Море, море, море. Оно накатывалось, накатывалось и звало меня. «Входи, – говорило оно, – входи».

И я входила – плавала, кружилась, плескалась, и потом море говорило: «Выходи, выходи», – и я заходила дальше, но оно всегда выбрасывало меня обратно на берег.

И море всё равно звало: «Выходи, выходи», – и я выходила на вёсельных лодках, и шлюпках, и моторных лодках, а научившись ходить под парусом, я летала над водой, сопровождаемая лишь звуками ветра, и воды, и птиц, и все они говорили мне: «Плыви дальше».

И я хотела плыть дальше и дальше, через море, наедине с водой, и ветром, и птицами, но кто-то сказал мне, что я слишком маленькая, а море – опасная обольстительница, и ночью мне стал сниться ужасный сон. Стена воды, высокая, чёрная, подобралась ко мне сзади, нависла надо мной, а потом рухнула вниз, вниз, но я всегда просыпалась до того, как вода накрывала меня, и мне всегда казалось, будто я плыву.

Мне тринадцать лет, и я собираюсь переплыть океан. Я, конечно, предпочла бы плыть одна – одна! одна! летать над водой! – но на самом деле я буду не одна. Моя ослиная грань выпросила место на сорокапятифутовом паруснике с пёстрой командой – тремя дядями и двумя двоюродными братьями. Дяди – Стю, Мо и Док – это мамины братья, и она сказала им: «Если с моей Софи хоть что-то случится, я всех вас подвешу за большие пальцы на ногах».

Она не беспокоится (хотя, может быть, должна) из-за влияния моего кузена Брайана – тихого, прилежного, серьёзного Брайана, – но волнуется, что я наберусь вредных привычек от другого моего двоюродного брата, Коди. Коди громкий, импульсивный и очаровательный – из-за чего мама ему не доверяет. «Он слишком очаровательный, – говорит она, – даже опасно очаровательный».

Мама – не единственная, кто не очень рада тому, что я пускаюсь в это путешествие. Дяди Стю и Мо попытались сделать всё, чтобы отговорить меня. «Там будут только парни вроде нас, мы будем заниматься всякими вещами, которые делают парни, и девочке на корабле будет не очень приятно», и «Может, ты лучше останешься дома, Софи, – тут можно каждый день принимать душ?», и «Придётся очень много и трудно работать», и так далее и так далее. Но я твёрдо решила отправиться в плавание, и в ход пошла моя ослиная сторона – я обрушила на их головы целый вихрь парусных и метеорологических терминов, пересказала им всё, чему научилась из книг о ходьбе под парусом, а также, на всякий случай, кое-что из того, что выдумала сама.

Дядя Док – я его называю «добрый дядя», потому что он единственный, кто не видит ничего плохого в том, что я тоже отправлюсь в плавание, – сказал: «Чёрт, да она знает о судах больше, чем Брайан и Коди, вместе взятые», и после этого они сдались.

Были и ещё две причины, по которым мама не привязала меня к кровати и не оставила дома. Первая – дядя Док перечислил ей большой список мер безопасности, принятых на паруснике, включая спутниковый навигатор – Глобальную систему позиционирования. Вторая причина не настолько логична, но почему-то утешала маму: на другой стороне океана нас ждёт Бомпи. Мы попадём в объятия Бомпи, и мама даже жалела, что не сможет к нам присоединиться.

Бомпи – это мой дедушка, мамин папа, а также дядюшек Дока, Стю и Мо, и он много лет жил с моими родителями. Он для меня словно третий родитель, и я люблю его, потому что мы очень похожи. Он тоже трёхгранный человек, и он знает, о чём я думаю, даже когда я об этом не говорю. Он очень добрый, разговорчивый и любит рассказывать истории.

В семьдесят два года Бомпи решил уехать домой. Я думала, что он и так дома, но он под «домом» имел в виду место, где родился, – «высокие зелёные холмы Англии».

Отец был неправ, считая, что ослов в семье не водилось. Когда Бомпи решил вернуться в Англию, остановить его не мог уже никто. Он принял твёрдое решение – и всё, отправился в путь.

Пока-пока, Бомпи.

Мы надеемся поднять паруса в первую неделю июня, после того как закончится учебный год. Эти последние недели плетутся, словно хромые, каждый час проходит с большой неохотой. У себя в голове, впрочем, я бросаюсь к этому последнему дню, представляя себе каждую минуту. Я сказала родителям, что бегом прибегу домой после школы, схвачу рюкзак, попрошу кого-нибудь подвезти меня до автовокзала, встречусь с дядями и двоюродными братьями в Коннектикуте, и мы тут же отправимся в плавание.

– Не так быстро, Софи, – сказал папа. – Когда придёт время, мы с мамой отвезём тебя туда. Одна в автобусе ты не поедешь.

Увы. В маленьком городке, где мы живём, приключения есть у всех, кроме меня. Мы раньше жили на побережье Виргинии, свернувшемся вдоль линии океана, но в прошлом году родители придумали Замечательный План – переехать в глубинку, потому что мама скучала по горам Кентукки, где выросла. Так что мы перебрались в этот сонный городок, где из водоёмов есть только река Огайо, такая же сонная, как и сам город. Местные жители, конечно, обожают реку, но я не знаю почему. В ней нет ни волн, ни приливов. Там не живут ни медузы, ни крабы. Её даже разглядеть всю довольно трудно – только маленький кусочек, до следующей излучины.

Но для моих одноклассников эта река – словно рай, и они устраивают себе приключения и на ней, и рядом с ней. Они ловят в реке рыбу, плавают, сплавляются на плотах. Я тоже хочу делать всё это, но в море, далеко от берега, в широком-широком океане.

Когда я рассказала друзьям, что собираюсь переплыть океан, один из них сказал:

– Но здесь хорошо, и река каждый день течёт мимо.

Другой сказал:

– Но ты же только что сюда приехала. Мы о тебе ничего не знаем. Ни где ты жила раньше, ничего…

Я не хотела лезть во всё это. Я хотела начать с нуля. Это было единственным плюсом переезда. Я словно начинала новую жизнь.

Ещё кто-то сказал:

– Зачем тебе вообще жить на лодке, словно в заключении?

– В заключении? – переспросила я. – В заключении? Я буду свободна, как маленькая сойка в небе!

И я рассказала им о том, как меня зовут волны, и о широком море, и об открытом небе, а когда закончила, они стали дружно зевать и сказали: «Ну, хорошо», и «Ты там можешь погибнуть», и «Если ты не вернёшься, можно я заберу твою красную куртку?» Я поняла, что они скорее всего никогда не поймут моего приключения, и мне придётся уехать, так и не объяснив им, почему хочу уехать.

Мама дала мне дневник, в котором я сейчас пишу. Она сказала:

– Начни сейчас. Записывай всё. Вообще всё. А когда ты вернёшься, мы его прочитаем и словно сами побываем вместе с тобой.

Моим учителям, впрочем, это не очень понравилось.

– Софи! Убери эту книгу о ходьбе под парусом и достань учебник математики!

– Софи! Учебный год ещё не кончился! Займись делом! Доставай домашнее задание по английскому языку!

Вчера позвонил дядя Док и сказал, что мы отправимся в плавание не сразу после того, как я приеду. Сперва предстоит работа, «много, много работы!».

Я не возражаю против работы, потому что мне нравится лазать по лодкам, но я хочу выйти в океан так сильно, что чувствую его вкус и запахи.

Две долгие недели мои дядюшки, кузены и я просидели в маленьком домике дяди Дока. Я начинаю думать, что мы вообще не переживём пребывания на земле, не говоря уж о морском путешествии. Мы раньше перебьём друг друга.

Парусник стоял на суше и в первый день, признаюсь, выглядел довольно жалко. Казалось, что он не готов выйти для плавание даже в луже. Но у него было замечательное имя: «Странник». Я представляю, как странствую по морю на этом паруснике, странствую и странствую.

Корабль принадлежит дяде Доку, и он называет его своим «малышом». Мне он кажется невероятно огромным, намного, намного больше любой лодки, на которой я когда-либо бывала. Он длиной сорок пять футов[1] (довольно-таки большой «малыш»), бело-голубого цвета, с двумя мачтами одинаковой высоты и аккуратными реями, на которые крепились паруса.

В трюме располагались спальные места на шестерых (четыре на носу, два на корме), камбуз с холодильником, раковиной и печкой, стол (две постели одновременно служат для него скамейками), гальюн, навигационное оборудование, а также всякие закутки и шкафчики.

Дядя Док вообще-то работает плотником; в первый день он провёл нас по «Страннику» и показал, что именно нуждается в починке.

– Малышу требуется немного внимания, – сказал он. – Надо поработать над рулём, ага, и над килем тоже, ага. И над днищем надо поработать, ага. И проводку заново проложить, ага. Да и вообще надо всё подновить, ага.

Ага, ага, ага.

Мой кузен Брайан старательно записывал всё в блокнот.

– Ну хорошо! – сказал Брайан после того, как мы обошли парусник. – Вот список. Наверное, надо ещё составить список необходимого оборудования…

Его отец, дядя Стю, перебил:

– Вот это мой сын, настоящий организатор!

На самом деле дядю Стю зовут Стюарт, но все зовут его Стю, потому что он беспокоится и волнуется[2] из-за каждой мелочи. Он высокий и худой, а на голове у него копна чёрных волос. Брайан, сын дяди Стю, похож на его уменьшенную ксерокопию. Они оба ходят неуклюже, подёргиваясь, словно марионетки, и очень большое значение придают организованности.

Пока Брайан составлял список, другой мой двоюродный брат, Коди, начал играть со штурвалом.

– Рано пока! – сказал дядя Стю. – Мы ещё не организованы!

Брайан добавил:

– Мы составим все списки, а потом разделим работы.

– Вот это мой сын, – сказал дядя Стю, – сразу берётся за дело!

Ага.

Прошлой ночью, когда мы плыли под звёздами вдоль береговой линии Коннектикута, я подумала, что моё сердце выскочит из груди на небо. Над головой всё было бархатным и сине-чёрным, усыпанным жемчужинками-звёздами, и небо сливалось с мерцающим чёрным океаном. Запах моря, чувство ветра на лице и руках, хлопанье парусов – о, это было волшебство!

Мы действительно в пути! Море зовёт, зовёт: «Плыви, плыви!» – и мерное покачивание «Странника» напоминает мне о Бомпи – это же был Бомпи? – который держал меня на коленях, когда я была маленькой, и что-то шёпотом рассказывал.

