванцы поддерживали соперника Александра, претендента на македонский престол, которым был не кто иной, как Аминта, бывший законным наследником в 359 году.[338] Хотя Александр действительно наказал Фивы в назидание другим, на самом деле он следовал примеру своего отца, недвусмысленно давая понять, что будет с теми, кто имеет привычку вмешиваться в македонские внутренние дела. И если так, то это дает основания полагать, что Филипп разрушил Олинф по тем же причинам.

Афиняне, как мы видели, послали на выручку Олинфа три довольно крупных отряда, первый из которых под началом Хареса, по-видимому, не сделал ничего путного. Халкидика была последним греческим анклавом на македонских землях, и представлялось вполне вероятным, что, захватив его, Филипп обратится непосредственно против Афин. Поэтому не следовало ли афинянам приложить больше усилий для спасения союзников? Почему они не приняли предложений Демосфена? Здесь возможны несколько причин.[339]

Начнем с того, что однократные союзнические отношения вовсе не означают приобретения постоянного союзника. Эвбул и его сторонники в Афинах сомневались в надежности олинфян и потому не хотели отправлять крупных сил в столь отдаленную область. Кроме того, истинная картина военной ситуации в Халкидике ясно очертилась лишь тогда, когда помогать Олинфу было уже слишком поздно. Поначалу Филипп довольно медленно развертывал силы и захватывал плацдарм в восточной Халкидике, затем совершил быстрый поход в Фессалию (на Феры) и, наконец, нанес молниеносный удар по Олинфу. Филипп так рассчитал время, чтобы напасть на Олинф во время северных ветров (мельтема), которые дуют с севера в центральной зоне Эгейского моря и с северо-востока в восточных областях, начиная с середины июня, существенно затрудняя мореплавание. Более сорока дней они мешали афинскому флоту добраться до Халкидики. Не обладая собственным флотом, Филипп использовал естественные помехи, чтобы не позволить афинянам вовремя прийти на помощь осажденным.

Ко всему прочему, афиняне не могли сравняться в скорости с македонским царем и, что еще важнее, предугадать его дальнейшие действия. Если бы они послали на север большое войско и разделили бы его на отряды, чтобы защищать разные города Халкидского Союза, как предлагал Демосфен, то Филипп сумел бы, вероятно, разбить эти отряды один за другим. С другой стороны, он мог бы просто оставить афинян в покое и ждать, пока у них не закончатся деньги и они не будут вынуждены вернуться на родину. Хуже того, он мог бы изменить свою стратегию и двинуться к Фермопилам, чтобы напасть на Афины, лишившиеся защитников. В 352 году ему не удалось пройти через ущелье, и он не хотел повторить эту неудачу.[340] Поэтому Народное Собрание решило подождать, но к тому моменту положение настолько ухудшилось, что было уже поздно.

Наконец, последним обстоятельством, повлиявшим на решение афинян, были военные действия на острове Эвбея, который они подчинили своему влиянию в 357 году. В начале 348 года Каллий, тиран города Халкиды, попытался объединить эвбейские города в подобие союза. Против этих попыток выступил Плутарх, тиран Эретрии, который обратился за помощью к Афинам.[341] Если бы Каллий преуспел в своих намерениях, это новое объединение почти наверняка осталось бы в стороне от Афинского Морского союза. Афиняне не могли потерпеть такого развития событий, поскольку благодаря своему расположению Эвбея имела для Афин жизненно важное стратегическое значение. Находясь так близко от восточного побережья Аттики, этот остров мог бы открыть Филиппу прямую дорогу к Афинам, если бы он снова не сумел перевалить через Фермопилы. Очевидно, жители Афин опасались, что Филипп не преминет воспользоваться успехами Каллия, и поэтому положение на Эвбее требовало их внимания гораздо больше, чем судьба халкидских городов.

По предложению Эвбула, афиняне отправили на Эвбею войско под командованием Фокиона.[342] В его ряды пошел служить и Демосфен, хотя вскоре он был вынужден вернуться в Афины, так как должен был принять участие в Великих Дионисиях (празднике в честь бога Диониса).[343] Прибыв на остров, Фокион не получил ожидавшейся поддержки от Плутарха и оказался в крайне опасном положении. Он занял холм на Таминской равнине и не без труда одержал победу над противником.[344] После этого Фокион изгнал Плутарха из Эретрии, а вскоре после этого афиняне отозвали своего полководца, отправив его в поход на Лесбос. Его место занял Молосс, но Плутарх быстро восстановил свою власть и нанес афинянам поражение (вероятно, в июле). Молосс и его отряд попали в плен и отпущены только после того, как Афины выплатили выкуп в размере 50 талантов. После этого весь остров Эвбея, кроме города Кариста на его южной оконечности, стал независим от Афин.[345]

Очевидно, эвбейские события имели огромную важность для Афин, и логично задаться вопросом, было ли простым совпадением то, что Каллий начал свою борьбу за независимость Эвбеи как раз в то время, когда внимание афинян было приковано к Халкидике и Филиппу. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы заподозрить здесь подстрекательство со стороны македонского царя, а Эсхин прямо говорит, что Каллий «получил по своей просьбе войско от Филиппа».[346] Цель царя заключалась в том, чтобы отвлечь афинян от своих действий в Халкидике, как ему удалось сделать раньше во время Союзнической войны.[347]

После падения Олинфа Филипп отправился в Дион и справил там осенний праздник в честь Зевса Олимпийского с богатыми жертвоприношениями, бурными симпозиями и выступлениями артистов. Возможно, именно тогда Филипп выпустил новую серебряную тетрадрахму, на сей раз с портретом царя, на котором он был изображен с поднятой рукой, как бы обращаясь к войску после победы. Эта монеты была выпущена в память о победе над Олинфом.[348] Теперь, когда Халкидика вошла в состав Македонии, единственной тучей, омрачавшей македонские горизонты, была война с Афинами. Первым меры для рассеивания этой тучи предпринял Филипп, и, как ни странно, для этого он обратился к дипломатии.

Летом 348 года македонские пираты захватили в плен афинского гражданина из городка Рамнунта. Его звали Фринон, а захвачен он был в нарушение законов, поскольку это произошло во время олимпийского перемирия, когда было запрещено нападать на людей, ехавших на Олимпийские игры или возвращавшихся оттуда. Фринон сам внес за себя выкуп и был отпущен на свободу. Вернувшись в Афины, он потребовал, чтобы к Филиппу отправили послов, которые должны были заявить протест против незаконных действий македонян и вернуть ему деньги. Это требование было вполне разумным, учитывая обстоятельства дела, и афиняне решили послать к Филиппу Ктесифонта.

К тому времени, когда Ктесифонт вернулся из своей поездки, Филипп уже взял Олинф. Как ни странно, но афинский посол привез с собой царское послание, в котором Филипп выражал свое сожаление о войне с Афинами; по его словам, он оказался в нее втянут против своей воли, а теперь хочет положить ей конец и готов заключить мир с афинянами. Он уверял, что является другом Афин и не имеет враждебных намерений. Афинян один раз уже ввела в заблуждение показная откровенность македонского царя, но они успели забыть об этом. Они настолько обрадовались этому предложению, что вынесли благодарность Ктесифонту, а Филократ выступил перед Народным Собранием с предложением разрешить Филиппу прислать в Афины посла, чтобы обговорить условия мирного соглашения, которые будут затем вынесены на суд Народного Собрания.[349]

Хотя предложение Филократа было принято единогласно, впоследствии оно было объявлено незаконным. Причины нам неизвестны: возможно, оно нарушало одно из условий договора с Олинфом, по которому ни одна сторона не имела право вступать в переговоры с кем-либо из врагов союзника без согласия другой стороны.[350] Если так, то надо полагать, что к тому времени вести о падении Олинфа еще не достигли Афин. В соответствии с афинскими законами, Филократ был подвергнут судебному преследованию за внесение на рассмотрение Народного Собрания противоправного предложения. В его защиту выступил Демосфен, одержавший такую убедительную победу, что обвинитель Филократа Ликин был присужден к штрафу в 1000 драхм и потерял право в будущем вести подобные дела.[351] Защищая Филократа, Демосфен вовсе не изменил своим убеждениям, став на сторону тех, кто выступал за мир с Македонией. Скорее он воспользовался возможностью дистанцироваться от партии Эвбула и занять особое положение на политической арене. В ответ Эвбул предупредил Народное Собрание об угрозе для независимости греков, которую несет Филипп. Кроме того, он представил Собранию аркадянина Исхандра, который в весьма драматических выражениях заявил, что Филипп будто бы повсюду вербует себе сторонников, даже на Пелопоннесе.[352] В результате Собрание приняло предложение Эвбула отправить послов ко всем греческим государствам с призывом объединиться в войне против Филиппа. Должно быть, Демосфен был доволен этим решением, но он не вошел в состав посольства, потому что поддержка, которую он оказал Филократу (предлагавшему заключить мир с Филиппом), могла бы повлиять на успех переговоров. Эсхин, успевший побывать и учителем, и актером, а теперь ставший оратором (по словам Демосфена, он был человеком с запятнанным прошлым),[353] поддержал Эвбула и стал одним из послов.[354] Вскоре он станет злейшим врагом Демосфена и самым ярым сторонником заключения мира с Филиппом на равных условиях, но пока что мир с Македонией казался несбыточной мечтой.

Афинское посольство к греческим государствам, призывавшее к общей войне с Филиппом, потерпело полную неудачу. Вряд ли стоило этому удивляться, учитывая то, как афиняне обращались с союзниками, а также их неблаговидную роль в Третьей Священной войне, тогда как действия Филиппа против фокейцев вызывали всеобщее одобрение.[355] Таким образом, дипломатические усилия, предпринятые по предложению Эвбула, лишь отягчили отношения с Филиппом. Царь раскрыл Афинам свои объятья, но те отвергли протянутую им руку. Вполне возможно, что жест доброй воли, продемонстрированный Филиппом, был лишь одной из хитрых уловок, которыми он так любил пользоваться, но действия афинян ясно показали македонянам, с чем и кем они имеют дело.

Распустив Халкидский Союз, Филипп развязал себе руки. Теперь он мог призывать к оружию своих союзников в Фессалии и Беотии и выступить в поход, чтобы положить конец Священной войне. При этом существовала большая вероятность того, что следующей его целью станут Афины. По сути, афиняне могли рассчитывать на помощь только спартанцев и фокейцев,[356] однако Спарта находилась в тяжелейшем финансовом и военном кризисе вследствие войны с Мегалополем. В одиночку Афины вряд ли представлялись Филиппу серьезным противником, так почему же он стремился заключить с ними мир?

Ответ заключается в том, что македонский царь хотел уничтожить фиванское влияние в Средней Греции и использовал для этой цели Афины и Фокиду.[357] Опасность союза между Афинами и Фивами всегда оставалось реальной (то, что Афины были союзниками Фокиды, а Фивы — ее врагами, не могло существенно повлиять на межгосударственные отношения), и этот союз представлял бы большую военную угрозу для любых попыток Филиппа утвердиться в Средней Греции. Афиняне не приняли его мирных предложений, как показала реакция Эвбула и посольства, которые они разослали к другим греческим полисам. Поэтому, как только Фокида потерпела бы поражение в Священной войне, Фивы неизбежно восстановили бы свою власть в Средней Греции, и Македония столкнулась бы с возможностью новых конфликтов. Юстин сообщает, что фиванцы навлекли на себя всеобщую ненависть, и ставит им в упрек хищничество, которому они предались во время своей гегемонии, и развязывание Третьей Священной войны,[358] но особенно (эту вину они разделяли со спартанцами) то, что «Греция, еще и в то время первая среди всех стран мира и по силам своим и по достоинству, неизменная победительница царей и народов и еще тогда владычица многих городов, лежала простертой ниц перед чужим престолом и униженно просила то начать, то прекратить войну. Те, кто был оплотом всех стран мира, теперь все свои надежды возлагали на мощь чужестранца, раздорами своими и внутренними войнами доведенные до того, что пресмыкались перед тем, кто недавно еще был ничтожнейшим из их подопечных; и особенно усердствовали фивяне и лакедемоняне, которые раньше соперничали между собой из-за власти над Грецией, а теперь наперебой добивались милостей властелина».[359]

Почему же Филипп обратился против Фив, а не против Афин? Я полагаю, что причина лежала в области личных отношений, так как Филипп воспользовался случаем припомнить фиванцам все обиды, которые он перенес, будучи у них заложником. Хотя он и многому научился у таких полководцев, как Пелопид, и почерпнул полезные знания, наблюдая за обучением Священного отряда, он не мог забыть о том, что он оказался в Фивах против своей воли и прожил там три года, будучи еще совсем юнцом. Отношения между Македонией и Фивами никогда не были простыми, но теперь, став царем и оказавшись участником событий, разворачивающихся в Средней Греции, Филипп не смог отказаться от искушения отомстить фиванцам за прошлое. Таким образом, он поставил себе задачу изолировать Фивы, поддерживая устремления Афин и одновременно стараясь насколько возможно отдалить окончательное поражение Фокиды.[360]

Поэтому он вступил в переговоры с афинянами и, возможно, еще на этой стадии тайно уведомил их о своих планах защитить фокейцев и ограничить влияние фиванцев. Конечно, Филипп не мог открыто угрожать Фивам, поскольку в таком случае они быстро переметнулись бы к Афинам. По этой причине он должен был убедить фиванцев в том, что он готов отстаивать их интересы. Для этого он начал плести интриги с Фессалийским Союзом (союзником Фив) и Афинами, чтобы установить в Греции такой послевоенный порядок, который максимально ослабил бы позиции Фив. Чтобы достичь этой цели, ему необходимо было закончить Третью Священную войну и войну с Афинами за Амфиполь. Как указывал Демосфен, последние месяцы Священной войны и переговоры о мире с Филиппом относились к двум разным войнам, но сплетенным в такой запутанный клубок, что отделить одну от другой не представлялось возможным.[361]

К тому времени Священная война скатилась на уровень стычек между выдохшимися фокейцами и фиванцами, также не особо рвавшимися в бой. Афины и Спарта практически устранились от этого конфликта, так как были заняты собственными делами.[362] В конце 352 года Фаилл умер после «тяжелой болезни, в жесточайших страданиях, как и подобает святотатцу»,[363] и место командующего фокейскими войсками занял Фалек (сын Ономарха), а в помощники ему назначили Мнасея. Фалек не смирился с недавними неудачами фокейцев в борьбе с Фивами и перешел в наступление. Хотя Мнасей погиб во время ночного нападения беотийцев, к 349 или 348 году Фалеку удалось нанести ряд поражений фиванским войскам и захватить Коронею, Корсии и Орхомен.[364] В результате его побед перевес оказался на стороне фокейцев, и это привело к тому, что фессалийцы попросили Филиппа вновь вступить в войну. В то время македонский царь воевал в Халкидике, однако же обстановка в Фессалии снова начала вызывать его беспокойство, так как в Феры вернулся тиран Пифолай. Очевидно, сложилась довольно опасная ситуация, так как Филипп был вынужден прервать свой олинфский поход и повернуть против Пифолая, после чего вернуться в Халкидику.

Затем, весной или в начале лета 347 года, очевидно, вследствие каких-то междоусобных распрей в Фокиде,[365] Фалек был снят с поста командующего. Официальным поводом для этого решения стало разграбление храмовых сокровищ. Поскольку все его предшественники занимались тем же самым без каких-либо неприятных последствий для себя, по-видимому, истинная причина заключалась в другом.

Фалек и прочие фокейские военачальники (за исключением Филомела) вместе с государственным казначеем Филоном были признаны виновными во взяточничестве и растратах. Разбирательство велось также в отношении афинян и спартанцев, чьи войска оплачивались фокейскими командующими из храмовых средств.[366] Опозоренного Фалека сменили три полководца — Дейнократ, Каллий и Софан, которые немедленно выступили в поход на Беотию. Столкнувшись с новой угрозой, фиванцы призвали на помощь Филиппа, потому что, по сути, больше им не к кому было обратиться.

Диодор сообщает, что Филипп «с удовольствием наблюдал их растерянность и был полон решимости укротить гордыню беотийцев после Левктр», то есть, иными словами, собирался еще больше ослабить Фивы.[367] Он не мог открыто проявить свою радость, рискуя тем самым ввергнуть фиванцев в объятия Афин, или отказать в помощи, вызвав обвинения в поддержке фокейцев. В конце концов он отправил в Фивы символическую помощь в виде небольшого отряда под началом Пармениона.

Действия Филиппа встревожили афинян, которые небезосновательно полагали, что в следующий раз фиванцы могут попросить снова попросить военной помощи и, может быть, против самих Афин. Они боялись, что, как только Филипп пройдет через Фермопилы, они окажутся полностью в его власти и будут вынуждены принять любые условия, какие ему заблагорассудится выставить. Эти опасения также вовсе не были лишены смысла, потому что, как мы уже видели, Филипп привык без зазрения совести настраивать одного союзника против другого и подчинять союзников своей власти, когда этого требовали его замыслы. Впрочем, на тот момент греки совершенно не понимали, в чем состоят эти замыслы, и такая неопределенность только подогревала их страхи.

Демосфен, бывший в том году членом Совета, призвал афинян послать войска, чтобы защитить афинские интересы во Фракии и Геллеспонте (Дарданеллах), так как Филипп собирается уничтожить афинское влияние в этих областях. Некоторые влиятельные граждане, включая Эвбула, прислушались к совету Демосфена, и в Херсонес был послан отряд под командованием Хареса. Прибыв на место, он объединился с войсками коварного перебежчика Керсоблепта и поставил в городах на побережье Пропонтиды и северной части Эгейского моря несколько гарнизонов, вероятно, укомплектованных воинами Керсоблепта. Со своей стороны, Филипп приказал Антипатру создать военную базу неподалеку от одного из этих гарнизонов в Герайон (на берегу Пропонтиды), хотя в тот момент он намеревался лишь следить за действиями афинян в этой области.

В это время в Греции разворачивались следующие события: фиванцы при помощи небольшого македонского отряда разбили фокейцев, которые укрепляли Абу, где находилось святилище Аполлона. Божественный гнев настиг пятьсот фокейцев, укрывшихся в храме: они погибли во внезапно вспыхнувшем пожаре. Диодор пишет об их участи: «Боги не простирают на грабителей храмов защиту, обычно даруемую просителям».[368] Заканчивая повествование о Третьей Священной войне, Диодор также рассказывает о божественном возмездии, покаравшем фокейских военачальников, разграбивших храмовые сокровища, как и их жен, присвоивших драгоценности и также умерших ужасной смертью.[369]

Теперь фокейцы обратились за помощью к афинянам и спартанцам, обещая взамен уступить укрепленные города Альпон, Фроний и Никею, запиравшие Фермопильское ущелье. Неудивительно, что Афины и Спарта ухватились за возможность поставить под свой контроль этот жизненно важный проход. Спартанцы послали в Фокиду тысячу человек под началом царя Архидама, а афиняне отправили пятьдесят кораблей с войском, набранным из всех боеспособных мужчин в возрасте до 40 лет, под командованием Проксена. Эти соединенные войска при поддержке фокейцев были способны защитить Среднюю Грецию от Филиппа (как сделал Навсикл в 352 году) и разбить беотийцев.

Кроме того, афиняне решили отправить войско в Фессалию. Формальным поводом послужило намерение оказать помощь портовому городу Галу, который располагался к югу от Крокусова поля на главной дороге, ведущей из Лариссы, Фер и Пагасов. Гал в то время вел борьбу с Фарсалом (примерно в 48 км к северо-западу от него), который входил в число крупных городов Фессалийского Союза и располагался на главной дороге в Ламию. Афиняне не заключили с Галом договора о союзе, но любые приобретения Афин в этой области, как и во Фракии, нанесли бы удар по позициям Филиппа. Кроме того, возможные раздоры внутри Фессалийского Союза также имели бы неприятные последствия для македонского влияния.

С целью установить свой контроль над Фермопилами и ослабить позиции Филиппа в Фессалии в конце 347 или начале 346 года афиняне послали новое посольство к греческим государствам. Первое посольство, отправленное по предложению Эвбула более года назад и имевшее своей целью разослать призыв к оружию, провалилось. Второе отличалось от него в том смысле, что афиняне призывали греческие государства прислать своих представителей в Афины, чтобы обсудить вопрос, стоит ли заключить мир с Филиппом или же создать против него объединенную коалицию во главе с Афинами. Впрочем, подобно первому, это посольство также не увенчалось успехом, хотя его исход не был известен еще несколько месяцев.

Если Филипп все еще хотел обустроить Среднюю Грецию по своей воле, ему нужно было действовать быстро и без промедления. Поэтому он приказал Пармениону осадить Гал. Таким образом он получал возможность держать одного из своих лучших военачальников и македонский отряд неподалеку от Фермопил. На тот момент он не собирался приближаться к ним вплотную, чтобы не подтолкнуть греческие государства к созданию коалиции (что могло бы случиться в случае успеха афинского посольства). Необходимо было перетянуть на свою сторону Афины и не дать усилиться Фивам. Поэтому в январе или феврале 346 года Филипп отпустил Ятрокла, одного из афинян, взятых в плен в 348 году при падении Олинфа, и передал с ним весть, что он хочет мира.

Судьба афинян, захваченных в Олинфе, была животрепещущей темой в Афинах. Филократ и Демосфен несколько раз поднимали ее по разным поводам перед Народным Собранием. Вероятно, они убеждали афинских граждан, что если удастся вернуть их на родину, Филипп потеряет важный козырь в переговорах о мире. В конечном итоге Собрание согласилось с этими доводами, и в Пеллу был послан Аристодем, актер и друг Филиппа, чтобы узнать, что намерен делать с пленниками македонский царь. Это произошло в начале 346 года, до того, как Филипп отпустил Ятрокла, и, следовательно, до того, как афиняне узнали о его желании заключить мир. Таким образом, вести, которые привезли от Филиппа Ятрокл и Аристодем, до некоторой степени пересекались.

Перед Филиппом стояла дилемма. Отпустив пленников, он на самом деле лишился бы ценной разменной карты. С другой стороны, удерживая их у себя, он сыграл бы на руку Демосфену и его сторонникам, изображавшим его лицемером, всеми силами вредящим афинским интересам. Неизвестно, что именно сказал Филипп Аристодему, но по своем возвращении он должен был выступить с докладом перед Советом (Буле). Однако он не стал этого делать, оправдываясь тем, что его задерживают личные дела. Вероятно, эту затяжку времени спланировал Демосфен, чтобы дождаться результатов второго посольства.

Наконец Аристодему было приказано выступить перед Советом.[370] Он рассказал, что Филипп хочет заключить с Афинами не только мир, но и союз, и Совет сообщил об этом Народному Собранию. Однако вместо радости это сообщение вызвало раздражение и тревогу, потому что тогда же Собрание услышало неожиданные и поразительные вести о том, что не кто иной, как Фалек, распустил афинские и спартанские войска, посланные в Фокиду, чтобы оборонять Фермопилы. Похоже, что пока афинские послы разъезжали по греческим городам, Дейнократ, Каллий и Софан были смещены, а Фалек восстановлен на должности фокейского командующего.[371]

Мы можем заподозрить, что Филипп приложил свою руку к этому удивительному повороту событий, проявив присущую ему хитрость и дальновидность. Участие Македонии в Священной войне обрекало Фокиду на поражение, и Филипп, вполне возможно, начал тайные переговоры со смещенным Фалеком, а также, вероятно, с фокейским правительством, чтобы заставить их отослать афинские и спартанские войска и открыть ему путь через Фермопилы.[372] Единственный способ достичь этой цели заключался в том, чтобы Фокида сдалась македонскому царю, а не совету амфиктионии, скорее всего, в обмен на обещание смягчить наказание, когда закончится война. Возвращение Фалека на пост военачальника являлось необходимым условием для осуществления замыслов Филиппа.

Филипп затеял опасную игру, так как он вовсе не хотел оказаться другом святотатцев в глазах других греков, не в последнюю очередь потому, что в таком случае от него отдалились бы его фессалийские союзники, дружба с которыми была так важна для него. Опять же, было чрезвычайно важно вбить клин между афинянами и фокейцами, чтобы приблизить к завершению войну с Афинами. Филипп снова ввязался в авантюру, но она вновь принесла ему успех. Хотя второе афинское посольство к греческим государствам вернулось в Афины лишь спустя два месяца, вести о действиях Фалека лишили его всякого значения. Все афинские граждане, включая и Демосфена, теперь понимали, что Филипп скоро положит конец Священной войне, и таким образом необходимо как можно быстрее заключить с ним мир, пока он не сделал новых приобретений. Афинян особенно заботили их интересы во Фракии и союз с Керсоблептом, но эти тревоги отступали на второй план перед опасностью, грозившей Афинам в случае, если Филипп перевалит через Фермопилы.

Филократ, выступавший за посольство к Филиппу в 348 году, после падения Олинфа, предложил теперь отправить к царю десять человек, чтобы обсудить «мир и общие интересы Афин и Филиппа».[373] Народное Собрание с радостью поддержало это предложение. Это было первое из четырех посольств к Филиппу. В знак доброй воли Демосфен предложил наградить Аристодема почетным венком за успехи, достигнутые им в переговорах (Ятроклу, судя по всему, ничего не досталось).[374]

Хронология различных событий последующих нескольких месяцев, приведших к окончанию Третьей Священной войны и заключению Филократова мира (завершившего войну между Филиппом и Афинами за Амфиполь), чрезвычайно запутана. Главными источниками по мирным переговорам и концу Священной войны служат две речи «О преступном посольстве», произнесенные Демосфеном и Эсхином на суде над последним в 343 году. Дополнительные (и часто повторяющиеся) сведения можно также почерпнуть в обвинительной и защитной речи этих ораторов во время суда по поводу венка для Демосфена в 330 году.[376] Я осознанно ограничил количество ссылок на эти четыре важных источника: в противном случае практически каждое предложение в этой главе и далее во всей книге пришлось бы снабдить соответствующими ссылками. Речи Демосфена и Эсхина следует читать полностью, чтобы получить отчетливое представление о событиях не только 346 года, но и последующих лет.

Сведения о мирных переговорах в этих речах подчас подвергались намеренному искажению из-за личной вражды между двумя ораторами, и особенно в свете того, что к 343 году оба они старались всячески отстраниться от тех ролей, которые они сыграли при заключении мира.[377] Демосфен убеждает слушателей в том, что Филипп якобы собирался уничтожить Афины и Фокиду и защищать интересы Фив в Средней Греции. Эти утверждения являются частью пропагандистской кампании по очернению Филиппа и не соответствуют действительности. Диодор дает хороший и подробный отчет об окончании Священной войны, но ничего не сообщает о переговорах, повлекших за собой заключение Филократова мира. Юстин добавляет ряд подробностей о событиях в Македонии до мира с Афинами. Таким образом, свести воедино все эти сведения, чтобы получить более или менее точную картину, представляется весьма сложной задачей.

Десять послов, в число которых входили Филократ, Навсикл, Демосфен (его кандидатура была внесена Филократом)[378] и Эсхин, отправились в Пеллу и прибыли туда приблизительно через неделю, в середине марта 346 года. Они ехали через северную Эвбею, а затем Лариссу, где их встретил официальный представитель царя, сопроводивший их в македонскую столицу. Каждый посол должен был произнести речь о предложении мира и союза, а Филипп должен был выступить с ответной заключительной речью. Представ перед царем, первым выступил старейший из послов, как того требовал обычай, а затем все остальные, в порядке старшинства. Демосфен говорил последним; значит, он был самым младшим. Эсхин произнес свою речь предпоследним.

Когда настала очередь Демосфена, по словам Эсхина, он оробел и[379]

В целом рассказ Эсхина, вероятно, правдив, поскольку свидетелями случившегося были прочие послы, которые могли бы оспорить его подлинность, но, скорее всего, он преувеличил конфуз Демосфена, чтобы привести в смущение своего противника.[380] Смелость речей, которые Демосфен произносил перед Народным Собранием, особенно после 346 года, доказывает, что он отошел после этого инцидента, но вражда между ним и Эсхином своими корнями уходит именно к этому посольству.

В своих речах афинские послы, вероятно, затрагивали такие вопросы, как афинское влияние во Фракии, доступ к региону Черного моря (жизненно важному для поставок зерна), Священная война и помощь, которую афиняне продолжали оказывать Галу в Фессалии. По словам Эсхина, он убеждал Филиппа в том, что Амфиполь должен принадлежать Афинам, обосновывая это тем, что предшественники Филиппа признавали права Афин на этот город.[381] Однако требование вернуть Амфиполь не могло увенчаться успехом ни при каких обстоятельствах, и странно, почему афиняне этого не понимали. Скорее всего, речь Эсхина только позабавила македонского царя. Вопросы о Фокиде и Гале никак не были формально связаны с переговорами о войне за Амфиполь, поскольку не имели к ней отношения (как и Керсоблепт), поэтому попытки Демосфена и других послов увязать их с заключением мира были нелепы. Важнейшей темой для обеих сторон, вероятно, была Фракия.

Филипп выставил несколько условий: обе стороны должны признать приобретения, сделанные ими на данный момент времени (важная оговорка); кроме мира между ним и Афинами должен быть заключен бессрочный союз; мир и союз должны носить оборонительный характер и распространяться на союзников обеих сторон; и, наконец, учитывая животрепещущую тему пиратства в Эгейском море, обе стороны обязывались не поддерживать пиратов. Возможно, в планах значилась даже совместная экспедиция с целью очистить от них морские просторы. Предложение мира и союза означало, что Филипп хотел заключить договор с Афинами на равных: должно быть, это удивило послов. Таким образом, договор должен был быть двусторонним, между Филиппом и его союзниками, с одной стороны, и Афинами и их союзниками по Второму Морскому союзу, с другой. Сложно сказать, насколько искренним было это предложение Филиппа. Может быть, он хотел цинично использовать представившуюся ему возможность закончить по своему усмотрению и конфликт с Афинами, и Священную войну.

Если афиняне рассчитывали сохранить свое влияние во Фракии и держаться за независимые прибрежные города, то формулировка первого условия не предвещала ничего хорошего. Конечно, из соображений собственной безопасности Филипп не мог позволить Афинам и дальше вмешиваться во фракийские дела, точно так же, как не собирался сложа руки наблюдать за тем, как они оказывают помощь Галу и Фокиде (см. ниже). К 346 году он уже решил выступить в поход против вероломного Керсоблепта, но в данный момент сообщил послам, что признает афинские права на Херсонес, имевший важное значение для морского подвоза зерна из Черного моря. Он даже пообещал держать свои войска подальше от Херсонеса, пока идут переговоры.

Филипп решительно отказался обсуждать помощь Галу, резко заявив, что Афины должны ее прекратить. Оставалась Священная война. Прибегнув к испытанному средству дипломатического обмана, Филипп, похоже, дал понять, что он мог бы взять Фокиду под свою защиту, но только если будет уверен в полной поддержке Афин. Иными словами, вопрос о Фокиде должен был быть исключен из переговоров о мире между Афинами и Македонией.

Вероятно, обсуждалась также участь афинских пленников, захваченных в Олинфе. В этом вопросе Филиппу нужно было соблюдать большую осторожность, но, по-видимому, он изъявил согласие отпустить их без выкупа, как только Афины примут его условия. Тем самым он искусно развернул ситуацию таким образом, что судьба заложников оказалась в руках самих афинян. Чтобы польстить им, он пообещал укрепить влияние Афин на Эвбее, восстановить приграничный город Ороп (в то время находившийся под властью Фив) и прорыть канал на Херсонесском перешейке, чтобы облегчить афинянам его оборону от атак с суши.

Все эти уступки польстили самолюбию афинских послов, как и рассчитывал Филипп. 20 анфестериона (около 18 марта) они приготовились к отбытию и должны были вернуться на родину самое позднее к 27-му числу того же месяца (около 25 марта).

Как только первое афинское посольство уехало из Пеллы, Филипп отправился во Фракию, но перед этим приказал Антипатру, Пармениону и Эврилоху возглавить македонское посольство в Афины, которое должно было повторить предложения о мире, подтвердить его условия и принять от афинян клятву соблюдать договор.

Через месяц, к 23 элафеболиона (около 20 апреля) Филипп добрался до Герайона, крепости Керсоблепта, и разгромил противника.[382] Он оставил Керсоблепту царскую корону, но сделал его своим данником и взял в заложники его сыновей, чтобы он не вышел из повиновения.[383] Следующие два месяца Филипп захватывал независимые фракийские прибрежные крепости и к 23 таргелиона (около 18 июня) вернулся в Пеллу. Теперь восточные пределы Македонии простирались до реки Нест, и Филипп вновь мог заняться Афинами и Священной войной.

Первое афинское посольство представило свой доклад Совету и Народному Собранию 8 элафеболиона (около 6 апреля). Вскоре после этого прибыли македонские послы. Учитывая тяжесть сложившейся ситуации, Демосфен предложил обсудить мир и союз с Македонией не на одном заседании Собрания, как обычно, а на двух, за два дня. Это предложение было принято. В первый день афиняне должны были рассмотреть условия, выставленные Филиппом, а на второй день, в присутствии македонских послов, проголосовать. Союзный синедрион (Афинского Морского союза) внес предложение дождаться возвращения афинских послов, отправленных к греческим государствам по поводу войны с Филиппом. Это предложение было отклонено. Так как скоро должны были начаться Великие Дионисии (9–13 элафеболиона), во время которых приостанавливались все дела, не относящиеся к отправлению культа, было решено провести обсуждение этого важнейшего вопроса 18 и 19 элафеболиона (около 15 и 16 апреля).

Между тем в качестве жеста доброй воли Демосфен предложил посадить послов Филиппа на почетные места в проэдрии (первый ряд в театре) во время праздничных представлений. Если верить Эсхину, он переборщил с любезностью, «наняв для них при их отъезде повозки, запряженные парами мулов, и сопровождал их на коне, не скрываясь во мраке ночи, как некоторые другие, но среди белого дня обнаруживая свою заботу об их нуждах».[384]

В первый день заседания (18 элафеболиона) Филократ предложил афинянам заключить мир и союз с Филиппом на его условиях: иными словами, отказавшись от помощи Фокиде и Галу (не говоря уж о Керсоблепте) и наконец признав потерю Амфиполя.[385] Народ, конечно, хотел мира, но союз на условиях Филиппа был совершенно особым вопросом. Афинские интересы во Фракии оказывались в подвешенном состоянии; поскольку Керсоблепт не был членом Афинского Морского союза (и поэтому афиняне не предавали официального союзника), его отношение к Афинам играло важную роль для сохранения афинского влияния в этих областях. Что именно говорилось во время обсуждения, неизвестно, но Феопомп, по-видимому, приводит выдержки из речи Филократа, который высказался прямо и без обиняков:

Однако Народное Собрание в тот день выслушало не только Филократа. Союзный синедрион призвал к общему миру (koine еіrеnе) с Филиппом. Само название подразумевает, что имелось в виду общее соглашение всех греческих государств, которые должны были заключить союз друг с другом. Если один из членов союза повел бы себя неподобающим образом в отношении другого (например, напал на него), остальные союзники должны были бы встать на защиту потерпевшей стороны. На фоне привычной для греческих городов ксенофобии и междоусобиц, издавна омрачавших историю Греции, общий мир стал бы средством сдерживания, поскольку союзники с радостью воспользовались бы возможностью на законных основаниях выступить против агрессора. Кроме того, синедрион предложил, чтобы в течение следующих трех месяцев к общему миру могли бы присоединиться все желающие. Это означало, что в союз смогут войти и Фокида, и Гал, и любое другое греческое государство (включая союзников Филиппа).[387] Так как афиняне не очень охотно поддерживали Фокиду и Гал (нельзя забывать и об их желании вернуть Амфиполь), и Демосфен, и Эсхин поддержали предложение синедриона. Демосфен убедил Собрание изложить идею об общем мире посланникам Филиппа на следующем заседании, тем самым оставив без внимания выступление Филократа.[388]

Одобрение, которое вызвала у Народного Собрания идея синедриона, показывает, что первое посольство к Филиппу во время доклада перед Советом и Собранием о результатах переговоров не сообщило слушателям точных условий, предложенных македонским царем, в том числе предложение двустороннего мира: в противном случае Демосфен не смог бы так легко использовать беспокойство афинян. Будучи одним из десяти послов, отправленных в Македонию, он прекрасно понимал, что общий мир будет неприемлем для Филиппа, так как к нему могли присоединиться города и государства, которые он специально исключил из договора. Таким образом, Демосфен сменил фронт и повернул против своего союзника Филократа, положив начало вражде, закончившейся в 343 году, когда Филократ был обвинен в измене за политику, которую ныне предлагал Народному Собранию.

На второй день перед Народным Собранием предстал Антипатр. Его спросили, согласится ли Филипп на общий мир. Естественно, он дал отрицательный ответ. Если бы афиняне твердо настаивали на своих условиях, война с Филиппом должна была продолжиться. В этот момент Эсхин (по словам Демосфена)[389] изменил свою позицию, которую отстаивал еще вчера, так как вместе с Эвбулом и Ктесифонтом он высказался за мир на условиях Филиппа (и тем самым за предложение Филократа); против них выступил один лишь Аристофон, один из открытых противников Эвбула. Демосфен, председательствовавший на этом заседании Народного Собрания, не принял участия в дискуссии. Феопомп сообщает отрывок из речи Аристофона, изукрашенной риторическими приемами:

В конечном итоге афиняне проголосовали за «трусливое» предложение Филократа, приняв во внимание резкое предупреждение Эвбула (высказавшегося в тоне, напоминавшем вчерашнее выступление Филократа), который заявил, что Собрание должно либо принять мир и союз на македонских условиях, со всеми исключениями, которые они содержат, или отправиться на войну — немедленно, заплатив налоги и в одиночку неся все бремя военных расходов.[391] Война означала призыв в армию (и неизбежные потери), а также возможное изъятие средств из зрелищной казны в пользу военной. Народное Собрание одобрило политику, предложенную Филократом, но выдвинуло несколько своих требований, а именно: обе стороны должны сохранить владения, которые приобрели на данный момент времени, а участниками договора могут быть только Филипп с его союзниками и Афины со своими. Определение термина «союзник» было намеренно оставлено без уточнений и охватывало всех, кто принес клятву соблюдать союз на момент заключения мира. Это открывало

Галу и Фокиде возможность присоединиться к Афинам и заключить мир в качестве афинских союзников. На деле Народное Собрание отвергло условие Филиппа» по которому из договора исключались некоторые государства и полисы» в надежде, что он этого не поймет! Между тем пришла просьба от Керсоблепта, атакованного Филиппом и желавшего войти в Афинский Морской союз (и тем самым в число союзников Афин), но Народное Собрание отклонило эту просьбу.

После этого афиняне со своими союзниками принесли македонским послам клятву соблюдать условия мира и союза. Хотя македоняне уехали из Афин, они не сразу направились в Пеллу, а сначала заехали в Фивы. Важной частью замыслов Филиппа было стремление внушить фиванцам ложное чувство безопасности, пока он ведет переговоры с афинянами и фокейцами. Фивы предпринимали решительные шаги против других беотийских городов, чтобы удержать их в Беотийском Союзе, и старались всячески укрепить свою власть. Вероятно, македонские послы сообщили, что Филипп не намерен вести борьбу с Фивами, тем самым признавая их гегемонию в Беотии. На тот момент этот дипломатический ход сработал.

Теперь пришла очередь афинян принять клятву от Филиппа. Однако по каким-то причинам произошла задержка. Миновала неделя, прежде чем Демосфен получил решение Совета о том, что те же лица, которые участвовали в первом посольстве, теперь снова должны отправиться в Македонию. Второе посольство выехало 3 мунихиона (около 29 апреля). Так как царь находился во Фракии, путешествие до Пеллы заняло какое-то время, и послы прибыли туда спустя 23 дня (в конце мая). Там им пришлось ждать еще 27 дней возвращения Филиппа из похода, до 23 фаргелиона (около 17 июня). Демосфен был крайне недоволен промедлением и ясно выражал свое недовольство.[392] Тем не менее, не зная, где именно во Фракии находится Филипп, посольство могло бы потратить еще больше времени, если бы отправилось его разыскивать.

Между тем в Пеллу приехали не только афинские послы. Как сообщает Эсхин,[393] там собрались посольства от, «можно сказать, всей Эллады». Вероятно, это преувеличение, но определенно в то время в Пелле были послы по крайней мере от Спарты, Фив и Фессалии, а также, возможно, Фокиды.[394] Эти государства желали знать, как и следовало ожидать, каковы планы Филиппа относительно Третьей Священной войны и Греции в целом. Вероятно, фиванцы уже подозревали, что над ними нависла серьезная угроза, а присутствие фессалийских и спартанских послов могло только укрепить их в этих подозрениях. Между Фивами и Спартой существовала давняя вражда, и спартанцы дали ясно понять, что они намерены подорвать фиванское влияние на Пелопоннесе, так как дружественные связи Фив с Аргосом, Мессенией и Аркадией угрожали безопасности их государства.[395] Война Спарты с Мегалополем вылилась в широкомасштабный конфликт, в который оказался втянут весь Пелопоннес. Нельзя было исключать того, что в этот конфликт вмешается и Филипп, а это не сулило Фивам ничего хорошего.

Пелопоннесский вопрос, должно быть, составлял животрепещущую тему в Пелле, так как все зависело от того, как решит поступить македонский царь. Если с помощью фиванцев, их пелопонесских союзников (Мессении, Мегалополя, Аргоса и Аркадии), фессалийцев, а теперь еще и афинян, он разобьет фокейцев, то тем самым он поможет Фивам усилить свое влияние в Средней Греции и на Пелопоннесе. Если же он закончит Священную войну, объединившись со Спартой, Афинами, Фессалией и Фокидой, то положит конец заодно и честолюбивым устремлениям фиванцев. Как мы видим, Филипп получил большое влияние на дела в Средней Греции, а также Пелопоннесе, и это тем более поразительно, если вспомнить о крайне шатком положении, в котором он находился 13 лет назад при вступлении на престол.

Обстановка в Пелле накалилась. Филипп сначала выслушал речи фиванских и фессалийских послов. Они требовали закончить Священную войну и наказать фокейцев. Фокейские послы, естественно, просили его не нападать на Фокиду. Затем настала очередь афинского посольства, главную роль в котором играл Эсхин. Он сообщает, что ему удалось склонить Филиппа к выполнению обязательств, налагаемых на членов совета амфиктионии, которые требовали выступить против любого члена амфиктионии, который причиняет вред другому, и покарать тех, кто разграбил святилище Аполлона в Дельфах.[396] Это очень интересно. Если Эсхин действительно высказался в таком духе (и не преувеличил позднее свои заслуги), то он имел в виду не только фокейцев, но и фиванцев. Еще важнее то, что, говоря о тех, кто разграбил святилище Аполлона, он возлагал вину не на все Фокейское государство, а только на тех фокейцев и их наемников, которые захватили Дельфы. Именно поэтому Афины (и Спарта) поддержали просьбу фокейцев не нападать на них. Таким образом, Эсхин избавлял Афины от необходимости принять участие в карательном походе на Фокиду.[397]

Таким образом, начал вырисовываться хитроумный план по окончанию Третьей Священной войны, который не требовал враждебных действий против государства Фокиды, а также позволял предпринять их против Фив. По-видимому, такие же замыслы вынашивал и Филипп, и вполне возможно, что он разъяснил свои намерения афинским послам частным образом, так как он «тайно выслушивал просьбы обоих посольств; одним обещая избавление от войны и обязывая их клятвой никому не выдавать этого ответа; другим, напротив, говоря, что придет им на помощь».[398] Если дело обстояло именно так, то, вероятно, Эсхин преувеличил свою роль в переговорах. С другой стороны, царь мог и обмануть афинян, внушив им уверенность в том, что он собирается выступить против Фив и поддержать Фокиду, поскольку после этого Эсхин стал ярым сторонником мира с Филиппом на его условиях. Конечно, он должен был понимать, что в таком случае Гал, Фокида и Керсоблепт уже никогда не станут союзниками Афин, как того и хотел Филипп.[399]

Филипп оказал афинскому посольству особенно теплый прием. Несомненно, он постарался предоставить пышные развлечения всем иностранным послам; возможно, он не только хотел показаться гостеприимным хозяином, но и стремился просто им понравиться. Впрочем, Демосфен отверг его гостеприимство и позднее обвинил царя в попытке подкупа.[400] Скорее всего, он с тревогой воспринял присутствие при македонском дворе посольств от других греческих государств, но любезность Филиппа по отношению к афинянам показывает, что он ставил их выше прочих, и определенно, так и решили товарищи Демосфена. Ситуация складывалась как нельзя лучше для Филиппа, но затем он умудрился допустить важный просчет, сыграв на руку Демосфену.

Демосфен уже не был тем человеком, впавшим в замешательство при произнесении речи перед Филиппом, как якобы произошло во время первого афинского посольства. Почти сразу же после того, как Филипп выступил с приветственной речью, Демосфен поднял вопрос об афинских пленниках, захваченных в Олинфе. По сообщениям источников, он взял с собой в Пеллу серебряный талант, который театральным жестом предъявил царю в качестве символической платы за освобождение сограждан. Филипп собирался обсуждать только планы по завершению Священной войны и уже немалого добился, но смелый жест Демосфена перевернул положение с ног на голову. Ранее, освободив Ятрокла и отослав его в Афины, Филиппу удалось отвлечь внимание от этого спорного вопроса. Однако теперь, когда афиняне принесли клятву соблюдать условия мира, не было никаких причин, как, должно быть, заявлял Демосфен и понимал Филипп (как и все прочие), и далее удерживать афинских пленников в Пелле.

Филипп столкнулся с явным затруднением. Если он отпустит заложников сейчас, еще не связав себя клятвой о мире, то потеряет важную разменную монету в любых последующих переговорах. С другой стороны, если он откажется освободить пленников, то все его планы по окончанию Священной войны и снижению фиванского влияния пойдут прахом, так как он нуждался для их осуществления в афинской поддержке. Он сыграл бы на руку Демосфену, подтвердив своими поступками обвинения в вероломстве, ненадежности и всех прочих смертных грехах, которые выдвигал афинский оратор. В конечном итоге царь отказался немедленно выдать афинских граждан, но пообещал освободить их ко времени Панафиней (праздника в честь Афины, богини-покровительницы Афин), до которых оставалось около двух месяцев. Это решение дало Демосфену в руки именно то оружие, в котором он нуждался.

Теперь Филипп был вынужден действовать быстро и в совершенно ином направлении, обусловленном отказом немедленно освободить пленников. Возможно, он начал по-другому смотреть на Демосфена, поняв, что, недооценив противника, совершил большую ошибку. Филипп (но не его союзники) принес клятву соблюдать условия мира с Афинами в Пелле.[401] Затем он объявил, что ему необходимо сразу же выступить в поход на Гал, чтобы положить конец его осаде. На самом же деле он решил обустроить дела в Средней Греции по своей воле, прибегнув, если надо будет, к силе, прежде чем Демосфен сможет настроить против него афинян. С ним уехали и посольства прочих греческих государств. В Ферах, находящихся всего в двух или трех днях пути от Фермопил, союзники Македонии принесли клятву соблюдать мир афинским послам, и Филократов мир вступил в силу.[402]

Таким образом закончилась война между Афинами и Филиппом за Амфиполь. Керсоблепт, Фокида и Гал были исключены из условий мирного договора, а афинянам пришлось смириться с утратой всех надежд на возвращение Амфиполя и признать независимость Кардии.[403] Филократов мир также ознаменовал собой усиление позиций Демосфена в политической жизни Афин: в свете той роли, которую он сыграл в переговорах, некоторые даже называли заключенный мир Демосфеновым миром.[404] Политика Афин в отношении Македонии вскоре вступит в новую фазу, а Демосфен станет главной политической фигурой, определяющей эту политику.

Несомненно, афиняне могли бы потерять еще больше. На протяжении всего своего царствования Филипп всегда выделял Афины на фоне остальных греческих государств, и то, что он захотел заключить в 346 году мир и союз с Афинами, говорит о многом.[405] Причина лежала в его стремлении ограничить фиванское влияние в Средней Греции. Если бы Филипп навязал афинянам более суровые условия, потребовав, например, уничтожить их флот (в котором он, тем не менее, нуждался для осуществления своих замыслов по борьбе с пиратством и, в конце концов, вторжению в Азию) или же отменить демократическое устройство (и даже выдать таких антимакедонски настроенных политиков, как Демосфен), то в Греции не осталось бы государства, способного уравновесить могущество Фив.[406]

Оставим на время Филиппа и Афины и вернемся к Третьей Священной войне, в которой Афины поддерживали Фокиду. По крайней мере часть афинян по-прежнему опасалась карательных мер со стороны других членов амфиктионии и даже Филиппа.[407] Подобные страхи, должно быть, лишь обострились, когда Филипп выступил из Фер и беспрепятственно перевалил через Фермопилы, благодаря предыдущему соглашению с Фалеком. Последний передал это важнейшее ущелье в руки македонского царя, который разбил там лагерь. Он использовал осаду Гала как повод для похода, не навлекая на себя подозрений и не давая понять своих истинных намерений. В самом деле, вероятно, Парменион искусственно затягивал осаду, выполняя приказ Филиппа: в конце концов, Гал был относительно небольшим городком.[408] Если бы Филипп выступил в поход во главе своей армии, не имея такого повода, греки могли бы понять, что именно он собирается делать, и использовать время для сбора войск, чтобы вновь защитить от него Фермопилы.

Второе посольство к Филиппу вернулось в Афины 13 скирофориона (около 9 июля). К этому времени царь уже вошел в Фермопильское ущелье, но вести об этом, скорее всего, еще не дошли до Афин. Когда послы выступили с докладом перед Советом, Демосфен приложил все усилия, чтобы дискредитировать своих товарищей по посольству, особенно Эсхина, которого он обвинил в получении взятки от Филиппа.[409] Он упрекал посольство в том, что оно потеряло много времени по пути в Пеллу, что оно отправилось сушей, вместо того, чтобы плыть морем (тем самым нарушив приказ Совета), что оно не стало разыскивать Филиппа во Фракии и что оно не сумело получить клятвы со всех союзников Македонии. Он выставил в самом выгодном свете свои заслуги в деле возвращения пленников, в то время как, по его словам, прочие послы наслаждались развлечениями, предоставленными царем. Наконец, он настаивал на том, что афиняне ни в коем случае не должны оставлять без поддержки Фокиду.

Его выступление возымело успех лишь в одном отношении: против обыкновения Совет не вынес благодарности посольству. С другой стороны, требование поддержать Фокиду не прошло, и Совет даже не вынес этот вопрос на обсуждение Народного Собрания 16 скирофориона (около 11 июля). Хотя Демосфен вновь произнес пылкую речь, настаивая на поддержке Фокиды (и, таким образом, обороне Фермопил), Эсхин и Филократ зачитали письмо Филиппа (привезенное посольством), в котором тот подчеркивал свое стремление к дружбе, миру и союзу с Афинами. По-видимому, письмо достигло своей цели, и афиняне распространили мир даже на его наследников. Кроме того, они проголосовали за то, чтобы фокейцы сдали Дельфы совету амфиктионии, пригрозив выступить против всех, кто не подчинится этому требованию.[410] Собрание также одобрило предложение послать к Филиппу третье посольство в том же составе, что и два предыдущих, чтобы доставить ему вести о принятом решении. Посланник с неофициальным уведомлением был отправлен к македонскому царю сразу же после заседания.

Как мы уже говорили, вероятнее всего, афинянам в тот момент еще не было известно, что Филипп занял Фермопилы. Это объясняло бы призыв Демосфена защищать ущелье, так как он, видимо, полагал, что Филиппа еще можно там остановить. Демосфен также отказался входить в состав третьего посольства к Филиппу, все еще надедсь возбудить общественное мнение против царя. Судя по всему, он имел веские основания полагать, что ему это удастся, так как его соперник Эсхин в свою очередь решил не участвовать в посольстве, а остаться в городе, чтобы быть в курсе событий. Третье посольство выехало 17 скирофориона (около 12 июля), но так и не добралось до Филиппа.

Когда Филипп (в Фермопилах) получил неофициальное известие о решении Народного Собрания, он отправил афинянам письмо с просьбой прислать пехоту против фокейцев. Спартанцы уже прислали в Фермопилы свой отряд, и требование помощи от Афин служило как военным, так и дипломатическим целям. Тайные планы Филиппа относительно Фив вышли наружу, и, вероятно, именно в этот момент фиванцы решили собрать свою армию. По словам Демосфена, Филипп попал в затруднительное положение, «оказавшись между фессалийскими всадниками и фиванскими гоплитами», и был вынужден пойти на уступки «вопреки собственным намерениям».[411] Возможно, против царя действительно выступила фиванская армия. По-видимому, именно это имеет в виду Демосфен, говоря о том, что Филипп решил «держаться осторожно с фиванцами». Если все так и происходило, то события развивались со стремительной скоростью.

Требование помощи со стороны Филиппа обсуждалось Народным Собранием 20 скирофориона, то есть спустя три дня после того, как третье посольство выехало из города. Если верить Демосфену, еще долгое время после принятия мирного плана Филократа афиняне все еще спорили о выгодах и (особенно) опасностях, которые несли для Афин замыслы Филиппа относительно Средней Греции: «тогда вследствие неопределенности положения и неясности дальнейшего на площади собирались кучки людей и велись всевозможные толки».[412] Демосфен вовсе не был другом фиванцев, но он понимал, что если Филиппу удастся умалить могущество Фив, на его пути к покорению всей Греции останутся только Афины. То, что македонский царь не имел таких намерений (во всяком случае, в 346 году), Демосфен либо не осознавал, либо не принимал во внимание. Как бы то ни было, вместе с еще одним политиком из антимакедонской партии Гегезиппом он выступил против требований Филиппа, воспользовавшись его отказом немедленно освободить афинских пленников. Таким образом, это решение в данный момент больше, чем что-либо другое, повредило планам царя. Демосфен предупредил афинян, что если они согласятся послать ему на помощь войска, то Филипп сможет также взять их в заложники, и это предупреждение оказало свое действие. Что бы ни говорил Эсхин, он уже не мог изменить общего мнения.

Между тем третье посольство добралось до Халкидики на Эвбее и осталось там. По-видимому, оно решило не продолжать путешествия, поскольку получило известия о том, что Филипп занял Фермопилы и (возможно) что афиняне только что отклонили его требование о подкреплениях. Учитывая создавшееся положение, никто не мог бы предсказать, как он воспримет эти новости, а послы вовсе не желали отдавать себя в его власть. Как только Филипп перевалил через Фермопилы, его соглашение с Фалеком должно было стать всем известно. Фалеку и его армии в восемь тысяч наемников было позволено спокойно удалиться (сначала на Пелопоннес, а затем на Крит, где Фалек был убит),[413] и Фокида сдалась не совету амфиктионии, а Филиппу.[414] Это событие произошло 23 скирофориона (около 18 июля). Узнав об этом, третье посольство вернулось в Афины.

Таким образом, самопровозглашенный «Защитник Аполлона» завершил Третью Священную войну и освободил Дельфы. Дельфам вернули два голоса в совете амфиктионии, которых они лишились после захвата фокейцами. Само собой, эти новости вызвали панику в Афинах, учитывая недавний отказ помочь Филиппу. Демосфен полагал, что македонский царь нападет на город, возможно, вступив в союз с Фивами. Был издан чрезвычайный указ, по которому сельские жители должны были укрыться в городе, а сами афиняне укрепить приграничные крепости, позаботиться об обороне Пирея и отложить приближавшиеся празднества в честь Геракла.

Однако нападение не последовало. Вскоре после этого, когда совет амфиктионии собрался (вероятно, в Фермопилах), чтобы обсудить фокейский вопрос, афиняне решили отправить к Филиппу четвертое (и последнее) посольство. В его состав вошли те же лица, которые принимали участие в третьем посольстве, и Эсхин; Демосфен вновь предпочел остаться в стороне.

Афины и Спарта не прислали официальных делегаций на совет амфиктионии, но на собрание приехало четвертое афинское посольство.[415] Некоторые члены совета, такие как Этея, предлагали прибегнуть к наказанию за святотатство, полагавшемуся по закону, то есть казнить всех мужчин, сбросив их с близлежащих Федриадских скал. Филипп, хотя он и не входил в совет, сдержал обещание, данное Фалеку, и использовал свое влияние на союзников, чтобы смягчить наказание. Конечно, он поступил так не из сентиментальных побуждений: его не столько заботила участь самой Фокиды, сколько возможная потеря столь полезного союзника против Фив, если Фокида будет стерта с лица Греции.

Фокейцев постигло суровое наказание, но оно могло бы быть гораздо более жестоким.[416] Бежавшие фокейцы, участвовавшие в захвате Дельф или оказывавшие помощь захватчикам, были прокляты и могли быть схвачены, где бы их ни нашли. Их собственность была конфискована. Что касается самой Фокиды, то ей запретили обращаться за прорицаниями к дельфийскому оракулу. Также ее исключили из совета амфиктионии. Фокейцам приказали сдать оружие, которое было сброшено в ущелья (оно считалось запятнанным, так как с его помощью совершались ужасные святотатства). Их лошади были проданы, а жителям Фокиды запретили покупать новых коней и оружие, пока они не возместят ущерб, нанесенный святилищу Аполлона, выплачивая по 60 талантов в год. Все фокейские города (кроме Абы, самого восточного города, всегда выступавшего против захвата Дельф) подлежали разрушению. Их жители должны были переселиться в деревни размером не более 50 домов, отстоящих на стадию (около 180 м) друг от друга. Надзирать над исполнением наказания должен был совет амфиктионии, но Филипп поставил войска в фокейских городах, чтобы не допустить чрезмерных жестокостей в отношении фокейцев со стороны прочих государств (в особенности Фив). В то же время это решение позволяло ему располагать вооруженными силами в Средней Греции на случай, если придется снова заняться фиванскими (или фессалийскими) делами; их присутствие также должно было держать в страхе афинян.[417]

Неизвестно, какова именно была сумма контрибуции. На оплату наемников ушло от 1622 до 3244 талантов, в зависимости от того, как толковать свидетельства источников.[418] Однако полководцам иногда приходилось платить вдвое больше обычного, и нужно учитывать также стоимость сокровищ, розданных их женам и любовницам: например, Филомел подарил золотую корону, посвященную городом Лампсаком, Фарсалии, фессалийской танцовщице,[419] а жены получили золотые ожерелья и прочие драгоценности. Их настигло божественное возмездие, и они умерли страшной смертью: так, одна из этих жен заживо сгорела в своем доме после того, как ее сын сошел с ума и поджег его.[420]

Если бы не Филипп, враги Фокиды воспользовались бы возможностью и устроили бы настоящую резню, как показывает пример Орхомена, Коронеи, Корсии и Гала. Первые три города находились в Беотии и все еще оставались под властью фокейцев. Совет приказал срыть их укрепления, но их участь была оставлена на усмотрение Беотийского Союза, который не проявил ни малейшего снисхождения и продал всех жителей этих трех городов в рабство. Что касается Гала, то после того, как Афины перестали ему помогать, Филипп передал его Фарсалу, а фарсальцы поработили всех его жителей и вывезли их из города. Кроме того, хотя бежавших фокейцев можно было задерживать, где бы они ни находились, их нельзя было убивать. Некоторые направились в Афины, где им было предоставлено убежище. Далее, контрибуция в 60 талантов в год стала выплачиваться лишь начиная с 343 года, а надписи свидетельствуют о том, что в 341 году сумма была снижена до 30 талантов, а после 337 года лишь до 10 талантов в год.[421] Не слишком суровыми были и меры против государств, оказавших поддержку Фокиде. Афиняне лишились своего права промантеи (право преимущества при обращении к дельфийскому оракулу), но не были изгнаны из совета амфиктионии, как и спартанцы.

В награду за освобождение святилища Аполлона фессалийская делегация предложила передать Филиппу два голоса, ранее принадлежавшие в совете амфиктионии Фокиде. В качестве фессалийского архонта он и так уже контролировал по меньшей мере половину голосов, которыми обладали в совете фесалийские периэки, но они достались ему вместе с правами и властью, которыми была облечена эта должность. Теперь же он лично получил два голоса, став членом совета сам по себе. Кроме того, он вошел в особый совет, учрежденный для восстановления святилища, и приобрел право промантии, отнятое у афинян (сильный удар по афинскому самолюбию). Наконец, он был избран председателем Пифийских игр, составлявших часть Олимпийского цикла, которые не проводились уже 12 лет из-за Третьей Священной войны.[422] Вместе с беотийцами и фессалийцами он должен был устроить их в знак благодарности Зевсу за освобождение святилища Аполлона.

Царь «варварской» Македонии теперь стал членом почтенного греческого совета амфиктионии и получил право председательствовать на общегреческом празднике. В 352 году избрание его архонтом Фессалии ознаменовало собой его вступление на политическую арену Средней Греции. Почести, которые ему принес 346 год, укрепили его вязи со всеми греками. Неудивительно, что в честь освобождения Дельф и своего председательства на Пифийских играх Филипп, вероятно, именно в то время выпустил особый золотой статер. На его лицевой стороне красовалась голова Аполлона в лавровом венке, а на оборотной была изображена колесница, запряженная двумя лошадьми, и колесничий, а также надпись Philippou («Филиппа») (рис. 15). Эта монета, скорее всего, была выпущена в 345 году. Как и памятные серебряные тетрадрахмы, отчеканенные прежде, этот золотой статер имел наряду с пропагандистской и важную финансовую функцию, так как он был призван заменить персидский дарик (основную золотую монету в Северной Греции) и потому способствовать дальнейшему развитию македонской экономики.

^{Рис. 15. Золотой статер Филиппа II. Музей Пенсильванского университета (изображение 174404)}

Хотя Филократов мир был двусторонним соглашением, принятым на условиях Филиппа, благодаря Демосфену в Средней Греции сложилось не совсем такое положение, которого хотел добиться Филипп Фивы были крайне недовольны Филиппом, потому что отныне они больше не могли использовать совет амфиктионии в качестве политического оружия в борьбе со своими врагами и не получили от македонского царя тех благ, на которые надеялись. Более того, со ранением своего влияния они были обязаны афинянам, так как отказались оказать Филиппу военную помощь, которой он требовал находясь в Фермопилах, когда ему, очевидно, угрожало нападением фиванское войско. Если бы Филипп предпринял враждебные действия против Фив или Афин, они, несомненно, заключили бы союз между собой. Конечно, Филипп уже вряд ли лишился бы сна, узнав о таком союзе, но в то же время он вовсе не хотел его допустить и старался всячески этому помешать.

Интересно, что Филипп не последовал своему обыкновению и не пополнил число своих жен афинянкой, чтобы скрепить союз с Афинами политическим браком. Сложно сказать, можно ли делать из этого какие-то выводы, но одна из возможных причин, видимо, заключалась в том, что брак с афинянкой не вызвал бы одобрения у македонян. Несмотря на то что Филипп достиг такого могущества, которого не имел ни один из его предшественников, а греческие государства продолжали по-прежнему враждовать между собой, Филипп прилагал все усилия для того, чтобы поддерживать свою популярность на родине. В любом случае, по-видимому, он женился только по военным соображениям (исключая, возможно, седьмой брак), ради защиты Македонии или во время войны. Последний раз он вступил в брак в 352 году (женившись на фессалийке Никесиполиде), а в следующий раз он женится только в 342 году на фракийке Меде (во время фракийского похода). В течение десятилетия, разделившего эти события, его власть в Греции только усиливалась, а Македонскому царству не угрожали никакие опасности. Таким образом, в 346 году у него просто не было причин, требовавших очередной свадьбы.

Напряженная обстановка, сложившаяся в Греции, вовсе не означала, что все греческие города бурлили недовольством и были готовы восстать против Филиппа при первом удобном случае. Прежде всего, ряд мелких государств приветствовал его вмешательство в греческие дела, как показывает присутствие их послов в Пелле в 346 году, так как им надоели «тайны более могущественных государств» (таких, как Афины и Фивы).[423] В самом деле, даже в самих Афинах среди интеллектуалов были сторонники Филиппа, о чем свидетельствует письмо Спевсиппа, преемника Платона во главе Академии, в котором он просил Филиппа о покровительстве. Более того, у Филиппа были союзники и на Пелопоннесе, в том числе Мессения и Аркадия, которые опасались возможного усиления Спарты.[424] Эти обстоятельства показывают, насколько глубоко Филипп успел проникнуть в политическую жизнь Средней и Южной Греции, и следует отметить, что он добился этих успехов по большей части дипломатией, а не войной. Как бы то ни было, в 346 году на повестке дня был главный вопрос: как долго продлится мир в Греции и кто первым его нарушит?

Мир, заключенный между Афинами и Филиппом, с самого начала казался весьма шатким, так как, судя по всему, среди афинян царило недовольство, отразившееся в нежелании принимать участие в Пифийских играх. Хотя Филипп, как и обещал, вовремя освободил афинских пленников (около середины августа, перед Панафинеями), афинские граждане по-прежнему подозревали его во враждебных намерениях. Царь не собирался спускать афинянам такого отношения, и, вероятно, именно по его воле в Афины отправилось посольство от амфиктионии, задача которого заключалась в попытке изменить мнение афинян.

Чтобы решить, как поступить, было созвано Народное Собрание. Демосфен взошел на кафедру, установленную на Пниксе (рис. 11а-с), чтобы обратиться с речью «О мире» к тысячам своих сограждан.[425] Перекладывая вину со своих плеч на чужие, он заявил, что Филократов мир не устраивает афинян, но его следует соблюдать, и посоветовал принять участие в играх, иначе над городом нависнет угроза Священной войны:[426]

Очевидно, Демосфен считал Филократов мир крайне ненадежным, а слова о «новой войне из-за Амфиполя» о многом говорят. Далее в той же речи он снова возвращается к вопросу о неизбежном в будущем противостоянии.[427] Его позиция заключалась в том, что Филократов мир не устраивает Афины, но, тем не менее, пока что его необходимо соблюдать, так как он даст афинянам возможность восстановить финансовую и военную мощь для дальнейшей борьбы с Филиппом. Речь возымела свое действие, и афиняне решили принять участие в Пифийских играх.

Когда игры закончились, Филипп отправился на заседание совета амфиктионии, а затем вместе со своей армией вернулся в Македонию. В то же время он позаботился сохранить за собой свободный доступ в Среднюю Грецию, передав Никею, важнейший город, запиравший Фермопилы, фессалийцам и поставив в нем фессалийский гарнизон.[428] Диодор сообщает, что Филипп собирался объявить войну Персии,[429] но, хотя, возможно, он и начинал вынашивать такие замыслы, вряд ли он намеревался осуществить их в ближайшее время. В любом случае, для начала ему нужно было покорить Фракию, чтобы обустроить пути сообщения с Македонией.[430]

Филократов мир, который, как мы видели, был крайне ненадежен сразу после его заключения, к 345 году отнюдь не укрепился. Фиванцы были недовольны положением, сложившимся после 352 года, когда они оказались выброшены на обочину греческой политики, и их недовольство только усилилось после того, как Филипп их обманул, а в следующие несколько лет у них не возникало ни малейшего повода изменить свое мнение.[431] Спартанцев раздражала затянувшаяся изоляция, в которую их еще глубже погрузились после того, как македонский царь положил конец войне Спарты с Мегалополем, которая почти пять лет опустошала и разоряла Пелопоннес. По словам Демосфена, Аркадия и Аргос даже воздвигли бронзовые статуи Филиппа,[432] а к концу 340-х годов лишь Ахея и Коринф сохраняли дружественные отношения со Спартой и не входили в число союзников Македонии. Фессалийцы рассчитывали получить больше, чем Магнесию и Никею, и во многих городах вспыхнули беспорядки, на волне которых выдвинулись вожди, враждебные Филиппу.

Двойственное отношение афинян к миру нашло выражение в противостоянии Демосфена и Эсхина, предлагавших противоположные направления касательно Македонии. Годом ранее, в 346 году, Демосфен в полном согласии с Филократом содействовал заключению мира; Эсхин играл незначительную роль. Теперь же Демосфен призывал чуть ли не саботировать мирный договор, а Эсхин стоял за строгое его соблюдение, полагая, что, как бы плох он ни был, он является единственным средством сохранить дружбу и союз с Филиппом. В конечном итоге возобладало мнение Демосфена, но он добился преимущества, неверно истолковывая и даже представляя в ложном свете цели и намерения царя, тем самым вводя в заблуждение афинян. Филипп, как мы увидим, прилагал все усилия, чтобы улестить Афины, по крайней мере до 342 или 341 года, когда он наконец понял, что союз уже разрушен.

Афинские послы к Филиппу предстали перед обвинениями в получении взяток; было назначено разбирательство. Позднее Демосфен упрекал Эсхина в недостойном поведении во время второго посольства, заявляя, что тот, будучи подкуплен Филиппом, осознанно искажал его намерения в глазах афинян.[433] Это было серьезное обвинение, и Тимарх, один из союзников Демосфена (в прошлом году оба они были членами Совета), вызвал Эсхина в суд. В ответ Эсхин выступил с обвинениями против Тимарха, потребовав привлечь его к суду за разврат, в том числе заявляя, что тот занимался проституцией.[434] Наказанием за подобный образ жизни должно было стать лишение афинского гражданства, и поэтому Тимарх не смог бы продолжить судебный процесс против Эсхина. Речь Эсхина (дошедшая до нас) богато уснащена отсылками к политике: он утверждает, что до сих пор верит в пользу мира для Афин, а судебное разбирательство ярко освещает отношение афинян к Македонии.[435] Возможно, Демосфен играл какую-то роль в защите Тимарха (как и Гегезипп, один из его политических союзников), хотя и не выступал в суде. Несмотря на дружбу Тимарха с Демосфеном и дипломатическую неудачу Эсхина (который безуспешно пытался избавить Фокиду от какого-либо наказания), судьи признали Тимарха виновным и лишили его гражданства.

Затем, весной 345 года, Народное Собрание избрало Эсхина своим представителем на совете амфиктионии, поручив ему обосновать права Афин на храм Аполлона на острове Делос. Этот остров был родиной Аполлона до того, как он перебрался в Дельфы, а также древней родиной ионийцев. Афиняне захватили власть над ним два столетия назад, во времена Писистрата (545–528 гг.),[436] но в 346 году делосцы попросили совет положить конец афинскому владычеству. Делос не входил в совет амфиктионии, так что, очевидно, делосцы воспользовались снижением влияния Афин и сыграли на враждебности, которую испытывали по отношению к Афинам прочие члены совета.

Само собой, афиняне не хотели терять Делос. Интересен выбор Народного Собрания, которое предпочло послать в совет амфиктионии не Демосфена, а Эсхина. События получили резкий разворот, когда одно из древнейших учреждений афинской демократии, совет Ареопага,[437] отказался утверждать выбор Народного Собрания, назвав Эсхина, по словам Демосфена, предателем.[438] Вследствие этого главой афинского посольства был избран Гиперид. Демосфен связывает отказ утвердить Эсхина с тем, что тот якобы был замешан в заговоре Антифонта, собиравшегося сжечь верфи Пирея[439] Однако этот заговор, скорее всего, относится к 343 году, а в таком случае получается, что Демосфен исказил ход событий.

Истинная причина, возможно, как-то была связана с той ролью, которую играл Эсхин в четвертом посольстве к Филиппу. Он поддержал снисходительное отношение Филиппа к фокейцам и предложил даже наказать только тех, кто участвовал в захвате Дельф. Тем самым он вряд ли приобрел себе много друзей в совете амфиктионии, учитывая святотатства, совершенные фокейцами и желание некоторых государств подвергнуть Фокиду жесточайшей каре. Вероятно, Ареопаг счел, что его доводы в защиту афинских прав на Делос, какими бы убедительными они ни были, не возымеют действия. С другой стороны, Демосфен поддерживал дружественные связи с Ареопагом практически до конца своей политической карьеры, и не нужно сильно напрягать воображение, чтобы увидеть его происки за решением членов Ареопага.

Поскольку прочие члены совета вовсе не были дружелюбно настроены к Афинам, удивительно, что Гипериду удалось выиграть дело, и совет отказал делосцам в их просьбе. Единственное возможное объяснение заключается в действиях Филиппа, который не желал еще больше осложнять отношения с Афинами, особенно если ему был нужен афинский флот для осуществления своих замыслов. Если бы совет амфиктионии, членом которого теперь был Филипп, вынес решение не в пользу Афин, это омрачило бы мир и союз Филиппа с афинянами. В такой ситуации было бы недалеко и до расторжения Филократова мира.

Нам неизвестно, как именно провел Филипп 345 год. В то время (или, возможно, в 344 году)[440] он отправился в поход на Плеврата, вождя ардиеев, могущественного иллирийского племени, обитавшего у Ризонского залива на побережье Далмации (ныне — северной Албании). По словам Диодора, Филипп должен был пойти на них войной из-за давней вражды, которая существовала между македонянами и иллирийцами со времен Аминты III, отца Филиппа.[441] Вероятно, Диодор недалек от истины, учитывая постоянную угрозу македонским границам, исходившую от иллирийцев. Впрочем, вполне возможно, что причина заключалась в распространении влияния этого племени на юг после того, как Филипп разбил прочие иллирийские племена в этой области. Македоняне одержали победу над Плевратом и вернулись домой к концу того же года. Они захватили богатую добычу, которая, как было заведено царем, пополнила македонскую казну. Во время этого похода было ранено 150 всадников-гетайров, погиб Гиппострат, сын Аминты, а Филипп, похоже, сломал правую ключицу.[442] В боях он вел себя крайне безрассудно и дал повод Исократу упрекать его в том, что он рискует собственной жизнью в то время, как должен был бы обдумывать поход на Азию:[443]

Однако Филипп оставался царем-воином до конца своих дней и потому всегда был в гуще сражения.

Хотя сложно восстановить последовательность событий, вероятно, после (и, возможно, вследствие) иллирийского похода произошло переселение македонян из одной части Македонии в другую.[444] Об этом мало что известно, и единственным нашим источником остается Юстин:[445]

В 324 году в Опиде Александр Великий произнес перед мятежными войсками пылкую речь, в которой превозносил достижения своего отца (см. выше). Среди прочего он воздал ему хвалу за то, что он свел македонян с гор на равнины. Возможно, он имел виду именно это переселение племен, случившееся в 345 году, хотя его слова не помогают нам уточнить дату. Из приведенного выше отрывка следует, что людей не обрадовало это решение царя, и это неудивительно. Однако у них не было выбора, поскольку, если бы они изъявили несогласие, то навлекли бы на себя гнев Филиппа. На этом примере мы видим, как именно Филипп распоряжался властью — очевидно, стремясь внушить страх подданным — и как к нему относились македоняне.[446]

Переселение не было причудой самодержца. Как показывает свидетельство Юстина, Филипп исходил прежде всего из военных соображений, поэтому многие группы македонян выводились в особого рода колонии, которые должны были служить военными аванпостами в случае вражеских вторжений. Например, ряд колоний, включая Астрею, Доберу, Келлион и Мелитузу, был основан на северо-востоке на границе с иллирийцами. Другие колонии были созданы в области Кавадарки в Пеонии, где они образовали преграду против нападений дарданов. Возможно, какая-то часть населения переместилась в Хакидику, где, как мы помним, Филипп пожаловал земли своим воинам после падения Олинфа. Новые города становились военными лагерями, в которых военному делу обучались как македонские, так местные юноши. Они могли получать необходимый опыт, неся пограничную службу в своих областях (примерно то же самое делал Филипп в Амфакситиде), и потому обещали со временем пополнить македонскую армию большим числом превосходных воинов.

Филипп также приказывал осушать заболоченные местности, чтобы отдать больше земли под сельскохозяйственные нужды. Некоторые пастбища превратились в земледельческие угодья, на реках и протоках возводились плотины, строились всесезонные дороги, чтобы облегчить сообщение, особенно с прибрежными областями. Эти мероприятия приносили ощутимую пользу как македонской экономике, так и благосостоянию населения, жившего ранее в труднодоступных регионах. По большей части работы выполняла армия, которая одновременно набиралась опыта в инженерном деле. Кроме того, действия Филиппа приводили к тому, что мелкие города превращались в крупные центры, с развитой административной и социальной структурой и городской планировкой.[447] Усиление городского строительства было еще одним средством стимулировать развитие экономики, поддерживать единство страны и внушать македонянам национальную гордость.

Между тем Фессалия вновь была охвачена волнениями, и в дело был вынужден вмешаться Филипп. Как мы уже отмечали, мир, установленный Филиппом после окончания Третьей Священной войны, не устраивал фессалийцев, которые рассчитывали извлечь из него больше выгоды. В результате междоусобиц во многих городах к власти при поддержке наемников пришли правители, настроенные против Македонии. Неудивительно, что одним из этих городов были Феры, но в их число вошла и Ларисса, где очередной представитель рода Алевадов по имени Сим даже начал чеканить монету со своим именем.

Филипп больше не мог этого терпеть. Летом 344 года он быстрым маршем двинулся в Фессалию, изгнал Алевадов из Лариссы и захватил Феры. Несомненно, он изгнал неугодных ему правителей и из других городов, хотя мы почти ничего о них не знаем; возможно, среди них был некий Аристомед, влиятельный гражданин Фер, который служил персам против Македонии в 340 и 333 годах.[448] Македонский царь больше не собирался, как раньше, улаживать отношения с Фессалией дипломатическими средствами. Он поставил македонские гарнизоны в Ферах и других городах (во всех, если верить Демосфену) и в каждом из них передал власть в руки совета из десяти человек (декадархии).[449]

Еще более радикальным шагом стало возрождение старой административной системы тетрархии.[450] Теперь каждая из четырех традиционных племенных областей Фессалии (Фессалиотида, Пеласгиотида, Гистиеотида и Фтиотида, см. карту 5) была поставлена под управление начальника, назначаемого царем и подчинявшегося только ему.[451] Филипп не предпринял никаких открытых действий для ограничения власти полисов (что могло бы привести к народным возмущениям), но наделил тетрархов всеми полномочиями для того, чтобы держать полисы под контролем. В самом деле, в одном источнике тетрарху Фрасидею дается такая характеристика, которую он заслужил своей должностью и подхалимством перед Филиппом: «тиран над равными себе, человек недалекого ума, но искусный льстец».[452] Демосфен даже обвинял македонского царя в порабощении фессалийцев, заявляя, что те предали греческие идеалы свободы и демократии.[453] Тем не менее Исократ превозносил справедливое и благосклонное отношение Филиппа к фессалийцам,[454] а сам царь никогда не допускал опрометчивых шагов в фессалийских делах, так что утверждения Демосфена нельзя принимать за чистую монету.[455] Афинский ритор в очередной раз стремился создать у слушателей образ Филиппа-искоренителя греческих свобод.[456]

До некоторой степени действия Филиппа укладывались в русло его давней политики, имевшей целью укрепить македонскую власть в Фессалии и, возможно, уходившей корнями в события 352 года, когда он был избран архонтом. В 349 году он принял решительные меры против ряда фессалийских городов, стремясь поддержать единство Фессалии. К 346 году он передал своему стороннику фессалийцу Агафоклу власть над Перребией.[457] Вследствие этого, учитывая влияние Лариссы в Перребии, Филипп сместил Эвдика и Сима и оказывал поддержку демократической партии в Лариссе.[458] После восстановления тетрархии, во главе которой встал сам Филипп, Фессалийский Союз был полностью подчинен Македонии. Фессалийские города перестали чеканить свою монету (хотя, вероятно, Ларисса еще некоторое время продолжала выпускать собственную), которую заменили македонские деньги.

В Афинах дела Филиппа шли не так хорошо, поскольку Демосфен активно настраивал общественное мнение против Македонии. Народное Собрание приняло его предложение отправить посольство на Пелопоннес, чтобы противодействовать растущему влиянию Филиппа на полуострове. Теперь Демосфен всеми силами пытался убедить афинян в том, что Филипп нарушил условия Филократова мира. К этому времени македонский царь, скорее всего, уже вмешался в войну, идущую на острове Эвбея, и это не могло не встревожить афинских граждан. В конце 344 года (или, может быть, в начале 343-го), уладив фессалийские дела, Филипп отправил в Афины своего друга византийца Пифона, чтобы уверить афинян в том, что он неукоснительно соблюдает условия мира и союза (и это на самом деле было так), поскольку ни пелопоннесцы, ни эвбейцы не были упомянуты в договоре. Пифона сопровождали послы от Аргоса и Мессены (союзников Филиппа).

Филипп приказал Пифону обличить клевету, распускаемую на его счет, и передать Народному Собранию, что он готов пересмотреть Филократов мир, сделав из него не двухстороннее, а многостороннее соглашение. Таким образом, любое государство, пожелавшее присоединиться к миру, становилось бы союзником и Македонии, и Афин. Новое соглашение легло бы в основу всеобщего мира, от которого Филипп наотрез отказался в 346 году и к которому в то время призывал Демосфен. Однако теперь у Филиппа не было выбора, если он хотел сохранить союз с Афинами и успокоить афинян, встревоженных усилением его влияния, особенно на Пелопоннесе.

Кроме Пифона, в Афинах тогда находился и посол от Великого царя Артаксеркса III Оха. Персидский владыка собирался вторгнуться зимой 343 года в Египет и просил помощи (прежде всего военной) у многих греческих государств. Ему согласились помочь Фивы и Аргос, но афиняне ответили отказом, хотя (как и спартанцы) и подтвердили дружбу с Персидской державой.[459] Выступив перед Народным Собранием, Пифон заявил, что Филипп хочет и дальше жить в мире с Афинами и стремится «снискать дружбу афинян предпочтительно перед всеми греками».[460] Когда он сообщил главное предложение Филиппа о превращении Филократова мира в всеобщий мир, и сказал, что Филипп приглашает афинян внести в него любые другие изменения, какие им будет угодно, Народное Собрание громко одобрило его выступление. Побуждаемые Эсхином афиняне приняли решение расширить Филократов мир, включив в него любое греческое государство, которое пожелает к нему присоединиться. Поймав Филиппа на слове, Собрание, кроме того, предложило внести условие, по которому члены договора должны вместе защищать любого союзника при угрозе нападения на него. Это предложение вряд ли вызвало бы возражения у македонского царя, так как оно соответствовало духу всеобщего мира.

Итак, пока что для Филиппа все складывалось хорошо. Но затем к кафедре вышел Демосфен и произнес речь, «Вторую филиппику», которую, вероятно, он сам читал важнейшим шагом в развернутой им кампании против Филократова мира. Он отметил (как выяснится позднее, совершенно справедливо), что по новому соглашению Афины окажутся оторванными от своих союзников, так как в прежнем двустороннем мирном договоре каждый гегемон (Афины и Филипп) приносили присягу за себя и за своих союзников. Положение Афин в греческом мире, подчеркнул Демосфен, значительно ослабнет. Затем он заявил, что Филипп плетет козни против Мегар и замышляет уничтожить Афины. Он предложил собственную поправку в том, что касалось союзников и владений, потребовав изменить слова «то, чем владеет каждая сторона» на «то, что по праву принадлежит каждой стороне», и закончил речь нападками на Эсхина. Его поправка может показаться несущественной, но на самом деле она имела далеко идущие последствия, поскольку возобновляла притязания Афин на Амфиполь, Потидею и фракийские крепости, укрепленные Керсоблептом и Харесом в 347 году.

Вслед за Демосфеном выступил Гегесипп. Он пошел еще дальше и предложил издать указ, по которому Амфиполь и фракийские поселения должны быть возвращены Афинам. Конечно, это было абсурдное предложение, но народ, как это часто бывает, возбужденный не смыслом сказанного, а риторическим искусством и находясь в плену эмоций, одобрил поправку Гегесиппа, также потребовав вернуть Галоннес (остров у побережья Фессалии). Этот островок принадлежал Афинам, но в 346 году его захватил пират Сострат, превративший его в базу для своих разбойничьих нападений. Очевидно, в то время эти события не обеспокоили афинян, так как они не предприняли попыток выбить Сострата с Галоннеса, как позднее их не встревожили действия Филиппа, изгнавшего пиратов и поставившего на острове македонский гарнизон (эти действия свидетельствуют о его озабоченности проблемой пиратства). Когда соседний остров Пепарефос (союзник Афин) захватил Галоннес, Филипп тут же отправил туда войска и вернул его под свою власть. Таким образом, Филипп полагал, что его действия и бездеятельность афинян дают ему все основания считать Галоннес своим владением.

Демосфен, несомненно, прекрасно понимал, что Филипп сочтет эти поправки, особенно те, которые предложил сам Демосфен, неприемлемыми. Также нет никаких сомнений и в том, что влияние Филократа сильно пошатнулось, раз уж Демосфен сумел убедить афинян одобрить его предложения. Вскоре Филократ предстанет перед судом. Очевидно, афинский оратор выбрал не самый достойный способ добиться своих целей и выдвигал против Филиппа голословные обвинения. Но и сам Филипп был довольно непоследователен в отношениях с Афинами и, безусловно, был готов на все ради собственной выгоды. В 346 году он наотрез отверг предложение о всеобщем мире, и теперь, всего лишь два года спустя, афиняне должны были с подозрением отнестись к его резкой смене позиции. Вполне можно понять желание Демосфена защитить город от возможного очередного коварства Филиппа.

Кроме того, Демосфен осознавал, что Афины не могут победить Македонию, полагаясь лишь на свои силы, и поэтому предпринял энергичные попытки собрать коалицию греческих государств (включая Фивы), которая смогла бы положить конец македонской угрозе. Союзником Афин в борьбе с Филиппом могла быть и Персия: интересно, что, прося греков о помощи, персидский царь не обратился с той же просьбой к Филиппу. Возможно, он видел в Македонии потенциальную опасность для Персидской державы. К несчастью для Демосфена, в конечном итоге выяснилось, что он неверно представлял себе соотношение сил в Средней Греции, и в 340 году, вследствие его политики, Афины ввязались в войну, которую были не в состоянии выиграть.

Хотя Пифон уже уехал из Афин в Пеллу, чтобы сообщить Филиппу о решении Народного Собрания, афиняне послали к царю официальное посольство во главе с Гегесиппом. Вероятно, оно отправилось в путь в конце 344 года. Конечно, Филипп не мог согласиться с предложениями, имевшими целью восстановить влияние Афин в Фракийском Херсонесе. Во-первых, это создавало бы угрозу для безопасности самой Македонии, а во-вторых, вероятно, в то время Филипп уже готовился к походу на фракийцев, собираясь присоединить Фракию к своей империи. Он также не мог позволить другим участникам мирного договора последовать примеру Афин и потребовать возвращения их бывших владений: это означало бы, например, восстановление городов Халкидики. Вероятно, он вышел из себя, когда в ответ на его согласие отдать Галоннес афинянам Гегесипп заявил, что он не может «отдать» остров, а только его «вернуть», так как он принадлежит Афинам, а не Филиппу.[461] Не в силах вытерпеть эти безрассудные упражнения в софистике, Филипп отослал Гегесиппа из Пеллы. Демосфен получил повод с торжеством указать афинянам на то, что македонский царь вновь проявил свою ненадежность. Афинская политика, попал а в руки Демосфена.

Тем не менее Филипп не предпринял никаких действий против афинян, вероятно, приняв во внимание их отказ помогать персидскому царю. Вполне возможно, он также полагал, что быстро ухудшавшуюся ситуацию еще можно было поправить. Наступил 343 год. В этом году фокейцы начали выплачивать штраф, но важнейшими событиями этого года стали два судебных разбирательства, которые велись в Афинах. Они дают нам понять, каковы были в те времена настроения афинян. Первым был суд над Филократом, которого Гиперид, «лучший из ораторов по риторскому мастерству и ненависти к македонянам»,[462] обвинил в том, что он, подкупленный Филиппом, действовал во вред общественному благу.[463] Ответчиком на втором суде выступал Эсхин, которого обвинили в недостойном поведении по время второго посольства к Филиппу.

Суть обвинений против Филократа заключалась в том, что якобы тот в 346 году предложил принять условия Филиппа и заключить с ним мир и союз за взятку от македонского царя и причинив тем самым вред государству. Конечно, это было чисто политическое обвинение, поскольку в то время, о котором шла речь, Народное Собрание по собственной воле решило принять предложения Филократа. Столь же голословными были и обвинения во взяточничестве. Филипп действительно раздавал подарки афинским послам (и Филократ был лишь одним из членов посольства), когда они были при его дворе. Дары были неотъемлемой частью греческой дипломатии, и отказ был бы нарушением приличий. Однако между получением даров в качестве члена посольства и подкупом за предательство интересов родины лежала тонкая грань,[464] и Филократа обвиняли именно в том, что он ее перешел.

На суде Филократ, вероятно, мог бы оправдываться тем, что условия мира, предложенные им три года назад, соответствовали интересам государства и были одобрены Народным Собранием. Он мог бы указать и на то, что его поддержал Демосфен, и поэтому странно, что против него не были выдвинуты такие же обвинения. Наконец, он мог бы ответить на упреки в подкупе, заявив, что принял дары от Филиппа, как допускалось приличиями и правилами тогдашней дипломатии. Однако он уже не мог полагаться на защиту со стороны Демосфена, как в 348 году, когда он впервые предложил отправить посольство к македонскому царю, а Демосфен с каждым днем старался все больше дистанцироваться от Филократова мира и самого Филократа.[465] В его пользу мог бы высказаться один лишь Эсхин, а его политическое влияние к тому времени сошло на нет. Филократ, осознавая грозящую ему опасность, бежал из Афин, не дожидаясь суда. Тем не менее суд состоялся, но бегство обвиняемого выглядело признанием вины,[466] и благодаря Гипериду, выступавшему обвинителем, Филократ был осужден на смертную казнь заочно.[467] Его имущество было конфисковано государством и продано.

Участь Филократа не сулила ничего хорошего Эсхину, который был, несомненно, встревожен возможностью привлечения к суду в качестве соучастника и благоразумно старался держаться в стороне. Однако такая тактика его не спасла. Демосфен ждал подходящего случая вновь напасть на Эсхина с тех самых пор, когда тому удалось отразить предыдущее нападение в 345 году, выдвинув встречные обвинения против Тимарха. Народное негодование против Филократа показало, что время пришло. Осенью 343 года Демосфен обвинил Эсхина в тех же преступлениях: в неприличном поведении (parapresbeia) во время второго посольства. Имелось в виду отношение Эсхина к Филиппу и условиям мирного договора, которое он высказал на заседаниях Народного Собрания 18 и 19 элафеболиона и 16 скирофориона. Кроме того, Демосфен утверждал, будто Эсхин преднамеренно затягивал второе посольство, чтобы царь успел завершить фракийский поход, прежде чем вернуться в Пеллу для принесения клятвы.

Обвинения против Эсхина были обусловлены теми же политическими соображениями, что и против Филократа.[468] Вызывая в суд Эсхина, Демосфен полностью отстранялся от Филократова мира, поскольку теперь он твердо держался антимакедонской политики. Вероятно, он также хотел избавиться от Эсхина, который был отличным оратором и мог бы успешно противодействовать Демосфену в Народном Собрании, отстаивая мир с Филиппом. Мы не будем вдаваться в детали судебного разбирательства. До нас дошли речи как обвиняющей, так и защищающейся стороны (редкий случай): обе они назывались «О преступном посольстве» и обе изобиловали искажениями фактов, которые существенно принижают их ценность в качестве исторических источников.[469] Демосфен в качестве обвинителя выступал первым, затем произнес свою речь Эсхин, которого поддержали Эвбул и Фокион. Выслушав ораторов, суд присяжных, в котором заседал 1501 человек в возрасте старше 30 лет, приступил к голосованию.