У меня мозги уже скоро в бананы превратятся. Отец просто лежит, как улитка, не помогает никому, зато приказывает направо и налево. Софи повезло: её хотя бы родители не достают.

Дядя Стю сказал, что её взяли в путешествие только потому, что дядя Док пожалел сиротку. Да, вот так дядя Стю зовёт Софи – сироткой. Я хочу ему врезать, когда он так говорит.

Софи говорит про моих тётю и дядю, словно они её настоящие родители, хотя они удочерили её всего три года назад. Брайан говорит, что Софи живёт в мире снов, но, как по мне, это даже как-то круто. По крайней мере, она не сидит и не развешивает нюни из-за того, что она сирота.

Иногда я сам хочу стать сиротой, потому что мой отец – просто большой краб, а мама боится его и постоянно прячется в углу с печальным лицом.

Но, наверно, я не должен писать обо всём этом в дневнике-жевнике. Наверно, надо писать про путешествие и прочее всякое.

Оно началось. Ну, путешествие. Всё круто. Я думал, что мы застрянем на суше навсегда – Брайан каждый день придумывал всё новые списки. Этот парень очень любит составлять списки. И его отец тоже. Настоящая списочная команда.

Ничего не происходит, за исключением того, что лодка в самом деле плывёт, не даёт течи и не переворачивается. Пока.

Вчера вечером, когда «Странник» стал на якорь в гавани острова Блок, мы с Коди и Брайаном отправились на берег на шлюпке и прошлись по пляжу. Брайан очень беспокойный: осторожно подворачивает джинсы, чтобы они не намокли, отпрыгивает от накатывающихся волн и постоянно проверяет часы.

– Семь десять, – объявил он, а потом ещё через десять минут: – Семь двадцать, – и ещё через десять минут: – Семь тридцать.

– Слушай, прекрати уже, а? – сказал Коди. – Какая разница, сколько сейчас времени?

Брайан едва не споткнулся о камень, застрявший в песке, и отскочил от волны, разбившейся об этот камень.

– Нам нужно вернуться до темноты, – сказал он.

Коди посмотрел на солнце, висевшее в небе на западе.

– Знаешь, что? Мы и без часов сможем определить, когда начнёт темнеть!

– Ха, ха, ха, – сказал Брайан.

Навстречу нам шли две девушки.

– Эй, смотри-ка, живность! – сказал Коди Брайану.

– Где? Что?

– Тёлки, – сказал Коди, разглядывая девушек. – Тёлки.

Одна из представительниц «живности» встала перед Коди и мило улыбнулась ему.

– Эй, – сказала она.

– Эй, – ответил Коди.

– Ты, ну, это, не знаешь, сколько сейчас времени, а? – спросила она.

Её подруга покраснела и смахнула что-то с руки.

– Ха, ха, ха, – сказал Брайан, резко поднял свою кукольную руку и поднёс часы к лицу Коди. – Иногда часы бывают полезны, – добавил он.

Мы вернулись на «Странника» (до темноты, к облегчению Брайана) и провели ночь, стоя на якоре, потому что, по словам дяди Дока, нужно было ещё кое-что по мелочи подправить.

Вчера надо было куда-то деться от папы, так что я отправился вместе с Софи и Брайаном на остров. Брайан действует мне на нервы. Сначала он задал триллиард вопросов, правильно ли он оделся и надо ли взять куртку, а потом начал нас учить, как грести, как пришвартовывать шлюпку и всё такое. Дальше он, наверное, станет объяснять мне, как дышать.

Брайан ещё и Софи достаёт. Она сказала что-то насчёт того, что её маме не понравилось бы, что я называю девушек живностью и тёлками, а Брайан остановился и сказал, что её мамы тут нет, так что пусть молчит. А потом, чтобы ещё сильнее её достать, он добавил: «Ты вообще про какую маму говоришь?»

Софи, не мешкая, подняла камень и бросила его в воду.

– Посмотри! – сказала она. – Ты можешь кинуть так далеко?

Не знаю уж, не услышала она его или просто решила не обратить внимания.

Я сказал, чтобы он захлопнул пасть. Он ответил:

– Я не обязан, если не хочу.

Вот остолоп.

Сегодня мы с Софи сбежали без Брайана и вернулись на остров. С Софи как-то легче, чем со всеми остальными на лодке. Она всегда глубоко дышит, улыбается ветру, солнцу и волнам. Она не лезет к тебе со всякой ерундой.

Впрочем, я тоже чуть не прокололся. Мы нашли маленького птенчика, который копошился один в кустах, и я сказал: «Эй, это сиротка!» Софи ответила: «А вот и нет», – взяла его на руки, и мы отнесли его в гнездо.

Я жалею, что заговорил про сиротку.

Ещё Софи сегодня поднималась в боцманской люльке. Дядя Док стоял на палубе, смотрел на фонарь на вершине мачты и думал, как бы его заменить.

– Хотите, я поднимусь? – спросила Софи.

– Может быть, это должен сделать Брайан? – ответил он. – Брайан? Поднимись-ка в боцманской люльке и замени лампочку, хорошо?

– Ни за что! – сказал Брайан и как-то сразу позеленел. Мачта очень, очень высокая.

– Коди! Может быть, ты?

– Не, не думаю, – сказал я.

Ну, мне в самом деле не хотелось. Не люблю высоту.

Софи сказала:

– Послушайте! Я самая маленькая и лёгкая. Поднимите меня. Я с удовольствием поднимусь!

– Я просто не хочу, чтобы ты поранилась, вот и всё, – сказал дядя Док.

Полагаю, это значило, что против того, чтобы поранились мы с Брайаном, он не возражает. Вот блин.

Софи сказала:

– Эй! Вы что, собираетесь так со мной обращаться всё путешествие? Вы мне вообще ничего не разрешите делать?

В общем, дядя Док с неохотой разрешил ей подняться, и видели бы вы её! Она смеялась и кричала «Уи-и-и!» Она забралась туда очень быстро, заменила лампочку и сказала:

– Дайте мне ещё тут покачаться, хорошо? Тут так здорово!

– Надеюсь, она там не поломается, – сказал дядя Док.

Мы отплыли от острова Блок рано утром; нас ждал шестнадцатичасовой переход. Все были на палубе, когда мы направились к острову Мартас-Винъярд.

– Ахой! На взлёт! – громко закричал Коди.

Коди нравилось действовать на нервы отцу, перемешивая морскую терминологию с тем, что придёт в голову, причём он часто путал морские термины, или применял их в ненужное время, или вообще валил всё в кучу. «Рифуй штурвал, тяни, отплываем!» Дядя Мо всякий раз скрежетал зубами, когда Коди так делал. Брайану и дяде Стю шутки Коди тоже не казались смешными, но дядя Док, похоже, не возражал, а мне они нравились. Я тогда меньше волновалась из-за того, что могу сделать что-то неправильно.

– Поднять мачту, расправить гик! – кричал Коди.

– Хватит уже, – сказал Брайан. – Возможно, когда-нибудь от твоей команды будут зависеть наши жизни, но ты либо ошибёшься, как обычно, либо на тебя не обратят внимания, потому что ты постоянно несёшь чушь.

– Ой, да не ворчи, Брайан, – сказал Коди. – Рифуй паруса.

Ветер и течение весь день были с нами, равно как и рыба. Мы поймали семь луфарей, но два от нас ускользнули. Я убила (убила!), обезглавила (обезглавила!) и выпотрошила (выпотрошила!) первых двух, за мной следили дядя Стю и Брайан. Они словно ждали, что я струшу или устрою полный беспорядок.

– Прибей его сначала, – инструктировал меня дядя Стю. – Бей прямо между глаз.

– Ударь его рукояткой лебёдки, – сказал Брайан.

– Бей лебедей! – крикнул Коди.

– Не лебедей, идиот, – сказал Брайан. – Лебёдку. И она не бьёт лебёдку, она бьёт рыбу лебёдкой.

– Да не бухти, приятель, не бухти! – сказал Коди.

Я взяла рукоятку лебёдки и прибила бедную, беспомощную, беззащитную рыбу.

– Главное, – сказал Брайан, – убить их как можно быстрее.

Мне очень не хотелось убивать рыбу. Я всё напоминала себе, что ела мясо и рыбу всю жизнь и никогда об этом даже не задумывалась.

– Думаешь, он умер? – спросила я.

– Нет, – сказал Брайан. – Отрежь ему голову.

– Казни его! – крикнул Коди. – Голову ему долой!

Я наполовину отрезала голову рыбы и подумала: «Хорошо, Софи, хорошо, он ничего не чувствует». А потом, едва я приступила к другой стороне, рыба начала биться и метаться.

– Давай быстрее, – сказал дядя Стю.

– Ага, поторапливайся.

Самое сложное, как я теперь знала, – это не забивание, не кровь, не кишки и не перерезание горла. Самое сложное – сломать позвоночник. У меня от этого сердце начинает прыгать в груди. Когда мои пальцы обхватывают позвоночник – эту линию жизни – и поворачивают голову влево или вправо, я чувствую мощное выделение чего-то – давления, напряжения, энергии, может быть, чистой жизненной силы – в те две-три секунды, что нужны для того, чтобы сломать позвоночник. Куда девается эта сила?

Ахой! Мне начинает нравиться ходить под парусом. Мы в самом деле плывём! Блин! А ещё мне не приходится стоять на вахте с папой, и это круто. Никто меня не достаёт, кроме Брайана, но его легче игнорировать, чем моего папу.

Софи просто обалденно ловит рыбу. Я никогда ещё не видел, чтобы человека так радовали настолько простые вещи. Правда, я думал, что её вырвет, когда она разделывала свою первую рыбу. Она всё повторяла: «Она живая! Ей больно! Она страдает!» А потом, когда мой папа пожарил рыбу, Софи сказала, что не голодна.

Папа никак от меня не отвяжется. Всё пытается меня отговорить от жонглирования.

Он сказал:

– Ты что, вообще не знаешь, чему ещё можешь нас научить?

Я ответил:

– Нет.

На «Страннике» снова работа. Я доделала Трюмовый Ящик Бадди, фибергласовое чудо, и хорошенько его просмолила, чтобы ничего не протекало.

Дядя Док сказал:

– Ты хорошо поработала над Трюмовым Бадди, ага.

Я надеялась, что он похвалит мою работу и другим, но вместо этого он сказал:

– Пора нам выдвигаться. Тут слишком много лодкомерства.