В отличие от Филократа, Эсхин твердо отстаивал свою позицию. Вероятно, он не знал, что именно будет говорить Демосфен, но, очевидно, был уверен в том, что сможет опровергнуть все обвинения. Так, например, когда Демосфен попытался связать имена Эсхина и Филократа в надежде на то, что бегство последнего бросит тень и на Эсхина, обвиняемый просто очертил связи между Филократом и Демосфеном до заседания Народного Собрания 16 скирофориона, когда их политические пути разошлись. Демосфен всеми силами старался откреститься от своей роли в переговорах, приведших к заключению мира, обвинив Филократа в том, что за предательство афинских интересов тот получал взятки, которые якобы потратил на рыбу и проституток.[470] Но этого оказалось недостаточно. Присяжные оправдали Эсхина с небольшим перевесом в 30 голосов.[471] Демосфен потерпел неудачу, поскольку не имел в распоряжении убедительных свидетельств и опирался большей частью на предположения, будто, например, Эсхин брал взятки в ущерб государству. Однако оправдание не помогло делу Эсхина, и его «нельзя принимать за свидетельство сколь-нибудь существенного улучшения отношения афинян к Филиппу».[472]

Между тем внимание Филиппа оказалось приковано к новым осложнениям, возникшим в связи с действиями эпирского царя Арриба.[473] В 350 году Филипп взял в заложники Александра, племянника Арриба (и шурина Филиппа). Теперь Александру исполнилось 20 лет, и, очевидно, он был совершенно покорен македонскому царю. В 343 году Арриб, вероятно, предпринял какие-то шаги для того, чтобы удержать престол, и вступил в переговоры с Афинами, поскольку он, как и его отец и дед, был афинским гражданином. Филипп и так бы не потерпел возрождения угрозы на юго-западных рубежах Македонии, а тем более теперь, когда Филократов мир с каждым днем становился все ненадежнее.

Итак, Филипп решил пойти войной на Эпир, чтобы раз и навсегда обеспечить безопасность юго-западных границ и не позволить афинянам вмешаться в эпирские дела. Он отправил в Афины посольство с письмом, адресованным Народному Собранию, подтверждая свою готовность заключить всеобщий мир, к которому может присоединиться любое государство. Кроме того, в ответ на афинские требования вернуть фракийские крепости и остров Галоннес он предложил вынести эти вопросы на третейский суд. Они не имели такого важного значения, как вопрос о мире, и Филипп это прекрасно понимал. Однако, предлагая привлечь к их решению третью сторону, он демонстрировал свою открытость для переговоров и лишал афинян формального повода для упреков. Опираясь на одно из условий мирного соглашения, он предлагал устроить совместную экспедицию против пиратов, которую должна была оплатить Македония, а со стороны Афин требовались только корабли и матросы. Он ни словом не упомянул в письме об Амфиполе, так как в сущности обсуждать тут было нечего.

Предложения Филиппа вызвали горячие споры в Афинах, а тем временем он вторгся в Эпир (карта 2). Ему удалось без боя изгнать Арриба, который бежал в Афины и получил там те же права, которые полагались любому афинскому гражданину.[474] Афиняне подумывали о средствах вернуть ему трон, но так ничего и не предприняли. Филипп посадил на эпирский престол своего шурина Александра,[475] который не раз доказывал свою преданность Македонии, особенно ярко в 337 году, когда его сестра Олимпиада с сыном Александром (Великим) бежали из Пеллы в Эпир и, должно быть, пытались возмутить народ против Филиппа. По-видимому, Александр Эпирский не пожелал участвовать в их замыслах и вскоре после этого женился на своей племяннице Клеопатре, дочери Олимпиады и Филиппа. Однако стремление контролировать Эпир не ограничивалось вопросами безопасности границ. Эта страна была богата пастбищами и строевым лесом, и по крайней мере какая-то часть от этих доходов, судя по всему, пополняла македонскую казну.

Филипп обещал передать молоссам во владение южную часть Эпира на Амбракийском заливе, которая в то время принадлежала амбракийцам и кассиопейцам. В начале 342 года он предал огню окрестности трех небольших кассиопейских городков (Пандосии, Бухетия и Элатеи) и передал их под власть молосского царя Александра. Амбракийцы боялись, что теперь Филипп двинется против них и, может быть, захватит остров Левку, главный источник строевого леса в восточном Эпире. Поэтому они отправили просьбу о помощи в Коринф, который в свою очередь обратился к Афинам. Оба города немедленно выслали войска в Эпир.[476]

Амбракийцы просили помощи у Коринфа потому, что именно коринфяне основали колонию Амбракия около 625 года. Колонии, хотя и обладали полной независимостью, часто сохраняли тесные связи с городами, откуда они были выведены. Удивительно скорее то, что Коринф попросил о помощи афинян и что те послали войска, так как Коринф и Афины в прошлом враждовали. Вероятно, Коринф опасался за свои торговые пути, поскольку Филипп мог бы решить двинуться дальше на юг и, возможно, создал бы западный путь сообщения от Эпира по Амбракийскому и Коринфскому заливам до Ахеи.[477] Его договор с этолийцами, жившими на северной оконечности Коринфского залива, казалось, подтверждал опасения коринфян. На самом деле Филипп отступил, но Демосфен не преминул сыграть на этих страхах.

Пока Филипп воевал в Эпире, афиняне обдумывали его предложения. Игра словами, «отдавал» или «возвращал» Филипп Галоннес, переходила все грани разумного и цинично использовалась в качестве политического орудия в борьбе с македонским царем. Это была политическая риторика в худшем ее виде, и Эсхин метко сказал, что Демосфен «спорит о слогах».[478] Гегесипп произнес речь «О Галоннесе», дошедшую до нас в корпусе речей Демосфена (под седьмым номером). Он нарисовал пугающую картину замыслов Филиппа, указав на его недавние походы в Эпир и особенно во Фракию, которые ставили под угрозу афинские клерухии в Херсонесе и морской путь подвоза зерна. Его речь, как и призывы, обращенные к Народному Собранию Демосфеном, возымели успех, и Собрание отвергло все предложения царя.

Странно, что афиняне отказались участвовать в кампании против пиратов. К тому времени пиратство превратилось в серьезную проблему для морской торговли, а в Эгейском море существовало несколько пиратских баз (очевидно, одной из них был Галоннес, но кроме него пираты, по-видимому, контролировали ряд островов в северной части Эгейского моря). Поскольку Афины зависели от поставок зерна из черноморских областей, а торговля играла огромную роль в афинской экономике, борьба с пиратами была для них важнейшей задачей. То же самое относится к Филиппу, так как развитие торговли требовало от Македонии создания своего флота, которому также грозила опасность со стороны пиратов. Возможно, афиняне воздерживались от действий против пиратов из финансовых соображений, но теперь Филипп обещал покрыть все расходы. Причина отказа лежит в речи Гегсиппа, заявившего, что Филипп хочет использовать афинский флот, чтобы захватить контроль над Эгейским морем. Этого искажения истины было достаточно, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение.

Скорее всего, Филипп никогда не стремился к морскому господству, а македонский флот всегда уступал афинскому. Однако Гегесипп, вероятно, был в какой-то мере прав, предположив, будто Филипп хочет подорвать морское могущество Афин, так как в то самое время был раскрыт заговор, участники которого собирались уничтожить пирейские верфи, и в подозрения в подстрекательстве пали на македонского царя. В речи, произнесенной в 330 году, Демосфен рассказывал (и эта история вошла в более поздние источники),[479] что афинянин по имени Антифон, исключенный из списка афинских граждан и вынужденный уехать из Афин, вернулся в город, потому что, по словам Демосфена, Филипп заплатил ему, чтобы тот поджег Пирей. Его схватили с поличным, но на суде его защищал Эсхин, и он был оправдан. Однако Демосфен привлек его к суду Ареопага, который признал Антифона виновным. Затем его снова судили обычным судом, который приговорил его к смертной казни.

Хотя этот заговор мог иметь место в 346 году,[480] Антифон был одним из первых осужденных по юридической процедуре (apophasis), которая была введена только в 343 году.[481] Кроме того, в 346 году у Филиппа вряд ли были разумные основания прибегать к подобным методам, поскольку он всеми силами стремился закончить миром войну с Афинами. Таким образом, скорее заговор был раскрыт в 343 году. Хотя о нем не упоминает в своей речи Гегесипп, меж тем как вожди антимакедонской партии стремились любыми средствами очернить Филиппа, это ничего не значит, так как попытка поджечь верфи, вероятно, состоялась уже после того, как Народное Собрание отвергло предложения македонского царя. К тому времени афиняне уже не скрывали своего враждебного отношения к Филиппу и Филократову миру, и царь вполне мог подумывать о способах нейтрализовать афинский флот, если переговоры о мире ни к чему не приведут и возникнет угроза новой войны.

Когда Народное Собрание выслушало коринфских послов, просивших о помощи, Демосфен убедил собравшихся поддержать амбракийцев и отправить к ним войска (которые на самом деле дошли только до Акарнании). Собрание также направило по меньшей мере пять посольств (в состав одного из них вошел и Демосфен) к различным пелопоннесским государствам с призывом не поддаваться Филиппу. Хотя афинские войска не добились никаких успехов, дипломатия дала свои плоды, так как Аргос, Мессена, Мегалополь (союзники царя), Мантинея и Ахея заключили союз с Афинами. Пусть Филипп и укрепил свои позиции в Эпире (а вскоре и во Фракии), но его действия позволяли Демосфену успешно бороться с его влиянием на Пелопоннесе и даже объединить против него ряд греческих государств.

Успех энергичной антимакедонской политики, проводимой Демосфеном, показал Филиппу, что Филократов мир в той или иной форме обречен, как и попытки сохранить мир с Афинами дипломатическими средствами. Поэтому вполне вероятно, что именно он направлял действия заговорщиков, собиравшихся сжечь пирейские верфи; к концу 342 года или к началу 341 он наконец отказался от любых дальнейших переговоров. К тому времени Фракия была в его руках, и на передний план вышла судьба афинских поселений в фракийском Херсонесе. Учитывая рост политического влияния Демосфена, столкновение между Афинами и Македонией выглядело неизбежным.

На какое-то время Филипп обратился к другим вопросам, в том числе к образованию Александра. Наследник, которому исполнилось уже 14 лет, был одаренным юношей, играл на лире и с увлечением читал Гомера и произведения греческих трагиков (любимым был Еврипид). В 342 году Филипп пригласил к себе ведущего философа того времени, Аристотеля, жившего тогда в Митилене на острове Лесбос, и предложил ему стать наставником Александра.[482] Аристотель был родом из Стагиры в северо-восточной части Халкидики (возможно, Филипп разрушил этот город во время своего похода 349–348 гг.); его отец был придворным врачом у Аминты III, и после смерти родителей Аристотель поддерживал связи с македонскими царями, включая Филиппа. Философ жил в Афинах, когда Филипп присоединил Халкидику к своим владениям, и, похоже, счел за лучшее уехать из города (возможно, из-за контактов с Македонией оставаться в Афинах было для него небезопасно). Он отправился ко двору своего бывшего ученика Гермия, тирана Атарнея в Троаде, и провел там три года до отъезда в Митилену.

Филипп решил, что Аристотелю следует воспитывать Александра не в Пелле, а в роще около Миезы, посвященной нимфам, на склонах горы Бермии (карта 2).[483] Почему Филипп сделал выбор в пользу Миезы, а не македонской столицы, неизвестно. Может быть, он полагал, что в Пелле Александра слишком многое будет отвлекать от занятий и что в удалении от столицы он сможет лучше сосредоточиться на учебе. Впрочем, так как Филипп собирался выступить в поход на фракийцев, продолжительность и исход которого никто не взялся бы предсказать, вероятно, он хотел также удалить сына от Олимпиады. В качестве матери наследника Олимпиада, вероятно, занимала первенствующее положение среди жен македонского царя.[484] В Пелле Александр больше общался с ней, учитывая частые и длительные военные походы отца. Она не стеснялась критиковать супруга перед Александром с самого его юного возраста, и есть основания полагать, что мать и сын были замешаны в убийстве Филиппа в 336 году.

Аристотель воспитывал Александра три года до 340 года, когда Филипп приказал наследнику вернуться в Пеллу и назначил его управлять страной в свое отсутствие. Нам неизвестно, чему именно учил великий философ своего подопечного, но, должно быть, в круг преподаваемых наук входили философия, риторика, география, зоология, медицина и геометрия. Когда Александр стал царем, между ним и Аристотелем нередко возникало недопонимание, но все же влияние философа оставалось весьма ощутимым, и в персидский поход Александр взял с собой ученых, которые должны были записывать всевозможные сведения — как прикладные, так и имеющие исключительно научное значение — о странах, где воевал царь. Он возил с собой и рукопись «Илиады», отредактированную Аристотелем, которую хранил в ларце (ранее принадлежавшем персидскому царю) под подушкой вместе с кинжалом.[485]

Весть о том, что Аристотель перешел на службу к Филиппу, должна была быстро разойтись по греческим городам. Услышали ее и в Афинах, культурном и интеллектуальном центре греческого мира. Несомненно, Филипп был большим почитателем греческой культуры, в том числе и философии. Он высоко ценил Исократа и уважал Платона, Академия которого получала поддержку от нескольких предыдущих македонских царей, хотя и не от самого Филиппа. Платон умер в 347 году, и Академию возглавил другой выдающийся философ, Спевсипп. Вполне возможно, что именно известия о назначении Аристотеля наставником Александра подтолкнули Спевсиппа написать царю письмо с просьбой стать покровителем Академии.

Его письмо к Филиппу дошло до нас в составе так называемых сократических писем, в высшей степени ненадежной компиляции I века н. э.[486] Это письмо проясняет отношение к Македонии греческих интеллектуалов IV века (если противопоставлять эту группу призывавшим к войне политикам). Письмо Спевсиппа не могло быть написано до 343–342 года, так как в его седьмом разделе содержатся упоминания об Амбракии и действиях Филиппа в этой области. По-видимому, некий Антипатр, гражданин Магнесии, был обижен на одного из своих сограждан и обратился к Филиппу, который тогда контролировал город. В то время Антипатр жил в Афинах и писал историю Греции. Спевсипп включил в свое послание отсылки и к греческой мифологии, и к недавним событиям, особо останавливаясь на добрых делах, совершенных предшественниками Филиппа. Скорее всего, письмо предназначалось для публичного чтения. Считается, что автор письма преследовал две цели. Во-первых, с практической точки зрения, в нем оспаривалась империалистическая политика Филиппа. Вторая цель лежала в интеллектуальной плоскости, поскольку Спевсипп стремился бросить тень на соперничающую школу риторики, которую возглавлял Исократ. Между Академией и школой Исократа существовала давняя вражда, и в письме Спевсиппа мы находим частые и резкие нападки на послание Исократа «К Филиппу» от 346 года.

Недавно было высказано мнение (которое я разделяю), кардинальным образом пересматривающее бытовавшие ранее представления. Согласно новому толкованию, письмо вовсе не было официальным документом и поэтому не имело никакого отношения к политике, а являлось частным посланием.[487] По сути это была попытка восстановить между Академией и Филиппом те же отношения, какие были налажены при его предшественниках, а обиды, нанесенные Антипатру, дали Спевсиппу удобный повод изложить свое дело. По мысли Спевсиппа, поскольку предыдущие македонские правители оказывали грекам благодеяния, а непосредственный предшественник Филиппа Пердикка III поддерживал Платона и его Академию, Филипп должен следовать их примеру. Как мы уже отмечали, одним из побочных эффектов такой поддержки стало бы снижение влияния школы Исократа, что, несомненно, порадовало бы членов Академии.

Похоже, на Филиппа не произвели особого впечатления эти доводы, возможно, из-за нападок на Исократа. Тем не менее письмо свидетельствует о том, что среди афинских интеллектуалов, таких как Спевсипп и Исократ (и то же самое, вероятно, справедливо для прочих греческих государств), Филиппа воспринимали вовсе не таким, каким его изображает Демосфен.[488]

К 342 году беспокойство Филиппа снова начали вызывать действия Керсоблепта, который подчинил своему влиянию города фракийского Геллеспонта. Возможное вмешательство Персии в греческие дела также превращало покорение Фракии вплоть до Геллеспонта (а еще лучше, включая Геллеспонт) в жизненно важный вопрос для безопасности Македонии. Поскольку Филипп, вероятно, в любом случае собирался расширять пределы своей империи на восток, пришло время решить эту проблему.

Примерно в июне 342 года он повел свою армию из Пеллы в поход на Фракию, чтобы присоединить ее к македонскому государству (карта 3).[489] Должно быть, он понимал, что поход продлится достаточно долгое время, потому что собирался вести военные действия не только на территории европейской Турции (против Керсоблепта), но и в долине Гебра (ныне р. Марица в Болгарии), и к северу от Балканских гор. Поэтому, скорее всего, он назначил своим представителем в Греции Антипатра, который замещал царя на осенних Пифийских играх в Дельфах.[490] Александру было еще только 14 лет, и он лишь начал учиться у Аристотеля, а Филиппу нужен был надежный человек, который мог бы руководить домашними делами в его отсутствие. Очевидно, Антипатр проявил себя с лучшей стороны, и его услуги снова потребовались в 334 году, когда Александр, отправляясь в персидский поход, назначил его «хранителем» (epitropos) Греции.

Для фракийцев война была образом жизни: они высокомерно смотрели на земледельцев и предпочитали захватывать добычу в бою. Однако Филипп провел фракийскую кампанию с той точностью, которую мы уже привыкли от него ожидать, и добился успеха. Об этом походе рассказывает один лишь Диодор, и то в двух словах:[491]

Нам неизвестно, что это были за битвы, где они велись и какие именно города покорил Керсоблепт. Мы знаем наверняка только то, что в конце этого долгого похода Филипп изгнал Керсоблепта, города вошли в состав его империи, а греки во Фракии охотно вступили в союз с Македонией.

Что можно к этому добавить? Что касается передвижений Филиппа,[492] то, скорее всего, сначала он отправился к Филиппам на реке Нест, чтобы обезопасить восточную границу. Там он захватил Мастиру, место расположения которой до сих пор не установлено, а затем к западу от нее основал Филиппополь (Пловдив) в долине Гебра.[493] Тем самым он получил доступ к Кабиле на востоке, а оттуда — к Черному морю. На юге он занял Дориск,[494] откуда, вероятнее всего, направился в пределы Керсоблепта и Тереса и завоевал их владения. Затем он двинулся через Кардию[495] и Херсонес (не беспокоя афинские поселения) на северо-восток по берегу и, пройдя Тиристас или Тиродизу, Серрий, Миртенон и Византий, дошел до Гиерон-Тейхоса. Установив контроль над этими местами, Филипп завладел Фракией и путем по суше от Византия до Македонии.

Вероятнее всего, наряду с пешими фалангами и конницей гетайров, Филипп использовал легче вооруженные и более специализированные войска. В третьей филиппике (произнесенной в 341 году) Демосфен сообщает, что «Филипп проходит, куда ему угодно, не с помощью войска гоплитов, но окружив себя легковооруженными, конницей, стрелками, наемниками — вообще войсками такого рода».[496] Возможно, такие отряды составляли лишь малую часть его армии, так как позднее он был вынужден затребовать подкреплений у Антипатра. Очевидно, его воины прекрасно сражались, но, по словам Демосфена (из речи «О делах в Херсонесе», с которой он выступил за несколько месяцев до третьей филиппики), Филипп перенес тяжелую болезнь. Может быть, именно по этой причине фракийский поход затянулся, а ряд боев македонянам пришлось вести уже зимой.

Где-то в конце 342 года Филипп повернул на север против гетов, одного из фракийских племен (карта 3). Это был полукочевой народ, обитавший в области между Фракией и Дунаем у Шипкинского перевала. Македонский царь заключил союз с Кофелаем, царем гетов, который признал власть Филиппа и принес ему богатые дары, в том числе и свою дочь Меду, которую Филипп взял в жены. Это был его шестой брак, заключенный спустя десять лет после пятого.[497] Союз с соседними правителями лишал фракийцев надежды получить от них помощь в случае будущих восстаний, но для того, чтобы еще больше укрепить свои позиции, Филипп принял меры предосторожности, расставив македонские гарнизоны и расселив поселенцев в нескольких городах, включая основанные им Берею (Стара-Загора) и Филиппополь (Пловдив). Таким образом, границы Македонии теперь простирались на севере до Истра (Дуная); удовлетворившись достигнутым, царь вернулся в Пеллу.

Царства одрисов больше не существовало. За год тяжелого похода Филипп присоединил к Македонии всю Фракию, славившуюся богатствами своей земли.[498] Она была в несколько раз больше по территории и численности населения, чем Македония, и послужила ценным источником военной силы для македонской армии, как во времена Филиппа, так и позже, в эпоху Александра. Кроме того, Филипп обложил Фракию десятиной, и эта подать существенно обогатила македонскую казну.[499] Что касается системы управления, то Филипп полагался на местных князей-вассалов, но вместе с тем, вероятно, сразу после завоевания учредил должность стратега Фракии.[500] Хотя первым стратегом Фракии, о котором нам известно, был Александр из Линкестиды (зять Антипатра), а эти сведения датируются 336 годом (когда был убит Филипп, и на македонский престол вступил Александр Великий), создание такого поста укладывалось в общее русло политики, проводимой Филиппом в отношении завоеванных областей: можно вспомнить Фессалию в 344 году.[501] Вероятно, в обязанности стратега входил также надзор за сбором десятины.

Империалистические амбиции Филиппа, не говоря уже о последствиях завоевания Кренид, совершенного ранее, ни для кого не были тайной, и потому расширение македонских границ на восток, должно быть, никого не удивило. Время для фракийского похода было выбрано царем отчасти из-за действий Керсоблепта, но в основном из-за реакции афинян на его предложения об укреплении мира. Позиция Афин по вопросу о Галоннесе также вряд ли пришлась ему по душе, и на самом деле именно галоннесский вопрос, как предполагают, мог стать «последней каплей», переполнившей чашу его терпения.[502] Если в 344 году Филипп надеялся, что замена Филократова мира на всеобщий мир послужит объединению греков и развяжет ему руки для восточного похода, то к 342 и уж точно к 341 году эти надежды рассеялись как дым. Он прекрасно осознавал, что война с фракийцами встревожит афинян, заботившихся о безопасности своих поселений в фракийском Херсонесе и важнейшего морского пути подвоза зерна. Если бы они отправили туда свои войска, возникла бы серьезная опасность столкновения. По крайней мере один из греческих городов в этой области, Аполлония, заключил союз с Филиппом,[503] подав пример остальным; это также давало Афинам повод для беспокойства. Что еще хуже, примерно в то же время, когда Филипп выступил в поход на Фракию, он использовал напряженную обстановку на Эвбее, чтобы отвлечь внимание афинян.

Как мы уже видели, в 348 году Эвбея (кроме Кариста на южной оконечности острова) добилась независимости от Афин, вероятно, не без участия Филиппа. Затем в 343 году Каллий, тиран Халкиды, отправился в Пеллу, чтобы заручиться поддержкой македонского царя для нового Эвбейского Союза, который был создан для противодействия попыткам Фив или Афин восстановить свое влияние на Эвбее. Ряд других ключевых эвбейских городов, таких как Эретрия и Орей, уже изгнали вождей проафинских партий или заключили их в тюрьму. Каллий не достиг успеха, вероятно, потому, что Филипп все еще надеялся на сохранение Филократова мира и не желал вступать в противостояние с Афинами. Однако риторические упражнения, которым предались афиняне по поводу Галоннеса, когда речь шла о важнейших политических вопросах, коренным образом изменили позицию Филиппа. Когда мятежники свергли Плутарха, тирана Эретрии, захватили Порфм (на юге Эвбейского залива) и обратились за помощью к Филиппу, он послал к ним Гиппоника с 1000 наемников. Вероятно, эти события развивались одновременно с началом фракийского похода (летом 342 года). Вскоре после этого к Гиппонику присоединились Парменион и Эврилох.

Гиппоник быстро занял Эретрию и посадил в ней тираном Клитарха. На очереди был Порфм. Македоняне разрушили городскую стену и изгнали из города афинскую партию. Македонские полководцы признали власть над островом трех тиранов (Гиппарха, Автомедонта и Клитарха), которые уже правили на Эвбее. Это не устроило эвбейцев, которые дважды предпринимали попытки свергнуть триумвират. В обоих случаях македонские наемники, в первый раз под началом Эврилоха, а во второй — Пармениона, изгоняли противников. После этого Парменион привел к власти в Орее промакедонскую партию во главе с Филистидом. Афины оказались под угрозой, потому что Орей располагался на берегу Еврипа — узкого пролива, отделяющего Эвбею от Аттики. Кроме того, было ясно, что тираны по крайней мере двух важнейших эвбейских городов были обязаны своим положением Филиппу, и потому его влияние на острове только усиливалось в ущерб афинским интересам. И все же Филипп не предпринял никаких действий против Кариста, все это время хранившего верность Афинам.

События достигли критической точки весной 341 года, когда Филипп вмешался в спор между афинскими клерухами в Херсонесе и их соседями из Кардии (которая была союзницей Филиппа по Филократову миру). До этого афиняне послали в Херсонес наемное войско под началом Диопифа из Суния, друга Гегесиппа. Диопиф, при помощи и подстрекательстве афинских клерухов, вторгся на земли кардийцев и напал на Кробилу и Тиристас, также союзников Филиппа. Он захватил жителей этих двух городов в заложники, а когда Филипп послал Амфилоха с требованием освободить пленников, Диопиф подверг посланца пыткам и также захватил в плен. Кроме того, Диопиф занялся пиратством, грабя торговые суда, направлявшиеся в Македонию. По-видимому, он прибег к этому средству для того, чтобы платить своим войскам, так как афиняне не могли покрыть всех его затрат.

В конце концов кардийцы обратились за помощью к Филиппу. Тот послал к ним лишь небольшой отряд, но отправил в Афины несколько посольств с жалобами (и вполне оправданными) на действия Диопифа.[504] Царь прилагал все усилия для сохранения мира. Он знал, что его поход во Фракию встревожит афинян, но, несомненно, войну провоцировали именно они. По меньшей мере они могли бы отозвать Диопифа, чтобы он предстал перед судом, так как своими действиями он совершенно очевидно нарушал дипломатический протокол. Однако Демосфен оказал ему самую энергичную поддержку, а Гегесипп ввел народ в заблуждение, заявив, что Филипп вел военные операции за пределами Фракии и, таким образом, в областях, на которые не имел никаких прав.[505] И оба оратора утверждали, что Диопифа не в чем упрекнуть, поскольку он всего лишь защищает афинские интересы в этой области.

Демосфен ответил на послания Филиппа своей речью «О делах в Херсонесе», а через несколько месяцев произнес очередную филиппику.[506] Выступая с этими речами перед Народным Собранием, он настоятельно советовал оставить афинские войска в Херсонесе и не отзывать Диопифа. Его противники, естественно, отстаивали противоположное мнение, опасаясь, что дальнейшее пребывание Диопифа в Херсонесе приведет к войне с Македонией.

В речи «О делах в Херсонесе» Демосфен утверждал, что, поскольку Филипп, по сути, ведет войну с Афинами, будь то во Фракии, Эпире или на Эвбее, то Диопифу следует разрешить поступать по своему усмотрению, а еще лучше — отправить к нему подкрепления. Эта речь — образец риторического искусства. В начале оратор отвлекается от конкретного вопроса, которому посвящено выступление, чтобы дать общую картину борьбы между Афинами и Филиппом и таким образом поселить в слушателях тревогу. Поэтому он говорит не о Диопифе и Херсонесе, а о той угрозе, которую несет всей Греции захватническая война Филиппа во Фракии, а затем переходит к драматическому изображению намерений македонского царя завоевать Грецию и разрушить Афины. Далее Демосфен возвращается к знакомой нам теме, призывая афинян создать регулярную армию и объединить против Филиппа своих союзников, чтобы сохранить свободу греков. Он рисует Филиппа врагом демократии, а Афины — главным ее защитником; поэтому все, кого подкупил македонский царь, являются его агентами и противниками демократии и потому достойны смерти.

Примерно в мае 341 года Демосфен выступил с третьей и четвертой филиппиками.[507] В этих речах он продолжил нападки на своих врагов и призвал казнить их как изменников. Он советовал афинянам ввести чрезвычайный налог (eisphora), чтобы собрать деньги на военный поход против Филиппа, и убеждал сограждан, что в этом походе лучше будет служить им самим, а не пользоваться услугами наемников. Немаловажно, что он призывал афинян обратиться с просьбой о финансовой помощи и даже о союзе к Великому царю Артаксерксу III.

Речи Демосфена возымели огромный успех в накаленной обстановке, сложившейся в Афинах. Хотя граждане и не подвергли казни его противников, они не стали отзывать Диопифа и отправили в Херсонес подкрепления под началом Хареса. Эти действия только ухудшили отношения с Филиппом, который медленно собирал войска, готовясь вмешаться в херсонесские дела и выступить против Диопифа (а теперь и Хареса). Подготовка к военным действиям, конечно, не могла не встревожить оставшиеся независимые греческие города Геллеспонта — Перинф (Мармара Эреглиси), Селимбрию (Силиври) и Византий, которые полагали, что они будут следующими жертвами Филиппа. Афиняне разделяли их опасения, не столько из сочувствия к участи этих городов в случае, если Филипп двинется на них, сколько из-за того, что такой поворот событий нес в себе угрозу для пути подвоза зерна.

Афины отправили посольство к царю Персии.[508] Несомненно, припомнив им отказ, которым они ответили на его просьбу о помощи в 344 году. Артаксеркс не стал заключать с ними официального союза.[509] Однако, по-видимому, дело закончилось тайным соглашением, так как он дал афинскому послу Эфиальту деньги на борьбу с Филиппом, часть которых, очевидно, перешла в руки Демосфена и Гиперида.[510] Вероятно, Филиппа обрадовало то, что Артаксеркс отказался от союза с Афинами, так как македонского царя не могла не пугать перспектива объединения двух таких факторов, как огромные финансовые и человеческие ресурсы Персидской державы, и агрессивная позиция афинян. Впрочем, очевидно, персидский царь внимательно следил за действиями македонян, поскольку весной 341 года он приказал сместить Гермия, тирана Атарнея и союзника Филиппа. По сообщениям источников, его подвергли пыткам, чтобы узнать, собирается ли Филипп напасть на Персию.[511] Гермий ничего не сказал, но в любом случае Филипп не стал бы поверять ему свои планы. Однако ввиду осложнившихся отношений с Афинами теперь он должен был учитывать и персидский фактор.

Филиппу в конце концов надоело улаживать афинские дела с помощью дипломатии. В свою очередь афиняне были готовы развязать войну в Херсонесе, если до этого дойдет. Таким образом, летом 341 года жребий был брошен, и Филипп выступил из Пеллы в Кардию.

Между тем события на Эвбее внезапно стали складываться в пользу афинян. Весной или в начале лета 341 года Каллий, тиран Халкиды, неожиданно предложил им союз. Он просил афинян помочь ему создать Эвбейский Союз под своим началом, а взамен обещал, что Союз останется союзником Афин. Каллий не хотел, чтобы Халкида вернулась в Афинский морской союз в качестве одного из его членов, и стремился заключить союзный договор на равных условиях. Тем не менее прагматичный Демосфен убедил афинян в том, что это отвечает их интересам (так оно и было), если они желают восстановить свое влияние на Эвбее. Учитывая то, что македоняне уже были втянуты в эвбейские междоусобицы, Филипп не мог оставить без внимания вмешательство Афин. Демосфен прекрасно это понимал, но также осознавал и то, что при любом конфликте с Филиппом жизненно важно привлечь Эвбею на сторону Афин.

Какое именно участие приняли Афины в эвбейских делах, сложно сказать, по большей части потому что мы вынуждены опираться на свидетельства самого Демосфена, изложенные в его речах «О делах в Херсонесе» и в третьей филиппике. Его призыв освободить Эвбею от власти македонских тиранов[512] возымел успех, так как летом афинские полководцы Кефисофонт и Фокион, отправленный на помощь Каллию, при поддержке мегарского отряда напали на Орей и Эретрию и изгнали правивших там тиранов.[513] Сам Каллий на предоставленных Афинами кораблях совершил ряд пиратских нападений на города в Пагаситском заливе, бывшие союзниками Филиппа и, по условиям Филократова мира, Афин. Вслед за этим он стал захватывать торговые суда, идущие в Македонию, а также отправил посольства в ряд городов на Пелопоннесе, стремясь заручиться их поддержкой в борьбе с Филиппом. За эти действия афиняне принесли ему благодарность и даровали афинское гражданство. Они также поддержали предложение Демосфена о создании Эвбейского Союза. Таким образом, Каллий наконец достиг своей цели.[514]

Пока происходили все эти события, Филипп находился во фракийском Херсонесе (карта 3). Диопиф вскоре умер, и будущее афинских городов на Геллеспонте оказалось в руках Хареса, командовавшего флотом из 40 кораблей. Афиняне также направили посольства к разным городам, призывая объединиться против Филиппа. Такова была обстановка, когда Демосфен и Каллий выступили перед Народным Собранием, заявив, что весь Пелопоннес, Акарнания, Ахея, Мегара и Эвбея готовы принять участие в войне с Македонией. Кроме того, Ахея и Мегары могут предложить 60 талантов на военные расходы, а Эвбейский Союз дает 40 талантов. Очевидно, Демосфен изобразил поддержку, на которую могли рассчитывать афиняне, в преувеличенном виде ради риторического эффекта. Несколько лет спустя, в 338 году, когда Афины с Фивами возглавили коалицию греческих государств, выступившую против Филиппа, на их стороне сражался далеко не весь Пелопоннес.

Тем не менее в 341 году афиняне, по-видимому, всерьез собирались бороться с Филиппом. Однако они не успели сделать первый шаг, потому что в том же году Филипп сам объявил им войну. Обычно, ссылаясь на гораздо более поздний источник, считают,[515] что война была развязана в 340 году, после того как Филипп осадил Перинф и Византий и захватил афинские суда, везшие в город зерно (см. ниже).[516] Но это не так. На самом деле Филипп объявил войну Афинам в 341 году, еще защищая Кардию, но афиняне поняли, что произошло, значительно позже (когда он захватил их торговую флотилию).[517] Такая интерпретация событий основывается на документе, известном под названием «Письма Филиппа», которое он отправил афинянам примерно в это же время и которое дошло до нас в составе корпуса речей Демосфена (речь 12). В нем Филипп упрекает афинян, указывая на их действия с 342 года, отвечает на их жалобы в связи с захватами во Фракии и поддержкой Кардии (12.2–5, 12.16) и, что существенно, заключает: «Взяв богов в свидетели, я разрешу наш спор с вами».[518] Эти слова по сути и являются объявлением войны.

Этот сценарий войны объясняет, почему Филипп двинулся к Геллеспонту. Захватив Фракию, он вплотную приблизился к Перинфу, Селимбрии и Византию, которые теперь стали ближайшими восточными соседями Македонии из независимых греческих городов. Византий был крупнейшей силой в регионе и поддерживал союз с Филиппом. Однако все три этих города с тревогой следили за расширением македонских границ, как и афиняне, которые разослали посольства в разные города с просьбой о помощи против Филиппа. Вероятно, осенью 341 года Демосфен приехал в Византий. Афинам было крайне важно сохранить дружественные отношения с этим городом, учитывая его стратегическое расположение на Геллеспонте и необходимость обеспечить бесперебойные поставки зерна, подвозившегося из Черного моря.[519] Хотя Демосфен утверждал, что ему удалось заручиться дружбой византийцев,[520] скорее всего, он не заключил с ними формального союза. Между тем Гиперид объехал Хиос, Кос и Родос со сходными целями и также добился успеха.[521]

Интересно, что именно Хиос, Кос, Родос и Византий развязали Союзническую войну в 356 году. Теперь они перешли на сторону Афин, очевидно, осознав, что Филипп несет для них гораздо большую опасность, чем любые проблемы, которые возникали у них в прошлом при афинской гегемонии. Однако было уже слишком поздно.

В апреле 340 года Демосфен получил лавровый венок за услуги, оказанные афинянам, в театре Диониса на ежегодном празднике в честь этого бога.[522] Конечно, недавний фракийский поход Филиппа сыграл немалую роль в том, что симпатии народа оказались на стороне Демосфена, но увенчание венком стало знаменательным событием в его политической карьере, поскольку такую награду могло утвердить одно лишь Народное Собрание, и это показывало, что большинство одобряет его антимакедонские тирады, так как «он порицал все действия Филиппа без исключения и любой его шаг использовал для того, чтобы возмущать и восстанавливать афинян против македонского царя».[523] И в самом деле, Демосфен уже вовсе не напоминал того юнца, который запнулся и не смог продолжить речь перед Филиппом в 346 году: теперь он держал в своих руках всю афинскую политику.

Весной 340 года Филипп приказал Александру, которому уже исполнилось 16 лет, уехать из Миезы (где он проходил обучение у Аристотеля) и вернуться в Пеллу. Здесь он должен был взять в руки бразды правления Македонией. Быть регентом значило выполнять различные гражданские обязанности. Он носил с собой царскую печать, чтобы ставить ее на государственные документы, а также должен был охранять страну. Он совершал ежедневные жертвоприношения Отцу-Гераклу, предку Теменидов. Новые полномочия Александра служили доказательством того, что именно он унаследует престол. Учитывая то, что на момент назначения регентом Александр находился не в Пелле, решение Филиппа вызвать сына и вручить ему всю полноту власти лучше всего объясняется объявлением войны Афинам.

В Пелле также остались Антипатр и Парменион, вероятно, в качестве советников при юном регенте, но Александр вскоре всем показал, что он способен решать сам за себя. Когда меды, племя пеонов, жившее в верхнем течении Стримона, подняли восстание, Александр двинулся на север и подавил мятеж (карта 4).[524] Одержав победу в бою, он основал на землях медов город (по сути, военную заставу), назвав его по своему имени Александрополем, и переселил туда жителей из Македонии, Греции и Фракии. После этого Антипатр и Парменион покорили три других фракийских племени — тетрахоритов (другое название бессы, на реке Гебр), данфелетов (у истоков Стримона) и мелинофагов (на побережье Черного моря, к северу от Византия).[525]

Сложно сказать, действовали ли все трое, выполняя приказы Филиппа, или же Антипатр с Парменионом предприняли меры против фракийцев, чтобы избежать возможных осложнений, следуя примеру Александра, разбившего медов. В любом случае теперь македоняне распространили свою власть на все земли от верхнего течения Стримона и Гебра до Черного моря, таким образом еще туже затянув кольцо вокруг Перинфа, Селимбрии и Византия, чего, несомненно, желал Филипп. Нам неизвестна реакция Филиппа на действия Александра (особенно на название нового города); впрочем, судя по всему, на него произвела впечатление воинская доблесть сына, так как спустя два года он доверил ему начальство над конницей гетайров в битве при Херонее.

Наконец где-то в начале лета 340 года Филипп осадил Перинф. Под его началом состояло 30 тысяч пехоты и небольшой флот.[526] Вероятно, Перинф первым попал под удар, потому что был ближе всего: Селимбрия находилась от него в 22 км к востоку, а Византий еще на 30 км дальше. Перинф поддерживал дружеские отношения с афинянами и, возможно, даже заключил с ними союзный договор,[527] так как в свое время отказался помогать Филиппу в войне с Керсоблептом. Поскольку теперь Филипп объявил войну Афинам, то у него появился законный повод выступить против союзника своего врага.

Осада Перинфа закончилась неудачей из-за того, что город продолжал получать припасы, но особенно из-за его расположения. Он был построен на крутом, выступающем в море мысу на высоте около 50 м; его дома стояли на террасах, идущих вверх по склону холма, подобно ярусам в театре. Город был защищен прочными стенами, которые не могли пробить ни стрелы, ни копья. Тогда Филипп приказал обстреливать их огромными камнями с катапульт, поставленных на осадные башни, на которых сидели лучники, стрелявшие по защитникам.[528] В некоторых местах появились проломы, но перинфцы, несмотря на тяжелые потери, устраивали баррикады в узких проходах перед и между домами, и отступали вверх к следующей террасе. По сути это означало, что защитные укрепления города становились все выше и выше. Хотя новые препятствия строились в спешке, македоняне не могли ни подкопаться под них, ни разбить их таранами. Осада продолжалась и днем, и ночью, и Перинф отправил просьбу о помощи в Византий. Византийцы послали им людей и снаряжение, включая катапульты, и армия Филиппа оказалась в серьезной опасности.

Конечно, византийские войска и припасы оказали перинфцам огромную услугу, но помощь неожиданно пришла и от Великого царя, который, по словам Диодора, «с большой тревогой» следил за усилением Македонии. Он приказал своим сатрапам, управлявшим провинциями на побережье Малой Азии, послать в осажденный город наемников, а также продовольствие и деньги.[529] Арсит, сатрап Геллеспонтийской Фригии, немедленно отправил в Перинф отряд наемников, который, по-видимому, также совершил набег на Фракию. Филипп использовал свой небольшой флот для подвоза осадной техники к Перинфу, но не мог блокировать город с моря, так как побережье контролировалось афинскими клерухами. Таким образом византийские корабли могли беспрепятственно заходить в Перинф. Кроме того, афинский флот под началом Хареса базировался недалеко от театра военных действий в Элеунте, прикрывавшем вход в Геллеспонт. Македонский царь прекрасно понимал, что ему нельзя рисковать своими кораблями и вступать в столкновение с превосходящими военно-морскими силами афинян.

Осада Перинфа длилась несколько месяцев, и конца ей было не видно, несмотря на значительные потери с обеих сторон, когда Филипп внезапно сменил тактику. Разделив свои сухопутные силы на две части, он приказал половине войска продолжать осаду Перинфа, а сам с другой половиной осадил Византий (в августе или начале сентября 340 года).[530]

Целесообразность такого решения справедливо ставится под сомнение: если он не мог взять Перинф со всем своим войском, то как он мог надеяться захватить Византий, обнесенный прочными и высокими укрепленными стенами,[531] лишь с половиной армии?[532] Возможно, он рассчитывал на фактор неожиданности. Однако вести о его приближении опередили его войско, так как, вероятно, он задержался у Селимбрии (скорее всего, он осадил этот небольшой город, и тот быстро был захвачен). Возможно, он оставил в ней гарнизон, еще больше ослабив свое войско, которое привел к Византию.[533] Может быть, он полагал, что византийцы исчерпали свои ресурсы, оказывая помощь Перинфу. Однако это тоже было ошибкой, поскольку почти сразу после того, как он подошел к городу, Византий получил воинов, деньги, припасы и даже снаряды для катапульт от Хиоса, Коса, Родоса и Персии.

Вероятнее всего, Филипп не ставил перед собой цель захватить Византий, учитывая его мощную оборону и невозможность блокировать его с моря, чтобы пресечь доставку припасов: оба этих обстоятельства такой умелый стратег, как Филипп, должен был оценить заранее. Я полагаю, что он использовал эту осаду прежде всего для того, чтобы спровоцировать афинян, которым объявил войну. Такое предположение кажется еще более оправданным, поскольку, очевидно, Афины еще не осознали в полной мере смысла письма, которое направил к ним македонский царь и в котором то самое объявление войны было высказано в несколько завуалированном виде. Принимая во внимание важность Геллеспонта (а таким образом, и Византия) для Афин, Филипп, возможно, рассчитывал сделать из Византия новый Амфиполь. Иными словами, ему было выгодно, чтобы Афины послали флот на соединение с силами Хареса, а словесная война переросла бы в боевые действия в Херсонесе. Так как теперь он имел совершенно другие намерения относительно устройства греческих дел, чем те, которые он питал в 346 году, то для него было важно как можно быстрее покончить с этой новой войной. Чтобы добиться этой цели, нужно было вынудить афинян действовать.

Диодор приводит множество подробностей об осаде Перинфа, но не так многословен, когда речь заходит о Византии. По-видимому, однажды ночью македоняне почти проломили его стены, но в городе залаяли собаки, и защитники сумели отразить нападение. Эта осада имела важное значение в том числе и потому, что именно здесь впервые была использована торсионная катапульта, разработанная инженерами Филиппа (схема 2).

Должно быть, Филипп прекрасно понимал, что, как столько вести об осаде донесутся до Афин, они переполошат весь город. Так и случилось. Вскоре после этого антимакедонская политика, которую с такой настойчивостью, не гнушаясь прямым обманом, проводил Демосфен, принесла щедрые плоды. Афиняне разрушили стелу, на которой был записан текст Филократова мира: очевидно, они наконец осознали, что идет война.[534] Они назвали эту (вторую для них) войну с Филиппом «войной за Византий» и, как и предполагал Филипп, немедленно послали на север флот под началом Кефисофонта и Фокиона для совместных действий с Харесом.[535] Фокион располагал в Византии связями, и его впустили в город. Благодаря афинской поддержке Византий продолжал отбиваться от македонян всю весну и часть лета 340 года.[536] Филипп оказался прав: Византий действительно стал для афинян восточным Амфиполем.

Как именно и в какой последовательности разворачивались события, не вполне ясно, в том числе и из-за того, что, по словам Демосфена, Афины объявили войну Филиппу только после того, как он захватил афинский торговый флот с зерном.[537] Скорее всего, он ошибается: афиняне объявили войну македонскому царю до захвата их флотилии и во время осады Византия, как показывает само название войны, свидетельствующее о том, что яблоком раздора был Византий.[538] Они не понимали, что Филипп уже объявил им войну и потому называл афинские корабли «военными трофеями».[539] Собственно, с этой точки зрения он и считал себя вправе захватить флот с афинским хлебом.[540]

Флот с хлебом состоял, вероятно, из 230 кораблей,[541] которые собрались у Гиерона, рядом с входом в Пропонтиду (Мраморное море). От пиратов (а теперь и от возможной македонской угрозы) их защищали военные суда Хареса. Однако его внезапно отозвали на встречу сатрапов, оказывавших поддержку Перинфу и Византию, чтобы обсудить положение обоих городов и общие действия против Филиппа. Как только Харес уехал, Филипп нанес удар. Македонский флот под командованием Деметрия захватил весь флот с зерном, а Филипп с сухопутной армией взял в плен корабельные команды, сошедшие на берег в Гиероне. Филипп удержал 180 кораблей (принадлежавших собственно Афинам) и отпустил остальные 50. Он разрушил афинские суда, использовав древесину для осадных машин, и продал их груз, выручив огромную сумму в 700 талантов, примерно равную годовому доходу Афин.[542] Хотя Харес отомстил, спешно вернувшись и загнав Деметрия в Пропонтиду, ущерб было уже не возместить. Действия Филиппа вызывали нехватку зерна в Афинах, хотя и не привели к голоду; однако гораздо более важным следствием стало решение афинян бороться с царем всеми силами.[543]

Осада Византия (и Перинфа) теперь утратила для Филиппа всякое значение. Об этом говорит тот факт, что он отпустил 50 кораблей, принадлежавших Византию, Родосу и Хиосу. Очевидно, он готов был снять осаду, заключить мир и вернуться в Грецию, чтобы завершить войну с Афинами. Похоже, он и правда с самого начала не собирался захватывать Византий, иначе вряд ли бы он стал и дальше дробить свои силы, отправив часть армии против афинских поселений в Херсонесе. Он мог бы в любой момент вызвать подкрепления из Македонии, если бы действительно хотел взять Византий (и Перинф), но не сделал этого. Конечно, ему изрядно мешало то обстоятельство, что оба осажденных города беспрепятственно получали припасы и подкрепления, но он вполне мог устранить эти помехи. Удивительно, что он, при его полководческом гении, не предпринял никаких действий для этого, и поэтому мы должны искать подходящее объяснение такому попустительству. Наиболее вероятное лежит на поверхности: в конечном счете эти осады не имели для него важного значения, поскольку являлись лишь составной частью более широкого плана. Его главной целью было вынудить афинян вступить в активные военные действия, развязав ему руки для установления (военными средствами) более долговечного порядка в Греции.