– Чего-чего? – переспросила я.

– Ну, ты же знаешь: моя лодка лучше твоей лодки, моя лодка больше твоей лодки, всё такое. Лодкомерство.

По-моему, его немного нервировало состояние «Странника». Я не замечала, как странно выглядит наша лодка, пока не увидела другие суда в здешней гавани. Они блестели! Люди на них были одеты в аккуратную одинаковую одежду и протирали всё, до чего дотянутся. Ничего не валялось где попало.

А вот «Странник» был весь перепачкан шпаклёвкой – остались даже белые следы на палубе в том месте, где в неё кто-то наступил; наша одежда висела прямо на такелаже – мы так надеялись её высушить; палуба была завалена горшками и кастрюлями, потому что мы вытащили их наверх, чтобы отчистить; наконец, одеты мы были в обычные грязные шорты, футболки и банданы.

– Пора выдвигаться, – проворчал Док.

– Ну, тогда ахой! – сказал Коди. – Гикнуть якорь!

Дядя Мо расслаблялся на палубе.

– Коди, – протянул он, – прекрати уже.

– Прекратить якорь! – крикнул Коди.

– Иди, помоги Брайану с картами, – сказал дядя Мо. – Сделай хоть что-нибудь полезное.

Коди вместо этого прыгнул в воду:

– Человек за бортом! Буль-буль-буль.

Не смеяться над Коди было трудно, но я иногда всё-таки задумываюсь, есть ли у него в голове хоть какие-то мозги и думает ли он хоть над чем-нибудь серьёзным, и даже начинаю понимать, насколько может оказаться неприятно быть с ним целых три недели на нашем маленьком островке-паруснике.

Сегодня Брайан попытался просветить нас в терминах, касающихся того, какой курс бывает у ветра. Большинство из нас уже знали эти определения, но если бы мы их не знали, то от Брайана точно ничему бы не научились. Он пустился в сложные объяснения о том, как ветер связан с парусами и направлением движения.

– В общем, когда ветер дует спереди, – лекторским тоном говорил Брайан, – это называется бейдевинд…

– Бей-винд? Вот так его бить, да? – Коди постучал себя кулаками в грудь.

Брайан проигнорировал его.

– А когда ветер дует сбоку, это называется галфвинд…

– Гольф-винд? Типа вот так? – Коди замахнулся, словно собирался бить мячик клюшкой для гольфа.

– Да хватит, Коди. А когда ветер дует за кормой…

– Что такое «закорма»? – спросил Коди.

– Ты что, даже этого не знаешь? – закричал Брайан. – За кормой – это вон там, в задней части лодки. Если ты не будешь относиться к этому серьёзно… – предупредил Брайан.

– Я не понимаю, зачем нам знать все эти термины. Ну, какая разница, бей-винд у нас сейчас или гольф-винд? Нам же надо только знать, как что делать, правильно, а не как это называется?

Брайан сказал:

– А ты что, знаешь, как что делать? Ты знаешь, откуда идёт ветер и что делать с парусами, если ветер, скажем, позади тебя?

– Зачем мне это знать? – спросил Коди. – Все остальные, похоже, знают, и все постоянно что-то кричат и приказывают, а я делаю то, что мне говорят. Я могу тащить канат так же хорошо, как и кто угодно другой.

– Хе, – только и сказал Брайан.

Позже нас ждал первый урок жонглирования от Коди. Я решила, что он очень хороший учитель, потому что он начал с очень простого – подбрасывания одного предмета. Мы практиковались с упаковкой с крендельками.

– Глупости какие-то, – сказал Брайан.

Дядя Мо стоял на вахте, но даже он обернулся и пробормотал:

– Жонглирование. Дожили.

Потом Коди попросил нас подбрасывать по два пакета крендельков, один из каждой руки. Это тоже оказалось просто. Но вот когда пакетов стало три, мы все вдруг стали ужасно неуклюжими. Крендельки улетали за борт.

– Всё дело в движении рук, – сказал Коди. – Найдите ритм.

– Это всё очень глупо, – ответил Брайан.

– Может, помочь тебе с координацией, – сказал Коди.

– А что не так с моей координацией?

После этого разговор стал совсем неприятный, и урок жонглирования пришлось прервать.

Дурацкий день.

Глупый Брайан разводил своё бла-бла-бла про курсы относительно ветра, словно знает всё обо всём.

Он уж точно не знает, как жонглировать.

Сегодня утром Брайан сказал мне:

– Тебе Софи нравится больше, чем я, да?

Я ответил:

– Угу.

Ну. Это правда, в конце концов.

Завтра Софи расскажет первую историю от Бомпи. Вот это будет интересно.

Я уже не очень уверена, какой сегодня день. Вахты сильно исказили моё чувство времени.

В первые пару дней мы на вахте стояли по двое (я в паре с дядей Доком), и они длились четыре часа, потом мы восемь часов отдыхали и ещё четыре часа дежурили. Четыре часа – это много, особенно когда уже темно и все твои мышцы напряжены, ты прислушиваешься и присматриваешься. Остальные спят, и ты знаешь, что только вы двое всех охраняете.

Здесь нет дня, ночи, а потом опять нового дня. Вместо этого есть перепады света и тьмы, которые периодически соединяются и меняются. Перед тобой и вокруг тебя словно разворачивается долгий, непрерывный поток времени. Нет ни вчера, ни позавчера, что странно, – что же тогда такое завтра? Что такое на прошлой неделе или в прошлом году? А если нет ни вчера, ни прошлого года, ни десяти лет назад, значит, всё – одно большое сейчас, настоящее.

Я очень странно себя чувствую, словно могу сказать «Мне четыре года», и мне действительно станет четыре. Но такого же не может быть на самом деле. Или может?

Сегодня я слышал, как Брайан спросил дядю Стю, что случилось с настоящими родителями Софи.

Дядя Стю ответил:

– Не знаю.

– Почему ты не знаешь? – спросил Брайан.

Дядя Стю пожал плечами:

– Никто мне никогда ничего не рассказывает.

Тогда я спросил своего отца, что случилось с настоящими родителями Софи, и он ответил:

– Расскажу тебе когда-нибудь.

– Расскажи сейчас.

– Ну уж нет.

Мы добрались до Тюленьей бухты на Гран-Манане на закате (это было вчера, правильно?), и всё небо было в розовых и лавандовых полосах. Настоящий рай!

По-моему, у дяди Дока везде есть знакомые. На пути в Тюленью бухту Док связался по радио с берегом, и человек с берега позвонил другу Дока по имени Фрэнк, а когда мы добрались до бухты, Фрэнк уже ждал, чтобы провести нас туда. Бухта прячется за огромной дамбой, словно в крепости, и «Странник» был единственным парусником в гавани, полной рыбацких судов, стоявших в три-четыре ряда, – больше всего это напоминало парковку в большом городе. Фрэнк посадил нас всех в свой фургончик и отвёз к себе домой, в нескольких кварталах от порта, и мы познакомились с его семьёй и ходили, шатаясь, словно клоуны с головокружением, на наших неустойчивых моряцких ногах.

Я здесь по-настоящему заинтересовалась рыбой и рыбалкой. Тут не захочешь – заинтересуешься, потому что все, кто здесь живет, как-то связаны с рыбой. Они ловят омаров, или сайду, или сельдей, или работают на фабриках, где консервируют сардин и селёдку. Рыба, рыба повсюду!

Сегодня мы все отправились ловить омаров с Фрэнком на его рыбацкой лодке «Форт-Фрэнк». Он купил остов судна, а всё остальное сделал сам. Мне очень нравится, когда люди делают такое – берут что-то полуразрушенное и превращают его в нечто восхитительное!

Брайану такое не нравится. Он сказал:

– Софи, не восторгайся ты так. Это же просто корабль.

Просто корабль! Да чтобы облазить этот корабль сверху донизу, уйдёт не один месяц. Там целые вёдра приманки, контейнеры, полные омаров, верёвки, которыми обвязывают клешни, шланги, сети и прочие штуки, покрытые рыбьим жиром и водорослями. Может быть, когда-нибудь я и сама стану ловцом омаров, кто знает?

Коди спросил:

– Почему тебе всё это нравится, Софи?

– А что, тебе не нравится? – ответила я. – Тебе разве не нравится представлять, какой бы была твоя жизнь, если бы ты стал, скажем, рыбаком? Целыми днями чувствовать запах моря…

– И запах рыбы, – сказал он. – От запаха рыбы тебя может стошнить.

– Или ты решишь, что это лучший запах, что ты когда-либо чувствовал. Тебе понравится целый день быть на свежем воздухе, работать с рыбой и…

– Ладно, Софи, – сказал он. – Если тебе это нравится – пусть.

Некоторые горшки, которые мы подняли, оказались пустыми, а от приманки остался лишь целый и невредимый снежно-белый скелет селёдки.

– Куда она делась? – спросила я.

– Морские блохи, – сказал Фрэнк. – Они повсюду, малюсенькие такие, почти невидимые. Они обожают нашу приманку. Если ты упадёшь за борт, а спасать тебя приплывут только на следующий день, морские блохи тебя сожрут, и твой скелет опустится на дно!

Коди поднял меня и перевесил за борт.

– Хочешь попробовать? – спросил он.

– Не смешно, Коди, – сказала я.

Мне не очень-то нравилось представлять, как морские блохи обгладывают меня до костей.

Одна омариха несла на себе яйца – миллионы оранжевых зёрнышек (Фрэнк назвал их «икрой»), которые тянулись от нижней части хвоста прямо до головы.

– Эту красавицу мы вернём обратно, – сказал Фрэнк, бросая её за борт. – Чтобы продолжить цикл.

И у меня возникло странное чувство, когда я задумалась, почему, когда в океан бросают омара, это его спасает, а если бросить в океан меня, мне настанет конец.

Мы в этом путешествии куда больше времени проводим на суше, чем в море. Словно дядя Док на самом деле не очень-то и хочет отправляться в путь. По-моему, во всех этих остановках есть что-то странное. Может быть, с лодкой что-то очень серьёзно не так, а об этом знает только дядя Док.

Вчера жена Фрэнка сказала мне:

– Ты такая смелая, что отправилась в плавание.

И:

– Ты такая смелая – путешествуешь со всеми этими мужчинами!

Ещё она спросила, дают ли мне по-настоящему управляться с парусами.

– С этим трудности, – сказала я. – Они не очень хотят…

– Я так и думала, что ты будешь только готовить и убирать.

– Ну уж нет! – сказала я. – Это работа Коди!