Оставался еще македонский флот, запертый в Пропонтиде. Филипп не мог рисковать и вступать в морской бой с афинянами, поэтому он в очередной раз прибег к хитрости, отправив письмо Антипатру.[544] В письме содержалось требование немедленно послать войска во Фракию из-за крупного восстания. Македонские гарнизоны во фракийских городах якобы подверглись нападению, и поэтому Филипп решил снять осаду с Византия и отправиться к ним на выручку. Письмо так и не дошло до Антипатра: его перехватили афиняне, располагавшиеся на Боспоре, и тут же отплыли к Эгейскому побережью Фракии, чтобы оказать помощь восставшим фракийцам.

Конечно, это была дезинформация, а Филипп нарочно устроил так, чтобы письмо попало в руки к афинянам. Он предвидел, что афинский флот поспешит к фракийским повстанцам, а в его отсутствие македоняне смогут выйти из Пропонтиды и присоединиться к главному войску. Именно так все и произошло, и как только македонские корабли выбрались из Пропонтиды, Филипп ушел из-под Византия. Он отправился в долгий поход на запад через Херсонес, держась побережья, чтобы в случае необходимости оказать помощь своему флоту. Между тем Фокион, получивший ранение при нападении на какие-то македонские торговые суда, вернулся в Афины.

Хотя формально обе осады, которые вел Филипп, закончились провалом, в 339 году, когда наконец был заключен мир с Византием, Перинфом и их союзниками, царь существенно укрепил свои позиции в этой области. Он расширил сферу своего влияния (карта 4), нанес значительный ущерб афинянам и добился перевеса в начавшейся войне с Афинами. Кроме того, он принес пользу македонской торговле, которая теперь велась от Эгейского моря до Геллеспонта (и Черного моря). Существовала серьезная опасность того, что афиняне смогут создать большую коалицию греческих государств, и Филипп должен был немедленно вернуться домой. Впрочем, второй войне между Афинами и Филиппом суждено было продлиться всего два года, и закончатся она для Афин (и для всей Греции) совсем не так, как первая.

Пока Филипп осаждал Византий, подошло время очередного весеннего заседания совета амфиктионии под председательством фессалийца Коттифа из Фарсала, который не питал дружеских чувств к Афинам. Афиняне позаботились отправить на заседание опытных послов — Эсхина, Мидия, Фрасикла и Диогнета. И правильно сделали. Прибыв в Дельфы, афинская делегация узнала, что Амфисса, город в западной Локриде, состоявший в союзе с Фивами, собирается обвинить Афины в святотатстве.[545] Цель заключалась в том, чтобы развязать против Афин священную войну, таким образом оставив их в полной изоляции.

Обвинения, выдвинутые амфиссийцами, были крайне неубедительны. В 373 году в Дельфах дотла сгорел храм Аполлона. Его восстановление было прервано Третьей Священной войной, но примерно к 340 году храм был отстроен заново. До его официального освящения афиняне вновь посвятили Аполлону позолоченные персидские и фиванские щиты, захваченные в битве при Платеях в 479 году, которая положила конец персидским вторжениям в Грецию. Они также добавили надпись: «Афиняне от мидийцев и фиванцев, когда те сражались с греками на стороне врагов».[546] Во времена Персидских войн фиванцы встали на сторону персов, и это предательство так и не изгладилось из памяти греков: его припомнили Фивам и в 335 году, когда город разрушил Александр Великий. Поступив таким образом, афиняне совершили святотатство. Непонятно, почему они решили заново посвятить эти щиты до повторного освящения храма, разве что они хотели спровоцировать или по крайней мере оскорбить фиванцев. Амфиссийцы, союзники Фив (и, возможно, при подстрекательстве фиванцев), выступили с обвинениями против Афин на Совете амфиктионии. Они требовали запретить афинянам обращаться за прорицаниями к Аполлону и наложить на них штраф в 50 талантов. Вероятно, они рассчитывали, что афиняне откажутся платить, и этот отказ послужит поводом для объявления против них священной войны.

Несомненно, в такого рода войне принял бы участие Филипп, в том числе и благодаря той роли, которую должна была бы играть Фессалия, поскольку он был ее архонтом. Неизвестно, имел ли он какое-то отношение к обвинениям, выдвинутым амфиссийцами (к тому времени он уже объявил войну Афинам), но это маловероятно, так как он находился далеко от Греции. Скорее всего, причина лежала в давней вражде между греческими государствами.[547] Учитывая то, что многие члены Совета были настроены против Афин, любое, даже самое надуманное обвинение могло иметь далеко идущие последствия, и поэтому афинские послы оказались в ситуации, не сулившей ничего хорошего их родине.

Диогнет и Мидий не стали выступать перед Советом, потому что якобы заболели лихорадкой. По каким-то причинам не стал говорить и Фрасикл. По-видимому, они полагали, что амфиссийцы добьются своего, и решили, что, устранившись от активных действий, они навлекут на себя дома меньше критики, чем в случае, если они произнесут речи в защиту Афин, но город все равно будет оштрафован. Итак, остался один Эсхин, который ответил на обвинения амфиссийцев разительным выпадом. Вместо того, чтобы защищаться по сути вопроса, он обвинил самих амфиссийцев в том, что они возделывают священную равнину Кирры (под Дельфами) и близлежащую гавань, и даже возводят там здания. Он привел настолько убедительные доказательства, что амфиссийцы не смогли их опровергнуть. Все их надежды на поддержку со стороны Беотии и прочих амфиктионов, враждебных Афинам, развеялись.

На следующий день по приказу Совета был послан отряд амфиктионии для проверки обвинений Эсхина. Посланные обнаружили на священных землях дома и собирались снести их, но были обращены в бегство войсками Амфиссии. Эти действия амфиссийцев привели к тому, что Совет собрался на новое заседание. Было решено, что в случае, если амфиссийцы не одумаются, будет проведено чрезвычайное совещание в Фермопилах, на котором будет объявлена Священная война против нарушителей. Благодаря Эсхину обвинения против Афин отпали сами собой и никогда больше не поднимались.

Таким образом, Эсхин сыграл выдающуюся роль, отведя угрозу от Афин и направив внимание Совета на локрийцев. Конечно же, Демосфен был иного мнения. Позже он утверждал, будто Эсхин был подкуплен Филиппом и будто все эти события были подстроены для того, чтобы он имел повод вмешаться в дела Средней Греции.[548] Как мы уже говорили, сложно заподозрить Филиппа в разжигании этой войны, поэтому слова Демосфена не следует принимать на веру. В самом деле, с конца 350-х годов Демосфен питал явное и неуклонное предубеждение против Филиппа, и что бы он ни говорил о македонском царе, нужно воспринимать скорее в прямо противоположном смысле.

Теперь Демосфен прилагал все усилия для того, чтобы заключить союз с Фивами против Филиппа, и поэтому важнейшее значение приобрела реакция Афин на решение Совета. Если, как представлялось наиболее вероятным, фиванцы сочувствовали амфиссийцам, то они должны были бы воздержаться от голосования на чрезвычайном заседании Совета. Это было бы воспринято прочими греческими государствами как выступление на стороне святотатцев. По мысли Эсхина, такой сценарий соответствовал интересам Афин. Это означало бы, что, если афиняне присоединятся к остальным членам Совета и проголосуют за войну, то им придется договариваться с Филиппом. Кроме того, они могли бы даже выступить вместе с прочими амфиктионами против непокорных Фив.

С другой стороны, Демосфен понимал, что афиняне наживут себе в лице Фив вечного врага, если события будут разворачиваться таким образом. Он также понимал, в отличие от Эсхина, что все действия Афин за последние несколько лет не позволяют рассчитывать на долгосрочный союз между ними и Филиппом на равных условиях. Кроме того, Филипп не нуждался ни в Эсхине, ни в ком-либо другом, чтобы придумать повод для вмешательства в дела Средней Греции, поскольку к 340 году он уже был полон решимости повести туда свою армию. Остановить его мог бы только союз между Афинами и Фивами, учитывая мощь беотийского войска. Поэтому Демосфен убедил Народное Собрание в том, что Афинам не следует принимать участия в чрезвычайном заседании Совета амфиктионии. Таким образом, афиняне сочли, что навлечь на себя неудовольствие прочих государств в долгосрочной перспективе будет не так опасно для Афин, как вызвать возмущение фиванцев.

Совет амфиктионии собрался на чрезвычайное заседание в мае или июне 339 года, и на нем отсутствовали представители Фив и Афин. Совет объявил священную войну против амфиссийцев, которые оказались ровно в том положении, в какое рассчитывали загнать афинян. Председатель Совета Коттиф возглавил войска амфиктионии, которые должны были заставить амфиссийцев выполнить принятые решения, то есть выплатить штраф и изгнать тех, кто ранее участвовал в столкновении с отрядом амфиктионии, посланным для проверки обвинений Эсхина. Немаловажно, что (вероятно, по предложению Коттифа) Совет решил назначить Филиппа начальником войск амфиктионии в случае, если амфиссийцы откажутся подчиниться.[549]

Все эти события происходили в то время, когда Филипп возвращался в Пеллу из Скифии. Сняв осаду с Византия, царь собрался отомстить скифам, обитавшим к югу от Дуная (в румынской Добрудже), которыми правил 90-летний царь Атей (карта 3). Скифы славились конными лучниками, которые обращались в притворное бегство перед врагом, заставляя его терять строй в погоне, а затем окружали его со всех сторон, выпуская град стрел с убийственной точностью. До последнего времени Филипп расширял пределы своей империи, не вступая на земли Атея, а тот в свою очередь продвигался на юг от Дуная, не тревожа Филиппа. Однако положение разительным образом изменилось после фракийских походов македонского царя.

Ослабление Византия играло на руку Атею, и поэтому он приветствовал действия Филиппа, осадившего город. Неся тяжелые потери в войне с истрианами в Малой Скифии, он через жителей Аполлонии попросил военной помощи у Филиппа, пообещав усыновить его и сделать своим наследником.[550] Несмотря на то что в то время Филипп был занят осадой Византия, он решил послать к Атею небольшой отряд пехоты и конницы. Однако прибыв на место, македоняне увидели, что их помощь больше не требуется, так как вождь истриан умер, а Атей заключил с ними мир. Вместо того чтобы поблагодарить македонян, Атей приказал им вернуться и отказался оплатить расходы, заявив, что суровый климат и плохая почва его владений позволяют добывать лишь столько, сколько необходимо для пропитания его подданных, и у него нет денег, чтобы заплатить Филиппу. Естественно, Филипп увидел в таком поведении скифского царя признаки явной враждебности. Кроме того, он посчитал, что захватнические замыслы Атея ставят под угрозу его собственные планы по обустройству Фракии. Поэтому, сняв осаду с Византия, в начале весны 339 года он повел свою армию на север против скифов.

Филипп попытался скрыть свои намерения от Атея, направив к нему посольство, которое потребовало предоставить македонянам свободный проход к устью Истра (Дуная), где Филипп якобы собирался воздвигнуть памятник своему предку Гераклу.[551] Македонский царь утверждал, будто он поклялся сделать это во время осады Византия. Атей разгадал уловку и отказался выполнять требования Филиппа. Согласно Феопомпу, его ответ отражал свойственную ему грубость:

Этот ультиматум, как можно было ожидать, не возымел действия. Македонская армия вторглась на земли скифов. Состоялась лишь одна битва, в которой погиб Атей. Больше о скифском походе нам ничего не известно: он закончился к началу лета. Таким образом, Филипп присоединил к своей державе царство Атея, простиравшееся от Дуная до Азовского моря. Мы так и не знаем, воздвиг ли он статую Геракла. Если и так, то от нее не осталось никаких следов: по крайней мере, румынские археологи до сих пор не обнаружили ничего похожего.[553]

Наконец македоняне могли отправиться домой в Пеллу. Они везли с собой добычу: двадцать тысяч лучших кобылиц для разведения коней и такое же число скифских детей и женщин, которых можно было сделать рабами или продать. Очевидно, победителям не досталось ни золота, ни серебра, и «пришлось поверить тому, что скифы действительно очень бедны».[554]

Обратный путь македонян проходил к северу от Балканских гор по долине Искера (у Софии), вниз по Стримону до Добера (Струмица), а затем на запад до реки Аксий (карта 3). Однако в области Дуная (докуда македоняне, по-видимому, дошли через Плевен)[555] им преградили путь трибаллы, союз диких фракийских племен (очевидно, сохранивший свою независимость), которые потребовали отдать им часть македонской добычи.[556] Однако македоняне не собирались уступать, и началась битва. В бою Филипп был тяжело ранен: сарисса (по-видимому, одного из его же воинов) пронзила ему бедро или верхнюю часть ноги и убила под ним коня. Он потерял сознание, и македоняне, заботясь о его безопасности, спешно повезли его домой. Они добрались до Пеллы, скорее всего, в конце лета 339 года. Воспользовавшись их отступлением, трибаллы захватили добычу. (Став царем, Александр первым делом отправился в поход на трибаллов, чтобы отомстить им за вред, который они причинили его отцу и македонской армии.)

Мы не знаем наверняка, какую ногу был ранен Филипп, но рана оказалась крайне тяжелой, и Филипп поправлялся несколько месяцев, но так и остался хромым.[557] С тех пор он носил разные поножи. Пара поножей, правая из которых была на 3,5 см длиннее левой, была обнаружена у двери предполагаемой его гробницы в Вергине. Кто похоронен там на самом деле, остается предметом споров, но эта особенность поножей придает особую убедительность мнению, что здесь покоится именно Филипп (см. Приложение 6).

Скифский поход и сражение с трибаллами проходили примерно в то же время, что и чрезвычайное заседание Совета амфиктионии, который объявил священную войну против амфиссийцев. Эта война не вызывала особого энтузиазма у греков, которые, вероятно, все еще восполняли убытки, причиненные Третьей Священной войной, но, скорее всего, уже понимали ее истинную подоплеку и видели, что Филипп собирается использовать ее как средство для установления в Греции нового порядка. Когда Коттиф сообщил амфиссийцам о решении Совета амфиктионии, к нему отнеслись без всякого почтения и выгнали, вероятно, из-за прохладной реакции прочих государств. Соответственно, на осеннем собрании 339 года Совет формально избрал Филиппа своим гегемоном, поручив ему ведение войны.

Еще до этого заседания Фивы захватили у Фессалии Никею, стратегически важную крепость, контролировавшую Фермопилы.[558] Фессалийцы получили ее от Филиппа по условиям мира, которым завершилась Третья Священная война, и в то время в Никее стоял македонский гарнизон. Фиванцы изгнали македонян и поставили здесь свой отряд. Эти действия носили явный антимакедонский характер: возможно, таким образом фиванцы пытались обезопасить себя в случае, если бы Филипп был настроен по отношению к Фивам так же, как в 346 году. Тревога относительно намерений македонского царя отныне ложится в основу всей фиванской политики и объясняет, почему вскоре они заключат союз с Афинами против Филиппа. Вследствие этого Филипп теперь должен был решить, что делать не только с Афинами (которые пока что не пытались вести против него активные действия), но и с Фивами.

Он не собирался вступать в Среднюю Грецию сразу же после того, как Совет назначил его главнокомандующим своими войсками: из-за надвигавшейся зимы поход в горную область Фермопил был практически неосуществим. Кроме того, он все еще поправлялся после ранения. В 346 году он стремился уладить греческие дела с помощью дипломатии, но теперь военное вмешательство представлялось неизбежным.[559] Таким образом, в начале 338 года, возможно, еще до наступления весны, он официально вступил в священную войну. К нему присоединились войска фессалийцев, энианцев, долопов, фтиотийцев и этолийцев. Последние не входили в Совет амфиктионии, но, скорее всего, поддержали Филиппа, так как враждовали с западными локрийцами и рассчитывали извлечь какую-то выгоду из успешного похода.

Путь Филиппа проходил по болотистым окрестностям гор Эты и Каллидрома до Дориды, на пути к Амфиссе. Дорида входила в Союз амфиктионии и потому была союзницей Филиппа. Он укрепил город Китиний, находившийся примерно в 10 км к северу от широкого перевала, открывавшего путь на юг к Амфиссе, которая теперь была окружена войсками союзников, включая Дельфы.

Пока что все выглядело так, как будто Филипп шел на Амфиссу, выполняя ту роль, которую и должен был играть в священной войне. Но затем он сменил направление. Вместо того чтобы продвигаться дальше на юг к Амфиссе, он внезапно повернул на юго-восток и двинулся по долине Кефисса в Фокиду (которая все еще восстанавливалась после Третьей Священной войны и потому не могла оказать никакого сопротивления) и далее в сторону беотийской границы. Там он захватил Элатею, располагавшуюся на главной дороге между восточной Фокидой и западной Беотией, которая связывала Никею с Фивами, а затем шла на Афины. Теперь в его руках был прямой путь на Амфиссу, но, что еще важнее, также на Фивы и Афины, до которых он мог бы дойти отсюда за два-три дня. И все же вместо того, чтобы сразу же двинуться в Беотию, а затем в Аттику с полным основанием надеяться на успех, учитывая смятение и тревогу, царившие в обоих городах из-за близости македонян, Филипп снова прибег к дипломатии.

Он отправил в Фивы послами Аминту и Клеарха, двух фессалийских тетрархов (Даоха и Фрасидея) и представителей прочих государств, выступивших с ним в поход.[560] Они должны были убедить фиванцев сохранить союз с Филиппом, пожертвовав Афинами. Для этого послы потребовали от фиванцев присоединиться к войску Филиппа или по меньшей мере предоставить ему свободный проход через Беотию к границам Аттики. Взамен фиванцы могли забрать всю добычу, которая достанется им в Афинах. Если фиванцы откажутся, то навлекут на себя гнев македонского царя. Послы также потребовали сдать Никею, но не самому Филиппу, а локрийцам, так как Никея находилась в их владениях.[561] Примечателен состав посольства, в которое вошли представители разных государств. Тем самым фиванцам давалось понять, что в случае отказа они вступят в конфликт не только с Филиппом, но и с Советом амфиктионии. Но и без того полученные предложения должны были показаться им весьма привлекательными, так как ослабление Афин значительно усиливало бы фиванское влияние в Средней Греции. Положение Афин представлялось в крайне мрачном свете.

Весть о том, что Филипп захватил Элатею и, по всей видимости, собирается идти на Афины, вызвала у афинян настоящую панику. Демосфен в своей речи «О венке» описал, как восприняли новости в городе, создав один из величайших образцов греческого ораторского искусства:[562]

Очевидно, Демосфен, как обычно, не преминул выпятить свою роль, но речь надо признать блестящей. Диодор (очевидно, опиравшийся на описание настроений, царивших в Афинах, у Демосфена) также ярко рисует, как город был «охвачен ужасом», как «страх и молчание сковали Собрание, и никто из обычных ораторов не отважился предложить, что делать», и как «вновь и вновь глашатай призывал присутствующих высказаться по поводу безопасности государства, но никто не выступил. Пораженная крайним смятением и отчаянием толпа обратила свои взоры на Демосфена. Наконец он спустился с того места, где сидел», и произнес речь. Точно так же отталкивается от рассказа Демосфена и Плутарх, который говорит о том, что Собрание было растеряно и напугано, и один Демосфен решился выступить.[564]

Картина, изображенная Демосфеном, нисколько не преувеличена. Политика Эсхина в отношении Филиппа доказала свою несостоятельность, и, не в состоянии предсказать действия фиванцев, афиняне не могли быть уверены, будут ли они иметь дело с одним Филиппом, находившимся на расстоянии двух дней пути от Афин, что само по себе было плохо, или же с Филиппом и фиванцами, что было гораздо хуже. Впрочем, Демосфен подчеркивал, что Фивы еще не присоединились к Филиппу, и это давало какую-то надежду.

Обращаясь к согражданам, Демосфен преследовал главную цель: он советовал им забыть о прежней вражде с фиванцами и заключить с ними союз против Филиппа. Он предложил немедленно зачислить всех мужчин призывного возраста в пехоту и конницу и двинуться к Элевсину, располагавшегося на дороге в Фивы. Там афинское войско должно было остановиться, ожидая известий и готовое при необходимости сразу же объединиться с беотийцами, а к фиванцам отправятся десять послов и полководцев, облеченные неограниченными полномочиями для заключения союза и разработки военных планов по противодействию македонянам. Неизвестно, обрисовал ли он Собранию, чем придется поступиться афинянам, чтобы заручиться союзом с Фивами, учитывая давнюю вражду между ними.

Собрание с радостью поддержало это предложение, а затем, по словам Диодора,[565] афиняне «занялись поиском самого красноречивого представителя. Демосфен охотно откликнулся на призыв оказать услугу государству». Это был звездный час Демосфена, и примечательно, что мы ничего не слышим об участии Эсхина в переговорах.

Когда афинское посольство добралось до Фив, оно обнаружило там послов Филиппа. Македоняне выступали перед фиванским Народным Собранием первыми, а затем свою речь произнес Демосфен. Должно быть, его поразили предложения, которые сделал фиванцам македонский царь, призывавший их объединиться против Афин и обещавший отдать им город на разграбление. Демосфен понимал, что в случае, если он потерпит провал, в тот же день оставшиеся в полной изоляции Афины окажутся беззащитными перед Фивами и Филиппом. Нам неизвестно, что именно он говорил, но его речь возымела успех. Несмотря на то что Филипп со своим войском стоял всего лишь в одном дне пути от их ворот, фиванцы проголосовали за союз с Афинами и, таким образом, войну с Македонией.[566] По словам Феопомпа, которые передает Плутарх, красноречие Демосфена «оживило их мужество, разожгло честолюбие и помрачило все прочие чувства, и в этом высоком воодушевлении они забыли и о страхе, и о благоразумии, и о благодарности, всем сердцем и всеми помыслами устремляясь лишь к доблести».[567] Как сообщает Эсхин, свою роль могли сыграть и напоминания о том, как Филипп вел себя по отношению к фиванцам в 346 году до заключения Филократова мира, и о том, как он поступил с Никеей сейчас.[568] Как бы то ни было, несомненно, что это был один из величайших дипломатических триумфов Демосфена.[569]

Однако Афинам пришлось принять ряд требований фиванцев. Во-первых, Афины больше не имели права поддерживать те или иные беотийские города, если они решат вести борьбу за свою независимость. По сути это означало, что Афины признавали гегемонию Фив в Беотийском союзе. Что касается войны с Филиппом, то фиванцы согласились нести лишь треть расходов на содержание сухопутной армии, и афиняне должны были полностью оплачивать флот. Еще тяжелее для Афин было то, что командование сухопутными войсками полностью переходило в руки фиванцев, которые также на равных участвовали в командовании флотом, а штаб-квартира соединенных сил должна была находиться в Фивах, а не в Афинах. В своей знаменитой речи на суде по поводу венка, проходившем в 330 году, Демосфен хвалится своей ролью при заключении союза, но ничего не говорит об уступках, на которые он был вынужден пойти. Он слукавил, заявив, что присяжные найдут такие подробности скучными, и таким образом, он делает суду услугу, не вдаваясь в детали:[570] «Что мы отвечали на их слова, — будь у меня возможность подробно рассказать вам обо всем, я отдал бы за это хоть всю жизнь, — но я боюсь, поскольку эти события уже миновали, не явилось бы у вас даже представление, точно все снесено потопом, и потому не сочли бы вы напрасным беспокойством рассказ о переговорах». Как и можно было ожидать, сведения об этих уступках содержатся в обвинительной речи Эсхина, произнесенной на том же суде.[571]

Филипп еще во Фракии избрал военный жребий, и фиванцы готовились к войне. Господство македонян над Фермопилами свелось на нет из-за того, что фиванцы захватили Никею. Однако Филипп контролировал горную дорогу на Китиний и долину Кефисса вплоть до Элатеи и, таким образом, легко мог дойти как до Амфиссы, так и до Беотии. Поэтому фиванцы разместили отряд в нескольких километрах к северу на пути к Амфиссе. Этот отряд состоял из 10 тысяч наемников, оплаченных Афинами, под началом Хареса и Проксена.[572] Другой афинско-фиванский отряд разместился в Парапотамиях на беотийской границе, прикрывая дорогу из Фокиды в Беотию. Вероятно, союзники также укрепили ряд фокейских городов, разрушенных в конце Третьей Священной войны, используя их в качестве аванпостов на случай нападения македонян.[573]

Позиции, занятые обоими отрядами, представляли собой хорошо выстроенные линии обороны, поскольку они преграждали Филиппу путь в Беотию, а тем самым и в Аттику. Прочие государства теперь оказались перед выбором, на чью сторону встать в этом конфликте. Поэтому зимой и фиванцы, и афиняне разослали послов в поисках сторонников. В итоге их поддержали немногие. Свою помощь им обещали Мегары и Коринф, а также Ахея (единственное государство на Пелопоннесе, выступившее против Филиппа), Эвбея, Акарнания и ряд островов; остальные либо отказались, либо, как подавляющее большинство пелопоннесских городов, предпочли нейтралитет. Причина такого отношения лежала в их неприязни и даже ненависти к Афинам, которая заставляла их закрыть глаза на опасность, исходящую от Филиппа. Афины не стесняясь использовали своих союзников в V и IV веках, поддержали святотатцев-фокейцев в Третьей Священной войне, а теперь, по сути, выгораживали амфиссийцев. Г реки больше не собирались этого терпеть.

Впрочем, Филипп также не достиг особых успехов. Призыв о помощи, обращенный к пелопоннесским союзникам, не нашел понимания, и только Фокида, в буквальном смысле слова оказавшаяся между двух огней, оказала ему определенную поддержку. Хотя ранее Афины поддерживали Фокиду, их нынешний союз с Фивами, врагом фокейцев, не позволял им рассчитывать на фокейскую помощь. Кроме того, вероятно, фокейцы чувствовали себя обязанными Филиппу за то, что тот смягчил кары, обрушившиеся на них в 346 году. В знак своей признательности, возможно, Филипп содействовал возрождению Фокиды, приняв участие в восстановлении городов, разрушенных в 346 году.

Тот самый союз, который Филипп всеми силами стремился предотвратить как до, так и после Филократова мира, превратился в реальность. Однако афинянам и фиванцам не удалось создать широкомасштабную коалицию против македонского царя. После того как македонское посольство, отправленное в Фивы и Афины с предложением мира, получило резкий отказ, Филипп занялся военными делами. Он призвал к оружию греков против Амфиссы. Подразумевалось, что война будет вестись также против друзей святотатцев — Фив и Афин, но если Филипп полагал, что большая часть Греции станет под его знамена, он сильно ошибался.

В конце весны обе стороны вели партизанские действия в долине Кефисса и прилегающих областях. Однажды царь предпринял неожиданную попытку переправиться через Кефисс, чтобы выбить оба отряда союзников с занимаемых позиций. Ход событий сложно установить, и в данном случае нам не помогает и Демосфен, который упоминает два сражения: одно «на берегу реки», а другое (состоявшееся ранее?) «в зимнюю непогоду».[574] По-видимому, речь идет о мелких стычках, в которых Филипп не имел преимущества (если верить Демосфену).

Филипп не мог терпеть дальнейшего ухудшения своих позиций, так как получил сильный отпор. Конечно, он был главнокомандующим армией Совета амфиктионии, но на деле это мало что значило, поскольку он знал, что греки останутся в лучшем случае равнодушными, если он потерпит неудачу. Поэтому весной 338 года он решил, что пришла пора действовать. Он был не в состоянии прорвать оборону союзников в Парапотамиях, поскольку проход был слишком узким и он не мог использовать конницу. Таким образом, он решил двинуться на отряд афинских наемников во главе с Харесом и Проксеном.

Филипп снова прибег к уловке, сыгравшей в случае с греческим флотом у Византия, отправив письмо так, чтобы его перехватили враги. С его помощью он надеялся обмануть противников и заставить их ослабить бдительность. В письме говорилось, что Филипп собирается уйти из-под Китиния. Македонский царь принял соответствующие меры, чтобы создать видимость отхода. Греки вновь проявили свою доверчивость. Темной ночью Парменион пересек ущелье, напал на расслабившихся наемников, перебил множество врагов и через три часа взял Амфиссу.[575] Несколько лет спустя, в 323 году, Динарх, выступая с обвинительной речью против Демосфена, назвал Проксена предателем,[576] но у нас нет оснований ему верить. Такие обвинения вполне могли быть вызваны антифиванскими настроениями и стремлением обелить Афины, переложив вину за поражение греков при Херонее на союзников.

В Амфиссе виновные в святотатстве были изгнаны из города, который сдался македонянам. Так закончилась Четвертая Священная война. Парменион двинулся дальше на запад к Навпакту, где перебил ахейский гарнизон и казнил его начальника. Он передал город этолийцам, выполняя обещание, данное еще в 341 году.[577] Между тем наемники ушли из Парапотамий, так как падение Амфиссы значительно осложнило их положение. По всем внешним признакам Филипп, воюя с амфиссийцами, действовал по приказу Совета амфиктионии.

Однако в реальности все было несколько иначе, так как, взяв Амфиссу, он проложил себе дорогу в Среднюю Грецию.

В конце лета греки решили дать генеральное сражение на равнине у Херонеи (на границе с Фокидой, недалеко от Фив). В этой битве должна была решиться судьба Греции: если бы выиграли греки, они сохранили бы свою свободу и независимость и, возможно, могли бы рассчитывать на то, что войска оставят Филиппа, как уже было после его поражения в 353 году. Если бы победил Филипп, то Греция оказалась бы в его власти. Вопрос стоял именно так.

Равнина у Херонеи была примерно 3 км в ширину; по ней текло несколько рек, а с северной и южной стороны находились холмы (карта 6). Город Херонея располагался за южными холмами. Благодаря особенностям топографии и из-за того, что восточная часть равнины была заболочена, для сражения оставалось довольно узкое пространство, затруднявшее использование конницы. Эти обстоятельства превращали равнину в единственное место, где греки могли надеяться остановить Филиппа на пути в Фивы.

Филипп двинулся из Элатеи в Парапотамии, а оттуда — к Херонее. Он не стал сразу же вступать в бой, а разбил лагерь неподалеку от равнины и простоял там день, а может и больше, поскольку, по сообщениям источников, Александр поставил свою палатку у дуба на берегу реки Кефис, который называли «дубом Александра» еще во времена Плутарха.[578] Это была главная река, протекавшая по равнине с северо-запада на юго-восток, по сути, образуя восточную границу равнины. Эти сведения позволяют локализовать македонский лагерь и дают основания полагать, что македоняне простояли там какое-то время, раз им понадобилось разбивать палатки. Союзники расположились лагерем у реки Темой.

Войска Филиппа насчитывали примерно 30 000 пехоты и 2000 всадников.[579] Большую часть пехотинцев (24 000) составляли македоняне, а остаток был набран из союзников, включая фессалийцев. Их задачей было охранять македонскую фалангу с флангов. (Обратим внимание на ее численность и сравним ее с тем числом войск, которое Филипп унаследовал в 359 году: на этом примере мы можем увидеть, насколько успешными были его военные реформы.) Армия союзников, которой командовали афинские полководцы Харес, Лисикл и Стратокл и фиванский военачальник Феаген, состояла из 30 000 пехоты и 3800 всадников.[580] Беотия выставила 12 000 гоплитов, в том числе фиванский Священный отряд из 300 отборных воинов (вероятно, его начальником был Феаген) и легковооруженных пехотинцев.[581] Афиняне набрали из числа своих граждан по меньшей мере 6000 воинов в возрасте до 50 лет и оплатили около 2000 наемников. Ахея прислала 2000 воинов, а остальную часть союзного войска составляли отряды из Коринфа, Мегар, Акарнании, Фокиды и нескольких островов.[582]

^{Карта 6. Битва при Херонее. Фаза 1. Македонскяне наступают; греки стоят на месте. Фаза 2. Филипп отступает; его центр и левый фланг наступают; афиняне; центр и беотийцы наступают на левом фланге; но Священный отряд остается на месте. Фаза 3. Александр прорывается в тыл, центры сходятся, и Филипп гонит афинское крыло в долину реки Гемон. N. G. L. Hammond, Philip of Macedon (London, Duckworth: 1994), p. 152}

Союзные войска занимали более выгодную, хотя и оборонительную позицию на равнине. Мы не можем с полной уверенностью определить расположение противников; наиболее вероятная картина представлена на рис. 6. Греки растянули свой фронт, опираясь флангами на берега рек. Армия была разделена на отряды по территориальному признаку. Правое крыло, возглавлявшееся беотийцами (включая Священный отряд на самом краю правого фланга), разместилось у Кефиса. Левое крыло, в котором главенствующую роль играли афиняне под началом Стратокла, выстроилось у Гемона. На левом фланге расположились и 5 тысяч легковооруженных пехотинцев, образовавших строй, доходивший до херонейского акрополя. Прочие союзники стояли в центре, напротив македонской фаланги. На левом фланге своей армии напротив беотийцев (и Священного отряда) Филипп выстроил конных гетайров под началом Александра, которому исполнилось 18 лет, а к нему были приставлены, вероятно, Парменион и Антипатр.[583] Конница стояла у Кефиса и, таким образом, у заболоченной части равнины. На правом фланге напротив афинских отрядов у Гемона расположился сам Филипп, скорее всего, с особыми родами войск, включая гипаспистов.

Филипп сразу же понял замысел врагов. Это чутье от него унаследовал Александр, который раз за разом поражал этим своим умением врагов во время азиатского похода. Растянув свой фронт, греки пытались заставить Филиппа так же выстроить свои войска и, таким образом, уменьшить глубину фаланги. Поскольку обе стороны не имели возможности эффективно использовать конницу из-за узкого пространства, исход битвы должен был решиться в лобовом столкновении и последующей рукопашной. Если бы македоняне уменьшили глубину своей фаланги, это снизило бы ее боевую мощь. Кроме того, если бы союзники смогли успешно прорвать македонскую шеренгу, то затем они могли бы повернуть и загнать македонян в болото или даже саму реку Кефис. При таких обстоятельствах даже в случае поражения греки имели бы то преимущество, что их войска на левом фланге и в центре получили бы шанс отступить по Кератскому ущелью, через которое не могла пройти конница, и таким образом спасти основные силы. Филипп должен был сокрушить вражескую линию обороны и не дать грекам отступить для перегруппировки.

7 или 9 метагитниона (1 или 4 августа) 338 года, как рассвело, противники сошлись в битве.[584] Хотя численность войск была примерна одинакова, в отношении боевого опыта их разделяла настоящая пропасть. Македонская армия вела боевые действия почти каждый год с тех пор, как Филипп стал царем, была превосходно обучена и соблюдала строгую дисциплину. У союзников лучшими воинами были беотийцы, но афиняне в большинстве своем никогда не сталкивались с македонским войском.[585] Кроме того, ни один военачальник у них не мог сравниться с Филиппом. По словам Диодора, «с афинской стороны лучшие полководцы уже умерли — Ификрат, Хабрий и Тимофей, а лучший из оставшихся, Харес, энергичностью и благоразумием, которые требуются от военачальника, немногим превосходил любого обычного воина».[586]

Как видно на карте 6, по сути, Филипп применил следующую стратегию. Сначала, вместо того, чтобы двинуться в лобовое столкновение, он повел свое войско на вражескую линию под острым углом, выдвинув правый фланг ближе к противнику. Греки приняли удар правого фланга македонской армии и прочно держали оборону. Затем в условленное время правый фланг Филиппа начал отходить, смещаясь еще правее. Афиняне на левом фланге союзников кинулись преследовать врага и в результате сместились влево. Таким образом они создали брешь в оборонительной линии, заставив отряды, стоявшие в центре и на правом фланге, сдвинуться левее, чтобы ее закрыть. Только Священный отряд твердо стоял на своей позиции, очевидно, понимая, что если он отойдет влево, Александр сможет легко прорвать правый фланг, который окажется совсем открыт. В македонской линии такой бреши не образовалось, потому что воины, занимавшие позиции в центре и на левом фланге, зная планы своего полководца, следовали за ним, когда он начал смещаться вправо.

Филипп продолжал свое запланированное отступление примерно 30 м, а затем остановился у реки Гемон. Он осознанно сыграл на неопытности и доверчивости афинян. Полагая, что Филипп на самом деле обратился в бегство и что победа близка, Стратокл, по сообщениям источников, якобы воскликнул: «Мы должны до тех пор не отставать от врагов, пока не загоним их в Македонию!»[587] Он не подумал о возможных последствиях таких действий. Когда ряды союзников расстроились и образовалась крупная брешь из-за того, что Священный отряд на крайнем правом фланге так и не двинулся влево, чтобы сомкнуться с остальными, Филипп привел в исполнение третью часть своего плана.

С левого фланга македонского войска в открывшуюся брешь устремился Александр. Часть конницы повернула направо и зашла флангом в тыл фиванцам, а сам Александр во главе конных гетайров обошел Священный отряд слева, замкнув кольцо. Неудивительно, что Александр решил возглавить именно отряд гетайров, прославившийся доблестью в боях. В свои 18 лет он уже всеми силами стремился покрыть себя боевой славой и оправдать доверие своего отца. Он уничтожил Священный отряд, который, несмотря на безнадежное положение и значительно уступая в численности нападающим, сражался до последнего.[588] Затем Александр двинулся на остальных беотийцев и разгромил их в жестокой схватке. Между тем македонская фаланга под руководством Филиппа неожиданно прекратила отступление и вступила в сражение с преследователями. Столкнувшись с фалангой, союзники, неспособные даже достать своим оружием македонян, вооруженных сариссами, не имели ни малейших шансов. Филипп отогнал афинян обратно в долину реки. Там македоняне перебили тысячу вражеских воинов и взяли в плен еще 2 тысячи. Говорят, что река Гемон стала красной от крови. Битва была закончена.[589]

Беотийцы понесли тяжелые потери, как и ахейцы, занимавшие позицию рядом с ними. Акарнанцы храбро сражались в центре союзнических войск,[590] но когда сражение превратилось в бойню, воины пали духом и нарушили строй. Выжившие, в том числе и Демосфен, бежали по Кератскому ущелью в Лебадею (Левадия) в Беотии. Позднее Демосфена вызвали в суд, обвинив в трусости,[591] и это было серьезное обвинение, которое могло повлечь за собой лишение гражданских прав. Однако обвинители намеренно смешивали бегство после разгрома и поведение Демосфена во время битвы. История, рассказанная Плутархом, будто бы Демосфен, зацепившись плащом за куст и думая, что его схватили, взмолился о пощаде, является чистой воды выдумкой.[592]

Удача, на которую возлагал надежды Демосфен (на щите, с которым он был при Херонее, была золотыми буквами начертана надпись «В добрый час!»),[593] отвернулась от греков. В Афинах полководец Лисикл предстал перед судом и должен был отвечать за поражение. Обвинитель называл его «живым памятником позору и бесчестью нашего государства», и Лисикла приговорили к смертной казни.[594] Впоследствии афиняне пытались оправдать свое поражение невезением или предательством.[595] Одним из самых неуклюжих примеров подобного рода служит обвинительная речь против Демосфена, которую произнес Динарх в 323 году. В ней он называет Феагена, командовавшего фиванской фалангой в битве при Херонее и, вероятнее всего, возглавлявшего Священный отряд, «человеком невезучим и склонным ко взяткам».[596] Как мы уже видели, фиванцы доблестно сражались, а Священный отряд не дрогнул и был полностью уничтожен. Вряд ли его начальника можно заподозрить в измене, а другой античный писатель сравнивает честность и порядочность Феагена с гражданскими доблестями Эпаминонда и Пелопида.[597]

Битва при Херонее навсегда изменила судьбу греков.[598] Победитель стал властелином над всей Грецией, которая ранее состояла из независимых государств, всеми силами отстаивавших свою свободу. «Этот день был для всей Греции концом ее славного господства и ее издревле существовавшей свободы».[599] Теперь она вошла в Македонскую империю и подчинилась гегемонии македонского царя.

Если смотреть с позиций Филиппа, то поражение, которое он нанес грекам, было самой легкой частью работы. Теперь же ему предстояло обратиться мыслями в будущее и придумать, как удержать в руках власть над Грецией и даже, может быть, примирить греков с таким положением дел.

Филипп понимал, что, разместив гарнизоны и установив олигархическое промакедонское правление в греческих городах, он добьется эффекта, прямо противоположного своей заветной цели: удержать греков в повиновении. В V и в начале IV века такие города, как Афины, Спарта и Фивы, уже изгоняли правительства из захваченных государств и навязывали им новые режимы, опиравшиеся на чужеземные гарнизоны, но это приводило только к восстаниям и конфликтам.

Поэтому Филипп был полон решимости дать греческим государствам Всеобщий мир: иными словами, заключить общий договор со всеми греками. Он справедливо полагал, что такое решение является единственным способом сохранить свой контроль над всеми греческими городами, особенно Афинами, и добиться их подчинения. В 346 году у него еще не было таких намерений, но к 344 году, когда он предложил заменить Филократов мир Всеобщим миром, он уже начинал понимать достоинства такого устройства. Кроме того, это была единственная возможность поддерживать мир, не оставляя в Греции крупных македонских военных сил, а Филипп не мог себе этого позволить ввиду планировавшегося азиатского похода. Но прежде чем заняться составлением новых планов, он должен был навести порядок в греческих делах, принимая во внимание положение, создавшееся после битвы при Херонее, и в первую очередь уладить отношения с различными государствами Средней Греции и Пелопоннеса, включая и те, которые так недавно выступали против него, как, например, его главный враг Афины.[600]

Прежде всего Филипп почтил павших македонян, предав сожжению их тела (по македонскому обычаю), а затем приказал поместить останки в кургане (poly and reion) примерно в 7 м высотой, насыпанном в восточной части равнины. Вслед за этим в их честь был проведен парад и принесены жертвы богам. Этот курган был раскопан в 1913 году. В нем была обнаружена керамика той эпохи, монеты, кости, зубы и оружие, в том числе длинные (38 см) наконечники копий, вероятно, от сарисс.

По легенде, обходя поле боя, Филипп увидел место, на котором лежали тела воинов из Священного отряда, и заплакал.[601] Воздавая дань уважения их храбрости, он приказал воздвигнуть на месте их гибели статую льва.[602] Она стояла на западном краю равнины. Сегодня здесь можно увидеть восстановленного Херонейского Льва (подлинник был разрушен во время греческой войны за независимость). Доказательством того, что он действительно поставлен на месте гибели фиванцев, служит тот факт, что под ним были обнаружены кости 254 человек, выложенные в семь рядов (рис. 16). Это явно не македоняне, поскольку не были преданы сожжению. Впрочем, эта идентификация может быть и неточной, так как мы знаем, что Священный отряд состоял из 300 человек, которые все пали в битве при Херонее.[603] Согласно другой легенде, выставляющей Филиппа в менее выгодном свете, македонский царь отпраздновал с друзьями победу грандиозной попойкой.[604] Они так перепились, что утратили всякое чувство меры и в пьяном угаре вышли к пленникам, насмехаясь над ними и Демосфеном (бежавшим с поля боя). Один из афинских пленников, оратор Демад, который «был непобедим, полагаясь только на свой природный дар, и, выступая без всякой подготовки, брал верх над Демосфеном со всеми его предварительными размышлениями и трудами»,[605] не побоялся упрекнуть царя в недостойном поведении. Как пишет Диодор, Демад сказал Филиппу: «Царь, когда Рок дал тебе роль Агамемнона, не стыдно ли тебе играть роль Терсита?» Филипп тут же пришел в себя и пожалел о совершенных непристойностях, освободив Демада за смелость.

Эта история, вероятно, восходит к рассказу Феопомпа, осуждавшего поведение Филиппа после битвы:[606]

^{Рис. 16. Херонейский лев}

Феопомп считал Филиппа безнравственным пьяницей, и этот рассказ, скорее всего, является выдумкой, призванной показать, какими мерзавцами были царь и его приближенные. Впрочем, в нем должна была содержаться хотя бы крупица истины, в противном случае он не оказал бы влияния на дальнейшую традицию. Несомненно, в его основе лежали сведения о привычках македонян, славившихся неумеренным употреблением неразбавленного вина. Очевидно, Филипп не мог не выпить на радостях, но он прекрасно понимал, что в это время, когда ему предстоит улаживать дела с греками, не стоит устраивать крупные попойки.

Это подтверждает и Юстин, который, несмотря на свое враждебное отношение к Филиппу, пишет, что после битвы[607]

«Филипп весьма хитроумно затаил в душе радость по поводу этой победы. В этот день он даже не принес обычных в таких случаях жертв, не смеялся во время пира, не допустил во время трапезы никаких игр, не было ни венков, ни благовоний, и, насколько это зависело от него, он держал себя после победы так, что никто не чувствовал в нем победителя. Не царем Греции он велел называть себя, а ее вождем. Он так умело скрывал свою радость перед лицом отчаяния своих врагов, что ни его приближенные не замечали, чтобы он чрезмерно радовался, ни побежденные не видели в нем злорадства».