На самом деле это не была работа Коди. Мы все должны работать по очереди, хотя Брайан обычно отлынивает, а Коди действительно это нравится больше, чем всем остальным. Когда Фрэнк с женой побывали на «Страннике» и увидели, как Коди моет посуду и драит палубу, Фрэнк сказал:

– Из тебя получится отличная жена, – и прозвал Коди «мистер Мама».

Коди, похоже, нисколько не обиделся и обратил всё в шутку.

– Мистер Мама к вашим услугам! – сказал он, принеся им немного сыра и печенья, а потом: – Осторожно! Мистер Мама будет мыть пол под вашими ногами!

В такие моменты мне очень хотелось иметь такое же чувство юмора, как у Коди. Я очень злюсь, когда люди удивляются, что я умею пользоваться электроинструментами, или подниматься на мачту, или работать с фиберглассом, или когда меня хотят назначить коком. Я обычно говорю в ответ что-то нахальное и грубое, но мне надо больше подражать Коди. Если сам рассмеёшься, над тобой уже не смогут дальше подшучивать.

Вчера после сбора моллюсков Фрэнк повернулся ко мне и сказал:

– Теперь тебе долго ещё стоять у сковородки!

Я ответила:

– Вот и нет! Я не единственная на борту, кто умеет готовить, знаете ли.

– Ох, – сказал он.

По-моему, я обидела его резким ответом, и мне немного стыдно, потому что он был с нами очень добр. Надо иногда уметь держать язык за зубами.

Теперь я расскажу о ловле моллюсков. Надеюсь, это выйдет не слишком скучно, – я хочу записать и запомнить всё это. Забывать очень легко, можно забыть очень много подробностей жизни, а потом кто-нибудь спросит, что ты думала или что делала, а ты не вспомнишь, или, может быть, ты заболеешь или умрёшь и не успеешь рассказать, и они так ничего и не узнают. Вся суть твоей жизни исчезнет в крохотных ротиках стайки морских блох.

Однажды я спросила, как Бомпи запоминает свои истории, и мама ответила:

– Это как картинки в его голове.

– Но что, если картинку сотрут?

– И как ты это себе представляешь? – спросила она.

Во время отлива мы пошли собирать моллюсков с отцом Фрэнка, которому семьдесят девять лет. Мы искали пузырьки воздуха в песке, а потом начинали копать, но отверстия были засорены таким количеством водорослей, и в них было столько воды, так что, даже начав копать, мы далеко не всегда могли рассмотреть моллюсков. Земля каменистая, а двустворчатые моллюски живут глубоко, так что копать было тоже нелегко.

Очень странно видеть все эти пузырьки воздуха и понимать, что там, внизу, под песком есть что-то живое. У меня было необычное ощущение, словно я выкопаю оттуда не ракушку, а живого человека.

Брайан и дядя Стю уже минут через двадцать решили, что выкапывать моллюсков совсем не весело. Они жаловались, что их джинсы испачкались, а ещё им не нравилось наклоняться.

– Столько копать ради одной несчастной ракушки?! – спросил дядя Стю.

Отец Фрэнка много говорил во время работы:

– Я родился на этом острове, как и мои родители, и прожил здесь всю жизнь с моими двенадцатью братьями и сёстрами и всеми нашими детьми. Я собираю моллюсков почти каждый день. А ещё мне нравится копаться в саду, а когда выпадает возможность, иду охотиться на оленей. Жизнь хороша. Очень хороша.

И я понимала, почему она хороша – можно жить вместе со всей большой семьёй, где все друг друга знают и всегда придут на помощь.

Сегодня, когда я ворчал из-за того, что мы застряли на Гран-Манане, Софи сказала:

– Вот что мне сказал Бомпи. Не важно, куда ты хочешь попасть – важно, как именно ты туда попадёшь.

– Ну, мы вообще никак и никуда не попадаем, – сказал я.

– Нет, попадаем! – сказала она. – Мы на этом замечательном острове. Ловим омаров и собираем моллюсков. Это часть путешествия! Мы странники!

Не могу её понять. Она может взять простейшую вещь – ловушку с омарами, например, – и носиться с ней, задавать о ней миллионы вопросов, а потом захотеть нарисовать её, потрогать, понюхать… Иногда кажется, словно её всю жизнь держали в клетке и только сейчас выпустили, и она открывает для себя все чудеса мира.

Сказать по правде, я и не думал, что омары или ловушки для омаров так уж круты, пока Софи не увлеклась ими. Она всё говорила и говорила, что может стать ловцом омаров или, может быть, будет строить лодки. Слушаешь её и задумываешься: а вдруг в самом деле это хорошая жизнь?

А потом слушаешь Брайана, а он говорит, что жизнь ужасна, особенно зимой, и вообще – а что, если ты ничего не поймаешь или построишь лодку, а она утонет?

У меня в голове мешанина начинается, когда я послушаю их обоих.

И ещё кое о чем я задумываюсь. По-моему, Софи боится воды. Такое вот у меня ощущение.

Я окончательно запуталась в днях.

И – ура! – Бомпи на самом деле зовут Улисс! Все родные зовут его Бомпи, но, оказывается, некоторые его друзья всё-таки зовут его настоящим именем. Не могу себе представить. Улисс?

Софи нравится всё исследовать, так что мы повсюду суём свой нос, и нам даже удалось достаточно надолго отделаться от Брайана, чтобы дойти на вёслах до Лесного острова. Когда мы были в заброшенном доме, она подбирала каждую мелочь, которую мы видели, словно даже любой мусор – это сокровище или улика.

– Как думаешь, кто этим владел? – спрашивала она и: – Как думаешь, почему они ушли?

Она ткнула пальцем в стену и сказала:

– Я бы могла здесь жить, если бы пришлось.

Позже, когда мы исследовали центр острова, мне показалось, словно вокруг нас кружатся привидения. Привидения женщины и ребёнка следовали за нами через лес, и я всё спрашивал Софи, видит ли она их, но она не видела.

Она сказала:

– Я не верю в привидений. Мне кажется, они все у тебя в голове.

Мы шли всё дальше по мху. Я в конце концов набрался смелости и сказал:

– Софи, можно тебя спросить о твоих родителях?

– Конечно, – сказала она.

– Что с ними на самом деле случилось?

Она не остановилась, не колебалась, даже не задумалась ни на мгновение. Словно они с дядей Доком отрепетировали один и тот же ответ. Она сказала:

– С ними ничего не случилось. Они вернулись в Кентукки…

– Не с этими, – сказал я. – С другими…

– Мои родители вернулись в Кентукки, – сказала она. – Давай наперегонки до этого камня?

И она побежала вперёд.

Да что с ней такое?

Когда мы добежали до камня, она стала рассказывать о малыше, которого она знает. Этот малыш сменил много разных мест жительства.

– Как много? – спросил я.

– Много, очень-очень много. Некоторые были не очень приятными.

– А где же были родители малыша?

– Где-то ещё. Так что малышу приходилось жить с другими людьми. Они на самом деле не хотели этого малыша. Малыш всегда мешался. А хочешь теперь добежать вон туда, до кривого дерева?

Море, море, море. Оно накатывается, накатывается и зовёт меня. «Входи, – говорит оно, – входи».

Дядя Док объявил, что завтра или послезавтра наступает День Отплытия. «Ещё кое-что осталось починить», – сказал он. Я словно разрываюсь на куски, меня тащит туда и сюда. Я бы навсегда осталась на Гран-Манане, но море меня зовёт.

У меня уже голова кругом. Мы всё ещё здесь, на Гран-Манане, и нам надо ещё что-то починить на «Страннике». Этот парусник вообще мореходен?

Вчера я увидел, как дядя Док и Фрэнк сидят на берегу и тихо о чём-то разговаривают. Увидев меня, дядя Док сказал Фрэнку: «Тс-с, хватит об этом». Он помахал рукой, словно разгоняя мух.

– В чём дело, Коди?

Они явно не хотели, чтобы я слышал, о чём они говорят.

Вот ещё одна странность: когда я сегодня вечером вернулся на лодку и спустился в трюм, мой отец лежал на своей койке и плакал. Плакал! По его лицу текли слёзы.

– Что-то случилось? – спросил я.

Он даже лица не вытер. Просто ответил:

– Нет. Ничего не случилось. Всё как обычно.

Больше ничего он не сказал.

Я никогда, никогда, никогда за всю свою жизнь не видел, чтобы отец плакал. Однажды, когда мне было лет восемь, и я пришёл домой плачущим, потому что упал с велосипеда, он сказал: «Хватит! Тебе незачем об этом плакать!» А когда я не перестал плакать, он взбесился: «Хватит! Хватит! Хватит! – Он вытащил ремень из брюк и замахнулся на меня. – Хочешь настоящего повода поплакать? Ну я сейчас тебе его дам…»

Мама вышла на цыпочках к заднему крыльцу и, увидев ремень, попыталась его перехватить, но мой отец сильный человек, он выхватил ремень у неё и ударил её прямо по голой руке. А потом швырнул его на пол и выбежал на улицу.

Больше я перед ним не плачу.

Море, море, море!

Вчера днём Коди бегом пронёсся по доку и сказал:

– Дядя Док говорит, что время пришло. Собирай вещи. Мы отплываем.

– То есть сейчас? – спросила я. – Прямо сию минуту?

– Ага! – Он широко-широко улыбался. – Вот и всё, Софи!

Я забегала, собирая вещи, и у меня не было времени, чтобы подумать о том, что происходит, или что я чувствую: вот мы наконец-то в пути! Вж-ж-ж, мы отплываем!

Первая пара часов вышла лихорадочной: все проверяли свои вещи, спорили из-за мест, а дядя Стю и Брайан раздавали задания и расписания и делали всё, чтобы я почувствовала себя бесполезной улиткой, но я их не слушала, оставалась спокойной и даже почти не говорила им гадостей.

Когда мы выходили из залива Фанди, мы услышали плюх, а потом ещё плюх-плюх-плюх! Нас окружили десятки тюленей, они высовывали милые мордочки из воды и оглядывались.

– Эй, дорогуши! – сказал Коди, когда они направили свои усы на нас.

Даже Брайана они, похоже, заворожили – чуть ли не впервые он не придумал, что бы такого умного сказать. Он сел на палубу, сложив руки под подбородком, и стал смотреть на тюленей.

Дядя Мо сидел на задней палубе и рисовал. Мне нравятся его рисунки. Он показал мне, что тюлени, которые плывут дальше, на картине должны быть меньше, чем те, которые расположены ближе. Я тоже попыталась их нарисовать, но мои рисунки вышли не такими хорошими, как у дяди Мо.

– Вы художник? – спросила я у него.

– Я? – ответил он. – Нет.

– Как по мне, вы похожи на художника, – сказала я. – Вы очень хорошо рисуете.

– Не, – протянул он. – Это не так и красиво. Давно не было практики.

Я спросила, кем он работает, как зарабатывает на жизнь. Он нахмурился:

– Счетовод. Сижу целый день за компьютером и копаюсь с цифрами.

– Но вы же хотели стать художником? – спросила я. – До того, как пошли работать счетоводом?

– Конечно, – сказал он.

– И почему не стали?

– Не стал кем? – спросил Мо (он как раз дорисовывал тюленьи усы).

– Художником. Почему вы стали не художником, а счетоводом?

Он пальцем смазал линию воды на рисунке, и она стала мягкой, расплывчатой, больше похожей на воду. Я подумала, что он меня не услышал, но в конце концов он ответил:

– А не знаю. Почему вообще кто-то становится кем-то?

– Разве не потому, что он этого хочет? – спросила я. – Мы разве не становимся теми, кем хотим стать?

Он посмотрел на меня. Его рот был приоткрыт, и, похоже, в нём уже были какие-то слова, но они никак не могли выйти. Он закрыл рот и попробовал снова:

– Чаще всего – нет, Софи. Обычно это так не работает.

– Но почему? Почему люди не делают то, что хорошо умеют и чего хотят?

Дядя Мо рисовал небольшие волны вокруг тюленей.

– Потому что иногда, Софи, человеку просто нужна работа. А иногда работа, которую ему удаётся найти, – совсем не та, которую он больше всего хочет.

– Надеюсь, у меня так не будет, – сказала я. – Надеюсь, я не найду работу, которой не хочу. Это кажется пустой тратой времени.

– Эх, молодёжь, – сказал дядя Мо, отставляя рисунок в сторону.

Не-ве-ро-ят-но! Мы на самом деле в пути!

Дождь идёт, но какая разница? Ветер попутный, и мы плывём вперёд! Я стоял на палубе, ветер обдувал моё лицо, и я смотрел на паруса и думал, что это самое красивое, что я когда-либо видел. Чувствуешь такую свободу!

Застал сегодня папу за жонглированием апельсинами! Когда он увидел меня, он тут же бросил апельсины и сказал:

– Какая глупость это жонглирование.

Море!

Сейчас у нас вахты из двух человек, и я снова в паре с дядей Доком, что хорошо – за исключением того, что ему не нравится стоять за штурвалом, когда идёт дождь, а дождь идёт с самого отплытия. Он хочет использовать автопилот, но я бы предпочла рулить всё время, а не пользоваться этой штукой. Мне кажется, что мы лучше контролируем направление движения, когда кто-то на самом деле стоит за штурвалом.

Ветер хороший и попутный, так что пока мы идём отлично. Было бы, конечно, ещё лучше, если бы дождь прекратился, но когда мне холодно и плохо, я вспоминаю, как Бомпи как-то сказал: «Страдание закаляет характер». Он говорил, что, если ты только валяешь дурака, тебя балуют и жизнь слишком легка, ты превращаешься в бесхребетного слабака, но вот если тебе приходится страдать, то ты учишься справляться с испытаниями и становишься сильнее. Такое ведь действительно может сказать дедушка, правильно?

Странная штука. Мой папа дал свой первый урок по радиосигналам. Я думал, что это всё будет ужасно скучно, а он сам будет ворчать и брюзжать, но было сразу видно, что он действительно увлечён этим делом, и урок получился интересным. Это что-то типа секретного кода. Причём мистер Всезнайка Брайан и его папаша-всезнайка его тоже не знают, так что мы все учимся одновременно. Я научусь ему первым и выучу его лучше. Вот тебе, мистер Всезнайка!

Этот радиотелефонный алфавит такой классный. Каждую букву алфавита обозначает своё слово, например:

Море, море, море. Оно накатывается, накатывается и зовёт меня! Весь день оно меняет цвет – то синее, то чёрное, то серое, и все промежуточные оттенки, и я люблю море, обожаю море!

«Странник» пока идёт с хорошей скоростью, и сейчас нам надо просто держаться прямого курса, пересекая океан! По большей части наши вахты состоят из того, что мы поправляем паруса и следим за курсом, а когда мы не на вахте, мы занимаемся в основном уборкой, готовкой и поддержанием порядка (это очень радует Брайана и дядю Стю).

Вчера вечером мы говорили по радио с другим судном; на связь вышел одинокий моряк, у которого были проблемы с электричеством, и ему нужно было знать, где точно он находится. В другой помощи он не нуждался, но я всю ночь продумала, как он там один. Он рад, что рядом больше никого нет, или боится?

Когда я пришла с вахты, дядя Стю опять говорил по радио с этим моряком.

– Вы не спали? – спросила я дядю Стю.

– Не… просто пытаюсь разобраться, как работает эта штука, вот и всё.

Обмануть ему меня не удалось. Он тоже беспокоился за моряка.

Я сказала:

– Если вы считаете, что я сую нос не в своё дело, можете не отвечать, но мне интересно. Что вы делаете… какая у вас должность… когда вы работаете?

Он не поднял глаз:

– Когда я работаю, я продаю страховые полисы.

– Страхование жизни, страхование машин и всё такое?

– Да, – сказал он. – Страховок никогда не бывает слишком много.

– Я не понимаю, как работает страхование жизни, – сказала я. – Вы платите деньги, чтобы гарантировать… что? Что останетесь в живых? Как деньги могут помочь остаться в живых? А если вы умрёте – для чего тогда вообще нужна эта страховка?

Дядя Стю потёр лоб. Наверное, у него от меня голова болела.

– Тут всё сложно, – сказал он. – Страховка помогает твоим близким, которые остались в живых.

– И вам это нравится? – спросила я.

– Что «это»?

– Продавать страховые полисы.

– Не очень. Да и вообще меня уволили.

– Может быть, это и хорошо, – сказала я. – Теперь вы сможете заняться тем, что вам действительно нравится.

– Ха, – сказал он.

– А чем вы займётесь? – спросила я. – Что вы на самом деле хотите делать?

– Знаешь, что, Софи? – сказал дядя Стю. – Я даже не представляю. Вообще. Жалко звучит, да?

– Ага, – сказала я.

Ну, это действительно правда. Прозвучало в самом деле жалко.

Волны постепенно становятся всё больше, и носовая каюта болтается, как на американских горках. Когда я там спала, мне приснилось, что я ещё не родилась, а моя мама бежит марафон. Все эти покачивающиеся движения нагоняют сильный сон, и очень соблазнительно было бы проводить всё время вне вахты, свернувшись на моей узкой койке, но тогда у меня будут проблемы. Брайан или дядя Стю обязательно придут и начнут тыкать мне по поводу заданий.

Коди учился любительской радиосвязи, и дядя Док удивил меня, сказав, что мой отец пытается установить антенну боковых частот, и если ему это удастся, то мы сможем с ним общаться по радио. С одной стороны, мне идея очень нравилась – я не потеряю связи, – но вместе с тем я была немного разочарована, словно это было каким-то жульничеством, словно мне предлагают дополнительную помощь или ещё что-нибудь такое.

Ух! Мы двигаемся! Никуда не сворачиваем! Впрочем, туман вокруг такой страшный, словно мы в фильме ужасов. Прямо ждёшь, как из глубины вынырнет какое-нибудь чудовище и проглотит тебя целиком.

Прошли новые уроки радиосигналов. Я теперь знаю весь алфавит:

Вот мы и вышли в большое синее море, оно волнуется, волнуется, мы направляемся в Англию. Здесь мне кажется, что океан живой, словно он живёт и дышит, и он капризный, о, такой капризный! Иногда он спокойный и гладкий, словно спит, иногда – игривый, плещется и волнуется, а иногда – гневается и швыряет нас туда-сюда. Словно у океана тоже много граней, как у меня.

Сегодня научился у Сьерра-Оскар (Софи) вязать кноп, концевой узел. Легко! Делаешь такие маленькие узелки на концах каната, чтобы он не выскользнул через дырку и не пошёл плескаться в воде.

Когда я спросил Софи, где она научилась всем этим узлам, у неё на лице появилось такое же выражение, какое иногда бывает после некоторых других вопросов. Она посмотрела куда-то вдаль, словно ответ лежал там, за горизонтом.

– Не знаю, – сказала она, потом посмотрела на верёвку, которую держала в руках. – Может быть, кто-то показал их мне давнымдавно.

Запомнил радиотелефонный алфавит наизусть. Быстрее, чем мистер Всезнайка. Ха-ха-ха.

Сегодня нас посетило и солнце, и дельфины. так что день был хороший. Нет ничего лучше, чем солнце и дельфины. Даже отец поднялся на палубу, чтобы посмотреть на дельфинов. Спросил меня: «В такие моменты хочется побыть рыбой, а?»

По-моему, это первый раз за очень-очень долгое время, когда мы в чём-то согласились. Смотришь на этих дельфинов, и они такие беспечные. Никто их не ругает за то, что они делают что-то неправильно. Они просто наслаждаются водой и прыжками в воздухе.

Пока папа был на палубе, он увидел мои зарисовки выбленочного узла и кнопа.

– Эй, – сказал он, – а когда ты успел научиться рисовать?

Я мог принять эти слова и как оскорбление: «Я обращаю на тебя так мало внимания, что даже не заметил, что ты уже пару лет рисуешь», – и как комплимент: «Эй! Да ты неплохо рисуешь!»

Интересно, что папа на самом деле хотел – оскорбить меня или похвалить?

Мы плывём неделю, и пока ещё никого не задушили и не выкинули за борт.

Ветра в последние несколько дней почти не было, а из-за тумана и туч мы почти не видим ни солнца, ни луны, ни звёзд. Я и не представляла, как сильно могу по ним скучать. Я-то думала, что буду стоять на палубе здесь, посреди океана, и смотреть в глубины неба, но вижу только серую мглу.

Без солнца очень трудно что-либо высушить, так что почти вся наша одежда мокрая. У каждого из нас есть тайный запас сухих футболок, спрятанных в рюкзаках; мы тщательно храним их и достаём, только когда влажность становится уже совсем невыносимой. Ах, сухая футболка, как в ней приятно!