Почтив память павших македонян и дав указания насчет пленников, царь обратился к определению условий мирного соглашения с государствами, выступавшими против него. Он начал с фиванцев, возможно, с радостью воспользовавшись возможностью отомстить за прежние обиды, которые он терпел во время своего вынужденного пребывания в Фивах в юные годы. Он сурово обошелся с Фивами, подобно тому, как в 348 году он поступил с Олинфом, который также нарушил клятву верности.[608] Фиванцы должны были выплатить выкуп за право предать погребению своих воинов, погибших в бою (включая Священный отряд), а тех, кто попал в плен, Филипп продал в рабство. Хотя Беотийский союз не был распущен, фиванцы утратили свою гегемонию. Города, которые они разрушили в прошлом (этой участи подверглись Платеи и Феспии в 373-м и Орхомен в 371 году), теперь надлежало восстановить и заселить изгнанными жителями. Эти люди обладали хорошей памятью, и в 335 году именно граждане этих трех городов, вошедших в Коринфский союз, решили судьбу своих заклятых врагов, проголосовав за разрушение Фив. Таким образом, Филипп вернул Беотийскому союзу федеративное устройство, то есть ту форму, в которой он был когда-то создан, отняв гегемонию у фиванцев. Хуже того, Филипп поставил в Фивах македонский гарнизон и вызвал изгнанников, ранее высланных из города политическими соперниками, выбрав из их числа 300 человек, которых назначил правителями города, введя в нем олигархическую форму правления.[609]

Как мы уже отмечали, вероятно, именно в это время Филипп дал фокейцам формальное разрешение приступить к восстановлению городов, разрушенных в 346 году. Он не мог просто снять с них штраф, который они должны были выплатить Аполлону, поскольку это могло вызвать недовольство Совета амфиктионии; впрочем, в 338 году фокейцы так ничего и заплатили.[610] На западе он контролировал теперь главный торговый путь, идущий с юга от Навпакта на Коринфском заливе на север до Эпира, хотя для обеспечения безопасности он поставил гарнизоны в Амбракии (одной из коринфских колоний) и в Акарнании, которая сражалась против него при Херонее; здесь промакедонская партия изгнала прежних правителей и взяла власть в свои руки.[611]

Прочие города охватила паника. Афиняне и коринфяне полагали, что Филипп двинется против них. Командование оставшимися афинскими войсками было поручено начальнику наемников Харидему, участнику битвы при Херонее, которому в 357–356 году было даровано афинское гражданство за заслуги перед Афинами. Демосфен и Гиперид предложили ряд чрезвычайных мер, в том числе построить дополнительные укрепления, эвакуировать жителей из окрестностей и укрыть женщин, детей и священные реликвии в Пирее. Кроме того, с целью увеличить численность войск были одобрены и другие предложения, в том числе запрет уезжать из города, призыв в армию всех мужчин в возрасте до 60 лет, восстановление преступников (atimoi) в правах, дарование гражданства метекам (проживающим в Аттике чужеземцам) и освобождение рабов, работавших на рудниках и в селах.[612] Очевидно, отъезд из Афин в это время расценивался как предательство, ибо именно за это в 330 году Ликург привлек к суду некоего Леократа.[613]

На деле эти меры так и не были приведены в действие, так как худшие опасения афинян не сбылись. Филипп не вторгся в Аттику и обошелся с Афинами весьма мягко.[614] Он отправил в город Демада с мирными предложениями; в тот период Демад играл немалую роль в дипломатических сношениях между Филиппом и Афинами.[615] Вслед за этим царь послал официальное посольство, которое возглавляли такие важные лица, как Александр, Антипатр и Алкимах. Они выступали в качестве своеобразного почетного караула, так как везли с собой прах афинян, павших в бою (тела погибших воинов всегда предавались сожжению после битвы) и пленников (все две тысячи человек), за возвращение которых Филипп не потребовал никакого выкупа. Единственное требование послов состояло в том, чтобы афиняне отправили послов к царю для обсуждения условий мира. Почему Филипп сам не приехал в Афины, неизвестно. Несмотря на то что он так или иначе вел дела с Афинами почти каждый год и высоко ценил афинскую культуру, он так никогда и не посетил этот город, а Александр побывал в нем лишь однажды.

Отношение Филиппа к Афинам резко отличалось от того, как он поступил с Фивами. Филипп всегда обращался с афинянами иначе, чем с прочими греками.[616] Мы видели это ранее при заключении Филократова мира, и то же самое произошло после битвы при Херонее. Причину такой благосклонности к афинянам сложно определить, тем более если учитывать, как они сами к нему относились. Конечно, может быть, какое-то значение имели симпатии Филиппа к афинской культуре и мощь афинского флота, но несомненно, эти факторы играли не такую уж большую роль. В самом деле, если он не планировал идти походом на персов до конца 340-х годов, то соображения о важности афинского флота (который был бы необходим для такого предприятия) не могли влиять на переговоры, приведшие к Филократову миру.

Наиболее вероятной причиной такого снисходительного отношения к Афинам, по крайней мере в период после Херонейской битвы, могли служить планы Филиппа по вторжению в Азию и уничтожению фиванского влияния в Средней Греции. В эпоху Персидских войн Афины были разграблены персами. Филипп едва ли мог бы покарать Афины, а несколько месяцев спустя заявить в Коринфе, что одной из причин похода в Азию является месть за беды, которые претерпели афиняне (см. ниже). Его действия не отличались бы от действий персов, и антиперсидская пропаганда, которую он вел в Коринфе, утратила бы всякое правдоподобие.

Во-вторых, чтобы держать в узде Фивы, Филиппу нужны были независимые Афины, поддерживающие с ним дружественные отношения, так как афинян не следовало недооценивать. Афины все еще оставались самым могущественным греческим полисом и, кроме того, всегда могли возмутить против Македонии остальных греков — спустя 14 лет, в 324 году, казначей Александра Гарпал, разворовавший вверенную ему казну, бежал в Афины, надеясь убедить греков объединиться против македонского царя. Поражение при Херонее было сокрушительным, но афиняне умели быстро восстанавливать свои силы: они уже не раз терпели поражения и оправлялись от ударов за несколько лет. В самом деле, как утверждают, в середине и конце IV века они проводили здравую внешнюю политику, которая в военном и дипломатическом отношении имела шансы остановить Филиппа (а временами действительно нарушала его планы).[617]

Теперь антимакедонская политика Демосфена полностью провалилась. Очевидно, его нельзя было посылать на переговоры с Филиппом, и в любом случае он благоразумно решил на время уехать из Афин, получив задание обеспечить поставки хлеба.[618] Позднее на двух судах его обвиняли в бегстве, и эти обвинения не так уж далеки от истины.[619] Поскольку Демаду доверяли, по-видимому, и Филипп, и афиняне,[620] то Народное Собрание послало на переговоры с македонским царем его вместе с Эсхином и Фокионом. Немногие в Афинах могли спать спокойно, пока не вернулось это посольство.

Ко всеобщему облегчению, по возвращении послы сообщили условия Филиппа, которые оказались весьма мягкими.[621] Городу не грозили ни македонский гарнизон, ни установление олигархии. Демократические порядки Афин оставались без изменений, и это означало, что город и дальше сохранит свою свободу и независимость. Филипп не требовал выдачи политиков антимакедонской партии и не собирался предпринимать никаких шагов, направленных на снижение роли и влияния Афин в Совете амфиктионии. Точно так же не поднимался вопрос об афинском флоте, и, кроме того, Филипп возвращал Афинам пограничный город Ороп, захваченный фиванцами в 366 году.[622] Однако Второй Афинский Морской союз подлежал роспуску, а клерухи из Херсонеса, так давно осложнявшие отношения между Македонией и Афинами, должны были уехать обратно в Афины. В возмещение ущерба Филипп позволял городу и дальше владеть «традиционно» принадлежавшими им островами Лемносом, Имбросом, Скиросом и Саламином, к которым он добавил Делос и Самос.[623] Фокион советовал Народному Собранию принять условия македонского царя,[624] и афиняне официально заключили с ним договор о дружбе и союзе.[625] Возможно, имеется даже фрагмент надписи, на которой запечатлен этот договор. Так закончилась вторая война (340–338 гг.) между двумя державами.

Афиняне даровали гражданство Филиппу и Александру и поставили на Агоре конную статую Филиппа.[626] Однако эти жесты не следует принимать за признаки сколь-нибудь значительного изменения общественного мнения в пользу Македонии, и, вероятно, Филипп прекрасно это понимал. Так, гражданство или по крайней мере убежище было предоставлено всем беженцам, укрывшимся в Афинах от Филиппа, в том числе фиванским изгнанникам, выдворенным из Акарнании вождям демократической партии, а также халкидским тиранам Каллию и Тавросфену, чье присутствие в Афинах, скорее всего, означало, что Филипп потребовал от афинян разорвать союз с Эвбеей. Гиперид был привлечен к суду за предложенные им чрезвычайные меры после битвы при Херонее, но был оправдан. Защищаясь, он сказал: «Не я предложил этот указ, а Херонейская битва».[627]

Об истинном отношении афинян к Македонии лучше всего можно судить по деятельности Демосфена. Вернувшись в Афины, он, по его же словам, «ежедневно привлекался к суду» и поэтому нуждался в помощи сторонников, вместо него проводивших его предложения на заседаниях Народного Собрания.[628] Тем не менее ему удалось войти в Совет десяти, надзиравший за городскими укреплениями, и был избран казначеем зрелищной казны на следующий год.[629] Кроме того, именно ему доверили произнести поминальную речь (epitaphios) в честь афинян, павших при Херонее.[630] Афины были единственным греческим полисом, почтившим погибших в этом сражении публичной речью,[631] и эта торжественная церемония, на которой присутствовали и граждане, и чужестранцы, проводилась по строго определенным правилам. Они были описаны Фукидидом, и у нас нет причин полагать, что они могли измениться к концу IV века. Фукидид пишет, что произнести речь от имени государства полагалось «человеку, занимающему в городе, по всеобщему признанию, первенствующее положение за свой высокий ум и выдающиеся заслуги».[632] Афиняне поручили эту миссию главному врагу Филиппа, и это многое говорит об отношении афинского народа к македонскому царю, особенно учитывая тот факт, что одним из кандидатов на эту почетную роль был также Эсхин.[633]

В конце сентября или в ноябре Филипп вступил на Пелопоннес.[634] Должно быть, он хорошо запомнил отказ, который получил в ответ на просьбу о помощи от пелопоннесских государств перед сражением при Херонее, и теперь собирался разрешить все вопросы как с союзниками, так и с врагами. Кроме того, оставалась еще Спарта, которая заняла нейтральную позицию. Несмотря на то что после поражения от фиванцев в 371 году Спарта фактически оказалась на обочине греческой политики, фениксы воскресают из пепла. Поэтому Филипп стремился создать такой порядок, при котором как Спарта, так и любые антимакедонские партии на Пелопоннесе не смогли бы причинить ему лишних хлопот. И уж точно он не хотел никаких неприятностей, которые заставили бы его вновь заняться пелопоннесскими делами на самом южном краю греческого мира.

Коринфяне, подобно афинянам, ожидали, что Филипп осадит их город, но вместе с мегарцами заранее сдались на милость победителя. В Коринфе и, вероятно, в Мегарах были поставлены промакедонское правительство и македонский гарнизон.[635] Также Филипп передал город Эгируссу от Коринфа Мегарам, тем самым еще больше ослабив Коринф. Затем он отправился в Аргос (откуда, по легенде, происходил род Аргеадов, к которому он принадлежал), бывший союзником Македонии и соблюдавший нейтралитет во время последней войны. После этого Филипп приступил к осуществлению плана, который должен был лишить Спарту любой возможности восстановить свое влияние на полуострове.

Спартанцы оказались втянуты в территориальные споры со многими пелопоннесскими государствами: именно это обстоятельство было главной причиной, по которой ряд полисов охотно вступил в союз с Филиппом. Царь не мог дальше терпеть подобного положения, поэтому он потребовал от Спарты отказаться от всех спорных земель.[636] По легенде, он спросил спартанцев, прийти ли ему в Лаконию (где находилась Спарта) их другом или врагом, и они ответили: «никак».[637] Такой ответ едва ли мог его остановить, и Филипп вторгся в их земли, предав их мечу и пожарам. Он не пошел на саму Спарту, вероятно, потому, что не желал раз и навсегда ее разрушить. Возможно, он полагал, что если он так поступит, то прочие города, избавившись от злейшего врага, попытаются выйти из подчинения. Поход принес ожидаемый результат. Аркадия, Аргос, Магалополь, Тегея и Мессения получили спорные владения, и Спарта оказалась в окружении македонских союзников. Вследствие этого Пелопоннес, ранее причинявший Филиппу немало беспокойств, на время перестал требовать его внимания.

Наступила зима 338/37 года. Так как Филипп сделал своей базой для пелопоннесских походов Коринф, то именно в этот город он созвал представителей всех греческих государств.[638] Отказаться от этого приглашения было нельзя. Впрочем, упрямые спартанцы остались в стороне, «считая не миром, а рабством тот мир, о котором не сами государства договорились, а который дарован победителем».[639] Филипп не стал ничего против них предпринимать; окруженные кольцом македонских союзников, они уже не представляли никакой угрозы ни для него, ни для греков. Фокион советовал афинянам выждать, пока они не получат точных известий о том, что именно собирается предложить Филипп.[640] В кои-то веки Народное Собрание приняло правильное решение, и совет Фокиона был отвергнут.

Филипп прилагал все усилия, чтобы его не воспринимали как деспота, несмотря на все могущество, которого он достиг. Когда поры собрались в Коринфе, он оказал им самый теплый прием, как частным образом, так и на людях.[641] Затем он объявил о своих намерениях установить среди греков Всеобщий мир. Это была не новая мысль, и подобные примирения случались и раньше, а однажды в роли гаранта такого мира (как ни странно для нас) выступал персидский царь.[642] Все предыдущие попытки оказались эфемерными. Однако на сей раз Филипп был твердо намерен установить долговечный порядок, в котором не было места персидскому владыке, и поэтому он придумал другой способ его упрочить. Уже планируя поход в Азию, Филипп должен был создать такой механизм, который обеспечил бы пассивность и повиновение греков в его отсутствие. Так возникло образование, которое сами греки называли Греческим Сообществом (to koinon tōn Неllзnōn),[643] но которое, следуя наименованию, данному современными учеными, обычно называют Коринфским Союзом.[644]

Каждое государство должно было принести клятву не причинять вреда ни одному другому участнику Всеобщего мира, а также Филиппу и его преемникам. Ни один участник соглашения не имел права вмешиваться во внутренние дела или внешнюю политику другого участника или вступать в союз с какой-либо внешней силой, которая могла бы причинить вред любому другому члену Союза. Участники не могли предпринимать на собственной территории никаких шагов, которые могли бы привести к гражданским смутам или смене государственного устройства. Например, запрещалось без суда казнить или отправлять в изгнание граждан, а также изымать их собственность, аннулировать долги и отпускать на волю рабов в неустойчивой политической обстановке.

Для поддержания мира учреждался Совет (synedrion) союзников, возглавляемый гегемоном (напоминавший Совет Второго Афинского Морского союза). Каждое государство должно было присылать на его заседания определенное число членов Совета (synedroi), избираемых собственными политическими органами. Македония не входила в этот Совет. Сколько представителей (и, следственно, сколько голосов) имело в Совете каждое государство, вероятно, определялось его боеспособностью и размерами (см. ниже). Совет был призван решать все союзные дела (военные, финансовые, внутри- и внешнеполитические вопросы) большинством голосов, а его постановления имели обязательную силу для всех членов Союза. Он являлся последней инстанцией для разрешения споров между отдельными личностями или государствами-участниками и был наделен полномочиями отправлять в изгнание нарушителей. Неясно, как часто созывались его заседания, но, поскольку Филипп хотел, чтобы все выглядело так, как будто греки сами устраивают свои дела, то, вероятно, Совет собирался на регулярной основе.

Затем послы разъехались по своим городам, чтобы сообщить гражданам предложения македонского царя. Далее полисы должны были одобрить соглашение и выбрать членов Совета, которым следовало вернуться в Коринф на первое заседание этого органа. Конечно, вступление в Союз было отнюдь не добровольным, и неудивительно, что греки (вновь за исключением Спарты) проголосовали за предложения Филиппа.

Весной 337 года состоялось второе заседание Совета в Коринфе, на котором Филипп был официально избран гегемоном Союза. После того как были улажены прочие организационные вопросы (в том, числе, вероятно, учреждение особой должности председателей (proedroi), которые должны были заниматься обустройством заседаний и осуществлять связь с гегемоном), Филипп представил собранию следующий (и, как выяснилось, последний) грандиозный план: войну за освобождение всех греков и отмщение персам.[645] По сути, это была вариация замысла, предложенного Исократом в его «Панегирике» (380 г.),[646] но особенно в речи Филипп, написанной вскоре после заключения Филократова мира в 346 году.

У вторжения было две заявленных цели. Во-первых, Филипп собирался освободить греческие города Малой Азии от персидского владычества и избавить их от дани персидскому царю. Эти города оказались в таком положении в 386 году из-за спартанцев, так как стали разменной картой в переговорах с персидским царем и в итоге были уступлены ему в обмен на помощь при восстановлении спартанской гегемонии в Греции. Во-вторых, Филипп намеревался покарать персов за совершенные ими святотатства, в том числе за осквернение афинских святилищ и разграбление Афин во время Персидских войн 480–479 годов. Святотатства не имели срока давности. Хотя греки и персы наладили дипломатические связи со времен Анталкидова мира 386 года, преступления персов в ходе предшествующих войн не изгладились из памяти греков, и время от времени слышались призывы освободить греков Малой Азии и отомстить за прошлые обиды. Например, в 388 году на Олимпийских играх с предложением похода на Персию выступил оратор Лисий,[647] и этим же замыслом в своих политических целях умело пользовался тиран Ясон Ферский. Поэтому в глазах греков предложение Филиппа объявить войну Персии спустя 150 лет после причиненных обид вовсе не выглядело необычным.

Филипп особо выделил Афины не столько потому, что афиняне больше других пострадали от персов, сколько по той причине, что, заручившись их поддержкой, он мог быть уверен в том, что остальные греки не станут задавать лишних вопросов. Обиды, нанесенные афинянам, и в дальнейшем не раз припоминались в связи с азиатским походом; в 326 году, во время войны с индийским царем Пором, Александр, пытаясь переправиться через реку Гидасп, воскликнул: «О афиняне, знаете ли вы, каким опасностям я подвергаюсь, чтобы заслужить ваше одобрение?»[648] Но на самом деле причины, которыми руководствовался Филипп, замышляя поход против персов, имели мало общего с тем, что он говорил грекам. Вероятно, он отчаянно нуждался в деньгах и потому устремил свои взоры на богатства Персии. Конечно, греки не поддержали бы его, если бы он открыл им истинную причину, и поэтому он представил будущий поход войной за освобождение малоазийских греков и местью за прошлое. Полибий также подтверждает, что панэллинская риторика служила лишь предлогом.[649]

Таким образом, новое обустройство Греции, предложенное Филиппом, обеспечивало мир между всеми участниками союза, предотвращая (в теории) будущие гражданские неурядицы и междоусобицы и закрепляя форму правления, права граждан и владения государств по состоянию на 337 год. Прочность этого соглашения покоилась не столько на военной мощи Македонии, сколько на опасности оказаться в изоляции, которой подвергалось любое государство, напавшее на другого члена союза и тем самым нарушившее Всеобщий мир. В таком случае оно столкнулось бы с коалицией всех прочих государств, которые охотно объединились бы против агрессора. Филипп сумел покорить греков в немалой степени из-за их междоусобной вражды и слабости системы полисов. Он прекрасно знал греческую историю и понимал греческий народ.

Между Всеобщим миром 337 года и его предыдущими аналогами существовал ряд крупных отличий. Во-первых, этот мир был навязан участникам союза (военной мощью Македонии), и царь Персии не был одной из сторон соглашения. Еще важнее то, что гегемоном союза становился македонский царь.[650] Поэтому, несмотря на то что греки, по-видимому, сами принимали все решения в союзном Совете без македонского участия, на самом деле за ниточки дергал именно Филипп. Роль гегемона Совета наделяла его неограниченной властью. В глазах Филиппа все греки были равны, но одни были равнее других.

Таким образом, этот Всеобщий мир произвел настоящий переворот в греческой истории; его можно считать важнейшим ее пунктом, учитывая последующие события. Обидно, что наши источники почти ничего о нем не рассказывают. Диодор уделяет внимание прежде всего второму заседанию Совета в Коринфе и планам по вторжению в Персию. Он даже не говорит о Всеобщем мире как таковом, ограничившись упоминанием, что после Херонеи Филипп «замыслил стать главой (hegemon) всей Греции», «пожелал обсудить с послами вопросы общего блага» и «был избран греками своим главой (hegemon).[651] Юстин обходит молчанием первое заседание и различные предложения Филиппа, посвящая большую часть рассказа планам вторжения в Азию и подсчету войск, которые потребовал македонский царь от греческих государств.[652] Наибольшее количество сведений о Союзе мы черпаем из речи «О договоре с Александром», приписанной Демосфену и произнесенной в конце 330-х годов.[653] В ней рассматриваются очевидные нарушения условий мирного договора, допущенные Александром, на основании которых оратор призывает греков восстать против македонского владычества. Именно из этой речи мы узнаем о том, что греки должны были принести присягу о соблюдении мира (2, 6), что они сохраняли свободу и самоуправление (8), заседали в союзном Совете (15), были обязаны помогать прочим участникам договора в случае нападения (6, 8, 19), не имели права получать помощь от чужеземных держав (10, 15–16), а всех нарушителей Всеобщего мира ожидало суровое воздаяние (6, 10).

Часть этих условий явно не соответствует действительности. Македонские гарнизоны были размещены в таких городах, как Коринф, Халкида, Фивы и Амбракия в результате частных соглашений, заключенных между Филиппом и его бывшими противниками после битвы при Херонее. Это обстоятельство едва ли согласуется с тем, что сказано в речи о свободе и независимости греков.

Мы располагаем надписью того времени, которая считается афинским экземпляром договора, так как в ней содержится текст присяги и отсылки к некоторым условиям мирного соглашения.[654] Она состоит из двух сильно поврежденных каменных плит. Это вовсе неудивительно, поскольку камни, на которые наносились тексты законов, указов, союзных договоров и так далее, с течением времени ломались, и их фрагменты были утеряны, или же их намеренно разбивали, чтобы использовать в строительстве. Текст надписи восстанавливается следующим образом:[655]

Вопрос о том, относится ли этот фрагмент именно к Всеобщему миру, нельзя считать решенным. Хотя контекст вроде бы свидетельствует в пользу такого мнения, существует вероятность, что речь здесь идет о договоре между Филиппом и Афинами, которым завершилась их вторая война (340–338 гг.).[656]

В другом фрагменте, как полагают, перечисляются государства, поклявшиеся соблюдать Всеобщий мир, рядом с которыми стоят какие-то цифры. На сохранившейся части до нас дошли в основном названия государств в северной и средней Греции:

фессалийцы: 10

[...]: 2

[...]: 1

самофракийцы и фасийцы: 2

[…]: 2

амбракийцы: 1 (?)

<…> из Фракии и

<…> фокейцы: 3; локрийцы: 3

<…> [эт]ейцы и малийцы и

[энианы и аг]реи и долопы: 5

[пе]рребы: 2

[Закинф] и Кефалления: 3.

Что означают эти цифры, непонятно. Скорее всего, это число голосов, которым располагало каждое государство в Совете, и тогда получается, что голоса распределялись по принципу пропорционального представительства. Впрочем, это также вызывает сомнения: с какой стати маленькому островку Кефаллении предоставили три голоса, а не один? По другому предположению, эти цифры могут означать количество войск, которое должно было выставить каждое государство. Гегемон требовал (или мог потребовать) несколько тысяч воинов. Юстин говорит о «двухстах тысячах пехотинцев и пятнадцати тысячах всадников. Сверх этого количества — македонское войско и отряды варваров из покоренных Македонией соседних племен».[657] Так как некоторые государства были в состоянии набрать больше войск, чем другие, то цифры, возможно, отражают количество отрядов (в каждом из которых, например, было определенное число воинов), которое от них требовалось.[658] Однако против этого предположения говорит тот факт, что нигде в наших источниках ничего не сообщается о воинских отрядах, и, кроме того, в нашем фрагменте, по-видимому, не проводится разграничения между пехотой и конницей или особыми родами войск, которыми могло славиться данное государство.

После второго (собственно, первого официального) заседания в Коринфе представители греческих государств разъехались по домам, а Филипп вернулся в Пеллу. Следующее собрание Совета было назначено на следующую осень в Аргосе, в связи с Немейскими играми, которые должны были там состояться в это время. Филипп имел полное право предаться веселью, так как он наконец победил афинян, обуздал Фивы, навел порядок на Пелопоннесе, нейтрализовал спартанцев и установил Всеобщий мир, в результате которого из-за ряда новых условий Греция на долгое время оказывалась, по сути, подчинена Македонии. Филипп создал империю и тем самым первое национальное государство в европейской истории.

Наглядным символом могущества, которого достиг Филипп, стал роскошный Филиппейон, который, по словам Павсания, царь решил построить в святилище Зевса в Олимпии после битвы при Херонее (схема 3).[659] Это было большое круглое здание (tholos), которое снаружи было обнесено 18 ионическими колоннами, а внутри стояли девять дорических. В нем были помещены статуи Филиппа, его отца и матери (Аминты и Эвридики), его сына Александра и Олимпиады (матери Александра и четвертой жены Филиппа). Статуя Филиппа стояла в центре.[660] Филиппейон построил один из лучших скульпторов и архитекторов того времени афинянин Леохар, который работал ранее на строительстве галикарнасского Мавсолея.[661]

^{Схема 3. Филиппейон в Олимпии. Рисунок Д. Боггса в статье Schultz, Р., 'Leochares' Argead Portraits in the Philippeion', в книге P. Schultz and R. von den Hoff (eds), Early Hellenistic Portraiture: Image, Style, Context (Cambridge: 2007), pp. 207, рис. 32}

В здании сочетаются черты нескольких местных стилей, в том числе афинского. Однако нас занимают не столько архитектурные подробности, сколько вопрос, почему Филипп построил его в Олимпии, хотя мы должны признать, что стилистические детали и цель постройки тесно переплетаются, так как архитектура является фор мой культурного взаимодействия.[662] Поэтому отдельные черты здания дают зрителю понять «послание», которое несет в себе любое здание, и Филиппейон как любое другое. Он был построен в святилище, в котором воздвигались статуи и здания в честь богов и героев и в которое заходил каждый приезжий. Благодаря своему месторасположению и особенно круглой форме (отличавшей его от всех остальных соседних памятников), это святилище, должно быть, бросалось в глаза. Хотя, скорее всего, оно считалось благодарственным приношением Зевсу за недавнюю победу при Херонее, на самом деле оно должно было служить памятником власти Филиппа и его наследников над Грецией.

Тем не менее в связи с Филиппейоном существует ряд неясностей. Например, предполагают, что на момент смерти Филиппа в 336 году строительство было еще не завершено, и здание было достроено уже при Александре. Это предположение объясняет, почему в семейной группе появилась статуя Олимпиады, несмотря на то что она не питала симпатии к своему супругу, и это чувство, вероятно, было взаимным, так что Филипп вряд ли желал поставить ее изваяние в столь важном здании. Однако были выдвинуты убедительные доводы в пользу того, что Филиппейон действительно был воздвигнут примерно за двадцать два месяца, прошедших от сражения при Херонее до убийства Филиппа.[663] Кроме того, исходя из исследования выемок для статуй в полукруглом каменном основании, на котором они стояли, было показано, что все пять статуй, и, таким образом, в том числе статуя Олимпиады, планировались изначально.[664] В связи с этим можно упомянуть о пяти головах из слоновой кости (Филиппа, Александра, Олимпиады и неизвестных мужчины и женщины, вероятно, Аминты и Эвридики), также, очевидно, составляющих семейную группу, которые были обнаружены в предполагаемой гробнице Филиппа в Вергине (см. Приложение 6). Это означает, что, несмотря на все сложности семейных отношений, Олимпиада включалась в семейные групповые изображения, скорее всего благодаря тому, что была матерью наследника.

Иногда высказывают мнение, что Филиппейон замышлялся как храм и что статуи были сделаны из золота и слоновой кости в так называемой хризоэлефантинной технике (об этом сообщает Павсаний), которая использовалась для изготовления культовых статуй. Из этого выводилось заключение, что Филипп уже стал считать себя божеством. Однако детальное изучение постамента продемонстрировало, что речь не может идти о хризоэлефантинной технике и что, вероятно, статуи были просто покрыты богатой позолотой. Это было обычным делом, так что, вероятнее всего, Павсаний ошибся (возможно, из-за того, что он не видел Филиппейон своими глазами, а опирался на слухи).[665] Более того, Филипп не притязал на божественный статус (аргументы в пользу этой точки зрения см. в Приложении 5). Поэтому Филиппейон строился как светское здание, призванное подчеркнуть могущество царя в роли гегемона всей Греции. Учитывая все вышесказанное, выглядят сомнительными предположения, будто появление женских статуй в таких общественных сооружениях знаменовало собой новую тенденцию, при которой представительницы царских семей публично признавались важными фигурами, имеющими влияние на политические дела.[666] Хотя Олимпиада и вмешивалась в политику, находясь в Пелле, когда Александр отправился в азиатский поход, очевидно, что Филипп вовсе не собирался повышать ее политическую роль в 337 или 336 годах.

Если безраздельная власть Македонии над Грецией была отчасти завуалирована Всеобщим миром, который на словах позволял грекам пользоваться свободой и независимостью, то Филиппейон в Олимпии устранял всякие сомнения в истинном положении вещей. Так как посетители и паломники приезжали из всех областей Греции, чтобы присутствовать или принять участие в Олимпийских играх, а также чтобы просто посетить это место — статуя Зевса Олимпийского была одним из семи чудес античного мира, — каждому тут же открывалось предназначение этого единственного в своем роде македонского сооружения.[667] Форма здания, привлекающая внимание зрителя, и тот факт, что пять статуй внутри размещались на полукруглом постаменте, заставляли посетителей обходить Филиппейон и внутри, и снаружи. Должно быть, они восхищались художественным замыслом и его воплощением и, само собой, проникались могуществом Македонии. Вероятно, они испытывали те же чувства, что и посетители лондонского Тауэра при виде королевских регалий.

Покорив Грецию, Филипп мог обратить свои взоры к более отдаленным берегам. Неясно, когда именно ему в голову пришли планы азиатского похода. Артабаз (мятежный сатрап Малой Фригии) со своей семьей бежал в Пеллу около 353 или 352 года в начале восстания сатрапов западных провинций, которое на время причинило серьезное беспокойство персидскому царю. Они жили при македонском дворе несколько лет, пока Артабаза не призвали вернуться в Азию.[668] Он не был единственным персидским вельможей, нашедшим пристанище в Македонии. Квинт Курций Руф сообщает о некоем Амминаспе, который также жил у Филиппа и которого позднее Александр назначил сатрапом Гиркании.[669] То, что Филипп предоставлял им убежище, вовсе не означает, что македонский царь готовился к войне, но уже сами контакты с такими людьми, вероятно, заставили его внимательнее глядеть в сторону Персии.

Интересно, что одна из дочерей Артабаза Барсина приглянулась молодому наследнику во время своего пребывания в Пелле. Затем она вернулась с отцом в Персию. Однако в 333 году, незадолго до победы над персами в битве при Иссе, в Дамаске ее захватил Парменион и отослал к Александру. Она стала его любовницей и даже родила от него сына Геракла. Мир был тесен даже в те времена. Более того, по легенде, именно с ней он потерял девственность, так как «до своей женитьбы он не знал, кроме Барсины, ни одной женщины».[670]

Первое упоминание о замысле азиатского похода встречается у Диодора в связи с Филократовым миром и Третьей Священной войной под 346 годом; он сообщает, что Филипп «стремился к назначению на должность верховного командующего войсками Эллады, чтобы в этой роли начать войну с персами».[671] Возможно, Диодор перепутал последовательность событий, так как Филипп был избран на этот пост только в 337 году. С другой стороны, вероятно, он высказал свои догадки, основываясь на том факте, что в 346 году Исократ написал свое послание «К Филиппу», в котором он призывал македонского царя примирить Афины, Фивы, Спарту и Аргос,[672] а затем возглавить общегреческий поход на Персию в отмщение за прошлые обиды и ради освобождения греческих городов Малой Азии. Исократ впервые поднял этот вопрос в «Панегирике» 380 года, полагая, что такой поход даст грекам возможность преодолеть их внутренние междоусобицы и раздробленность, которые, по его мнению, вредили как безопасности, так и процветанию Греции.[673] Призывы Исократа не тронули Филиппа — по крайней мере, в то время.[674] Однако Исократ не отказался от своей идеи, и в возрасте 98 лет обсуждал ее с Антипатром, когда тот приехал в Афины после битвы при Херонее. После отъезда македонского посольства он вновь написал Филиппу послание, побуждая его выступить против персов. На сей раз в послании не было призывов объединить крупнейшие полисы и возглавить общий поход, поскольку Филипп уже утвердил свою власть в Греции.

Полагают, что так как Греция была относительно бедна по сравнению с богатой Персией, то мирное соглашение, навязанное грекам в 346 году, служило лишь предпосылкой к азиатскому походу. Таким образом, и Филократов мир, по этой мысли, задумывался как тактика выхода из греческих дел, но события начали разворачиваться не по плану.[675] Очевидным упущением в рамках этой теории является тот факт, что Филипп просто был не в состоянии вторгнуться в Азию ни в 346 году, ни позднее, пока не установил свое владычество во Фракии и пока его отношения с Афинами и Фивами оставались столь напряженными. Поэтому свои греческие планы он всегда строил на дальнюю перспективу.[676] Вполне вероятно, что фракийскими походами 342–340 годов он намеревался заложить основы для вторжения в Азию, которое, наряду с этим, не могло состояться до разрешения конфликтов с Афинами и Фивами и обустройства Греции в целом. Похоже, именно в этом заключается причина, по которой он объявил войну Афинам, а затем своими действиями при осаде Византия втянул афинян в вооруженное противостояние.

Похоже, персидский царь в то время с тревогой следил за действиями Филиппа. В 341 году он приказал сатрапам приморских областей оказать помощь Перинфу, осажденному македонской армией, и вполне возможно, что именно тогда Филипп решил пойти войной на Персию, чтобы покарать персов за эту поддержку.[677] В 336 году Филипп послал в Азию передовой отряд, чтобы разведать обстановку до переправки основных сил. Его замыслам способствовали события, разворачивавшиеся в Персии. В 338 году были убиты Артаксеркс III и другие члены царского рода. Филипп не мог упустить случая воспользоваться смятением, вызванным в Персидском царстве этими убийствами, которые совпали по времени с битвой при Херонее, наделившей Филиппа неограниченной властью над Грецией. В 337 году он занимался организацией Коринфского союза и разработкой планов азиатского похода, но затем в 336 году преемник Артаксеркса, его младший сын Арсес, также пал жертвой заговора, и на престол вступил представитель боковой линии царской династии Дарий III (тот самый Дарий, которому позднее придется столкнуться с Александром).

Остаются два важнейших вопроса: во-первых, почему Филипп решил вторгнуться в Азию, и во-вторых, как далеко он собирался зайти?

Начнем с первого вопроса. Есть несколько причин, по которым Филипп мог задумать это поход. Полагают, что он намеревался разбить персидского царя, присоединить к своим владениям всю Персидскую державу и использовать эту победу для установления абсолютной монархии и собственного обожествления.[678] Эти взгляды ошибочны, и мы рассмотрим их в связи со вторым вопросом. Более убедительным выглядит предположение, что Филипп хотел отомстить за персидское вмешательство в его дела, а также рассчитывал на богатую добычу, так как нуждался в средствах.

Если брать шире, то помощь Перинфу, оказанная персидскими сатрапами, означала прямое нападение со стороны самого персидского царя на Филиппа, осаждавшего этот город. Не стоит недооценивать вмешательство Персии в осаду Перинфа в качестве мотива для вторжения в Азию, так как в 333 году Александр Великий припомнил эти события в письме к Дарию: «Вы помогли Перинфу, обидевшему моего отца; во Фракию, находившуюся под нашей властью, Ох послал войско».[679] Филипп знал также и о приезде персидского посольства в Афины, и, несомненно, его тревожила угроза союза между персами и афинянами, за который выступал Демосфен.[680] До некоторой степени именно вмешательство Персии в Пелопоннесскую войну (431–404 гг.) на стороне Спарты предопределило участь Афин в этом противостоянии, и Филипп вовсе не хотел, чтобы с ним случилось то же самое. Ясно, что персидский царь видел в намерениях македонян серьезную опасность, поскольку ранее он приказал подвергнуть пыткам Гермия Атарнейского, чтобы получить нужные сведения. Кроме того, после убийства Филиппа в 336 году он выделил 300 талантов на поддержку греческого восстания против Македонии в надежде, что это отвлечет нового царя (Александра) от азиатских планов.

В числе прочих возможных мотивов надо учитывать возможность объединить общим делом всех греков, как призывал Исократ, особенно если Филипп полагал, что порядок, установленный им в Средней Греции, остается достаточно шатким и нуждается в укреплении какой-то общей задачей, которую он может предложить грекам.[681] Недостаток этой теории заключается в том, что она лучше подходит для положения дел на 346 год или на последующие пару лет, чем для периода после 338 года. Правда, греки подняли восстание после смерти Филиппа, но лишь из-за его убийства. Свидетельством того, насколько умело Филипп воплотил в жизнь идею Коринфского союза, служит хотя бы тот факт, что Александр так быстро и легко сумел его воскресить.

Нельзя забывать и о таком мотиве, как стремление к личной славе. Собирался ли Филипп идти походом на Персию или же только на Малую Азию, военные успехи принесли бы ему еще больше славы. В то время Греции, вероятно, уже достигли вести о подвигах коринфянина Тимолеонта, который с небольшим войском одерживал победы над греческими тиранами и даже могущественными карфагенянами на Сицилии. Эти деяния доставили ему всеобщее уважение и признание; его называли величайшим из греков своего времени.[682] Возможно, Филипп стремился к таким же вершинам, тем более что в Греции он уже добился всех своих целей. Побочным следствием достигнутых успехов являлась необходимость не давать бездействовать своей армии, учитывая зависимость от нее македонского царя: очевидно, оставаясь в Греции, он больше не мог занимать войска непрерывными походами.

Впрочем, есть еще одна причина, которая могла быть важнее прочих: необходимость увеличить доходы казны. Филипп использовал естественные ресурсы Македонии в куда больших объемах, чем любой его предшественник (карта 4).[683] Македония обрела завидное экономическое положение, а ее монета ценилась выше всего в Европе. Рудники приносили царю огромную прибыль: больше 1000 талантов в год с одних лишь Филипп. Ежегодный доход афинян в какой-то промежуток времени падал до 137 талантов, и даже в середине 350-х годов составлял лишь 400 талантов.[684] Тем не менее на всем протяжении своего царствования Филипп тратил большие средства на армию и флот, на содержание своего двора в Пелле, а также на взятки, предназначавшиеся влиятельным политикам или людям, способным обеспечить сдачу городов (таких, как Мекиберна, Олинф и Торона).[685] Дорого обходились и масштабные строительства.[686] Слова Диодора о том, что для расширения пределов Македонии Филипп больше использовал золото, чем оружие, недалеки от истины;[687] в расточительстве Филиппа упрекают также Юстин и Феопомп.[688]

Филипп использовал такую модель экономики, при которой деньги, полученные в результате одного похода, тратились на оплату другого, и почти всегда успешно. К концу 340-х годов он завершил длительную и дорогостоящую фракийскую кампанию. Поступление доходов, которые должны были принести новые завоевания, ожидалось еще не скоро, а поражение от трибаллов на обратном пути лишило македонян значительной части захваченной добычи, которую можно было превратить в ликвидные средства. Филипп же готовился принять участие в Четвертой Священной войне и, конечно, опять воевал с Афинами. Оба конфликта требовали присутствия в Средней Греции значительных военных сил. Возможно также, что начали истощаться рудники у горы Пангей. Поэтому Филипп нуждался в деньгах. Говорят, что в 334 году перед персидским походом у Александра в казне лежало всего лишь 70 талантов, которых могло хватить только на 30 дней; он был должен уже 200 талантов и был вынужден занять еще 800.[689] Ясно, что долги достались ему в наследство от отца.

Поскольку Персия славилась своими баснословными богатствами, скорее всего, главной причиной, побуждавшей Филиппа к азиатскому походу, было стремление к дополнительным доходам.

Второй вопрос — докуда хотел дойти Филипп. Ни один источник того времени не сообщает, каковы именно были его цели. Исократ призывал его завоевать все Персидское царство, но такие планы во многих отношениях кажутся нереалистичными, в том числе и потому, что Филипп только что создал Коринфский союз и вряд ли мог всерьез обдумывать столь амбициозный проект, как покорение всей Азии. Всегда существовала опасность, что что-то пойдет не так: знаменитый поход десяти тысяч греческих наемников (описанный Ксенофонтом в «Анабасисе») показал, с какими трудностями может столкнуться войско на обратном пути в Грецию. Если бы с Филиппом что-то случилось вдали от родины, то под угрозой оказалась бы не только гегемония в Греции, но и само будущее Македонии. И, как мы уже отмечали, Филипп вовсе не собирался победить персидского царя, чтобы установить абсолютную монархию и обрести статус живого божества.[690]

По легенде, Филипп обратился с вопросом об исходе вторжения в Азию к дельфийскому оракулу и получил ответ: «Бык увенчан; конец его близок, и есть совершитель».[691] Это предсказание — образец туманности: имел ли оракул в виду царя Персии, уподобив его жертвенному быку, отданного на заклание Филиппу? Или же под быком подразумевался сам Филипп? Филипп истолковал пророчество в выгодном для себя смысле, но год спустя погиб от руки убийцы. Можно провести параллель с судьбой Креза, царя Лидии в VI веке, который также хотел положить конец персидскому владычеству. Обратившись к оракулу, он получил ответ: «Великое царство падет». Так оно и вышло, но великим царством была держава самого Креза.

Поэтому, вероятней всего, Филипп намеревался вести военные действия главным образом в Малой Азии, по сути следуя второму совету Исократа (создать сельскохозяйственные колонии, заселив их неблагонадежными элементами из материковой Греции). В пользу этой гипотезы, возможно, говорит предложение, которое сделал Дарий III Александру в 332 году. На тот момент Александр захватил всю Малую Азию, побережье Средиземного моря к югу до Египта, сам Египет и дважды побеждал персидскую армию (при Гранине и Иссе). По сообщениям источников, вернувшись из Египта, он получил письмо (или несколько писем, написанных за какой-то промежуток времени) от Дария, в котором тот предлагал выкупить свою семью (захваченную в плен после битвы при Иссе) и отдать Александру все земли к западу от Евфрата до самого «Греческого моря».[692] Гетайры советовали царю принять это предложение. Именно к этому событию относится знаменитый обмен репликами между Парменионом и Александром, когда Парменион сказал: «Если бы я был Александром, я бы согласился», на что Александр ответил: «Я поступил бы так же, если бы был Парменионом». Конечно, Александр продолжил войну. С описанием в источниках дипломатических сношений между Александром и Дарием существует ряд неясностей, но сведения о просьбе отпустить за выкуп царскую семью и территориальных уступках можно считать вполне надежными. Готовность главных полководцев (служивших у Филиппа и осведомленных о его планах, а Парменион был одним из командующих передовым отрядом, отправленным в Азию в 336 году) принять предложение Дария может служить свидетельством того, что это согласовывалось с первоначальными намерениями Филиппа.

Согласно планам, одним из результатов похода должно было стать освобождение греческих городов Малой Азии и, таким образом, расширение Македонской империи и пополнение казны. Хотя некоторые авторы и утверждают, что Филипп собирался свергнуть персидского царя, эти источники носят либо весьма спорный характер, либо были созданы позже описываемых событий[693] и потому допускают различные трактовки: в частности, они могут подразумевать лишь, что Филипп намеревался освободить из-под персидской власти Малую Азию. Даже в предсказании дельфийского оракула ничего не говорится о завоевании всей Персидской державы, и только Диодор, приведя это пророчество, делает вывод, что Филипп хотел захватить всю Азию.[694] Однако важнее в связи с этим упомянуть другой момент: в 334 году, прежде чем вступить на персидскую землю, Александр бросил в нее копье в знак того, что он забирает Азию у богов по праву копья.[695] Это был не просто символический акт: он показывает, что планы Александра были обширнее замыслов его отца. Возможно, в этом заключалась еще одна причина, по которой он отверг предложение Дария, а именно потому, что оно относилось к землям, которые хотел завоевать Филипп.

Конечно, поход в Малую Азию, каков бы ни был его итог, привел бы к военному столкновению с персидским царем, однако в 338 году Персия все еще была охвачена смятением после убийства Артаксеркса, а его преемник Арсес до сих пор все свои силы устремлял на то, чтобы закрепиться на престоле. Скорее всего, Филипп рассчитывал, что Арсес будет больше озабочен собственным положением, чем действиями македонян в далекой Малой Азии. В 336 году, когда был убит Арсес, все говорило за то, что Филипп верно истолковал дельфийский оракул.

Благодаря Филиппу была установлена македонская гегемония в Греции, скрепленная созданием Коринфского союза. Кроме краткого периода после смерти Филиппа в 336 году, когда греческие государства подняли восстание против Македонии, заложенные Филиппом порядки действовали до смерти Александра в июне 323 года. Филипп так и не выступил в азиатский поход, так как в июле 336 года пал жертвой покушения. Однако его замыслы не умерли вместе с ним, хотя Александр и далеко отошел от первоначальных намерений отца, которым дал столь блестящее воплощение.

Между тем в Пелле полным ходом шла подготовка к седьмой (и, как оказалось, последней) свадьбе Филиппа с представительницей знатного македонского рода Клеопатрой.[696] Ей еще не исполнилось и двадцати лет, и она была на много лет младше Филиппа. По-видимому, ее отец и брат уже умерли, а удочерил ее дядя и опекун Аттал. Заключая предыдущие шесть браков, Филипп руководствовался, как мы видели, прежде всего военными и политическими соображениями, но на сей раз все было иначе: как сообщают источники, на Клеопатре он женился по любви. Это нарушение привычного порядка вызывает недоумение и требует внимательнее рассмотреть причины, по которым он заключал предыдущие браки.