В последние несколько дней у нас постоянно бывают живые гости, и я сама удивляюсь, насколько же рада их видеть. Компания! Вчера на рубку приземлилась маленькая чёрная птичка, она выглядела такой несчастной и растрёпанной. Я позвала Коди, чтобы он посмотрел на неё.

– Эй, птичка, – сказал он, осторожно похлопав её по перепончатым лапам и погладив клюв. – Откуда у тебя эта шишка на клюве? Откуда ты летишь? Почему ты такая мокрая?

Коди отогрел птичку в руках и обтёр о футболку.

– Милый маленький птенчик, а? – сказал Коди. Так мы и прозвали птичку, Маленький Птенчик.

Когда я проснулась для следующей вахты, Маленький Птенчик уже добрался до трюма и поселился в шкафу возле навигационного стола. Дядя Мо сидел там и рисовал её портрет, и он показал мне, как рисовать растрёпанные перья. Маленький Птенчик просидел в шкафу несколько часов, словно ему нравилось позировать.

Другая птичка, похожая на Маленького Птенчика, летела за нашим парусником всю ночь и на следующий день. Мы подумали, что это, должно быть, подруга Маленького Птенчика, но она на корабль так и не приземлилась, да и Маленький Птенчик не обращал на неё внимания.

Коди попытался спрятать его под футболку, чтобы согреть, но это, похоже, напугало его, потому что он начал тревожно махать крыльями. Маленький Птенчик неуверенно долетел до спасательного троса, потом поднялся в воздух, облетел (не слишком грациозно) вокруг корабля и исчез над волнами.

– Пока-пока, Маленький Птенчик, – крикнул ему вслед Коди.

Я не хотела, чтобы он улетал; я не могла вынести даже мысли, что он там будет совсем один.

– Что за глупости ты говоришь, – сказал Брайан, затем передразнил Коди: – «Маленький Птенчик! О, Маленький Птенчик!» – И он поднял руки к небу, словно отправляя послание в рай. – Мы просто-таки плавучее убежище для заблудших душ.

Коди смерил Брайана взглядом и спросил:

– А что, это не так?

Туман, туман, туман, туман, туман.

А я уже даже во сне говорю кодированными радиосообщениями. Хотэл-Эхо-Лима-Папа! (HELP! На помощь!)

Мы видели китов, дельфинов и маленькую чёрную птичку. Хочу быть рыбой или птицей. Плавать в воде или летать по воздуху.

Софи очень привязалась к птичке и постоянно над ней тряслась. Я сказал ей, чтобы была поосторожнее, потому что такими темпами быстро превратится в дядю Стю.

– А вот и нет! – сказала она.

Каждый раз, когда возле корабля собираются дельфины или киты, Софи выходит и смотрит на них. Она глаз с них не сводит, а потом начинает задавать вопросы – откуда они взялись, куда плывут, почему они здесь, из одной ли они семьи, родственники ли они все.

Брайан просто не может не вставить пару слов о сиротах. Сначала он всё называл Маленького Птенчика птичкой-сироткой, а потом, когда мы смотрели на дельфинов, Брайан рассуждал о том, как дельфинёнок подражает матери.

– Интересно, что происходит с дельфинами-сиротами? – сказал он. – Как они вообще чему-то учатся?

Софи сказала:

– Наверное, они достаточно умны, чтобы самим во всём разобраться. У них и выбора особого нет.

А Брайан ответил:

– Ты как раз так и сделала – разобралась во всём сама?

А Софи сказала:

– Посмотри! Посмотри-ка! Видел, как она прыгнула?

А потом она спустилась в трюм. Когда я через несколько минут спустился вслед за ней, она жонглировала пакетами крендельков. У неё уже хорошо получается.

– Покажи мне, как жонглировать четырьмя предметами, – сказала она. – А потом покажи, как случайно (но на самом деле нарочно) кинуть один предмет кому-нибудь в голову, чтобы он упал за борт.

Полагаю, она говорит про мистера Всезнайку, Браво-Ромео, Брайана.

Сегодня утром я проснулась с мыслью: «Я ненавижу море, а море ненавидит меня». Так странно. Я не ненавижу море.

Дядя Стю был на камбузе, когда я пришла взять что-нибудь поесть. Я с ним не очень часто встречаюсь. Обычно он спит, когда я на вахте, а я сплю, когда на вахте он. Меня это вполне устраивает.

Оказаться на камбузе вдвоём с ним было как-то неловко. Я не знала, что ему сказать, так что решила спросить насчёт Розалии.

– Вы знали Розалию? – спросила я. – Розалию, про которую нам рассказывал дядя Док?

– Конечно, – сказал он.

– Она очень нравилась дяде Доку, да?

– Мягко говоря, – сказал дядя Стю.

Он копался в стопке со списками, что-то вычёркивал, что-то вписывал.

– Значит, когда Розалия вышла замуж за другого, дядя Док был расстроен, правда? У него было разбито сердце?

– Что-то такое, – сказал дядя Стю.

– И что он сделал? – спросила я. – Просто забыл о ней, или что?

Дядя Стю посмотрел на меня:

– Забыл о Розалии? Ты шутишь? Думаешь, зачем он сделал все эти остановки – остров Блок, Мартас-Винъярд, Гран-Манан?

– Что? Почему? Док, что, не просто хотел погостить у друзей? Разве он не чинил «Странника»?

– Конечно, – ответил он. – Конечно.

Он снова зашелестел бумагами, складывая их аккуратной стопкой.

– Слушай, – сказал он. – Не говори Доку, что я рассказал тебе то, что сейчас расскажу. Он до сих пор очень чувствителен из-за Розалии.

– Не скажу, – сказала я.

– Остров Блок – это место, где Док познакомился с Розалией.

– Правда? – спросила я.

– А Мартас-Винъярд? Помнишь Джоуи? Так вот, Джоуи – это брат Розалии.

– Её брат? Серьёзно?

– И от Джоуи Док узнал, что после того, как муж Розалии умер…

– Её муж умер? Она больше не замужем? – спросила я.

– Именно, – сказал дядя Стю. – В общем, Док узнал, что Розалия отправилась на Гран-Манан, чтобы погостить у Фрэнка и посмотреть на китов…

– У нашего Фрэнка? Фрэнка, у которого мы жили на Гран-Манане? У этого Фрэнка?

– Именно у этого.

– Но Розалия? Где была Розалия, когда мы были там?

– Уехала.

– И где же она сейчас?

– Угадай, – сказал дядя Стю.

Но угадывать уже было поздно, потому что дядя Док спустился в трюм, и дядя Стю стал с удвоенным усердием копаться в бумагах, ясно дав понять, что тема закрыта.

Я попыталась расспросить дядю Стю позже, но он сказал лишь:

– Я и так тебе рассказал слишком много. Пока что хватит.

Я ответила:

– Вы немало знаете о Розалии. Я-то думала, никто вам ничего никогда не рассказывает.

– Ха, ха, ха, – сказал он. – Кое-что я всё-таки знаю.

И я стала думать, где же на самом деле Розалия и что, может быть, на самом деле мы вовсе не плывём к Бомпи. Может быть, дядя Док взял всех нас на поиски Розалии. Может быть, Розалия поселилась в Гренландии – она как раз по пути. Или, может быть, она осталась в Соединённых Штатах, и Док вскоре решит, что надо разворачиваться и искать её.

Я мало сплю, потому что мой отец постоянно меня достаёт, а дядя Стю и Брайан спорят, а дядя Док наорал на меня за то, что я не закрепил какой-то канат на палубе, а ещё постоянно дождь и туман, и море волнуется, и мне на голову постоянно что-то падает.

Когда я наконец засыпаю, Софи будит меня криками, потому что ей снятся кошмары, но она не рассказывает, о чём они. Однажды она рассказала мне о том своём знакомом малыше.

Когда малышу было, может быть, года три, он отправился в плавание по океану. Может быть, мама малыша тоже была с ним, но Софи не уверена. Малыш лежал на одеялке (Софи говорит, что оно было синим) и заснул.

А потом – вода, вода, малыша заливает; огромная, чёрная стена воды. Мама малыша схватила его за руку, но вода хотела забрать малыша и тянула, тянула, и малыш ничего не видел и не мог дышать.

Уф-ф! Мама малыша сумела его вытащить.

– Но знаешь, что? – сказала Софи. – Этот малыш до сих пор видит сон о подступающей волне.

– Хочешь сказать, малыш по-прежнему боится воды?

– Я этого не говорила, – сказала Софи. – Малышу нравится вода, нравится океан…

– Но почему малышу по-прежнему снится этот сон?

– Не знаю, – сказала Софи. – Может быть, всё дело в неожиданности – малыш спокойно спал в тепле и полной безопасности, а потом к нему подкралась волна и попыталась его схватить…

– Ух ты, – сказал я. – Волна словно преследует малыша, а малыш боится, что она вернётся…

– Может быть, – ответила Софи. – А может быть, и нет…

Весь день Софи вела себя странно. Она смотрела на воду, потом убегала в трюм, а потом – обратно на палубу, словно задыхалась там, внизу, и так и бегала вверх-вниз, вверх-вниз. Может быть, она беспокоилась за малыша.

Мы в море уже полторы недели, и «Странник» прошёл более 1300 миль. Мы преодолели больше половины пути до Бомпи! Мы прошли два часовых пояса, так что теперь наши часы показывают на два часа позже, чем там, откуда мы отправились в путь. Впереди ещё три часовых пояса. Каждый раз, когда мы переставляем часы, Коди говорит: «Пока-пока, час!» Интересно, куда деваются эти часы?

Мы где-то в 500 милях к востоку от Ньюфаундленда и в 900 милях к югу от Гренландии. Я всё жду, что дядя Док скажет: «Эй, давайте остановимся в Гренландии!» или «Давайте остановимся на Ньюфаундленде!» – а потом отправится на поиски Розалии. Но пока что ни о каких остановках речи не идёт.

Мы качаемся и подскакиваем. Меня тошнит.

Море, море, море. Оно толкается, и волнуется, и рычит на меня.

Ветер завывает со вчерашнего заката, и мы уже с большим трудом справляемся. Когда ветер впервые усилился, мы зарифовали грот, опустив его и привязав верхнюю часть к нижней, чтобы парус был меньше, а потом собирались рифовать бизань, но тут сломалась рея на грот-мачте. Мы боялись, что так и случится.

Дядя Док и дядя Мо связали концы канатом, укрепили их стальной трубкой, а потом привязали трубку к рее. Остаётся только молиться, чтобы всё удержалось.