Единственным источником, называющим всех семерых жен Филиппа и приводящим мотивы этих браков, является отрывок из жизнеописания македонского царя, написанного в III веке до н. э. перипатетиком Сатиром. Этот отрывок цитируется Афинеем, писателем гораздо более позднего времени (II век н. э.):[697]

Как известно, Филипп был многоженцем и не имел обыкновения разводиться с одной женой, чтобы жениться на другой.[698] Из первых шести его супруг четыре говорили по-гречески (Фила, Олимпиада, Филинна и Никесиполида), а две были родом из областей, лежащих за пределами греческого мира (Аудата и Меда), и все эти браки были заключены в то время, когда он либо защищал македонские границы, либо расширял их. На самом деле первые пять браков пришлись на относительно небольшой промежуток времени в начале его царствования до 352 года (в шестой он вступил десять лет спустя, в 342 году). О некоторых его женах мы почти ничего не знаем, и, вероятнее всего, они мало чем отличались от наложниц (например, Филинна и Меда). Никесиполида умерла через двадцать дней после рождения дочери Фессалоники (по-видимому, от осложнений при родах?); возможно, некоторые другие его жены также умерли раньше его. Если и так, то мы не имеем об этом никаких сведений.

В приведенном выше отрывке есть места, допускающие различные толкования. Кроме того, супруги Филиппа перечислены в неправильном порядке. Так, местами перепутаны фессалийские жены, вероятно, по недосмотру Сатира, хотя на начальном этапе правления Филиппа происходило так много событий, что подробности вполне могли ускользнуть от внимания.[699] Нас прежде всего интересует утверждение, что все его браки, кроме последнего, были связаны с войной (kata polemon).[700] На этом основании обычно делается вывод, что Филипп заключал их, исходя из политических и военных соображений, а седьмой брак был исключением из этого правила.

Однако нужно учитывать, что точность фразы kata polemon вызывает сомнения. Отрывок из Сатира включен Афинеем в похвалу замужним женщинам,[701] в которой говорится о спартанских обычаях, афинском единобрачии, двоеженстве Сократа, а затем о многоженстве. Таким образом, цитируя Сатира, Афиней демонстрирует сложности, причиняемые многоженством: Филипп, который не брал женщин в походы, противопоставляется Дарию с его 360 наложницами,[702] но особенно подчеркиваются раздоры в семействе Филиппа после того, как он ввел в дом седьмую жену, Клеопатру. Чтобы достичь этой цели, Афиней мог подвергнуть отрывок из Сатира осознанной правке, и таким образом, возможно, браки Филиппа увязал с войной именно Афиней, а не Сатир.[703] Если так, то первые шесть браков македонского царя могли никак не соотноситься с военными делами. Впрочем, сам «шаблон», которому следовал Филипп, свидетельствует об обратном.

Главными целями Филиппа были безопасность границ, объединение Македонии и экономический рост: экспансия сама собой вытекала из трех этих задач. Для выполнения своих замыслов к 352 году он вступил в пять браков. В том году он был избран архонтом Фессалии и начал играть все более важную роль в делах Средней Греции. С этих пор Македония находилась в полной безопасности, ее границы были надежно защищены, а влияние самого Филиппа на греческую политику неуклонно возрастало. Это может служить объяснением того, что на протяжении следующих десяти лет он не взял ни одной жены до свадьбы с фракийской княжной Медой в 342 году, когда он увяз во фракийской войне, порядок, установленный им в Средней Греции, трещал по швам, а новое столкновение с Афинами было неизбежным. Мы обладаем неоспоримыми свидетельствами того, что первые его шесть жен были родом из пограничных с Македонией областей и что большая часть его браков была заключена на раннем этапе его царствования kata polemon, когда он сражался за объединение своей державы и отражал вражеские нападения.

Успехи во Фракии, а затем победа над греками при Херонее, которая привела к созданию Коринфского союза, объясняют, почему он воздерживался от новых браков до 337 года. Поскольку в том году Македонии не угрожала никакая опасность извне, брак с Клеопатрой выглядит никак не связанным с военными делами. Но так ли это на самом деле? Недавно было выдвинуто интересное предположение, согласно которому у Филиппа были прагматические причины для этого брачного союза, так как ему были нужны наследники, особенно ввиду того, что он собирался отправиться в азиатский поход.[704] Другие жены, вероятно, уже вышли из детородного возраста. У Филиппа было только два сына — Александр и умственно отсталый Арридей.

Если бы с Александром что-нибудь случилось, права Арридея на престол могли бы быть оспорены из-за его слабоумия.

Похоже, Филипп действительно влюбился в юную Клеопатру, но, вероятнее всего, именно из этих практических соображений он решил преступить собственное правило жениться в связи с войной. Учитывая ее возраст, она могла в скором времени родить ему другого наследника (или двух), хотя он, скорее всего, и не думал о том, что сыновья, рожденные от Клеопатры, могут заменить Александра. Впрочем, если таковы были действительно его замыслы, в этом свете их могли воспринимать далеко не все, и, вероятно, именно в этом заключается суть рассказа Сатира о разрыве с Олимпиадой, к которому привел новый брак.

Олимпиада (рис. 10) вышла замуж за Филиппа в 357 году и родила Александра в 356-м. Вероятно, она занимала главенствующее положение над остальными женами, поскольку была матерью престолонаследника.[705] Она питала неприязнь к мужу и, будучи женщиной «тяжелого нрава», «ревнивой и скорой на гнев», не упускала возможности настроить Александра против отца.[706] Так как Филипп почти каждый год отправлялся в походы, вряд ли это способствовало укреплению родственных уз с сыном. Об отдалении между Александром и Филиппом красноречиво говорит тот факт, что Александр называл воспитателя Леонида своим приемным отцом.[707] Наследник проводил много времени с матерью, которая имела на него большое влияние. Возможно, именно по этой причине Филипп, назначив наставником Аристотеля, отослал сына из Пеллы накануне фракийского похода.

Олимпиада всеми силами стремилась укрепить положение сына при царском дворе. Плутарх сообщает, что она «при помощи всяческих зелий довела Арридея до того, что он лишился рассудка», чтобы сделать Александра наследником престола,[708] и хотя эти сведения выглядят досужими домыслами, они могут быть не лишены оснований, учитывая то, что нам известно о дальнейших деяниях Олимпиады. Юстин пишет, что у Филиппа было «еще много сыновей от разных браков […]; некоторые из этих сыновей умерли естественной, другие насильственной смертью»,[709] но очень странно, что больше о них ничего не известно, даже имен. Мы знаем только о двух сыновьях Филиппа — Арридее (сыне Филинны Ларисейской) и Александре, а так как старшим был Арридей, то он и стоял ближе к престолу. Однако в какой-то момент у него обнаружилось серьезное душевное и физическое расстройство.[710] Природа заболевания неизвестна: возможно, это была эпилепсия, или же он потерял умственные способности в результате несчастного случая, или же, может быть, его действительно извела Олимпиада.

У нас нет сведений о том, когда Александр был объявлен наследником, но это случилось около того времени, когда ему исполнилось 14 лет: в 342 году Исократ написал ему послание, в котором содержатся недвусмысленные указания на статус адресата.[711] Вероятно, неслучайно, что в том же году Филипп призвал Аристотеля, доверив ему обучение сына. Аминта, сын Пердикки III, которого Народное собрание в 359 году отстранило от наследования престола, предпочтя ему Филиппа, похоже, никогда даже не воспринимался в качестве кандидата на трон. Его не трогали, и он вел жизнь при дворе, пользуясь разными привилегиями.[712] Филипп даже выдал за него свою дочь Киннану. (Высказывалось предположение, будто это означает, что Аминта считался следующим наследником вслед за Александром.[713] Однако это крайне маловероятно, так как Киннана была дочерью от иллирийки Аудаты. Македоняне, с подозрением относившиеся к иллирийцам, вряд ли поддержали бы эту супружескую чету, и Филипп это прекрасно знал.) Когда Александр вступил на престол, дни Аминты были сочтены, так как новый царь приказал его казнить и пообещал выдать Киннану за Лангара, царя агриан.[714]

Очевидно, седьмой брак Филиппа усугубил разрыв между ним и Олимпиадой, так как у нее появился новый объект ненависти — молодая царица Клеопатра.[715] По-видимому, тут нельзя говорить о ревности, вытекавшей из принятого у македонян многоженства: нам неизвестно, чтобы Олимпиада испытывала подобные чувства к прочим женам Филиппа. Скорее всего, они все жили в разных местах или пристройках царского дворца и не часто сталкивались друг с другом, хотя Плутарх и сообщает о «неприятностях, вызванных браками и любовными похождениями Филиппа, [которые] перешагнули за пределы женской половины его дома».[716] Главные причины неприязни к Клеопатре заключались в происхождении двух женщин и в вопросе о престолонаследии, поскольку Олимпиада, хотя и являлась матерью наследника, была родом из Эпира, а Клеопатра была чистокровной македонянкой, возможно, из Нижней Македонии.

Значение этой разницы в происхождении прекрасно иллюстрирует история, случившаяся на свадьбе Филиппа и Клеопатры. Вино лилось рекой, и праздник превратился в обычный македонский симпозий. Женщины ушли, как того требовали правила приличия, а мужчины продолжали пить. В какой-то момент с места поднялся изрядно напившийся Аттал (ставший теперь тестем Филиппа), чтобы предложить тост за новобрачных. В этом не было бы ничего из ряда вон выходящего, если бы он не заявил, что теперь наконец у македонского царя родятся законные наследники,[717] тем самым подразумевая, что Александр таковым не является, поскольку его мать родом из Эпира, а сын от брака Филиппа и македонянки Клеопатры будет полноправным наследником престола.

Молодой наследник пришел в ярость, и между мужчинами разгорелась ожесточенная перепалка. Александр бросил в Аттала чашей и потребовал у Филиппа осадить тестя. Безобразная сцена вышла за последние рамки приличий, когда Филипп отказался. Разгоряченный выпивкой, Филипп встал на сторону Аттала и приказал Александру извиниться. Естественно, Александр и не подумал этого делать, и тогда Филипп выхватил меч и, шатаясь, направился к сыну, но упал. Александр якобы с презрением сказал: «Смотрите, люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу».[718]

Александр ушел с пиршества, забрал свою мать и уехал в Эпир. Насколько обострились отношения между отцом и сыном, мы можем судить хотя бы по тому, что, оставив Олимпиаду у ее брата в Эпире, Александр отправился к давним врагам Македонии иллирийцам.[719] Юстин сообщает, что Олимпиада пыталась убедить своего брата Александра Эпирского объявить войну Филиппу;[720] возможно, Александр сделал такое же предложение иллирийцам.

Вскоре Филипп призвал Александра обратно в Пеллу, вероятно, благодаря посредничеству коринфянина Демарата,[721] но отношения между ними так и не наладились.[722] Олимпиада все еще оставалась в Эпире. Поскольку именно Филипп возвел своего шурина Александра на эпирский престол, то он рассчитывал на лояльность своего ставленника. С другой стороны, Филипп не достиг бы такого могущества, которым обладал под конец своего царствования, если бы полагался на подобные расчеты. Чтобы заручиться верностью эпирского царя, он предложил ему в жены свою дочь (от брака с Олимпиадой) Клеопатру, которая, таким образом, была племянницей жениха.[723] Этот брак должен был скрепить союз между двумя царскими домами. Это предложение, по словам Юстина, возобладало над влиянием Олимпиады, и свадьба была назначена на лето следующего 336 года в Эгах (бывшей столице Македонии, которая оставалась местом проведения царских свадеб и похорон).

Этот неожиданный поворот событий, вероятно, заставил Олимпиаду вернуться в Пеллу. По-видимому, ей ничего не угрожало, а Филипп не стал с ней разводиться, хотя такие предположения и высказывались.[724] Несмотря на это, Александр и Олимпиада по-прежнему были недовольны,[725] поскольку Аттал так и не понес никакого наказания за свои речи. Более того, спустя какое-то время он женился на дочери Пармениона, тем самым еще больше повысив свой статус при дворе. В любом случае благодаря браку Филиппа и Клеопатры он существенно улучшил свое общественное и политическое положение: возможно, он даже удочерил Клеопатру именно потому, что знал о решении Филиппа жениться на воспитаннице.

Реакция Александра и Олимпиады на издевательские замечания Аттала сыграла важную роль в ухудшении отношений между ними (особенно Александром) и царем. Аттал и отец нанесли Александру личное оскорбление, и его возмущение вполне понятно. Мотивы Олимпиады не столь очевидны. Вряд ли она могла думать, что сын от брака с Клеопатрой действительно создаст угрозу для вступления на престол ее сына. Александру было уже 20 лет, и он был общепризнанным наследником. В 340 году Филипп продемонстрировал это, назначив его регентом, а в 338 году доверил ему командование левым флангом в битве при Херонее (карта 6). Сразу после этого Александр был послан в Афины в качестве официального представителя Македонии. Теперь, в 337 году, готовясь к азиатскому походу и заставив греков признать свою гегемонию, Филипп едва ли хотел вызвать какие-либо сомнения в вопросе о престолонаследии у своего сына и официального преемника. В любом случае, даже если бы у Клеопатры родился сын, он был бы гораздо моложе Александра и уже поэтому не смог бы узурпировать его права.

В действительности ссора с Атталом, как кажется, была раздута на ровном месте. Скорее всего, своими словами он хотел лишь уязвить мать Александра и ничего больше. Вполне возможно, учитывая склонность македонян к бахвальству на симпозиях, Александр хвалился своими подвигами при Херонее, когда он уничтожил фиванский Священный отряд. Старший и заслуженный Аттал, возможно, захотел немного сбить с него спесь. Поскольку, как всем было известно, Александр очень любил свою мать, любая насмешка в ее адрес должна была подействовать на наследника. Аттал понимал, что Филипп вряд ли встанет на ее защиту, учитывая их напряженные отношения, и, вероятно, думал, что ему, тестю Филиппа, сойдет с рук язвительное замечание, в сколь бы дурном вкусе оно ни было выдержано.

Спустя несколько месяцев после свадьбы Клеопатра родила дочь Европу, но это, по-видимому, никак не повлияло на Александра и Олимпиаду. Скорее, оба они видели лишь то, что эта свадьба привела к сближению Филиппа и Аттала, и именно это, по словам Юстина, побудило их к заговору против Филиппа. Аттал и другой македонский полководец Кен были женаты на дочерях Пармениона. Кроме того, Аттал с Парменионом вскоре были назначены начальниками передового отряда, который отправился на разведку в Азию.[726] Иными словами, Филипп все ближе сходился со своими полководцами, тогда как Александр оставался на периферии. Правда, он все еще был наследником, но уже не входил в узкий круг приближенных. Ярче всего это показывает ссора на свадебном пиру, когда Филипп встал на сторону нового родственника против родного сына. Хотя Александр и жил в Пелле в статусе наследника престола, но не был во власти.[727]

Кстати, насмешки Аттала могут прояснить вопрос, была ли мать самого Филиппа, Эвридика, родом из Линкестиды или Иллирии.[728] Если бы она была иллирийкой, то слова Аттала о «незаконнорожденности» относились бы и к македонскому царю. Вряд ли Аттал не понимал этого или же полагал, что ему сойдет с рук такое оскорбление. Судя по всему, мать Филиппа была из Линкестиды.

Между тем наступила зима 337 года, которая ознаменовалась новой ссорой между отцом и сыном. На сей раз причиной послужили действия Пиксодара, сатрапа Карии в южной Анатолии (со столицей в Галикарнасе). Пиксодар был младшим из трех сыновей Мавсола, поддержавшего восставших союзников в Союзнической войне 356–355 годов. Он стал править Карией около 340 года, изгнав свою сестру Аду, вдову своего предшественника Идриея. В 338 году, когда Артаксеркс III пал жертвой заговора Багоя, (Пиксодар воспользовался смутой и решил восстать против персидского царя, которому выплачивал дань. Для этого он обратился с просьбой о союзе к Филиппу.

Союз сулил немалые выгоды Пиксодару, но также был полезен и Филиппу, так как Кария могла стать отличной базой для военных действий в Малой Азии. Впрочем, Пиксодар не хотел ограничиваться простым соглашением и предложил скрепить политический союз браком между двумя правящими домами, выразив желание отдать за представителя македонской династии свою старшую дочь Аду. Филипп как никто другой знал толк в политических браках и выдвинул кандидатуру Арридея; Пиксодар согласился. Как ни странно, это обидело Александра, которому показалось, что его как-то обошли. Не принимая во внимание желания своего отца, он поручил Фессалу, трагическому актеру и своему близкому другу, передать Пиксодару, что он сам готов жениться на Аде. Такое предложение еще больше понравилось карийскому сатрапу.[729]

Филипп немедленно разрушил планы Александра, в том числе по той причине, что он желал для наследника македонского престола более выгодного брака. Переговоры с Пиксодаром были прерваны, и свадьбы не состоялось. По словам Плутарха, Филипп и Филота, сын Пармениона, пришли к Александру, и царь «горько корил сына и резко бранил его, называя человеком низменным, недостойным своего высокого положения, раз он хочет стать зятем карийца, подвластного царю варваров».[730]

Для острастки Филипп изгнал из Пеллы ряд ближайших друзей Александра — Гарпала, будущего хранителя государственной казны, Неарха, которому суждено было совершить эпическое плавание вдоль берега Мекрана, Птолемея, военачальника, рассказы которого легли в основу повествования Арриана о подвигах Александра, а также братьев Эригия и Лаомедона, будущих полководцев.[731] (Таким образом, как мы видим, Александр позднее щедро отблагодарил своих друзей детства за верность.) Филипп также потребовал от коринфян заковать в цепи и выдать Фессала, бежавшего в Коринф, когда ему стало известно о реакции Филиппа.

Существует вероятность, что весь этот эпизод с Пиксодаром является позднейшей выдумкой, учитывая хронологию и густоту событий 337 и 336 годов,[732] но в любом случае оснований для такого вывода столько же, сколько и для того, чтобы верить в ее правдивость, и, кроме того, она служит наиболее разумным объяснением действий Филиппа, отправившего в изгнание друзей Александра. (Единственным другим возможным поводом для изгнания мог стать отъезд Александра и Олимпиады после перебранки с Атталом, но об этом не сообщает ни один источник.) Наказания, которым Филипп подверг друзей Александра, вероятно, свидетельствуют о том, что они как-то были замешаны в переговорах Александра с Пиксодаром и, возможно, даже подстрекали его. Александр жаловался друзьям, что его отец совершит все великие деяния, так что на долю самого Александра ничего не останется.[733] Если это так, то в этих сетованиях можно услышать признаки растущего недовольства отцовской властью, так как Филипп, по мнению сына, держал его на коротком поводке. Вполне может быть, что приближенные Александра не скрывали этих опасений, а Филипп вовсе не был человеком, который стал бы спокойно выслушивать подобные упреки. Во всей этой истории интереснее всего не только то, что Александр неосторожно действовал через голову отца, но и то, что он совершил этот поступок, движимый скорее эмоциями, чем разумом. По-видимому, он полагал, что отец оттесняет его на обочину, закрыв ему вход в узкий круг лиц, наделенных властью. Эта обида переросла в паранойю, которая станет отличительной чертой его царствования. Став царем, Александр лично убил или приказал казнить Аттала, Филоту, Пармениона, Клита и Кена, а также заменил старую гвардию Филиппа своими людьми.[734]

Так закончился 337 год, ознаменовавшийся такими потрясениями для царской семьи.

Весной 336 года Филипп отправил через Геллеспонт в Абидос передовой отряд из 10 тысяч македонян и наемников (которые, вероятно, составляли основную силу) под началом Пармениона, Аттала и Аминты, сына Аррабея из Линкестиды.[735] Как мы уже говорили, назначение Аттала одним из трех командующих в этом походе еще больше усугубило неприязнь между Александром и Филиппом. Отряд был призван выполнить важную задачу, а именно привлечь на сторону царя малоазийских греков, так как ни один их представитель не присутствовал на собрании в Коринфе, когда Филипп обнародовал свой великий замысел. Так как ряд материковых полисов подозрительно отнесся к мотивам, стоявшим за этими планами, то ожидавшаяся бурная радость азиатских греков по поводу их грядущего освобождения из-под персидского владычества могла снять эти подозрения. Кроме того, если казна Филиппа так оскудела, как мы предполагаем, то греческие города Малой Азии могли бы внести свой вклад в военные расходы. Передовой отряд вряд ли сумел бы в одиночку захватить всю Персидскую державу и должен был лишь проложить дорогу для главной панэллинской армии, которая собиралась выступить после бракосочетания Александра Эпирского и Клеопатры в июле, когда стихнут сезонные ветры.

Переправившись через Геллеспонт, македоняне двинулись на юг по берегу Малой Азии. По мере их продвижения греческие города, включая даже Эфес на самом юге, а также некоторые острова (такие как Тенедос, Лесбос и Хиос) поднимали восстания против персов и, вероятнее всего, сразу вступали в Коринфский союз. Город Эрес (на Лесбосе) воздвиг алтарь Зевсу Филиппийскому в честь Филиппа,[736] а народ Эфеса поставил его статую в храме Артемиды.[737] Эти действия вовсе не являются доказательством обожествления Филиппа, как иногда полагают (см. Приложение 5), а лишь выражением благодарности. Затем, судя по всему, македонский отряд потерпел поражение от персидских наемников под началом Мемнона недалеко от Магнесии.[738] Подробности нам неизвестны, но к началу следующего, 335 года македоняне испытали еще несколько неудач.[739] Тем не менее в 336 году из Малой Азии в материковую Греции доходили весьма обнадеживающие новости.

После этого в июле разлетелась ошеломляющая весть об убийстве Филиппа.[740] Хотя Александр вскоре был провозглашен царем, он почти сразу же столкнулся с мятежом иллирийцев, восстанием греков и угрозами со стороны других возможных претендентов на престол. Вероятно, Парменион узнал о смерти Филиппа и последовавших осложнениях спустя несколько недель, когда передовой отряд воевал в Малой Азии уже 4 или 5 месяцев. Александр намеревался продолжить дело отца, но было ясно, что поход откладывается, по крайней мере до тех пор, пока он не восстановит македонскую гегемонию в Греции, и поэтому Парменион не стал идти дальше.

Как был убит Филипп и (особенно) почему? На первый вопрос ответить легче всего. В июле 336 года в Эгах состоялась свадьба дочери царя (от Олимпиады) Клеопатры с ее дядей Александром Эпирским.[741] На торжествах присутствовали многие знатные македоняне, а также простолюдины и послы от всех греческих государств. Был задан пышный праздник: Филипп устроил «блестящие соревнования музыкантов и богатые пиры для своих друзей и гостей»; царь также хотел использовать этот повод для того, чтобы «показать грекам свою обходительность и подобающими развлечениями отблагодарить за почести, которых он удостоился при избрании его верховным командующим».[742] Греческие послы привезли всевозможные дары, в том числе золотые короны, а афиняне даже пообещали, что никогда не предоставят убежища тем, кто замыслит заговор против него.

Пышная свадьба была поводом отметить ряд важных событий. Прежде всего, конечно, сам брачный союз, который должен был еще больше сблизить Македонию и Эпир. Дела Коринфского союза шли неплохо, передовой отряд уже действовал в Малой Азии, а главная армия должна была вскоре выступить ему вослед. Филиппу было около 46 лет, и, несмотря на раны и увечья, которые выпали на его долю за предыдущие годы, он имел все основания с нетерпением ожидать начала нового похода. Наконец, Клеопатра (жена Филиппа) лишь несколько дней назад родила ему дочь Европу.[743]

День после бракосочетания был отведен под атлетические соревнования, перед которыми планировалось пышное шествие в театре Эг, который был одним из крупнейших театров в Греции (рис. 17). Зрители заполнили театр еще до зари, и на восходе шествие началось. Сначала из боковых проходов внесли статуи двенадцати богов-олимпийцев, «сделанных с величайшим искусством и богато украшенных, чтобы вызвать благоговение у зрителей». За ними несли статую Филиппа, похожую на предыдущие, очевидно, для того, чтобы показать, что он «сидит на троне меж двенадцати богов».[744] Впрочем, крайне маловероятно, что Филипп сам считал себя божеством, тринадцатым олимпийцем (см. Приложение 5).

За статуями, вероятнее всего, из того же бокового входа в театр, вышли Филипп, наследник Александр и Александр Эпирский. Юстин пишет, что Филипп появился в театре между двумя Александрами.[745] Если так, и оба Александра не вошли перед царем, заняв свои места, то они быстро отошли от Филиппа, так как тот отпустил своих телохранителей и появился перед зрителями в одиночестве. Этот жест должен был продемонстрировать «при всем народе, что он защищен доброй волей греков и не нуждается в охране. Это было наивысшее выражение достигнутого им успеха».[746] Дойдя до середины орхестры (площадки для выступлений, около 28 м в диаметре), он остановился, повернувшись к сидящим зрителям, чтобы услыхать их приветствия.

 ^{Рис. 17. Театр в Эгах}

Эти народные приветствия были последними звуками, которые слышал Филипп. Неожиданно один из его телохранителей, Павсаний из Орестиды (в западной Македонии), подбежал к царю и нанес ему дар мечом в грудь.[747] Пораженная аудитория видела, как плат Филиппа окрасился кровью. К царю ринулись его телохранители, вместе с ними, предположительно, и Александр. Где была Олимпида, нам неизвестно. Убийца попытался скрыться, но поскользнулся, три телохранителя тут же закололи его копьями.[748] Его тело позже было распято (чтобы показать, что он был изменником). Филипп умер в возрасте 46 лет.[749]

На вопрос, почему убили Филиппа, ответить гораздо сложнее. В источниках предлагаются разные причины,[750] и много чернил было пролито в попытках их объяснить.[751] Вероятно, мы так и не знаем правды. Обычно выдвигаются два объяснения: одно исключительно частного характера, согласно которому Павсаний действовал одиночку, совершив убийство в приступе гнева (такова была «официальная» версия, которую позднее распустил Александр); другое имеет скорее политическую природу, указывая на вероятность заговора, в котором, возможно, принимали участие Олимпиада и Александр.

Начнем с личной причины, которая лежит в основе рассказов Аристотеля и Диодора. Павсаний находился в гомосексуальных отношениях с Филиппом. В какой-то момент, возможно, несколькими годами ранее, царь положил конец этой связи, отдав предпочтение другому мужчине, который по стечению обстоятельств носил то же имя. Павсаний (убийца), естественно, воспринял это как измену; он начал насмехаться над новым любовником, называя его гермафродитом, и тот пожаловался своему другу Атталу, который удочерил Клеопатру, седьмую жену Филиппа. Когда новый любовник погиб в бою с иллирийцами, спасая царя, Аттал (по каким-то причинам) решил отомстить за него. По сообщениям источников, он заманил Павсания к себе и вместе с прочими своими гостями изнасиловал его, а затем выкинул его из дома, предоставив дальше издеваться над ним своим рабам. Разгневанный Павсаний пожаловался царю. Филипп посочувствовал своему бывшему возлюбленному, но не стал ничего предпринимать против Аттала «из-за их родства, а также потому что ему были нужны услуги Аттала» (в планировавшемся азиатском походе).[752]

Пытаясь успокоить Павсания, Филипп зачислил его в отряд личных телохранителей и щедро одарил. Однако его усилия остались втуне; страдая от несправедливости и разгневанный назначением Аттала на пост одного из начальников передового отряда, отправившегося в Малую Азию, Павсаний решил убить обоих. Поставив лошадей у городских ворот и спрятав под одеждой кельтский кинжал, он направился в театр. Там он увидел Филиппа совершенно одного, без охраны и заколол его. Таким образом, он действовал в одиночку по личным мотивам.

История, рассказанная Юстином, почти не отличается от этой, хотя он и говорит, что, когда Павсаний пожаловался Филиппу, тот отмахнулся от обвинений и даже стал подшучивать над жалобщиком.[753] Но затем Юстин приводит политические мотивы, стоявшие за убийством, и сообщает: «Думали также, что Павсаний был подослан Олимпиадой, матерью Александра, да и сам Александр не был, по-видимому, не осведомлен о том, что замышляется убийство его отца».[754] Олимпиада, по словам Юстина, «страдала от того, что ее отвергли и предпочли ей Клеопатру», а Александр опасался, что сын, если он родится у Филиппа от Клеопатры, станет его соперником в борьбе за престол, и потому Олимпиада и Александр уехали — одна в Эпир, другой в Иллирию. После возвращения (Юстин не приводит подробностей) оба они подстрекали Павсания к убийству, а Олимпиада даже приготовила лошадей, чтобы он мог бежать. После убийства Филиппа она открыто выразила свою благодарность убийце, возложив золотой венец на голову распятого Павсания, похоронила его неподалеку от гробницы Филиппа и приказала ежегодно приносить ему жертвы. Плутарх также пишет, что «в этом преступлении больше всего обвиняли Олимпиаду, утверждая, будто она подговорила и побудила к действию разъяренного молодого человека. Обвинение коснулось и Александра».[755]

Оба объяснения — как личного, так и политического характера — содержат ряд спорных моментов. Прежде всего, как утверждают, после убийства Павсаний направился было к лошадям (во множественном числе), которых он приготовил для побега.[756] Если бы он действовал в одиночку, то ему нужна была бы лишь одна лошадь. Предположение о том, что в заговоре были замешаны Олимпиада и Александр, восходит к Юстину, писателю гораздо более позднего времени, который делает ставку на сенсационность сообщаемых сведений (как показывает завершающая часть его рассказа) и допускает фактические ошибки (например, у него Клеопатра становится сестрой Аттала).

Важно отметить, что во всех этих историях фигурирует Аттал. На момент гибели Филиппа он находился в Малой Азии во главе передового отряда. Став царем, Александр провел репрессии, чтобы избавиться от противников, и в числе убитых был как раз Аттал (в 335 году). Александр так и не спустил ему насмешки на свадьбе его отца и Клеопатры, и, несомненно, не забыла о них и Олимпиада. Более чем вероятно, что Аттала ввели в рассказы об убийстве Филиппа, чтобы очернить его. В конце концов, если Павсаний хотел убить и Филиппа, и Аттала, то удобнее всего было это сделать до отъезда Аттала в Малую Азию!

Как мы уже говорили, вряд ли мы когда-нибудь узнаем истинную причину. Иногда отдают предпочтение личным мотивам, поскольку именно такую точку зрения озвучил Аристотель, сам находившийся в то время в Пелле и, по-видимому, не имевший оснований для прикрас или искажений фактов. С другой стороны, в качестве бывшего наставника Александра, возможно, он просто не хотел верить в причастность своего ученика к такому гнусному преступлению, как отцеубийство. Поэтому его объяснение не выглядит абсолютно достоверным. Сомнения вызывает и крайне неудачный расчет времени Павсанием, который пожертвовал всем ради мести за личную обиду. Таким образом, мы возвращаемся к заговору, соучастниками которого были Александр и его мать, и ввиду ее дальнейших кровожадных поступков мы можем сделать вывод, что она не стала бы колебаться, если бы замыслила погубить своего мужа.[757]

Итак, мы знаем, что Филиппа убил Павсаний, но почему он сделал это на виду у всех и избрал для злодеяния именно это время? Убив могущественнейшего человека в греческом мире, он вряд ли сумел бы ускользнуть. Возможно, определенное влияние на его действия оказал его учитель софист Гермократ. По словам Диодора, когда Павсаний спросил наставника, «как лучше всего можно прославиться, софист ответил, что это можно сделать, убив человека, более всех достигшего, так как пока будут помнить его, то будут помнить и его убийцу».[758] Но настолько ли Павсаний стремился к славе? Может быть, он полагал, что сумеет бежать в Персию и поступить на службу к какому-нибудь сатрапу. И все же, очевидно, Александр нашел бы способ его поймать, или же, раньше или позже, его выдали бы за деньги. Подходящим временем для убийства царя (и Аттала, если Павсаний действительно намеревался убить и его) было бы сразу после нанесения обиды, а не спустя несколько месяцев после отъезда Аттала в Малую Азию.

И у Александра, и у Олимпиады были поводы для недовольства Филиппом, которые осложнили их отношения с отцом и мужем. Последние годы были омрачены для Александра подозрениями в том, что его отстраняют от государственных дел и оттесняют в тень. В шестнадцать лет ему было доверено управление страной; он одержал победу над сильным врагом и назвал город своим именем. Определенно, такой человек не стал бы терпеливо сносить пренебрежение. Не смирился бы с этим и тот, кто в восемнадцать лет сыграл важнейшую роль в сражении при Херонее и разгромил прославленный Священный отряд фиванцев. Инцидент с Пиксодаром показал Александру, кто царь, а кто наследник. По насмешкам Аттала и реакции отца Александр мог судить, как воспринимает Филипп нанесенную сыну и наследнику обиду. Если же Клеопатра родит сына, то, как, вероятно, полагал Александр, у него появится настоящий повод для беспокойства. Разве нельзя было предположить, что влиятельный Аттал попытается провозгласить своего внука царем после смерти Филиппа, чтобы занять при нем пост регента? В македонской истории уже были цари-соперники (ср. Приложение 3), и такое развитие событий нанесло бы сильный удар по стабильности, заложенной Филиппом, и серьезно осложнило бы положение.

Наконец, самым важным обстоятельством в то время в глазах Александра, скорее всего, были предположения, что Филипп не возьмет его с собой в азиатский поход, а оставит его регентом в Македонии и своим заместителем в роли гегемона Коринфского союза. Вкупе с назначением Аттала одним из начальников передового отряда эти подозрения стали последней каплей. Несомненно, роль, которую Филипп предназначал для Александра, была весьма значительной и ответственной, и очевидно, что ему был нужен человек, доказавший свою доблесть и свои способности, которому он мог бы доверить Македонию и Грецию в свое отсутствие. Вероятно, царь осознавал и опасность для его державы в случае, если бы оба они отправились в Азию и потерпели неудачу. Должно быть, он хорошо помнил мрачное пророчество Аполлона Дельфийского, к которому он обратился после победы при Херонее. Когда Филипп спросил, что с ним будет, оракул ответил:

О, если б мне довелось не сражаться в бою Термодонтском,

Но, уподобясь орлу, на битву взирать с поднебесья!

Плачет о доле своей побежденный, погиб победивший.[759]

Последняя строка, наверное, приходила к нему в страшных снах, и он не хотел обрекать на смерть в азиатском походе и себя, и своего сына.

Конечно, Филипп, скорее всего, вовсе не собирался оттеснять Александра в тень, но тот, отличаясь чрезмерной горячностью и неосторожностью (как показывает эпизод с Пиксодаром), не был готов внять доводам рассудка. Он приложил все силы, чтобы снискать боевую славу, а теперь его лишали отличной возможности достичь большего, в то время как отец отправлялся на завоевание новых стран. Плутарх пишет:

Прежнее восхищение отцом сменилось чувством неприязни, которое привело к страшным последствиям.[760]

Если вспомнить о том, что Александр скрывался в Иллирии и что Павсаний был родом из Орестиды в западной Македонии, то предположение о том, что Александр и его мать были замешаны в заговоре, использовав в качестве орудия готового на все Павсания, не кажется таким уж неправдоподобным.[761] Можно ли считать случайным совпадением, что Филипп был убит на следующий день после свадьбы своей дочери и Александра Эпирского, при том что этот брак должен был снизить влияние Олимпиады при эпирском дворе? Или что Александр недавно узнал о планах Филиппа отправиться в азиатский поход без него?

И совпадение ли то, что в 331 году, посетив оракула Зевса-Аммона в оазисе Сива в Египте, Александр спросил, «все ли убийцы Филиппа понесли наказание?»[762] Отцеубийство во все времена считалось самым гнусным преступлением. Он приехал к оракулу по многим причинам, но с чего бы ему задавать вопрос об убийстве отца, которое случилось пять лет назад, если только его самого не касались подозрения в соучастии? Подозрения прилипчивы, и если они сохранялись, то очиститься от них полностью можно было с помощью бога, подтвердившего, что все причастные к убийству Филиппа действительно уже наказаны.

Убийство Филиппа имело далеко идущие последствия, не последним из которых стало восстание греков против македонской гегемонии. По словам Эсхина,[763] первыми весть о смерти Филиппа в Афины принесли разведчики афинского полководца Харидема, который в то время, возможно, занимался какими-то тайными военными приготовлениями во Фракии. Вне себя от радости, Демосфен убедил Совет устроить благодарственное жертвоприношение и наградить венком Павсания, убийцу Филиппа, а затем «появился среди народа в светлом, красивом плаще, с венком на голове, хотя всего за семь дней до того умерла его дочь».[764] По этому поведению можно судить о степени его ненависти к Филиппу, так как он обожал свою дочь, а траур обычно длился месяц.

В Македонии смерть царя вызвала смятение и крайнее замешательство:

В столице, по сообщениям источников, друзья Александра вооружились, потому что «вся Македония таила в себе опасность, тяготея к Аминте и сыновьям Аэропа».[766] Впрочем, эти действия приближенных могли просто означать, что они опасались за жизнь Александра — в конце концов, было неизвестно, нет ли у Павсания сообщников, которые задумали убить наследника престола. «Тяготение» к определенным лицам, перечисленным в цитате, вероятно, свидетельствует о том, что воцарение Александра еще не было окончательно решенным вопросом. Аминта был сыном Пердикки III и племянником Филиппа (законным наследником в 359 году). Тремя сыновьями Аэропа из Линкестиды (отправленного Филиппом в изгнание[767]) были Аррабей, Геромен и Александр (зять Антипатра). Если бы они воспользовались неожиданной гибелью царя, то все его западные походы, предпринятые в начале царствования, и последующее основание на западных рубежах страны колоний, очевидно, не привели к полному подчинению этих областей, как он надеялся.[768]

В конечном итоге у Александра не возникло никаких трудностей, скорее всего, благодаря быстрым действиям Антипатра, который вывел его к народу и провозгласил царем.[769] Народ выразил свое согласие, а Парменион прислал из Малой Азии изъявления своей верности. Между тем Александр созвал Народное Собрание, чтобы успокоить страхи и ободрить подданных.[770] Так Александр III унаследовал македонский престол.

Первым делом новый царь должен был похоронить отца в Эгах. Занимаясь приготовлениями к похоронам и восстанием греков, одновременно он провел ряд репрессий, чтобы устранить противников своей власти,[771] которые продолжились и в следующем 335 году. Александр немедленно казнил трех сыновей убийцы Павсания (по македонским законам, можно было казнить предателей с их семьями), а вслед за ними Аррабея и Геромена (Александру пока была дарована жизнь), а также Аминту, сына Пердикки. Позже он послал письмо Пармениону в Малую Азию с приказом убить своего старого врага Аттала.[772] Между тем Олимпиада убила седьмую жену Филиппа Клеопатру и ее только что родившуюся дочь Европу.[773] Сводный брат Александра Арридей избежал репрессий, и это, возможно, свидетельствует о более тесных семейных узах, связывавших его с Александром.

Похороны Филиппа состоялись в то время, когда еще шла первая волна репрессий. Тело царя вместе с его доспехами и оружием положили на огромный погребальный костер, мимо которого маршем проследовала вся македонская армия. Рядом проходила казнь Аррабея и Геромена; здесь же убили лошадей, которых для побега приготовил убийца Павсаний. Тела казненных и трупы лошадей затем также бросили в костер. После того как пламя погасло, кости Филиппа извлекли, омыли в вине, завернули в пурпурную ткань и положили в золотой оссуарий (ларнакс), украшенный изображениями македонской шестнадцатиконечной звезды, эмблемы царского дома, и розетками.

Ларнакс поместили в каменный саркофаг, который захоронили в гробнице (построенной Александром) вместе с различной погребальной утварью — золотыми и серебряными сосудами, доспехами, оружием и небольшими головами членов царской семьи из слоновой кости. Затем над гробницей насыпали большой курган 13 м в высоту и 100 м в диаметре. Туда же бросили разного рода остатки от царских похорон, включая прах Аррабея и Геромена, а также лошадиные кости. Спустя более двух тысячелетий в нынешней деревне Вергине (древних Эгах) был раскопан курган (рис. 18). Внутри были найдены четыре захоронения, в одном из которых (захоронение II), по-видимому, обнаружились останки Филиппа и одной из его жен (подробное обсуждение см. в Приложении 6).

Греки подняли серьезный мятеж. Хотя ряд государств поддержал восставших лишь красивыми словами, другие перешли к настоящим военным действиям. Амбракийцы и фиванцы изгнали македонские гарнизоны и свергли олигархические правительства, поставленные Филиппом после победы при Херонее. Фессалийцы заняли Темпейскую долину и приготовились отразить нападение Александра, если бы он двинулся против них. Александр не мог допустить свержения македонской гегемонии в Греции, учитывая его решимость пойти походом на Персию, поэтому он быстрым маршем отправился на юг и подавил восстание почти в зародыше. Источники сообщают, что он вернул под свою власть одни города при помощи дипломатии, другие — угрозами, а третьи захватил силой.[774] Прежде всего в Фессалии он восстановил свое положение в Совете амфиктионии, и, вероятно, именно тогда он стал, подобно отцу, пожизненным архонтом Фессалийского союза.[775] Затем в Коринфе он созвал представителей греческих государств, как немногим более года тому назад поступил его отец, и воскресил Коринфский союз. Теперь он был его гегемоном, и греки (за исключением Спарты) принесли ему клятву верности.[776] У Александра не возникло проблем с Эпиром, так что можно считать, что брак между Александром Эпирским и Клеопатрой, устроенный Филиппом, сделал свое дело. Спустя пять лет Александр Эпирский опрометчиво двинулся походом на Италию и был убит в бою.

^{Рис 18. Курган в Вергине}

Македонская гегемония в Греции была восстановлена, но на севере возмутились трибаллы и иллирийцы. В 335 году Александр выступил против них; в случае с трибаллами одним из мотивов, вероятно, было желание отомстить за ущерб, причиненный ими войску Филиппа, когда тот возвращался домой из фракийского похода. Было убито около трех тысяч трибаллов, а войско Александра, по сообщениям источников, потеряло всего 11 всадников и 41 пехотинца. Молодой царь уже добился перевеса в войне с иллирийцами, когда до него дошли вести о том, что Фивы вновь подняли мятеж. Фиванцы не только призвали к оружию остальных греков, но и, скорее всего, предложили политическое убежище Аминте. Вполне вероятно, что они даже намеревались посадить его на македонский престол.[777] Александр бросился на юг с такой скоростью, что фиванцы сначала не поверили своим глазам, увидев его армию, так как полагали, что он не мог бы так быстро пройти такое расстояние.[778] Он предложил противнику сдаться; когда фиванцы отказались, он осадил город. Вскоре он взял Фивы и в назидание остальным приказал стереть их с лица земли. Жители были либо убиты, либо обращены в рабство.[779]

Как и Филипп, Александр с уважением относился к врагам, проявившим доблесть в бою, и обходился с ними весьма благородно. Примером такого отношения может служить гибель фиванского Священного отряда, оплаканная Филиппом, или решение Александра похоронить Дария с царскими почестями. Еще один подобный случай произошел во время грабежа Фив. Македонский солдат изнасиловал женщину из знатного рода по имени Тимоклея, сестру Феагена, сражавшегося при Херонее (возможно, во главе Священного отряда). После этого она заманила насильника в колодец, сказав, что бросила туда серебряные чаши, золото и деньги, а затем завалила его камнями. Представ перед Александром, она не просила пощады, но сказала ему так:

На Александра произвела такое впечатление ее смелость, что он приказал не трогать ее и отпустить на свободу.

Александр вернулся в Пеллу в конце 335 года и начал готовиться к азиатскому походу. Все его противники, подлинные или мнимые, были мертвы, Греция была усмирена, и Александр наконец мог без помех устремиться к военной славе, которую так хотел снискать. Он решил оставить Антипатра блюстителем (epitropos) Македонии и Греции и представителем гегемона в Коринфском союзе. В какой-то момент Александр отозвал из Малой Азии Пармениона, чтобы тот помог ему в подготовке. Этим воспользовались персы, отвоевавшие большую часть городов, захваченных передовым отрядом в предыдущем году. Однако, вступив в Малую Азию в 334 году, Александр быстро уничтожил все достижения персов, после чего освобожденные греческие города, скорее всего, вновь вступили в Коринфский союз.

Весной 334 года молодой царь (ему было тогда всего 22 года) переправился через Геллеспонт. Под его началом было 48 100 пехотинцев и 6100 всадников, а также 120 военных и транспортных судов, команды которых в целом насчитывали около 38 000 человек.[781] Во время его отсутствия Греция сохраняла спокойствие, если не принимать во внимание попытку объединить греков против македонского владычества, предпринятую царем Спарты Агисом III в 331 году. Мятеж был подавлен, а сам Агис погиб в сражении с войсками Антипатра в следующем году.[782] Александру не было суждено вернуться в Грецию: он умер в Вавилоне (323 год). Его поразительные подвиги, совершенные в Азии, где за тринадцать лет он успел захватить всю Персидскую державу, включая Египет, раздвинуть границы Македонской империи от Греции на западе до стран, которые греки называли Индией (нынешний Пакистан), на востоке и открыть новый мир для греков, — это уже совершенно другая история.

В целом Греции македонская гегемония принесла процветание,[783] хотя это вовсе не означает, что греки были довольны таким положением дел. В Афинах, например, Демосфен и Гиперид в 335 году ответили отказом на просьбу Александра предоставить ему афинские корабли,[784] но после этого Демосфен как-то перестал резко обозначать свою оппозицию македонскому владычеству. До нас не дошло ни одной его речи, написанной при Александре, но мы знаем, что он их произносил и некоторое время надеялся, что Александра «растопчет персидская конница».[785]

Он продолжал пикироваться с Эсхином, который в 330 году предпринял попытку полностью подорвать его репутацию во время знаменитого судебного процесса по поводу венка. Своими корнями он уходит в 336 год, когда Ктесифонт предложил наградить Демосфена золотым венком за заслуги перед Афинами.[786] В то время Эсхин убедил Народное Собрание проголосовать против этого предложения, заявив, что должностное лицо, по афинским законам, не имеет права на такую награду, пока находится при исполнении обязанностей,и что Демосфен следовал неблагоразумной политике и потому не действовал в интересах государства. Казалось, вопрос был решен, но в 330 году Эсхин вновь к нему вернулся, решив, что настало время привлечь Демосфена к суду, но в конечном итоге не добился успеха.[787] Эсхин призвал к суду Ктесифонта за нарушение афинских законов, допущенное в 336 году. Так как, по сути, Эсхин метил в Демосфена, Ктесифонт ограничился краткой речью, а вслед за ним поднялся сам Демосфен, выступивший с речью «О венке», в которой полностью разбил доводы Эсхина. До нас дошли речи и Эсхина, и Демосфена, произнесенные на этом разбирательстве. Это довольно необычно для судебных выступлений и показывает, насколько важным был вопрос. Обе речи являются важными историческими источниками своей эпохи, хотя и изобилуют риторическими преувеличениями и натяжками.[788] В своем выступлении Демосфен освещает всю свою политическую карьеру, приводя множество аргументов для того, чтобы доказать верность отстаивавшейся им политики в отношении Македонии. В конце концов, ему удалось убедить присяжных; он одержал сокрушительную победу над Эсхином, так как тот не получил и одной пятой голосов.[789] Затем Эсхин удалился на Родос, где открыл школу риторики. По легенде, он произносил перед учениками речь, принесшую ему поражение на судебном процессе, и когда они удивлялись, почему он проиграл, Эсхин отвечал, что если бы они слышали речь Демосфена, то сразу бы поняли.[790]

После суда Демосфен все-таки получил венок за заслуги. После этого он держался в тени до 324 года, когда в Афины приехал попавший в опалу хранитель македонской казны Гарпал, попытавшийся поднять мятеж против Македонии. Демосфен не поддержал Гарпала; он даже побудил афинян посадить подстрекателя в тюрьму, но позже тот бежал. Полагали, что бывший казначей давал взятки Демосфену и некоторым другим политикам и полководцам. Вопрос оказался настолько серьезным, что Ареопаг провел особое разбирательство и обвинил Демосфена в получении взятки в 20 талантов (огромная сумма). В 323 году его привлекли к суду, и хотя не было выявлено никаких прямых доказательств обвинения, его признали виновным. Демосфену пришлось бежать из Афин. Отсутствие доказательств, как и тот факт, что некоторые обвиняемые по тому же делу были оправданы, так как против них также не было никаких улик, говорят о том, что это был политический процесс, устроенный для того, чтобы раз и навсегда устранить Демосфена с политической сцены.[791]

После смерти Александра в июне 323 года греки вновь подняли восстание против Македонии. Началась так называемая Ламийская война.[792] Демосфен, по-прежнему находившийся в изгнании, сыграл важную роль в дипломатических переговорах, убеждая прочие греческие государства присоединиться к восстанию. В результате на первом году войны ему было дозволено вернуться в Афины. Война была недолгой: несмотря на первоначальные успехи греков, летом 322 года их флот был разбит, а вскоре после этого Антипатр разгромил греческое войско в битве при Кранноне (в Фессалии). Афинян ожидала незавидная участь. Им было приказано выдать вождей антимакедонской партии; в Мунихии (холм в Пирее, афинской гавани) был поставлен македонский гарнизон; и с этих пор афинское гражданство определялось строгим имущественным цензом. Хотя точные цифры неизвестны, в результате гражданских прав лишилось около 12 тысяч афинян, а в городе было дозволено остаться лишь 9 тысячам граждан (то есть тех лиц, которые имели более 2000 драхм).[793] Демосфен был приговорен к смертной казни, но бежал в Калаврию (ныне — Порос). Когда люди Антипатра выследили его, он совершил самоубийство, приняв яд.[794]

Так закончилась жизнь величайшего греческого оратора, чья антимакедонская политика, вероятнее всего, и привела к уничтожению греческой независимости; но его упорное сопротивление империализму Филиппа и блистательное ораторское мастерство, страсть и патриотизм повлияли на многих будущих политиков. Например, Цицерон назвал свои знаменитые речи против Марка Антония «Филиппиками»;[795] а его слова о подкупах и взятках, которыми Филипп якобы проложил себе дорогу к успехам, повторялись не только Цицероном, но также и Горацием с Ювеналом.[796] Идеалы античного мира часто перенимаются и в современную эпоху. Так, во время Первой мировой войны в Лондоне отрывки из погребального слова Периклу из Фукидида о ценности демократии были вывешены в автобусах.[797] В 1930-х годах Уинстон Черчиль сравнивал себя с Демосфеном, а Гитлера — с Филиппом. В глазах исследователей предыдущих поколений Демосфен был героем и образцом греческого патриотизма.[798] За последнее время произошла определенная переоценка его политики,[799] но в любом случае не следует забывать, что, учитывая слабости системы полисов, ни одно греческое государство не смогло бы успешно противостоять Филиппу.

Мы начали эту книгу с победы Филиппа при Херонее, высшей точки жизненного пути замечательного царя, превратившего Македонию в могущественную империю, но погибшего, не успев свершить еще более великие деяния. Филиппом нельзя не восхищаться, а его достижения невозможно назвать иначе как блестящими. Достаточно лишь сравнить положение Македонии в 359 году (см. Приложение 3), когда он взошел на престол, с ситуацией на момент его смерти в 336 году, чтобы заметить очевидные различия. К этому времени его держава простиралась от южной Греции до Дуная. Проведенные им военные реформы произвели переворот не только в армии, но и в государстве. Он оставил Александру в наследство лучшее войско в греческом мире, империю, централизованную монархию, которой не угрожали никакие внешние силы, стабильную и растущую экономику, общее процветание и спокойствие. Многими позднейшими успехами он был обязан своему вынужденному пребыванию в Фивах, где он своими глазами мог наблюдать, каким образом сочетание военного и дипломатического искусства способствуют возвышению государства. И все же Филипп прилагал все усилия для того, чтобы Македония избежала участи, постигшей Фивы, и свадьба его дочери Клеопатры с Александром Эпирским в 336 году была, говоря сегодняшним языком, информационным поводом, наглядно продемонстрировавшим, каких успехов он достиг в этом отношении.

Более того, не только мы сегодня воздаем хвалу Филиппу; подобающей оценки он удостоился и от двух главных источников, из которых мы черпаем наши сведения, — от Диодора и Юстина (в свою очередь, опиравшегося на сочинение Помпея Трога). В завершающей части жизнеописания Филиппа Диодор говорит следующее:

Хвалу Филиппу воздает и Юстин, приводящий интересное сравнение Филиппа с Александром:

Достижения и личность Филиппа, несомненно, соответствуют тому, что о нем сказано в этих отрывках. Он превратил Македонию из почти что феодального, племенного общества в первое европейское национальное государство, одновременно вдвое увеличив ее размеры и население. Действия Филиппа (систематическое уничтожение прежних врагов в Верхней Македонии и в приграничных областях, особенно в Иллирии, Пеонии, Фракии и Халкидике, вместе с устранением иностранного влияния в таких македонских городах, как Пидна и Мефона, а также с установлением централизованного правительства в Пелле) обезопасили границы страны и позволили впервые в истории объединить Верхнюю и Нижнюю Македонию в одно целое. Успехи царя были кратко подытожены современным исследователем, отметившим «систематическое повышение безопасности государства, прочно укорененное в монархии».[801]

Вместо плохо обученной и вооруженной армии, набиравшейся по призыву, которая в спешном порядке собиралась для обороны страны и никогда не переходила в наступление, он оставил после себя первоклассное профессиональное войско. Кроме новых тактических приемов, системы обучения и новых видов вооружения (особенно сариссы, см. рис. 9) Филипп создал инженерные войска, которые совершенствовались в ходе военных действий и впоследствии стали главным орудием успешных осад Александра, особенно с введением торсионной катапульты (схема 2). Существенно и то, что в армии стали служить отряды и полководцы из Верхней Македонии, ранее бывшие врагами царя, а теперь вошедшие в состав общего целого. Земельные пожалования отдельным лицам в ходе расширения границ (например, в Халкидике) также способствовали укреплению верности подданных. Приток иноземцев создавал сложности, которые требовали внимания, но возникавшие проблемы в конечном итоге перевешивались военными успехами.

Военные реформы, составлявшие саму суть политики объединения Македонии, которой следовал Филипп в первые годы своего царствования, лежали в основе и экономического развития страны.[802] Он сосредоточил основные усилия на правильном использовании природных ресурсов и поощрении торговли. Интересно, что даже в ранних походах (в 358 году против пеонов и иллирийцев) Филипп не упускал из виду торговые пути, а с расширением македонских границ в южном и восточном направлениях он всегда обращал на них особое внимание. Македония уже была богата сельскохозяйственными землями, и Филипп существенно увеличил это богатство благодаря своим завоеваниям, а также активно занимался освоением земель и ирригацией. Значительную пользу торговле и путям сообщения приносило строительство новых дорог и городов; по мере того как небольшие поселения превращались в организованные города, развивались городские центры, как показывают достижения в области городского планирования, управления и социальных структур.[803] Государственная казна также пополнялась доходами от налогов, пошлин и портовых сборов из тех мест, которые при Филиппе вошли в состав Македонской державы (таких как Фессалийский союз и Фракия), не говоря уже о военной добыче (например, 20 тысяч скифских лошадей).

Особенно серьезно Филипп относился к поощрению добычи руды и чеканки монеты. Он пересмотрел стандартный вес монет, ранее выпускавшихся в Македонии, и выпустил новую стандартную монету.[804] Его новые серебряные тетрадрахмы (рис. 6 и 13) весили 14,5 г, подобно своим аналогам, которые чеканились Халкидским Союзом и Амфиполем, и были главной серебряной монетой региона до середины 340-х годов. Его новые золотые статеры (рис. 15) весили 9,5 г и вытеснили персидский дарик, который до того являлся основной золотой монетой. Была выпущена и новая большая бронзовая монета вместо прежних серебряных монет низшего номинала. Все они чеканились в Пелле (где располагался главный монетный двор), Амфиполе и Филиппах (где до 348 года выпускалась серебряная монета, а после — золотая) и получили широчайшее распространение. Это сразу вывело Македонию на международный рынок. Вне зависимости от того, в каком состоянии Филипп оставил македонскую казну на момент своей кончины, успех его экономических реформ очевиден, а македонская валюта стала сильнейшей в Европе.

Благодаря Филиппу коренным образом изменились отношения между греками и македонянами. Став царем, он первым делом поставил перед собой задачу обезопасить македонские границы, используя для этого по необходимости дипломатию, обман и военную силу, и положить конец иностранному вмешательству во внутренние дела. Макиавелли, несомненно, одобрил бы средства, которыми он достиг этой цели, поскольку, насколько нам известно из Юстина, Филипп был «одинаково склонен и к милосердию, и к вероломству» и «на словах обещал больше, чем выполнял». И разве не стали бы мы ожидать от царя, сражающегося за объединение своего царства, безопасность границ и уничтожение влияния со стороны враждебных греческих государств, что друзей он будет «ценить по выгоде, а не по достоинству»? Хотя мы на самом деле можем считать политику Филиппа макиавеллианской, нельзя заходить так далеко, как Черчилль, и называть его античным Гитлером.[805]

Успехи Филиппа во внутренних делах естественным образом привели его к участию в общегреческой политике. Во время первой войны с афинянами он так и не двинулся на юг; только во время Третьей Священной войны союз с Фессалией и просьба фессалийцев о помощи заставили его лично двинуться в Среднюю Грецию. Впрочем, это никоим образом не подразумевает какого-либо намерения подчинить себе всю Грецию: возможно, в его планы входило лишь помочь в войне с фокейцами, заключить мир и союз с Афинами, а затем отправиться домой.

Однако события повернулись по-другому. Поражение от Ономарха и последовавшие за этим волнения среди его воинов сыграли ключевую роль. Филиппу пришлось приложить определенные усилия для того, чтобы восстановить свой авторитет, но ради безопасности Македонии и для собственного блага он не мог допустить повторения подобной ситуации, особенно если бы она вызвала смуту в Верхней Македонии. Очевидно, что он не сумел бы занять армию, держа ее в пределах своей страны, поэтому он решил принять более активное участие в греческих делах. Это ярко проявилось в театрально обставленном возвращении, когда его воины надели лавровые венки, а сам он провозгласил себя Спасителем Аполлона. В результате он получил возможность взять реванш у Фив, которые издавна вмешивались в македонскую внутреннюю политику и где он провел несколько лет в заложниках. Завершив Третью Священную войну и заключив мир с Афинами в 346 году, Филипп стал силой, с которой греки были вынуждены считаться. Вряд ли и сам он, и греки могли предвидеть это во время его вступления на престол, когда Македония была погружена в хаос.

Все еще надеясь установить дружественные отношения с греками, Филипп поддерживал с ними дипломатические связи, даже когда Демосфен возмущал против него его прежних союзников афинян. В 341 году, исчерпав все дипломатические средства, он объявил войну, которая привела греков к поражению в битве при Херонее в 338-м, ставшей одновременно и высшей точкой, и поворотным пунктом конфликта. После того как Филипп создал Коринфский союз, представлявший собой способ закрепления македонской гегемонии в Греции, греки больше не могли свысока глядеть на своих северных соседей. Повышению престижа Македонии и Филиппа способствовало также широкое распространение новых монет. К 337 году македонский царь достиг такого могущества, что смог обратиться к следующему грандиозному замыслу — походу на Персию.

Ни одно из достижений Филиппа не было случайным: благодаря расчетливому сочетанию дипломатии и военной силы он постоянно брал верх над своими врагами.[806] Постов и должностей в Греции (напомним, он был архонтом Фессалии, членом Совета амфиктионии, председателем Пифийских игр, командующим армией амфиктионии в Четвертой Священной войне и гегемоном Коринфского союза) он добился дипломатическими средствами, прибегнув к военной силе лишь несколько раз: в Халкидике, во время Третьей Священной войны и при Херонее. За такое дипломатическое искусство он удостоился похвалы даже от античных авторов.[807]

Чтобы обеспечить безопасность границ, он использовал прежде всего политические браки. Шесть из семи его жен были родом из приграничных областей, а пять браков он заключил в ранний период правления (до 352 года), когда еще только укреплял свою власть. Десять лет спустя, вторгшись во Фракию и понимая, что не за горами война с Афинами, он вновь вступил в брак (с фракиянкой Медой). Таким образом, мы видим, что он женился, по словам Сатира, по причинам, связанным с войной, kata polemon. Это правило было нарушено в 337 году, когда все кругом было спокойно, а греки после Херонеи не представляли никакой опасности и признали власть македонского царя. Поэтому вполне вероятно, что на Клеопатре он женился по любви; с другой стороны, ввиду грядущего тяжелого похода, возможно, к этому чувству примешивалось желание обрести нового наследника. Как бы то ни было, можно проследить строгую закономерность, и очень может быть, что если бы Филипп вторгся в Азию, то ввел бы в дом и восьмую жену.

Что касается его человеческих качеств, то, скорее всего, он привлекал к себе симпатию, был душой компании и, вероятно, прекрасным рассказчиком. По крайней мере, такие черты ему бы точно пригодились, потому что, насколько мы можем представить себе его внешность (рис. 1), вряд ли она могла принести ему народную любовь. Очевидно, он никого и ничего не боялся и никогда не уклонялся от выполнения долга, до конца своих дней оставаясь царем-воином в лучшем духе македонских традиций.[808] Он радушно принимал послов (по-видимому, лучше, чем афиняне), а для их приема была отведена большая колонная зала во дворце. В то же время он не задумываясь прибегал к подкупу или обману, чтобы достичь своих целей, и был безжалостен к врагам, когда это было нужно. В этом отношении он не отличался от греков и применял жестокие меры в государственных интересах.

Впрочем, его правление отмечено и другими неприглядными моментами, касающимися в первую очередь самого характера его власти. Так, стоит обратить внимание на то, что, описывая переселение племен, предпринятое Филиппом (вероятно, в 345 году), Юстин говорит о «молчаливой печали и скорби людей, боящихся, как бы даже слезы их не были сочтены за сопротивление». По его словам, «переселяемые бросали [последние] взгляды то на могилы своих предков, то на древние свои пенаты, то на дома свои, где сами они родились и где рождали детей, сокрушаясь то о себе, что дожили до этого дня, то о детях своих, что они не родились уже после него».[809] Конечно, вряд ли люди, вынужденные переселяться в другую область, особенно на опасную западную границу, могли быть этим довольны. Однако приведенный отрывок свидетельствует не только о недовольстве. Если бы люди отказались сниматься с насиженных мест, что бы с ними сделал Филипп? Их нежелание выказывать сопротивление даже слезами означает, что в противном случае их ожидала бы тяжкая участь. Должно быть, им приходилось и раньше терпеть беды от рук властителя, и они не хотели снова навлечь их на себя. Возможно, нечто подобное произошло в 353 году, после того как армия, разбитая Ономархом, едва не покинула царя; если так, то убедить своих воинов вернуться в строй Филиппу помогло не только ораторское искусство.

Кроме того, рассуждая о средствах, которые Филипп тратил на строительство различных общественных сооружений, Юстин сообщает, что «он разослал по царствам и богатейшим городам своих посланцев, которые должны были распространять слухи, что царь Филипп за большие деньги сдает подряды на строительство городских стен, святилищ и храмов, и через глашатаев вызывать [к нему] предпринимателей. Когда же те приезжали в Македонию, их задерживали там путем различных проволочек, а они, боясь царя, потихоньку уезжали обратно».[810] Из этих отрывков вырисовывается власть, основанная на страхе, когда подданные хранили верность своему царю из боязни, а не из уважения и восхищения, несмотря на все его достижения.

Эта картина резко контрастирует с восторгами толпы, когда Филипп предстал перед ней в театре за считаные минуты до своей гибели.

Неожиданное поведение армии после поражения в 353 году, когда Филипп правил уже шесть лет и не раз доказывал свою доблесть и способности, заставило его переосмыслить свое отношение к армии, на которой покоились единство и целостность государства.[811] Это поражение повлекло за собой серьезные последствия в приграничных областях, так как от Филиппа отвернулись и олинфяне, и фракийский царь Керсоблепт, и возникла серьезная опасность вторжения пеонов и иллирийцев. Именно тогда Филипп осознал, насколько сильно его власть зависит от войска, несмотря на все его успехи в других сферах.

Филипп не стал откладывать месть в долгий ящик и уже через несколько месяцев наголову разгромил Ономарха в битве на Крокусовом поле. Теперь для него насущной необходимостью стало не давать армии бездействовать, постоянно водить ее в походы и, конечно, побеждать. В конце концов, он пришел к власти при чрезвычайных обстоятельствах, а подлинный наследник престола (Аминта) был все еще жив. Филипп ходил в походы каждый год; пока его армия одерживала победы, а его победы приносили благосостояние македонянам, он мог ничего не опасаться. После покорения Греции и создания Коринфского союза одним из мотивов для вторжения в Персию могла служить необходимость занять армию делом. Поэтому войско было для Филиппа источником и силы, и слабости. То же самое можно сказать и об Александре, которому довелось столкнуться с двумя мятежами. Первый (в Индии) не дал ему продвинуться дальше на восток и заставил повернуть назад, а причиной второго (в Опиде) стало недовольство его политикой и притязаниями на статус живого божества.[812]

Другим поводом для критики Филиппа, нашедшим отражение в источниках, была его неспособность благоразумно распоряжаться деньгами.[813] Похоже, он тратил огромные суммы на содержание армии, флота (пусть и небольшого) и двора. Кроме того, другую статью расходов составляли частые и крупные взятки, с помощью которых он перетягивал на свою сторону греческих политиков; немалые деньги уходили и на строительство храмов, укреплений и прочих сооружений.[814] Впрочем, македонский царь владел всеми природными ресурсами своего царства, такими как рудники и пахотные земли, и получал с них прибыль. Филипп существенно расширил македонские владения, а потому повысил доходы населения и государственной казны. И все же, по-видимому, к концу его царствования Македония оказалась в незавидном финансовом положении, раз уж, как полагают, деньги стали одной из причин азиатского похода. Нужно помнить и о том, что, как мы говорили, Филипп придерживался экономической модели, при которой доход, полученный в результате одной военной кампании, направлялся на финансирование другой, а прибыль с одной области — на развитие другого региона.[815] Следует также различать имущество и ликвидный капитал (в котором, вполне возможно, Филипп остро нуждался после долгой войны во Фракии, за которой тут же последовал конфликт с греками).

Вероятно, македонские цари при жизни считались полубогами и обожествлялись после смерти. Однако в ряде античных источников мы находим указания на то, что к концу жизни Филипп считал себя божеством или же полагал, что заслуживает причисления к сонму богов. Например, Диодор сообщает, что в 336 году (в день гибели Филиппа) во время торжественного шествия в Эгах вынесли статуи двенадцати богов-олимпийцев, а за ними и статую Филиппа, похожую на предыдущие, так что создавалось впечатление, будто он «сидит на троне меж двенадцати богов».[816] Статуи членов царской семьи в Филиппейоне также, возможно, свидетельствуют о культе царя; есть сведения и о том, что Филиппу воздавались божественные почести в Амфиполе, его статуя была поставлена в храме Артемиды в Эфесе, в городе Эресе на острове Лесбос был воздвигнут алтарь Зевса Филиппийского, и что его почитали даже афиняне.

Если Филипп действительно стремился к обожествлению, то это говорит о многом. Очевидно, эти устремления оказывали влияние на цели, которые он ставил перед собой, и на его действия. Утверждалось, что к 336 году он решил установить самодержавное правление по образцу царя Персии и что на это указывают божеские почести.[817] Несомненно, пример отца должен был подействовать на Александра, верившего в собственную божественную природу, и на его цели при вторжении в Азию — собирался ли он захватить только Малую Азию и перешел к более обширным планам уже в ходе завоевания, как чаще всего считают,[818] или же он с самого начала питал самые грандиозные замыслы. Мы вернемся к Александру в следующей главе.

Однако если внимательнее взглянуть на античные свидетельства, мы не найдем убедительных оснований для утверждений, будто Филипп требовал божеских почестей в 336 году. Например, Диодор называет статую Филиппа не agalma (греческое название культовых статуй), a eikon, обозначающее просто изваяние человека без каких-либо религиозных оттенков. Филиппейон был светским, а не религиозным сооружением; статуя Филиппа в Эфесе была знаком уважения и не связана с религиозным культом; в Эресе по самому названию алтаря видно, что почести воздавались Зевсу в качестве покровителя Филиппа. В случае с афинянами мы располагаем данными из поздних источников, на которые, возможно, повлияла история Александра: в конце его царствования раздавались предложения признать его тринадцатым богом-олимпийцем. Все эти свидетельства подробно обсуждаются в Приложении 5, к которому мы и отсылаем нашего читателя.

Не исключено, что наши источники перенесли на шествие в Эгах поздний эллинистический и римский обычай вносить статуи правителей в театр, являвшийся частью культа, и поэтому Филиппу были приписаны притязания на божественный статус, от которых он на самом деле был далек хотя бы в силу своего прагматизма.

Четвертый век стал ключевым периодом греческой истории, так как благодаря Филиппу был положен конец греческой независимости, произошел распад полисной системы и возникло первое национальное государство.[819] Феопомп и Демосфен ошибались, когда заявляли, будто своими успехами в Греции Филипп обязан исключительно подкупам.[820] Конечно, его триумф во многом был обеспечен самими греками, а точнее полисной системой. Раздиравшая греческие государства междоусобная вражда порождала социальную и военную нестабильность; на протяжении V и IV веков греки постоянно воевали друг с другом. «Греческие государства, из которых каждое стремилось властвовать [над другими], в конце концов все лишились власти. Без удержу стремились они погубить друг друга и, только уже оказавшись под гнетом, поняли, что потери каждого в отдельности означали гибель для всех».[821]

Писатели той эпохи прекрасно осознавали эти проблемы. Аристофан в своей комедии «Лисистрата» (сочиненной в 411 году) призывал к переменам после того, как афиняне потерпели чувствительное поражение на Сицилии, потеряв много людей и большую часть флота. Платон заявлял, что только царь-философ способен правильно управлять государством и восстановить порядок.[822] В 346 году Исократ просил Филиппа возглавить общеэллинский поход в Азию, но ясно, что он имел в виду вовсе не интересы Филиппа, а благо всей Греции, так как он видел в этом походе средство покончить с раздробленностью.[823]

Суть в том, что полисная система уже устарела и несла грекам только вред, но они ничего не предпринимали в связи с этим, и потому, «вероятно, уничтожение греческой свободы было неизбежно».[824] Скорее всего, Филипп действительно был сильнее на поле боя, но он не так уж много воевал в Греции по сравнению, например, с Верхней Македонией и Фракией, потому что искусно использовал слабости полисов и достигал своих целей с помощью дипломатии и подкупа. Слова Демосфена о том, что Филипп пользовался раздробленностью греков и прибегал ко взяткам, чтобы подогреть вражду между государствами, недалеки от истины.[825] В самом деле, если бы он решил завоевать Грецию силой, то само количество греческих полисов вынудило бы его постоянно держать там свою армию. Поэтому могло получиться так, что он бы отхватил кусок больше, чем мог проглотить, учитывая непрекращающиеся проблемы, возникавшие на границах Македонии. Понимая это, он обратился к иным средствам.

Единственным государством, которое могло оказать ему серьезное сопротивление, были Афины; до некоторой степени, видимо, именно поэтому он придерживался особенно осторожной политики в отношении афинян (обращаясь с ними гораздо более снисходительно, чем с прочими греками),[826] хотя не меньше усилий он тратил на обуздание Фив. И тем не менее у Афин были свои слабости. Демосфен был прав, упрекая сограждан в безволии, в недостаточно активном противостоянии Филиппу и в том, что они больше полагаются на наемников, чем на воинов, набранных из числа самих афинских граждан. Он даже противопоставлял безразличию афинян раны Филиппа (кривоту, сломанную ключицу и искалеченную ногу) и его готовность жертвовать собственным здоровьем ради власти, чести и славы.[827] Но в конечном счете слабость заключалась в самой афинской демократии — медленной, неповоротливой, часто отдававшей под суд своих полководцев и неспособной к эффективным действиям в военное время. Если бы Филипп родился в Афинах, он бы даже не вошел в состав Совета и суда присяжных до того, как ему исполнилось 30 лет, а к тому моменту он уже обезопасил македонские границы и начал расширять сферу своего влияния на Фракию и Среднюю Грецию. Кроме того, его руки всегда были бы связаны демократическими порядками.[828] Демократия и вожди-демагоги проявили свою полную недееспособность в ходе Пелопонесской войны, и именно из-за них Афины упустили победу, но афиняне не извлекли из этого никаких уроков. Частые заседания Народного Собрания, на которых граждане так легко поддавались красноречию тех или иных ораторов, не шли ни в какое сравнение с решительностью и целенаправленностью, отличавшей таких царей, как Филипп Македонский.

Филипп был харизматическим лидером, достоинства которого намного перевешивали его недостатки, хотя их было немало. Традиционно IV век считался эпохой Александра Великого, ввиду его блестящих военных успехов. Однако, если посмотреть на достижения Филиппа (и не только на поле боя), то справедливо было бы назвать его эпохой Филиппа и Александра. Античные авторы не только ставили Филиппа вровень с его сыном, но и отзывались о нем в более уважительных тонах. Например, завершая повествование о подвигах Александра, Диодор пишет, что он совершил дела величайшие, и не только сравнительно с делами прежних царей: не совершал таких никто и в дальнейшем, вплоть до наших дней».[829] Но Диодор говорит лишь о военных успехах Александра, поскольку в этом никто не мог с ним сравниться, в том числе и Филипп, заложивший основы для успешного азиатского похода, но не успевший сам осуществить это грандиозное предприятие. Однако по отрывкам, приведенным в начале этой главы, видно, что Диодор дает более обширный и хвалебный комментарий к царствованию Филиппа, чем Александра, и даже в глазах критически настроенного Юстина дурные черты Александра перевешивают его добродетели, точно так же, как и у Филиппа. Мы попробуем разобраться в причинах такого сопоставления в следующей главе.

Нет никаких сомнений, что Филипп был одним из величайших македонских царей и что его достижения не должны оставаться в тени той славы, которую снискал его более знаменитый сын. Возможно, ему даже более пристал эпитет «Великий», поскольку именно на его деяниях зиждились последующие успехи Александра.

Мы не располагаем сочинениями о Македонии и о ее взаимоотношениях с греками, написанными с македонской точки зрения, если не считать отрывков из труда Марсия из Пеллы (FGrH 135/56), в то время как в источниках по истории Греции нет недостатка. Например, можно вспомнить «Истории» Геродота, Фукидида и Ксенофонта, в которых описывается период от войн с персами до 362 года. Таким образом, обсуждая македонскую историю, мы вынуждены опираться на греческие (особенно афинские) источники, которые часто крайне скупо сообщают о событиях, происходивших к северу от Олимпа, и в любом случае передают точку зрения греков на отношения с Македонией, а не наоборот.[853]

Можно только сожалеть и о том, что в случае с Филиппом II и Александром Великим — царями, изменившими лицо греческого мира, — современные им источники по большей части относятся к сфере ораторского искусства, не предоставляют подробных сведений об их правлении и отличаются тенденциозностью. Предубежденность авторов понятна, поскольку они не видели в этих изменениях ничего хорошего, тем более что в их числе было уничтожение греческой независимости. Труды, в которых дается последовательное описание правлений обоих царей, содержат сходные искажения, так как они были созданы несколько веков спустя (в римскую эпоху) и отражают политические взгляды и социальное положение их авторов.

Истории Филиппа (и Александра) или их эпохи вышли из-под пера нескольких историков, которые либо жили в один и тот же период, либо принадлежали к соседним поколениям. Их сочинения дошли до нас лишь в отрывках, цитируемых позднейшими писателями. Из авторов первоисточников следует назвать прежде всего Феопомпа Хиосского (FGr 115), Эфора Кимского (FGrH 70), Каллисфена Олинфского (FGrH 124) и Анаксимена из Лампсака (FGrH 72). Нам неизвестно, насколько широко они освещали македонскую историю. Нужно учитывать также, что Филиппу уделяют меньше внимания, чем Александру, из-за блестящих успехов последнего в Азии; похоже, античные писатели рассматривали правление Филиппа лишь в качестве преамбулы к царствованию Александра. Единственным исключением (как мы уже говорили выше) является Марсий из Пеллы, который, возможно, был царским пажом.[854] В конце IV века до н. э. он написал «Македонику» («История Македонии») в 10 книгах, начиная с первого македонского царя и заканчивая 331 годом; значительную часть своего труда он посвятил Филиппу.[855] Важным источником для изучения македонских топонимов и городских поселений, особенно в Нижней Македонии, служит и «Македоника» («История Македонии») Феагена, но от нее также сохранились лишь фрагменты.[856]

К счастью, до нас дошло много отрывков (более двухсот) из огромного сочинения Феопомпа Хиосского (ученика афинского оратора Исократа), который в конце 330-х или начале 320-х годов написал «Филиппику» («Историю Филиппа») в 58 книгах.[857] Экземпляры этого произведения ходили в Константинополе еще в IX веке н. э., но в какой-то момент полный текст куда-то пропал. «Филиппика» начинается словами о том, что Европа еще никогда не порождала мужа, подобного Филиппу, которые на первый взгляд кажутся хвалебными.[858] Однако вслед за этим Феопомп переходит к жестокости Филиппа и прочим неприглядным чертам его характера и предосудительным действиям, таким как склонность к неумеренному пьянству, невоздержанность, беспорядочные связи с женщинами и мужчинами, неуважение к друзьям и союзникам, расточительство и разрушение греческих городов. Он также утверждает, что своими успехами Филипп был обязан скорее невероятному везению, и подробно останавливается на опасностях жизни при македонском дворе.

Феопомп приезжал к Филиппу в Македонию, и, по-видимому, его рассказ недалек от истины, так как находит подтверждение в других источниках. Демосфен говорит об опасностях придворной жизни и заявляет, что достижения Филиппа были обеспечены обилием предателей по всей Греции.[859] Юстин также утверждает, что Филипп лучше умел добывать деньги, чем копить их, и не был способен вести счет своим прибылям и расходам.[860] И Диодор, и Юстин изображают его развратником, не делавшим различий между женщинами и мужчинами (приводя один довольно сомнительный пример — его шурина Александра Эпирского, когда тот в юности жил при македонском дворе), и человеком, для которого не было ничего постыдного.[861] Сатир, написавший жизнеописание Филиппа, обвинял его в том, что его седьмой брак привел к разладу с Олимпиадой,[862] а по словам Плутарха, «неприятности в царской семье, вызванные браками и любовными похождениями Филиппа, перешагнули за пределы женской половины его дома и стали влиять на положение дел в государстве; это порождало многочисленные жалобы и жестокие раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра против отца».[863]

После хвалебного вступления упреки из уст Феопомпа звучат по меньшей мере неожиданно. Вероятнее всего, первые его слова, считающиеся похвалой Филиппу и часто цитируемые именно в этом качестве, были неверно истолкованы: автор преднамеренно допустил двусмысленность, и эта фраза вполне может быть понята в том смысле, что Европа никогда не порождала человека, подобного Филиппу, который, к счастью или к несчастью, изменил ход истории.[864] Допустим и иной перевод, также нелицеприятный для македонского царя: «Европа никогда еще не терпела такого человека, как Филипп, сын Аминты».[865] Феопомпа больше заботили его собственные соображения о нравственности, чем историческая методология. Поэтому он и приписывает успехи Филиппа везению, а особенно упадку нравственных устоев у греков, который позволил македонскому царю проложить себе путь к победе с помощью взяток. И по той же причине он уделяет так мало времени главному противнику Филиппа Демосфену.[866] И тем не менее Феопомп является важнейшим источником по истории этого периода, и, как мы увидим, оценка, данная им Филиппу и основанная, предположительно, на наблюдениях, которые он сделал во время своего пребывания при македонском дворе, в некоторых отношениях вполне справедлива.

Большую важность имеет и фрагмент из жизнеописания Филиппа, составленного писателем-перипатетиком Сатиром в IV веке до н. э. Только из этого отрывка мы узнаем имена семи жен македонского царя, порядок, в котором он на них женился, причины этих браков, а также последствия, к которым привел его седьмой и последний брак. Фрагмент вошел в состав произведения позднего автора Афинея Навкратийского, жившего во II веке н. э. Следует отметить, что с его толкованием возникает ряд сложностей.[867]

Первое последовательное описание царствования Филиппа принадлежит Диодору Сицилийскому, который жил и работал в Риме с 30 по 8 год до н. э.[868] Его «Историческая библиотека» состояла из 40 книг (до нас дошли лишь 15) и охватывала период с мифологических времен до галльского похода Юлия Цезаря в 54 году до н. э. Эпоха Филиппа описана в книге 16, но поскольку Диодор создавал именно всемирную историю, то немалая часть этой книги оказалась посвящена событиям, происходившим в других местах греческого мира, особенно на Сицилии. Диодор не всегда называет свои источники, но сведения о правлении Филиппа до 340 года он черпал преимущественно из Эфора (рассказ которого о Третьей Священной войне был дополнен его сыном Демофилом). На этом году труд Эфора обрывался, и о событиях последующего времени Диодор пишет, опираясь, вероятнее всего, на Диилла (сочинение которого начинается с Третьей Священной войны)[869] и Феопомпа.[870] Он рассказывает о периоде после 340 года менее подробно и, как ни странно, опускает подробности 337 года, когда Филипп установил македонскую гегемонию в Греции.

Несмотря на это, а также на ряд хронологических неточностей и некоторую скомканность изложения (неудивительную для такого грандиозного труда), Диодор в целом считается надежным источником. Это мнение в действительности основывается на том, что он широко использовал ранние сочинения — Эфора, критическое отношение которого к истории снискало всеобщее уважение, Феопомпа, который лично знал жизнь при македонском дворе и Филиппа, и Марсия, который родился в Пелле около 356 года и, возможно, также лично был знаком с Филиппом. Диодор дал высокую оценку деятельности Филиппа, воздавая ему хвалу за то, что он создал величайшее царство, несмотря на самые скудные средства, которыми поначалу располагал, и за то, что он достиг этого, чаще прибегая к дипломатии, чем к военной силе.[871]

Сочинение Юстина представляет собой эпитому Истории Филиппа, написанной более ранним автором Помпеем Трогом в I веке до н. э. и не дошедшей до нас.[872] Мы не знаем, когда жил Юстин; предлагаются самые разные даты — от II до IV века н. э.[873] Правление Филиппа в его труде освещается с конца 7-й книги и до конца 9-й. Так как мы не имеем возможности сравнить произведение Юстина с его источником, то мы не в состоянии оценить его значимость. Его часто критиковали за ошибки и крайне сжатое изложение событий, но недавние исследования дают повод взглянуть с другой точки зрения. Юстин относится к Филиппу, которого считает жестоким человеком, весьма враждебно. Например, он утверждает, что Филипп не колеблясь грабил союзные города и продавал в рабство женщин и детей, и называет его вероломным и бесстыдным правителем.[874]

Если отвлечься от исторических сочинений, то у нас есть труд Плутарха из Херонеи, который во II веке н. э. написал жизнеописания выдающихся греков и римлян.[875] Правление Филиппа затрагивается в биографиях Демосфена, Александра и Фокиона. Плутарх использовал ряд ранних источников, но следует учитывать, что жизнеописание не является историей. Хотя названные биографии и содержат сведения, на основании которых мы можем обрисовать картину отношений между Грецией и Македонией, Плутарха интересует не столько историческая точность, сколько характер его персонажей и слухи, которые могут сделать их образы более яркими и интересными.

Главными нашими источниками, созданными в эпоху Филиппа, являются речи ряда афинских ораторов. Из них самые важные — это «Олинфские речи» Демосфена, его речи против Филиппа («Филиппики»), «О мире», «О делах в Херсонесе», «О преступном посольстве» и «За Ктесифонта о венке», речи Эсхина «О преступном посольстве»» и «Против Ктесифонта», речи Исократа «О мире», «Ареопагитик», «Об антидосисе», «Панафинейская речь», «Филипп» и два его письма царю, а также некоторые речи, приписанные Демосфену, но на самом деле ему не принадлежавшие, — такие как «Письмо Филиппа» и речь оратора Гегесиппа.[876]

Афинские ораторы, как можно было бы ожидать, были предвзято настроены по отношению ко всем не-афинским гражданам, но также враждовали и друг с другом. Во времена Филиппа ключевую роль в политической истории Афин играли Демосфен и Эсхин. Сведения, которые они приводят в своих речах, нередко сомнительны. Особенно это касается Демосфена, который вполне мог цинично использовать угрозу, исходившую от Филиппа, для укрепления собственных политических позиций в Афинах.[877] Из-за ненависти, которую Демосфен испытывал к македонскому царю, он пытался всеми средствами очернить его, не гнушаясь и лжи, а также помешать заключению мира и союза с Македонией, за которые выступал Эсхин. Их различные взгляды на личность и намерения Филиппа быстро перешли в личную вражду: в 343 году Демосфен инициировал судебное разбирательство в отношении Эсхина, а в 330-м, наоборот, Эсхин привлек к суду Демосфена. Эта разница во взглядах, как и личная неприязнь, существенно влияет на их ценность в качестве исторических источников.[878]

В дополнение к сложностям, проистекающим из взаимоотношений ораторов, определенные трудности создает и сам жанр ораторского искусства. Как и в случае с жизнеописаниями, нужно помнить, что речи — это не история, и что их авторы были не историками, а риторами. Они стремились прежде всего убедить слушателей в Народном Собрании или в суде и поэтому делали основной упор на технику, а не на достоверность.[879] Для достижения своих целей они прибегали к риторическим приемам, которые сегодня были бы запрещены в суде, а сами ораторы были бы оштрафованы за нарушение правил. Затрагивая исторические вопросы, они осознанно искажали факты, события и роль тех или иных исторических лиц.[880] Что еще хуже, речи правились после выступления. Поэтому ораторы в устном варианте речи могли использовать материал совсем по-другому, особенно ввиду того, что, учитывая демократические афинские порядки, их слушатели прекрасно знали положение дел[881] и потому не стали бы терпеть очевидной лжи и прикрас. Этот процесс правки объясняет исторические неточности в речах, даже в тех, которые имели отношение к событиям, имевшим место всего несколько лет назад. Прекрасным примером могут служить речи Демосфена и Эсхина, произнесенные на суде в 343 году, поскольку в них совершенно по-разному изображаются роли, которые они играли при заключении Филократова мира в 346 году.[882] Так, надежность Демосфена в качестве исторического источника вызывает большие сомнения, поскольку он не только неправильно истолковывает мотивы и действия Филиппа на любой данный момент времени, но и, возможно, переписывал свои речи, пользуясь преимуществами ретроспективы, чтобы представить свою роль в государственных делах в более выгодном свете.[883] Отрывочные сведения о Филиппе приводятся и в других источниках, например, в «Географии» Страбона (I век до н. э. — I век н. э.), у Полибия (II век до н. э.) и у Арриана (I век н. э.), который написал самую достоверную биографию Александра и, наряду с Квинтом Курцием Руфом (I век н. э.), чей труд считается менее надежным, приводит речь Александра в Опиде, в которой излагаются достижения Филиппа. Поскольку двумя главными источниками по Филиппу являются Диодор и Юстин, в примечаниях я цитирую их чаще прочих. Я также даю в примечаниях отсылки к речам афинских ораторов, поскольку они представляют собой произведения, современные описываемым событиям, хотя не следует упускать из виду их недостатки, о которых мы только что говорили.

Важное значение имеют также нумизматические и эпиграфические свидетельства. Нумизматика говорит о том, насколько бедной страной была Македония до Филиппа и насколько возросло ее благосостояние (и соответственно, уровень экономического развития) к концу его правления, учитывая золотую и серебряную монету македонской чеканки и ее широчайшее распространение в Греции и других областях.[884] Что касается эпиграфики, то у нас есть всего несколько греческих надписей, которые имели бы какое-либо отношение к Филиппу, и практически нет надписей с территории самой Македонии. Дошедшие до нас надписи собраны в труде М. Н. Тода (М. N. Tod, Greek Historical Inscriptions 2 (Oxford: 1948)), в котором приводятся греческие тексты и английский комментарий. Ряд свидетельств переведен в исследовании Хардинга (Р. Е. Harding, From the End of the Peloponnesian War to the Batle of Ipsus (Cambridge: 1985)). Недавно вышла работа P. J. Rhodes and R. Osborne, Greek Historical Inscriptions, 404–323 BC (Oxford: 2003), куда вошли надписи из Тода и других источников с английским переводом и комментарием. В Афинах работает Исследовательский центр греческих и римских древностей, входящий в Национальный греческий исследовательский центр, который много лет собирал эпиграфические (и не только) находки из древней Македонии; результаты его трудов публикуются в журнале Meletemata.

Наконец, огромное значение имеют археологические свидетельства, появившиеся за последние тридцать-сорок лет вследствие активизации раскопок как в городах, так и в сельской местности.[885] Все артефакты, обнаруженные археологами, конечно, поражают воображение и проливают новый свет на историю, так как вызывают к жизни образы людей, живших в те далекие времена. Среди самых удивительных открытий следует назвать святилище Зевса в Дионе,[886] захоронения в Пиерии и Дервени и царские гробницы в Вергине (древних Эгах).[887] Последние особенно важны для истории Филиппа (и правящей династии Аргеадов), поэтому мы остановимся на них подробнее в Приложении 6.

На данный момент нет общего мнения по вопросу, были ли македоняне греческого или смешанного происхождения, например, славянским народом, усвоившим греческую культуру. Эти разногласия вытекают из самой природы античных источников,[888] но также подогреваются современной политической обстановкой, осложнившейся после 1991 года, когда возникло новое государство Республика Македония.[889] По одной теории, македоняне были балканским народом и входили в особую этническую группу, которая лишь постепенно была эллинизирована благодаря контактам с греками. Однако она не может объяснить греческих слов (особенно названий городов), которые были общими и у греков, и у македонян задолго до того, как греки завязали активные контакты со своими соседями. Более того, почти все литературные источники и археологические материалы, охватывающие несколько столетий, указывают на то, что македоняне говорили по-гречески и потому были греками, как явствует из дальнейшего обзора.

Эпический поэт Гесиод из Беотии (VIII век) приводит генеалогию предков македонян. Он сообщает, что у Девкалиона был сын Эллин, от имени которого греки производили свое самоназвание «эллины». У Эллина было три сына и одна дочь Фия, которая понесла от Зевса и родила двух сыновей — Македона и Магнета. Македон и его потомки поселились в Пиерии и у горы Олимп (два этой области название Македония), а Магнет и его потомки жили в Фессалии (на юге). Таким образом, Македон и Магнет были племянниками сыновей Эллина и внуками Эллина, то есть членами того же рода. Поскольку три сына Эллина, как полагают, олицетворяют три греческие диалектные группы (дорийцев, ионийцев и эолийцев), а Магнет поселился в Фессалии, где говорили по-гречески, из этого следует, что македоняне (как и их предок Македон) также были грекоязычным племенем.

В середине V века «отец истории» Геродот, бывавший в Македонии, проследил происхождение македонского царского рода,[890] указав, что его родоначальник Пердикка вышел из царского дома Теменидов, правившего в Аргосе на северо-востоке Пелопоннеса; он поселился в Македонии в VII веке.[891] Темениды вели свой род от Темена, потомка Геракла (сына Зевса), который основал Аргос в XII веке. Поэтому Пердикка и его народ, по-видимому, говорили на дорийском диалекте греческого. Так возникла династия Теменидов, названная по имени своего прародителя Темена. Геродот также сообщает, что Александр I, бывший царем Македонии во времена греко-персидских войн (480–479 гг.), принял участие в Олимпийских играх в забеге на 185 м, придя к финишу одновременно с победителем.[892] (Геродот вполне мог получить эти сведения от самого Александра, с которым, вполне вероятно, был лично знаком.)[893] В этих играх могли участвовать только греки, и, очевидно, Александр был допущен к состязаниям, поскольку сумел доказать, что македонский царский род происходит из Аргоса.