Ветер завывает в парусах, наскакивая на нас с одной стороны, а потом креня с другой, и мы падаем с ног. Волны растут и увеличиваются, бросаясь пеной. Я не знаю, как подсчитать их размеры – мне они кажутся высотой примерно с двухэтажный дом, – и просто невозможно поверить, что вода вот так может стоять над тобой и выгибаться в твою сторону.

Мы дважды зарифовали оба паруса, и дядя Док выкрикивает приказы, словно настоящий капитан. Я рада, что знаю большинство терминов. Нет времени вспоминать, с какой стороны правый борт, или где сундучок боцмана, или чем отличается фал от оттяжки, – всё это нужно знать. И я очень рада, что перетрогала все лини и лебёдки «Странника» и знаю, как всё работает, потому что сейчас мне кажется, что я действительно помогаю, и неважно, мальчик это делает или девочка, главное – чтобы кто-то выполнил приказ.

Док зовёт…

Только ветер и стена воды. Всё вокруг завывает и пенится.

По-моему, мы обречены.

Мы закрепили всё, что можно было закрепить, и терпим уже часов шесть, но ветер по-прежнему нарастает, налетая с юго-востока. Чуть раньше казалось, словно мы катаемся на американских горках, и это даже было почти весело – нестись вперёд и держаться перпендикулярно волнам, чтобы они нас не перевернули. Вверх по волне, вниз по волне, вверх, вниз!

Теперь же волны стали куда яростнее, они плещутся над нами, словно ощерившиеся, истекающие слюнями чудовища, которые выплёвывают из пастей пену. Иногда, когда волна вздымается позади тебя, в ней видны огромные рыбы.

Очень трудно видеть, очень трудно думать, очень трудно сохранять вертикальное положение. Я стояла на коленях на палубе, закрепляя линь, а обернувшись, не увидела на палубе никого, хотя всего минуту назад видела там Дока, Коди и дядю Мо, а когда я попыталась их окликнуть, ветер задул слова мне обратно в рот. Внутри головы послышался тихий всхлип.

– Слишком сильно натянуты паруса! – закричал дядя Док, появляясь из тумана.

Он смотрел наверх; люверсы на вершинах обоих парусов выскакивали со своих мест: дзинь, щёлк, дзинь! Грот разрывался сверху по всей длине.

Мы спустили его и попытались поднять прочные штормовые трисели, но ещё до того, как они полностью поднялись, из них вылетела половина люверсов. Порывом ветра дядю Мо отбросило на меня, едва не расплющив меня о ванты.

– Флаг-линь на бизань-мачте оборвался! – крикнул Коди.

– Видишь? – проговорил дядя Мо, пытаясь подняться. – Этот парень не дурачок. Он знает кой-чего.

Бизань тоже начала рваться, так что мы опустили и его, но при этом фал вырвался и застрял на вершине мачты.

Дядя Док схватился за перила и сказал морю: «О, Розалия!»

Вот и мы: без парусов, в бурю, в открытом море, нас болтает, как пробку, а мы настолько далеко от земли, насколько возможно.

Нет времени на рассказы о Бомпи, на жонглирование, на изучение узлов. Ветер завывает, море гневается, паруса спущены.

Когда я спустился в трюм, отец обнял меня.

– Я не хочу умирать, – сказал я ему.

Он прижал меня ещё крепче и сказал:

– Ты не должен умереть. Не должен. И Софи тоже не должна умереть вот так.

– Софи не должна? А как насчёт дяди Дока… и Брайана… и…

– Нельзя этого позволить.

Что он имеет в виду? Похоже на какую-то шифровку. Каждый раз, когда разговор заходит о Софи, все словно начинают говорить шифровками. Даже сама Софи говорит шифровками.

Я почти всё время стою за штурвалом, и эти волны совершенно безжалостны. Стены воды обрушиваются на нас каждые пять минут, и ветер завывает «Ху-у-у-ррр! Ху-у-у-ррр!» и пытается нас перевернуть. Одна чудовищная волна сбила Коди с ног, когда он работал на самом носу.

– Надень ремень безопасности, Коди! – рявкнул дядя Док. – Закрепи штурвал, Софи!

Я закрепила штурвал так, чтобы корабль шёл нужным курсом, а дядя Стю приготовил горячего шоколада, чтобы мы согрелись, и мы все собрались, чтобы решить, что же делать дальше. Мы все смертельно устали сражаться с ветром и волнами. В ветре и воде столько силы и мощи. Мы здесь словно маленькие песчинки, окружённые огромной энергией, которая может разнести нас на миллиарды атомов. Волей-неволей думаешь, что у ветра и воды что-то личное против тебя.

Я сижу в передней каюте, и волны стали чуть больше, чем раньше, а скорость ветра – пятьдесят узлов. Море выглядит белым и зловещим, а в воздухе стоит странный запах, словно вместе смешали рыбу, водоросли и плесень.

Дядя Стю и Брайан пытаются починить трисель, но ветер снова поменялся, и мы теперь идём по курсу вообще без парусов. Мы больше не ударяемся в волны; вместо этого они толкают нас вперёд на огромной скорости.

Коди только что крикнул, что бизань-рея тоже сломалась.

Что дальше?

Свирепый ветер и волны. Кажется, словно мы в бою, и лучше всего, когда ты на палубе и пытаешься что-то починить и устоять при этом в полный рост, потому что, когда останавливаешься, спускаешься в трюм и у тебя появляется время на раздумье, ты понимаешь, что скоро умрёшь.

Поэтому я возвращаюсь на палубу.

Снаружи очень плохо. Мы так устали. Я даже слишком устала, чтобы писать.

Сегодня плакали все, кроме меня. Я плакать не буду.

Сегодня отец сказал мне, что я был хорошим сыном, а он – плохим отцом, и он просит прощения.

Но он не прав: я не был хорошим сыном.

Плохо, плохо, плохо, плохо. Сколько это ещё будет продолжаться?

Чуть раньше, когда я стояла за штурвалом, а все остальные одновременно оказались на палубе, я обернулась и увидела, как дядя Стю обнял Брайана, а дядя Мо обнял Коди, а дядя Док держится за перила и смотрит в море. О ком он думает – о Розалии? Я хотела бросить штурвал и обнять дядю Дока, или попросить, чтобы он обнял меня, но бросать своё место нельзя.

Мы здесь все одни.

Может быть, мы попали в какое-то странное место, где море всегда свирепое, а ветер всегда завывает, а может быть, мы вообще плаваем кругами и в конце концов умрём от голода.

Сегодня, когда мы с Софи лежали без сил на койках и пытались заснуть, она рассказала мне ещё одну историю про Бомпи. Вот как всё было.

Море, море, море. Оно волнуется и кипит. Кажется, что оно вот-вот поглотит «Странника», и я боюсь.

Дядя Док говорит, что мы попали в десятибалльный шторм. Ветер в пятьдесят узлов, волны, напоминающие стены из воды, бьют по нам день и ночь, а мы до сих пор не подняли паруса. Каждые двадцать минут позади нас поднимается волна, заливая рубку водой. Мы все твердим, что ветер скоро утихнет; он дует уже слишком сильно и слишком долго.

– Смелей! – чуть раньше крикнул дядя Док. – Вон там, в туманной дали причалим мы к земле!

Было очень странно слышать от него такое, потому что земли и близко рядом не было, но потом он объяснил, что цитирует поэта Теннисона[3].

Дядя Стю («Меня-Никогда-Не-Укачивает-Стю») страдает морской болезнью. Он весь жёлтый и выглядит очень слабым, а остальные подменяют его на вахтах и молятся, чтобы и до нас это не докатилось.

Сейчас час ночи, и волной снова залило рубку, а я на вахте. Пожалуйста, пусть ветер стихнет.

Кто-нибудь найдёт этот дневник-жевник в море? Узнает ли мама, что случилось с нами?

Мы попытались вчера вечером послать тебе весточку, мам. Мы тебя любим.

Если бы я мог начать жизнь сначала…

Коди, дядя Док и я вышли на вахту около часа ночи. Показалось, что погода наконец-то начала улучшаться, так что мы надеялись, что сможем передать «Странника» дяде Мо, Брайану и дяде Стю уже в более спокойных водах.

– «Садитесь и отталкивайтесь смело от волн бушующих!» – закричал дядя Док.

– Опять поэзия? – спросила я.

– Ага, – сказал он.

Мы уже около часа были на вахте, и тут Коди крикнул мне:

– Сьерра-Оскар! Ваше величество! Добрый день!

У меня голова уже пухла. Уши были залиты водой. Что он говорит?

Он снова закричал и потянул себя за пояс:

– Ваше величество! Добрый день!

Я постучала себя по голове, словно у меня там была корона, и сделала книксен. Мне показалось, что он играет в какую-то игру.

Он убежал с поста куда-то в трюм, а когда вернулся, у него в руках был мой ремень безопасности. Ох. Он, значит, говорил что-то вроде «Шевелись! Где твой ремень?» Я почувствовала себя так глупо. Коди закрепил его на мне и сказал:

– Ты должна носить его, Софи. Должна.

– А-а, – ответила я, – погода уже улучшается. Всё в порядке.

– Не всё в порядке, Софи. Надень.

Но море действительно примерно на час успокоилось, а ветер стих. Я смотрела, как Коди ходит по палубе. Сначала он обрезал парус, потом закреплял линь, потом подбирал завалявшуюся подушку и спрятал её внизу, потом опять возвращался к парусу. Док занимался тем же самым с другой стороны палубы. Они двигались по качающейся палубе с видимой лёгкостью; иногда даже казалось, что всё это спектакль, и каждое движение тщательно отрепетировано.

Где-то в полчетвёртого утра, за полчаса до окончания нашей вахты, ветер и волны снова усилились. Дядя Док был в рубке, Коди – за штурвалом, а я сидела рядом с люком, который вёл в каюту, и наблюдала за волнами, которые шли сзади нас, чтобы предупредить Коди и Дока о какой-нибудь очень большой волне.

Когда каждая волна начинала расти, я чувствовала слабость и тошноту – не столько от движения, сколько от страха, что именно эта волна будет слишком большой и накроет нас. Вдалеке я увидела волну, которая отличалась от всех других. Она была намного больше, высотой футов в пятьдесят, и не тёмной, как все другие. Она была белой, совершенно белой, и полностью состояла из пены, словно только что во что-то ударилась. Я смотрела на неё пару секунд, не отрываясь, пытаясь понять, что же с ней такое, и к этому времени она уже подобралась к нам вплотную, становясь всё больше и больше, всё ещё покрытая пеной.