В том же духе высказывались и другие писатели. Фукидид, писавший в конце V века и часто критиковавший своих предшественников, особенно Геродота, также признает, что Пердикка пришел в Македонию из Аргоса. При этом царе переселенцы изгнали иллирийцев из многих македонских областей и расселились в таких местах, как Пиерия, Боттиея, долина Аксия и даже в Эгах. «Все эти области, — продолжает Фукидид, — в совокупности называются Македонией».[894] Афинский оратор Исократ, неоднократно призывавший Филиппа вторгнуться в Азию, не колеблясь признает царя потомком Аргоса: «Ведь Аргос для тебя родина, и к нему ты должен относиться с такой же обходительностью, как и к своим родителям».[895] И даже позднее Страбон, писавший на рубеже новой эры, говорит, что «Македония — тоже Греция».[896]

Конечно, литература — не история. Гесиода упрекали в том, что он выдумал свои генеалогии, а греческая знать часто возводила свой род к мифическим предкам. Геродот и Фукидид также бывают ненадежны, когда речь заходит о точном описании фактов, и основания для допуска Александра I к участию в Олимпийских играх привязаны лишь к традиции, что когда-то новая македонская правящая династия пришла из Аргоса. Кроме того, имя Александра не содержится в списках победителей соревнований, хранящемся в Олимпии. Впрочем, мы знаем, что в 408 году Архелай победил в скачках на колесницах (tethrippon),[897] а колесничие Филиппа II выигрывали там скачки в 356, 352 и 348 годах (после первой победы он выпустил памятную монету).[898] К тому же в 346 году Филипп был избран председателем Пифийских игр в Дельфах, входивших в олимпийский цикл, и выпустил очередной памятный золотой статер (рис. 15). Таким образом, общим для всех источников является рассказ о происхождении македонского правящего дома из пелопоннесского Аргоса и об участии в Олимпийских играх. Об эти факта указывают на эллинское происхождение македонян.

Если обратиться к лингвистическому аспекту, греческое слово Makedones, то есть македоняне, означало «горцы».[899] Названия месяцев, имена людей и (что особенно важно) названия городов у македонян все были греческие.[900] Так, первый царь (в середине VII века), о котором мы имеем исторические свидетельства, носил греческое имя Пердикка, которое, возможно, как-то связано со справедливостью (peridikaios). Нам известно, что греки не могли понять иллирийцев без переводчика,[901] но ни один источник не упоминает о том, что в подобных услугах нуждались афинские послы, приезжавшие в Пеллу, а Эсхин говорит, что македонские послы выступали перед афинянами также без толмачей: «[Демосфен], пригласив к трибуне Антипатра, стал задавать ему вопросы, заранее предупредив, о чем он будет спрашивать, и научив, как надо отвечать — во вред нашему государству»[902]

Археологические свидетельства, такие как надписи на греческом языке, были найдены в Дионе (главном святилище), Вергине, Пелле и Амфиполе; греческими были и надписи на монетах. Македонские театры строились в греческой манере (только у театра в Дионе был подземный тоннель между центром орхестры и зданиями позади театра). И вряд ли царю Архелаю в конце IV века стоило приглашать из Афин Еврипида и Сократа, если бы их никто не мог понять. Сократ отказался, но Еврипид написал в Пелле по меньшей мере две трагедии и умер там (он был похоронен в Аретусе). Ему было даровано македонское гражданство, так как македоняне отказались передавать его тело афинянам.

Если греки называли не-грекоязычные народы варварами, то важно отметить, что так же поступали и македоняне. В 324 году Александр Великий столкнулся с мятежом в Опиде. Он произнес перед своими воинами страстную речь, в которой, в частности, воздал хвалу своему отцу. Александр напомнил, что Филипп «сделал вас грозными противниками для окрестных варваров»,[903] имея в виду племена иллирийцев и пеонов, которые имели обыкновение вторгаться в Македонию до того, как Филипп положил этому конец.[904] Можно сомневаться в отдельных местах этой речи, но общий контекст следует признать достоверным, и уж вряд ли Александр использовал слово «варвары» в незнакомом его воинам смысле. Исходя из этого, если «варвар» означает человека, не говорящего по-гречески, то человек, использующий это слово, по определению должен быть грекоязычным.

Много общих черт между македонянами и греками имеется и в религиозной сфере. В Македонии почитались двенадцать богов-олимпийцев и девять олимпийских муз, дочери Зевса и богини Мнемосины (которая родила их недалеко от Олимпа), а также Дионисий и Орфей. Этим божествам поклонялись также в Греции, Малой Азии, Фракии и на Крите. По имени фракийского поэта Орфея, бога поэзии и музыки, был назван орфический культ (участники которого верили в жизнь после смерти). По легенде, македоняне убили Орфея и похоронили его в Дионе, а древнейший орфический гимн был найден в гробнице IV века в Дервени (центральная Македония). Подобно Зевсу и Гераклу, Дионисий (бог плодородия, растительности и вина) занимал особое место в македонском пантеоне, и у него был особый культ. К концу своего правления Александр Великий стал больше отождествлять себя с Дионисом, чем со своими героями Гераклом (предком по линии отца) и Ахиллом (предком по материнской линии). В 324 году, двигаясь с войском через Карманию, Александр, к тому времени уверовавший в собственную божественную природу, носил одежду, приличествовавшую богам.[905]

Все боги, почитавшиеся македонянами, входили в греческий пантеон, в том числе Зевс, Афина (в роли покровительницы стад), отец Геракл (предок царского рода), Артемида, Гермес, Посейдон, Плутон, Персефона и Аполлон: Филипп вступил в Третью Священную войну (355–346 гг.), когда фокейцы захватили Дельфы, святилище Аполлона, вовсе не из одних лишь политических соображений (см. главу 6). В Эгах, например, существовал культ Матери Богов и Эвклеи, а в Пелле — Афродиты и Кибелы. Одной из религиозных обязанностей царя было ежедневное жертвоприношение отцу Гераклу, который был предком Теменидов, поскольку Темен был одним из сыновей Геракла, сына Зевса и смертной женщины, вошедшей в сонм богов после смерти. На смену Теменидам около 540 года пришла династия Аргеадов (из которой происходили Филипп и Александр), когда царем стал Аминта I. Таким образом, македонские цари возводили свой род к Зевсу, главному богу македонян.

До нас не дошло никаких остатков языка, который мог бы называться «древнемакедонским», и крайне маловероятно, что если бы македоняне писали на каком-то своем языке, от него не сохранилось бы ни одной надписи. Таким образом, скорее всего, учитывая наличие местных особенностей в их материальной культуре, македоняне говорили на местном диалекте греческого языка, принадлежавшем, по-видимому, к числу эолийских наречий.[906] Нам известно, например, что имена, начинающиеся на Бил- и Билист-, представляют собой македонские эквиваленты распространенных греческих имен на Фил- и Филист-.[907] А в 330 году, когда Филота, начальник конных гетайров, был осужден за измену, Александр упрекнул его в том, что он не говорил в свою защиту по-македонски. Кроме того, Александр перешел на македонский, когда призывал свою стражу во время пьяной перепалки с Клитом в Мараканде в 328 году.[908] Существование в Македонии особого диалекта едва ли удивительно: к югу от Олимпа их было также немало. Впрочем, вероятно, отдаленность от остальной Греции и соседство с многочисленными варварскими племенами оказали свое влияние на македонское наречие. Предположительно, греки его не понимали и потому называли живших там людей «варварами». Итак, у нас достаточно оснований для того, чтобы считать македонян греками.

См. рис. За-в. Пелла была основана Архелаем в 399 году и после воцарения Филиппа развивалась, по-видимому, быстрее, чем Афины.[934] Наивысшего процветания она достигла в эллинистическую эпоху после смерти Александра в 323 году. В 168 году город был разграблен римлянами после того, как римский полководец Эмилий Павел разбил последнего македонского царя Персея (столицей новой римской провинции стали Фессалоники). В 90-е годы Пелла была разрушена землетрясением.[935]

Археологические раскопки начались в Пелле в 1914 году, возобновились между 1957 и 1963 годами, а с 1977 года идут непрерывно. Археологи открыли сильно укрепленный город, построенный по строгому разбивочному плану с четко очерченными строительными участками (на каждом было два или несколько домов) и улицами. Улицы, идущие с запада на восток, были шириной 9 м, а улицы с севера на юг — 6 м. Две более широкие дороги шли от гавани к Агоре (в центре города), по которой проходила большая дорога 15 м в ширину. Были налажены система водоснабжения — колодцы, фонтаны, цистерна и бани, и канализационная система. Частные дома были разной величины: некоторые могут сравниться с современными особняками, а их дворы были обнесены колоннадами. «Дом Диониса», в котором были обнаружены знаменитые мозаики, изображающие Диониса на пантере и охоту на львов (рис. 19а, б), занимает площадь 3000 м² с двумя внутренними дворами. Стены строились из камня до высоты в 1 м, а затем надстраивались кирпичом. Настенные росписи и (с конца IV века) мозаики на полу, украшавшие самые богатые дома, как и портреты (например, замечательное изображение Александра начала эллинистической эпохи), свидетельствуют о благосостоянии Пеллы, не говоря уж о том, что впоследствии они служили образцами для римских подражателей.

Агора (рыночная площадь) была также разбита в соответствии с регулярным планом и занимала 7 га в центре города. Ее окружали большие стой (6 м в ширину), в которых размещались различные административные службы, лавки, торговавшие товарами на любой вкус (продуктами, керамикой, металлическими изделиями, драгоценностями), и мастерские. Сюда приходили не только местные жители: торговцы и ремесленники со всей Греции приезжали в Пеллу для торговли. В Пелле почитались все боги македонского пантеона. К северу от Агоры находилось святилище с небольшим храмом Афродиты и Матери Богов, а в разных частях города было еще несколько святилищ, в том числе храм бога Даррона (местный бог врачевания) на юге. На востоке, юго-востоке и западе от Агоры лежали кладбища, древнейшее из которых датируется временем Архелая, а позднейшее (западное) — римской эпохой. Македоняне не сжигали покойных, а хоронили их в могилах. На данный момент открыто несколько сотен могил с огромным количеством человеческих останков, а также четыре двухкамерные и две однокамерные македонские гробницы.[936] Между тремя холмами в северной части города был построен дворец, довольно близко от жилых кварталов, но на удобном удалении от городского шума и суеты. С этого места открывался прекрасный вид на равнину, озеро Лудий и горы. С тех пор как его построил Архелай, он значительно увеличился в размерах и к эллинистическому периоду занимал б га, то есть почти такую же площадь, как Агора. Дворец представлял собой не единое сооружение, а скорее пять комплексов, в каждом из которых было два или несколько зданий с жилыми покоями, хранилищами, общими залами, комнатами стражи и даже бассейнами и площадками для игр. Эти комплексы располагались на склонах холма и были связаны друг с другом коридорами и лестницами. Жилые покои царской семьи размещались в четырех больших зданиях с большим открытым двором в центре дворцовой территории. В дворце было сосредоточено все государственное управление (финансовое, военное, экономическое, административное), и поэтому его размеры неудивительны, учитывая большую царскую семью, количество придворных и прислуги и необходимость принимать иностранных послов. Сегодня место раскопок древней Пеллы относится к числу самых интересных мест в Греции.

В ряде античных источников содержатся указания на то, что Филипп к концу жизни стремился к обожествлению. Македонские цари, вероятно, обожествлялись после смерти, но действительно ли Филипп нарушил эту традицию и стал считать себя богом (как впоследствии его сын Александр) еще при жизни?

В связи с этим часто цитируют отрывок из Диодора, где описывается шествие, состоявшееся в день гибели Филиппа в 336 году. Торжества были устроены в честь свадьбы его дочери и Александра Эпирского, а также для того, чтобы отпраздновать успехи, достигнутые македонским царем в Греции. Диодор сообщает, что в театр внесли «статуи двенадцати богов, сделанные с величайшим искусством и богато украшенные, чтобы вызвать благоговение у зрителей, а вместе с ними несли тринадцатую статую самого Филиппа, подобающую скорее какому-нибудь богу, так что царь предстал сидящим на троне меж двенадцати богов».[937] Далее, после рассказа об убийстве Филиппа, Диодор говорит: «Таков был конец Филиппа, который достиг положения величайшего из европейских царей своего времени и из-за размеров своего царства воссел на трон как сотоварищ двенадцати богов».[938] Иными словами, согласно Диодору, Филипп притязал на статус тринадцатого бога-олимпийца.

Это утверждение подкрепляется и другими свидетельствами.[939] Например, полагают, что статуи членов царской семьи в Филиппейоне подразумевают существование религиозного культа. Кроме того, Исократ в послании к Филиппу писал, что если он победит персов, ему «не останется ничего больше, разве стать божеством».[940] Вспомним также, что в битве на Крокусовом поле в 352 году воины Филиппа надели лавровые венки и «вступили в сражение как бы под предводительством самого бога».[941] Культ царя, по-видимому, отправлялся в Амфиполе,[942] а также в Филиппах.[943] В храме Артемиды в Эфесе поставили его статую,[944] а в Эресе на Лесбосе воздвигли алтарь Зевса Филиппийского. Сообщают, что афиняне поклонялись Филиппу в святилище Геракла у Акрополя.[945] Все эти свидетельства кажутся убедительными, однако при более пристальном рассмотрении выясняется, что на деле ни одно из них не подтверждает мнения, будто в 336 году Филипп требовал признавать его богом.

Начнем со статуи, вынесенной во время шествия. Нужно сразу же отметить два момента, связанные с терминами, которые использует Диодор. Во-первых, он называет статую eikon, а не agalma (слово, обозначающее культовую статую). Слово eikon не прилагается к культовым предметам, и имеются случаи, когда, говоря об eikones смертных людей, источники проводят строгое разграничение между eikon и agalma.[946] Во-вторых, слово synthronos («сидящий на троне между прочих») может означать лишь, что Филипп хотел заручиться помощью богов в будущем азиатском походе. Александр сделал то же самое, когда вторгся в Азию. Перед тем как переправиться через Геллеспонт, он принес жертву на могиле героя Протесилая, отдавшего жизнь ради победы греков над троянцами, а высадившись в Малой Азии, Александр завернул в Трою, чтобы совершить там жертвоприношение на могиле Ахилла.

Кроме того, Диодор пишет, что статуя Филиппа была так же богато украшена, как и прочие. То, что она «подобала скорее какому-нибудь богу и, таким образом, «царь предстал сидящим на троне меж двенадцати богов» — уже выводы самого Диодора, а он нередко пристрастно описывает исторические события и склонен к искажениям.[947] Филипп использовал шествие в Эгах, чтобы похвастаться своими успехами: его статуя была всего лишь столь же богато украшена, как и остальные статуи, поскольку она была частью зрелища, устроенного для того, «чтобы вызвать благоговение у зрителей». Свадьба, которую устроил Филипп между своей дочерью Клеопатрой и Александром Эпирским накануне шествия, также была роскошной; на ней выступал лучший актер того времени Неоптолем. Шествие и состязания должны были стать крупным политическим событием, призванным оттенить роль Филиппа в качестве гегемона всей Греции. Кроме того, если к тому времени он действительно испытывал финансовые проблемы, то вся эта показная роскошь, возможно, была выставлена напоказ, чтобы скрыть истинное положение дел. Таким образом, Диодор просто не понял, что на самом деле символизировала статуя Филиппа. Это неудивительно, если учесть, что он писал намного позже, уже после окончания эллинистического периода, когда было принято носить во время шествий статуи правителей именно в знак обожествления.

Образ Филиппа, каким он предстает перед нами на страницах этой книги, также противоречит утверждениям Диодора. Прежде всего, поклонение живому человеку в глазах греков было богохульством. Некоторые удостаивались божеских почестей при жизни: первым был спартанский полководец Лисандр, которому на Самосе воздвигли алтарь и проводили игры в его честь.[948] Однако такие примеры были крайне редки. Культы учреждались в исключительных случаях в благодарность за основание городов и великие подвиги. Этот обычай (назовем его так) прервался в начале IV века и был восстановлен только Александром Великим.[949] Филипп был набожным и прагматичным человеком и, готовясь к войне с Персией, вряд ли хотел вызвать враждебную реакцию у греков. Высказывались предположения, что с помощью этой статуи он хотел утвердить идею о своей божественности в умах людей, чтобы позднее — может быть, после окончания азиатского похода — потребовать собственного обожествления (ср. письмо Исократа, которое мы цитировали выше).[950] Однако подобные замыслы кажутся маловероятными, и к тому же он ведь не знал, чем кончится поход, а в случае поражения он не мог рассчитывать на то, что люди признают его богом.

Я думаю, что понять, что думал Филипп о себе самом, мы можем по одежде, которую он надел в тот день. Во время Третьей Священной войны он выступал в роли Спасителя Аполлона: и сам он, и его воины носили лавровые венки в знак того, что сражаются за бога. Эта война стала поворотным пунктом в формальном закреплении македонского влияния на греческие дела. В ее конце Филипп получил фокейские голоса в Совете амфиктионии и был избран председателем Пифийских игр. Его могущество и набожность символизировала и статуя, вынесенная вслед за статуями двенадцати богов. Белый плащ, в котором он появился в театре, имеет определенную связь с венком, который он носил, сражаясь за Аполлона в Третьей Священной войне, по поводу которой Юстин писал: «Рядом с богами достоин стать он, выступивший в защиту их величия».[951]

Статуя Филиппа демонстрировала власть гегемона Греции и человека, стоящего «рядом с богами». Если он сам приказал ее изготовить, то, может быть, его навел на эту мысль поступок жителей Эфеса, поставивших его статую в храме Артемиды. По мнению некоторых исследователей, статуя была сделана по приказу македонского Народного Собрания или «большой группы македонских граждан».[952]

^{Рис. 20. Голова Александра Великого. Музей Пеллы}

Это предположение основано на сообщении, что послы греческих государств (включая Афины) принесли Филиппу золотые венки, обычно ассоциируемые с религиозным культом. Таким образом, если высокий статус Филиппа признали греки, то их примеру могли последовать и македоняне. Это возможно, но, опять же, сложно поверить в то, что Филипп преднамеренно пошел бы против религиозных устоев, которых придерживались греки, не обожествлявшие живых людей. В самом деле, более вероятным выглядит предположение, что македоняне сделали статую в знак благодарности своему царю — благодетелю Македонии и созидателю ее процветания.[953] В конце концов, именно этому было посвящено торжество в Эгах: свадьбу справили накануне, а этот день был праздником Филиппа. Поэтому статуя царя была уместным подношением.

Обратимся к Филиппейону (схема 3), исторический контекст и назначение которого обсуждались на с. 222. Действительно ли это сооружение должно было служить символом божественного статуса Филиппа, и свидетельствуют ли статуи, установленные там, о существовании династического культа Филиппа и его семьи?[954] Нет.

Эти статуи назывались eikones, а не agalmata.[955] Также, как было отмечено, само здание говорит о том, что ему не были свойственны религиозные функции. Это был tholos, а такие здания обычно не были связаны с отправлением культа. Кроме того, оно было обращено на юг, в то время как героон (если бы это был героон царской семьи) должен был бы смотреть на запад, и в нем не было ни культовой статуи (agalma), ни алтаря (bomos), ни очага (eschara).[956] Наконец, недавнее исследование остатков здания, проведенное П. Шульцем, убедительно показало, что статуи были не хрисоэлефантинные, как полагалось культовым изваяниям,[957] а были сделаны из мрамора, покрытого густым слоем позолоты.[958]

Тщательная работа Шульца и его выводы проливают новый свет на форму и функции здания. Впрочем, говоря о том публичном образе, который хотел создать Филипп, Шульц склоняется к теории «обожествления». По правде, мы не знаем, что именно должен был символизировать Филиппейон, но политическое толкование кажется наиболее вероятным. Расположенный в теменосе, Филиппейон был призван демонстрировать величие македонского царя, гегемона Греции.[959] Это объяснение представляется вовсе не натянутым, если вспомнить о пути, который прошел Филипп, и об отношении греков к македонянам, которое, скорее всего, оказало на него определенное влияние. Помещение статуи в теменосе, возможно, отражает другой мотив, который восходит ко взглядам греков на своих соседей-«варваров». Если Архелай учредил игры в пику грекам, поскольку те не давали македонянам участвовать в играх Олимпийского цикла, то насколько уместно было теперь водрузить памятник македонскому могуществу на родине этих состязаний! На самом деле, напомним, что Филиппейон планировалось закончить к Олимпийским играм 336 года.[960]

Что касается «поклонения» Филиппу в других местах, то поставленная в Эфесе статуя была eikon, а не agalma, так что ее следует считать знаком благодарности местных жителей за освобождение их от персов в 336 году, когда передовой отряд македонян под началом Пармениона вошел в Эфес. Алтари Зевса Филиппийского в Эресе были посвящены, собственно, не Филиппу, а Зевсу, и это важно, поскольку, по-видимому, люди почитали вовсе не Филиппа в обличье Зевса, а Зевса в качестве покровителя Филиппа. Нам неизвестно, почему и когда были воздвигнуты эти алтари (скорее всего, их нужно датировать 340 или 339 годами),[961] но, похоже, они также являются знаками признательности за какие-то благодеяния Филиппа.[962]

Демосфен сообщает, что Аркадия и Аргос поставили бронзовые статуи царя,[963] но мы не в состоянии выяснить, правда ли это или очередное риторическое преувеличение. Если это правда, то стоит отметить, что статуи были бронзовыми, а не хрисоэлефантинными, то есть не имели никакого отношения к культу. Хотя, с другой стороны, agalma Артемиды в Икаре была из дерева, а статуя Геры Киферонской в Феспиях представляла собой грубо вырубленную колоду.[964]

Существовал ли культ Филиппа в Амфиполе до 357 года, когда город перешел под его власть, в точности неизвестно. После 357 года Филипп вряд ли сурово обращался с его жителями, так что у них не было оснований отказываться от этого культа, как говорит источник. Учитывая то, как обошелся Филипп с другими городами, которые он взял силой (вспомним, в частности, Мефону и Потидею), сохранить его культ и тем самым благорасположение было в интересах амфипольцев. С культом македонского царя в Филиппах также далеко не все ясно. До нас дошла надпись, в которой говорится о temene (священных землях), принадлежащих разным богам и героям. Перечислены Арес, Посейдон и «герои», а также по меньшей мере два теменоса Филиппа. Поскольку царь упоминается наряду с богами и героями, владеющими священными землями, можно сделать вывод, что он, подобно им, имеет божественный статус. Однако эта надпись датируется весьма приблизительно периодом 350–300-х годов, поэтому культ Филиппа мог возникнуть здесь уже после его смерти. Важно помнить и о том, что у греков был обычай поклоняться основателю города (ktistes). Так как Филипп основал Филиппы (дав им новое имя вместо прежних Кренид), местный культ македонского царя следовал бы этой традиции, и, соответственно, его нельзя считать свидетельством того, что Филипп сам стремился к обожествлению.

Афиняне не голосовали за учреждение культа Филиппа. Гораздо более поздний рассказ об этом Климента Александрийского справедливо ставился под сомнение,[965] но еще более важным в этом отношении является тот факт, что Демад, предложивший признать тринадцатым богом Александра, был оштрафован за это предложение после смерти завоевателя Персии.[966] Следовало бы ожидать, что наказанию будет подвергнут и человек, предложивший воздавать божеские почести Филиппу, но об этом ничего не известно. В то время как существование культа Александра в Афинах подтверждается источниками той эпохи,[967] они не содержат никаких упоминаний о культе Филиппа. Поскольку афиняне даровали гражданство Филиппу и Александру после Херонеи, почему бы им было также не учредить тогда же и культ царя?

Исократ писал Филиппу и утверждал, что тот станет богом после азиатского похода, но эти слова, очевидно, следует считать лишь риторическим приемом, в том числе и потому, что Исократ призывал Филиппа к войне с Персией много лет и прибег бы к любому средству убеждения. Воины Филиппа носили лавровые венки в сражении при Крокусовом поле, но это лишь отражает новую роль македонского царя в Третьей Священной войне. Теперь он выступал в роли защитника Аполлона, собираясь освободить Дельфы и его оракула. Для этого ему нужно было победить фокейцев. То есть действительно сам бог вел его войска в бой.

Представления о том, что Филипп считал себя богом, возникают в более позднее время, а именно в эллинистическую и римскую эпоху, когда в театры вносились статуи правителей, перед которыми устраивались жертвоприношения. Хотя перед статуей Филиппа не приносили никаких жертв, наши поздние источники ошибочно связали его статую (которую вынесли в день его гибели в театре, а также, возможно, прочие его статуи) с эллинистическими культами правителей, которые появились под влиянием Александра, а не его отца.[968] Вследствие этого утвердилось ошибочное мнение, будто Филипп стремился к обожествлению.

Филипп II был похоронен в древних Эгах, которые остались местом проведения царских свадеб и похорон после того, как официальной столицей Македонии стала Пелла (карта 2). Обстоятельства его убийства и погребения мы уже описывали в главах 13 и 14. Александр торопился похоронить отца из-за проблем, которые возникли в отношениях с греками, и из-за угроз со стороны возможных соперников в борьбе за престол. По-видимому, он собирался впоследствии перезахоронить Филиппа, поскольку якобы хотел построить гробницу, не уступающую величайшим пирамидам. Он не успел воплотить этот замысел в жизнь, так как умер в Вавилоне в 323 году, и все его планы пошли прахом.

В середине 270-х годов галаты, напав на Македонию, разграбили много храмов и гробниц. В то время гробницы Филиппа и других царей в Эгах были скрыты большим курганом 13 м в высоту и 100 м в диаметре, который охранял их от грабителей. С прошествием времени место этих гробниц, да и самих Эг, изгладилось из людской памяти. Затем бывшая столица была отождествлена с маленькой деревушкой Вергиной, расположенной неподалеку от Фессалоник, Н. Дж. Л. Хэммондом,[969] который также предположил, что под находящимся там курганом может скрываться гробница Филиппа. Курган был раскопан только в 1997 году командой греческих археологов под руководством Манолиса Андроникоса. Внутри кургана они нашли четыре гробницы разного размера, две из которых не были разграблены, и остатки героона (небольшого святилища, в котором отправлялся культ усопших) перед гробницей II (самой большой). Царские гробницы в Вергине, в которых были обнаружены поразительные, драгоценные и прекрасные артефакты, относятся к числу важнейших археологических находок XX века, как ясно показывает отчет Андроникоса о раскопках (написанный от первого лица и потому издающий эффект личного присутствия).[970] Находки ныне выставлены на месте обнаружения под прикрытием современного сооружения, которое должно напоминать форму и размеры кургана до раскопок и позволяет подойти вплотную к фасадам самих гробниц (рис. 18).

Гробница II привлекла наибольший интерес и вызвала больше всего споров. Она прямоугольной формы, с цилиндрическим своим. В ней имеются две камеры — главная и маленькая проходная рис. 21). Фасад украшен колоннами и большим фризом с изображением охоты; все это придает зданию дорический облик (рис. 22). В главной камере был обнаружен каменный саркофаг, в котором лежал золотой ящик Цатах) с изображениями македонской шестнадцатиконечной звезды, эмблемой царского дома и розетками (рис. 23а). В ящике лежали кости человека средних лет и остатки пурпурной ткани, в которую они были завернуты. Экспертиза показала, что кости были обожжены и промыты вином, то есть церемония похорон полностью соответствовала погребению Филиппа.

^{Рис. 21. Модель Гробницы II. S. Drougou and С. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: Wandering through the Archaeological Site (Athens: 2004), рис. 55. С разрешения Министерства культуры Греции — Фонда археологических находок Рис. 22. Фасад Гробницы II. S. Drougou and С. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: Wandering through the Archaeological Site (Athens: 2004). С разрешения Министерства культуры Греции — Фонда археологических находок Рис. 2За. Золотой ларнакс из Гробницы II. S. Drougou and С. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: Wandering through the Archaeological Site (Athens: 2004), рис. 58. С разрешения Министерства культуры Греции — Фонда археологических находок Рис. 23б. Серебряный сосуд. S. Drougou and С. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: Wandering through the Archaeological Site (Athens: 2004), рис. 70. С разрешения Министерства культуры Греции — Фонда археологических находок Рис. 23в. Железная кираса. S. Drougou and С. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: Wandering through the Archaeological Site (Athens: 2004), рис. 65. С разрешения Министерства культуры Греции — Фонда археологических находок Рис. 23г. Две из пяти головок из слоновой кости, найденных в Гробнице II. N. G. L. Hammond, Philip of Macedon (London, Duckworth: 1994), plate 9b}

В гробнице также было найдено много ценной и искусно сделанной погребальной утвари, в том числе личные вещи — серебряные чаши и емкости (рис. 23б); серебряное ситечко для сцеживания вина; доспехи, в том числе железная кираса с золотыми украшениями рис. 23в); пектораль; шлем и замечательный церемониальный щит из золота, слоновой кости, стекла и дерева; оружие; изысканный венец, 13 золотых миртовых листьев и цветов; серебряная корона; и пять олов, вырезанных из слоновой кости, каждая размером с большой палец взрослого мужчины (рис. 23 г). Они лежали на хрисоэлефантинной деревянной лавке, но с течением времени она сгнила, поэтому они рассыпались по полу, где их и нашел Андроникос. Как ни удивительно, учитывая богатство утвари, стены были ничем не украшены и покрыты лишь грубой штукатуркой.

В проходной камере находился еще один каменный саркофаг с золотым ларнаксом меньшего размера, в котором лежали человеческие останки молодой женщины 20–30 лет, завернутые в золотую и пурпурную ткань. У запечатанной двери главной камеры была обнаружена пара позолоченных поножей разного размера и разной формы (правый на 3,5 см длиннее левого), а неподалеку от них — роскошный позолоченный и богато украшенный скифский gorytos (футляр для лука и стрел), в котором сохранились остатки 74 стрел.

Над входом в гробницу располагался широкий фриз (5,6 м в длину и около 1 м в высоту) с охотничьей сценой (рис. 22), на которой изображены трое конных и семеро пеших мужчин, охотящихся на разных животных, в частности, на оленя и льва. Фриз сильно поврежден, но не столько временем, сколько из-за того, что много краски отвалилось при раскопках вместе с землей, прилипшей к фризу за много столетий. Потребовалось три года на очистку и укрепление фриза, но и при всем этом любые попытки восстановить изображение с абсолютной точностью обречены на неудачу, как показывает рисунок, основанный на состоянии оригинала после очистки (рис. 24).

^{Рис. 24. Фриз с охотничьей сценкой из Гробницы II. рисунок Г. Милцикакиса}

Андроникос полагал, что в гробнице II похоронены Филипп и его последняя жена Клеопатра, которая была убита Олимпиадой вскоре после смерти супруга.[971] К этому мнению присоединились и другие исследователи.[972] Затем возобладали скептические настроения, и ученые стали склоняться к предположению, что здесь были упокоены Филипп III Арридей (сводный брат Александра) и его жена Эвридика.[973] Арридей был убит по приказу Олимпиады в 317 году, а Эвридика повесилась; затем их похоронили, но через шесть месяцев, в 316 году, их тела были перезахоронены в Эгах.[974]

Гипотеза, согласно которой в гробнице похоронены Арридей и Эвридика, а не Филипп II, основывается на ряде важных соображений. Начнем с датировки некоторых предметов погребальной утвари: керамика похожа на ту, которая была найдена в захоронениях в Дервени и датируется последней четвертью IV века, то есть временем после Филиппа. То же самое относится к четырем черным эмалированным солонкам: похожие предметы из колодцев на афинской Агоре датируются примерно 315 годом (иными словами, примерно временем похорон Арридея и Эвридики).[975] Человеческие останки также были подвергнуты тщательному исследованию, особенно череп. В частности, была проведена макрофотографирование костей черепа, и на основании снимков было выдвинуто предположение, что травма правого глаза и щеки (которую можно сопоставить с раной, полученной Филиппом при Мефоне в 354 году), скорее всего, является следствием кремации или же ошибочной реконструкции лица.[976] Поэтому наиболее подходящей кандидатурой является Арридей. Перейдем к охотничьей сцене на фризе (рис. 22, ср. рис. 24). Отталкиваясь от стиля и иконографии прочих подобных росписей, исследователи предположили, что она относится к эпохе Кассандра (сына Антипатра, который пришел к власти в конце IV века во времена междоусобных войн между диадохами). Кроме того, было высказано мнение, что изображение охоты на льва является восточным мотивом (например, на львов часто охотились персидские цари) и что этот мотив использовали преемники Александра, чтобы укрепить свою власть, так как Александр был заядлым охотником и приказал изобразить охоту на львов на надгробном памятнике Гефестиона.[977] Источники сообщают, что Филоксен нарисовал такую картину для Кассандра,[978] и, вполне может быть, это и есть роспись с нашего фриза. Доспехи в проходной камере, как полагают, принадлежали женщине, и более вероятной кажется кандидатура Эвридики, чем Клеопатры: поэтому в главной камере, очевидно, похоронен ее супруг.[979] Наконец, ряд предметов утвари из главной камеры, особенно кираса (рис. 23с), шлем и церемониальный щит, а также, возможно, корона, могли принадлежать самому Александру Великому и перейти от него к Арридею, а затем — к Кассандру. Последний положил их в гробницу Арридея; это можно расценивать как символический жест, долженствующий знаменовать окончание прежней эпохи и наступление новой.[980]

Если в гробнице II похоронены Филипп III Арридей и Эвридика, то где лежит Филипп II? Одним из вариантов ответа является Гробница I. Эту цисту разграбили в давние времена, но там сохранились кости трех человек — взрослого мужчины, более молодой женщины и ребенка. Мы знаем, что Олимпиада приказала убить Клеопатру и ее дочь, поэтому обнаруженные останки укладываются в картину этого злодеяния. В той же гробнице обнаружена замечательная настенная роспись, изображающая похищение Персефоны Плутоном и, вероятно, нарисованная Нихомахом; в таком случае она относится к третьей четверти IV века, то есть ко времени гибели Филиппа II.[981]

Однако в этом предположении есть серьезные недостатки. Останки трех человек, найденные в гробнице II, не были кремированы, а нам известно, что Филипп был сожжен на погребальном костре и что тела Клеопатры и ее дочери также были преданы сожжению. Кроме того, детские кости принадлежали «внутриутробному плоду на 38–39 неделе вынашивания, или, может быть, новорожденному».[982] Дочь Филиппа и Клеопатры родилась до гибели отца;[983] ей было несколько месяцев (возможно, год), когда Олимпиада приказала убить ее вместе с матерью.

Кроме того, доводы против отождествления Гробницы II с местом погребения Филиппа II также отнюдь не безупречны. Во-первых, утверждалось, будто конструкция с цилиндрическим сводом была заимствована из Азии в результате завоеваний Александра и, таким образом, должна датироваться временем позже 336 года. Однако хронология эволюции разных типов македонских гробниц остается спорным вопросом. Столь же убедительные аргументы были выдвинуты в пользу предположения, что цилиндрический свод возник на основе типичной македонской цисты начала IV века, которые строились в материковой Греции задолго до азиатского похода Александра. К тому же, между греческим и азиатским вариантом существуют большие различия, так как в македонских гробницах использовались клинообразные камни для заполнения пустот, в то время как на востоке для этого применяли квадратные камни и кирпичи.[984]

Еще важнее то, что проходная камера была пристроена к главной, и поэтому мы должны предполагать, что гробница строилась в два приема (ср. рис. 21). Филипп III Арридей и Эвридика были убиты в одно и то же время и захоронены в гробнице, изначально рассчитанной на двоих; поэтому и главная, и проходная камеры должны были строиться одновременно. Поздняя пристройка проходной камеры в гробнице II может объясняться тем, что Клеопатра и ее дочь были убиты по приказу Олимпиады, пока Александр был в Греции, где подавлял вспыхнувшее восстание. Вернувшись и обнаружив, что случилось в его отсутствие, он разгневался на мать.[985] Таким образом, понадобилась новая погребальная камера.

Впрочем, в ящике из проходной камеры не было найдено останков ребенка.[986] Это наводит на мысль, что либо девочка не была похоронена вместе с матерью, либо что женские останки принадлежат не Клеопатре. Первый вариант возможен, потому что при сожжении Клеопатры с дочерью детские кости могли сгореть дотла, так что на этом основании нельзя исключать, что в гробнице похоронена именно Клеопатра.[987] Тем не менее второй вариант кажется наиболее вероятным, так как сложно поверить (учитывая все особенности человеческой природы, а тем более нрав Олимпиады), что Олимпиада позволила бы похоронить Клеопатру, которую ненавидела всем сердцем, вместе с Филиппом. То же самое относится и к Александру, так как именно брак его отца с Клеопатрой вынудил его бежать из Пеллы после свадебных праздников в 337 году, когда в его ушах все еще звучали насмешки Аттала, а в глазах стоял отец, угрожающий мечом. Таким образом, была ли Клеопатра похоронена с супругом, неизвестно.[988] Существует вероятность, что женские останки принадлежат Меде, шестой жене Филиппа, дочери царя гетов Кофелы (см. с. 174), которая могла совершить ритуальное самоубийство после гибели своего мужа.[989] Фракийцы были суровы и воинственны, в том числе и женщины. Оружие, найденное в проходной камере, особенно горитос (единственная такая находка в греческих захоронениях, но часто встречающаяся в скифских), больше подошло бы Меде, чем Эвридике. Еще важнее предполагаемый возраст женских останков.[990] Было установлено, что кости принадлежат молодой женщине примерно 25 лет от роду. Тем самым из списка кандидатур исключаются Эвридика (которой было около 20 лет) и даже Клеопатра (которой было, вероятно, не больше 22 лет), а Меде как раз было около 25 в 336 году, когда был убит Филипп.

Фриз, который справедливо привлек к себе такое внимание исследователей, так поврежден, что некоторые его части уже не различить, а реконструкция первоначального состояния сопряжена с большими трудностями (рис. 24). Поэтому охотничья сцена вызывает различные толкования. Ее действительно можно датировать временем Кассандра, когда изображения охоты на львов использовались преемниками Александра по политическим мотивам, как мы уже говорили выше. Однако, учитывая состояние фриза, такое толкование едва ли можно считать «окончательным»,[991] поскольку на нем с тем же успехом мог быть изображен Филипп II на коне, готовый поразить льва, и Александр в центре, спешащий ему на помощь в сопровождении царских пажей — юношей в возрасте от 14 до 18 лет, служивших при царе.[992] Македоняне любили охотиться, и, вероятно, Филипп с Александром нередко охотились вместе. Поэтому охотничья сцена прекрасно подходила для украшения гробницы Филиппа II. С уверенностью можно сказать лишь, что картина во всем ее первоначальном блеске, наверное, была просто великолепна.

Доводы, затрагивающие обнаруженные в захоронении солонки, теперь следует пересмотреть, так как прочие предметы из колодцев на Агоре датируются более ранним временем, и солонки из Вергины, возможно, также нужно датировать временем около 340 года.[993] Кроме того, имеются поножи, головы из слоновой кости и человеческие останки, которые заставляют вспомнить о погребальном костре и похоронах Филиппа. Правый наколенник на 3,5 см длиннее левого, и именно такие поножи, скорее всего, требовались Филиппу после того, как он был ранен в бедро в битве с трибаллами в 339 году. Один античный автор (Дидим) сообщает, что Филипп был ранен в правую ногу, и, таким образом, принадлежность поножей Филиппу ставится под сомнение,[994] однако достоверность этого источника также сомнительна, и, по правде говоря, мы так и не знаем, в какую ногу получил ранение Филипп.[995] Почему же они лежали не в главной камере? Возможно, в спешке похорон их случайно оставили снаружи. То же самое относится и к горитосу: если он не принадлежал женщине, то вполне мог быть предметом из добычи, захваченной Филиппом после победы над Атеем и скифами в 339 году, и его также вполне могли по недосмотру оставить в проходной камере.

Две из пяти голов из слоновой кости имеют поразительные черты сходства с другими дошедшими до нас изображениями Филиппа II и Александра; правый глаз у головы Филиппа изувечен (рис. 23г; ср. рис. 7). Третья голова, по-видимому, изображает Олимпиаду (рис. 23в; ср. рис. 10). Отождествить две оставшиеся головы (одна женская, вторая мужская) не удается. Возможно, не следует заходить слишком далеко и искать связь между пятью головами и пятью статуями, установленными в Филиппейоне (напомним, что это были статуи Филиппа, его матери и отца — Эвридики и Аминты, его сына Александра и Олимпиады (рис. 3)). Однако совпадение в числе статуй и голов не нужно сбрасывать со счетов, и можно предположить, что головы изображали главных членов семьи Филиппа. Сложно допустить, что голова Олимпиады была бы включена в этот семейный портрет, если бы в Гробнице II был похоронен Филипп III, так как именно Олимпиада приказала убить и его самого, и его жену.

Экспертиза человеческих останков в ящике (рис. 8) показала, что они были омыты в вине и завернуты в пурпурную ткань, и это хорошо укладывается в общую картину похорон Филиппа. Кроме того, есть же еще и череп. Предварительное исследование, ко всеобщему удивлению, не выявило никаких повреждений. Иными словами, не было обнаружено никаких следов страшной раны, которую царь получил при осаде Мефоны в 355/4 году (см. с. 83).[996] Позже один британский анатом не согласился с этими выводами. Он нашел серьезную травму в области правого глаза и скулы и с помощью ученых, судмедэкспертов и медиков, опираясь на строгую научную и методологическую базу, реконструировал лицо усопшего (рис. 1).[997] Как видно по реконструкции, правый глаз сильно изувечен, и это вполне соответствует ране Филиппа. Кроме того, как уже отмечалось, на голове Филиппа II из слоновой кости также видно увечье правого глаза (рис. 7).

Эта реконструкция была подвергнута критике, в том числе и потому, что кости могли быть повреждены пламенем погребального костра.[998] Впрочем, выводы Барциокаса, отождествившего череп с Арридеем на основании макрофотографий, недавно были убедительно оспорены не только исходя из исторических, но и из медицинских соображений.[999] В частности, была продемонстрирована несостоятельность его аргументов, согласно которым останки принадлежат Арридею и Эвридике, поскольку кости были обезжирены (то есть сухие, без остатков плоти) при кремации перед вторыми (царскими) похоронами. Оба лежали в могиле шесть месяцев перед тем, как их извлекли и перезахоронили. Основываясь на сходных случаях из более поздней истории (в том числе экспертные заключения патологов), исследователи пришли к заключению, что тела, пролежавшие в могиле даже столь непродолжительное время, все равно будут обезжирены.

Очевидный признаки спешки, вследствие которой часть погребальной утвари Филиппа осталась в проходной камере, и отсутствие украшений на стенах главной камеры соответствуют тому, что нам известно о ситуации после убийства Филиппа. Как мы уже говорили, Александр был вынужден поспешить с похоронами отца из-за возникших сложностей. Его планы воздвигнуть в будущем большую и роскошную усыпальницу для Филиппа свидетельствуют о намерении перезахоронить его прах, и поэтому он не слишком заботился об отделке гробницы в неразберихе, царившей первые несколько месяцев его правления. Впрочем, не ясно, собирался ли Александр перестроить уже имевшуюся гробницу или перенести останки отца в другое место. Естественно, после смерти Александра все эти замыслы остались втуне.

Наконец, не таким уж бесспорным выглядит и отождествление некоторых предметов, найденных в гробнице, с личными вещами Александра Великого. Я не сомневаюсь в том, что после смерти Александра в 323 году его полководцы и его секретарь Эвмен взяли себе часть вещей усопшего. Однако лишь на том основании, что на так называемой Александровой мозаике из Помпей (которая, как полагают, является копией с более ранней картины) Александр одет в кирасу, похожую на ту, которая была найдена в Гробнице II, нельзя делать вывод, что это одна и та же кираса. Точно так же тот факт, что у Александра был церемониальный щит, а Эвмен забрал его корону, вовсе не означает, что именно их обнаружили при раскопках. Сложно представить себе, чтобы у такого могущественного и богатого царя-воителя, каким был Филипп II, не было, например, церемониального щита. К тому же мы знаем, что Александр взял свой щит из храма Афины в Трое только после того, как переправился в Азию в 334 году.

Существенно облегчить датировку гробницы могли бы нумизматические свидетельства, но ни в одном из вергинских захоронений не было найдено никаких монет. Возможно (это сугубо гипотетическое предположение), отсутствие монет в Гробнице II связано с тем, что Александру нужны были все деньги, какие только он мог собрать, из-за оскудения казны в последние годы правления Филиппа.[1000]

В общем и целом, часть погребальной утвари, особенно доспехи, человеческие останки и спешка, с которой была запечатана главная камера, говорят скорее за, чем против кандидатуры Филиппа II. В пользу этого предположения свидетельствует и героон, построенный рядом с гробницей, так как, скорее всего, после смерти Филипп был обожествлен.

Что касается прочих захоронений, то Гробница III (обнаруженная в ходе раскопок в 1978 году), находящаяся рядом с Гробницей II, избежала разграбления. В ней были найдены дорогая погребальная утварь и оружие, роспись с изображением состязания колесниц, покрывающая все стены проходной камеры, а в главной камере серебряная урна с изысканным золотым венком на шейке. В урне лежали останки мальчика или юноши, не достигшего 20 лет. Наиболее вероятно, что здесь был похоронен Александр IV, сын Александра Великого и Роксаны, убитый Кассандром в 311 или 310 году.[1001] Кто был похоронен в Гробнице IV, невозможно определить, так как она была разграблена, но, по вполне приемлемой гипотезе, это могила Антигона II Гоната.

В заключение следует сказать, что предположение, согласно которому останки трех человек в Гробнице I принадлежат Филиппу, Клеопатре и их дочери, выглядит маловероятным. Кто эти три человека, никто не знает, но, пытаясь отождествить их, мы вовсе не обязаны ограничиваться IV и первой половиной III века. Таким образом, маятник научной мысли пошел в обратную сторону; теперь мы более склонны полагать, что в главной камере Гробницы II похоронен Филипп II, а в проходной камере — одна из его жен (скорее всего, Меда, хотя нельзя исключать, что это Клеопатра), и, наверное, на этом мы пока и остановимся.