Я выкрикнула предупреждение:

– Коди! Оглянись!

Он обернулся, быстро посмотрел на волну, потом повернулся обратно, присел на корточки и крепко ухватился за штурвал.

Большинство волн, которые разбивались позади нас, проходили под кормой, лишь иногда обдавая пеной стены рубки. Но эта волна не была похожа ни на какую другую. Она была изогнутой. Высокой и изогнутой. Я смотрела, как она растёт позади нас, всё выше и выше, а потом она накрыла «Странника» тысячами галлонов воды, белая, хищная.

– Коди! Док! – закричала я.

А потом я увидела, как волна ударила Коди по голове и плечам словно миллионом кирпичей. Я глубоко вдохнула, закрыла глаза и накрыла голову.

Я была внутри волны, плыла, кружилась, меня бросало туда и сюда. Я помню, что думала: «Задержи дыхание, Софи», а потом «Сколько я смогу его держать?» Меня толкала такая могучая сила – это просто не могла быть вода, мягкая, нежная вода.

Я не помнила о ремне безопасности. Мне казалось, что я ни к чему не привязана. Надела я его или нет?

Я выпаду за борт, я была в этом уверена. Навсегда останусь под водой, извиваясь и кружась, скомканная в маленький шарик. Это что, океан? Я уже выпала в море? Мне четыре года? Детский голос в голове кричал: «Мама! Папа!»

А потом я услышала:

– Софи!

Я сейчас пишу и чувствую, как меня начинает тошнить.

Волна. Волна. Я пролетела сквозь брезентовый обвес, накрывавший каюту, и упала на палубу рядом с перилами. Я лежала на спине, как черепаха, размахивая руками и ногами в попытках схватиться хоть за что-нибудь. Моим первым инстинктом было как можно дальше убраться оттуда, пока не налетела ещё одна волна. Ремень безопасности был на мне, и он выдержал; если бы он не выдержал, я бы уже давно вылетела за борт.

Я увидела дядю Стю, высунувшего жёлтое лицо в главный люк. Он выглядел так, словно его только что со всей силы ударили в живот. Его челюсть отвисла, и он смотрел прямо вперёд.

Я думала только об одном: «Где Коди и дядя Док?»

Дядя Стю схватился за мой ремень, вытянул меня обратно через обвес и втащил в люк. В трюме я рухнула на навигационный стол. Ноги очень болели. Я подумала, что они обе сломаны. Мне было очень плохо, казалось, словно меня всю побили, а моё сердце словно колотилось так быстро, что остальной организм не мог за ним угнаться, а ноги не держали, хотя я сидела.

Я сползла на пол, где был по меньшей мере фут воды, и попыталась сообразить, где сейчас кто, все ли на борту и всё ли в порядке. Вокруг меня хлюпали какая-то одежда и остатки еды. Я увидела дядю Стю. Потом дядю Мо. Брайана. Мой мозг не мог считать, не мог сосредоточиться.

Я поползла по полу. Кого не хватает? Стю. Мо. Брайан. Они все здесь. Я ползла через воду и хлюпающий мусор. А потом закричала:

– Коди! Док! Коди! Док!

Я добралась до кормовой каюты и упала на кучу мокрой одежды.

– Коди! Док! Коди! Док!

А потом рядом со мной опустился Брайан.

– С ним всё хорошо, Софи. Всё хорошо. Он наверху.

– Кто наверху?

– Док. Он в порядке.

– А Коди? Где Коди?

Вокруг меня, словно в дымке, туда-сюда сновали люди, откачивая воду.

– Он тоже в порядке, Софи, – сказал Брайан. – Он здесь. Я его видел.

– Что с твоей рукой? Странно выглядит.

Брайан перехватил правую руку левой.

– Ушиб, наверное.

Мой мозг всё настаивал, чтобы я удостоверилась, что все на месте. Я, наверное, раз двадцать назвала всех по именам, и каждый раз повторяла себе, кто сейчас где: Док – работает с экстренным насосом в трюме. Мо – на палубе, закрепляет люк. Брайан – вычерпывает воду здесь, внизу. Стю – тоже вычерпывает воду. Коди? Где Коди? Где Коди? Я постоянно застревала на Коди. А потом вспоминала: он на палубе.

А потом Коди спустился по лестнице, его лицо было залито кровью. Волна была такой силы, что ударила его головой о штурвал и рассекла переносицу и левую бровь. Он пробежал мимо меня в уборную.

Я пошла за ним и увидела, что он сидит на полу с горстью пластырей в руках и выглядит совершенно беспомощным и дезориентированным.

– Софи? – сказал он. – Помоги мне.

Я доползла до носовой каюты, взяла там аптечку для экстренных случаев, проползла обратно к Коди и начала обрабатывать его лицо, смыв кровь пресной водой. Рассечения были глубокими, и, когда я обработала их антисептиком, он вздрогнул, и его стошнило.

Я бормотала:

– Всё нормально, Коди, всё нормально, это шок, всё нормально, Коди.

Я прочистила раны, наложила марлевые повязки, а затем сверху наклеила пластыри. Он выглядел довольно-таки ужасно, но лицо, по крайней мере временно, было спасено. Я нашла ему какую-то сухую одежду, помогла забраться на койку и накрыла шерстяным одеялом.

Мы хромаем из последних сил. У меня странное чувство, что я на самом деле не здесь, а сижу где-то далеко и смотрю странное кино. Если бы я знал, что будет в конце, было бы как-то спокойнее. Если мы доберёмся до суши, я успокоюсь, но, если не доберёмся, зачем вообще тратить время на ремонт и на разговоры на корабельном языке? Почему мы не делаем что-то действительно важное? Хотя что это может быть?

Море, море, море. Оно грохочет, и волнуется, и пугает меня; оно пугает нас всех.

Мы дрожим, слыша, как колотятся волны. Закрывая глаза, я вижу только ту огромную белую волну и слышу только тихий гул, который становится всё громче и громче, когда Волна опускается. Мы все боимся спать, все боимся, что Волна вернётся.

Когда мы всё-таки ложимся, то вскакиваем от каждого шума новой волны. Я всё прокручиваю эту сцену в голове, снова и снова, со всех возможных углов. Я словно родилась: жила в своём маленьком мирке, потом на меня налетел огромный поток воды, скрутил в плотный комок, протащил через маленькое пространство, а потом я лежала на спине, беспомощная и мокрая, и меня держал только маленький красный отросточек, пока большая рука не схватила меня и не оттащила. Я не могла говорить, только всхлипывать и стонать.

Когда я был ещё толком не в себе после того, как треснулся головой, Софи рассказала мне ещё одну историю о Бомпи. Эта история не была похожа на другие. Бомпи не падал в воду или что-то ещё такое. Вот как всё было.

Лицо у Коди выглядит ужасно, но в остальном с ним вроде бы всё нормально. Он, правда, стал на редкость серьёзным и, похоже, считает, что нужно компенсировать упущенное время. Он похож на Мистера Умельца, полностью сосредоточенного на том, что нуждается в ремонте и как это сделать.

У всех остальных активность проявляется лишь небольшими вспышками, а вот Коди вообще не останавливается, даже на сон. Все хотят, чтобы за штурвалом стоял либо Коди, либо я, потому что мы, похоже, нашли способ держать корабль в гармонии с волнами, и нам говорят, что «Странник» идёт более гладко, когда им управляем мы. Я, впрочем, не могу там стоять слишком долго, потому что ноги сильно болят.

Сейчас все благодарны Коди. Я не слышала, чтобы кто-то говорил об этом вслух, но я знаю, что это правда. Может быть, они даже немного благодарны мне, но насчёт этого задумываться как-то совсем не время и не место.

Мокро, мокро, мокро. Почти всё промокло насквозь. Только в носовой каюте отчасти сухо, так что мы ходим именно туда, чтобы поспать несколько часов.

Ногу Софии по-прежнему пронизывает боль, но она может ходить. Она довольно нервная, но всячески пытается притворяться, что контролирует ситуацию.

Мы все устали, устали, устали.

– Устаааали! Ха, ха, ха, – несколько минут назад сказал Брайан, пытаясь, видимо, пошутить.

Но мы всё-таки снова подняли паруса и набираем ход. Мы с Софи дважды зарифовали грот и подняли заштопанный штормовой трисель на бизань-мачте. «Странник» выглядит довольно странно, но мы двигаемся и делаем всё, чтобы лодка снова стала пригодной к жизни. Брезентовый обвес опять на месте, керосиновую горелку починили, а штурвал, погнувшийся, когда я врезался в него головой, выпрямили.

Может быть, мы и не умрём.

Мы пытаемся использовать для навигации секстант, потому что наш GPS-навигатор «сгорел», как сказал дядя Док. Брайан и дядя Стю – единственные, кто умеют управляться с секстантом, и я слышала, как Коди сказал им:

– Рад, что вы знаете, что делать с этой штукой.

Они оба посмотрели на Коди и улыбнулись. Даже никакой гадости ему не сказали.

Коди подошёл и сел рядом со мной.

– Знаешь, – сказал он, – может быть, как раз этого все и хотят – быть полезными.

Он завязал концевые узлы на моих шнурках.

– И чтобы это кто-нибудь заметил, – добавил он.

– Ты полезный, Коди, – сказала я.

– И ты тоже, Сьерра-Оскар, – ответил он.

Я думаю о Бомпи. Наконец-то я увижу Бомпи. Почему я боюсь?

Когда мне удаётся поспать, я вижу во сне Софи. В этих снах она говорит на радио-алфавите, а я пытаюсь расшифровать то, что она говорит, но слова, которые я записываю, бессмысленны. Она говорит всё громче, а я пишу всё быстрее, но всё равно не могу понять ни одного слова на бумаге.

Вчера Софи рассказала мне ещё одну историю, но на этот раз не о Бомпи. Я спросил её, помнит ли она что-нибудь из того времени, когда была маленькой.

Она сказала:

– Почему меня всегда об этом спрашивают?

А потом, когда я уже решил, что она просто развернётся и уйдёт, она снова начала рассказывать мне о малыше. Вот какая была история.

Вот малыш. И малыш не понимает, что происходит. Малыш мёрзнет, или голодает, или боится и зовёт маму и папу. А когда другие люди говорят малышу, что мама и папа попали в рай и это такое прекрасное место, тёплое, солнечное, без забот и горестей, малыш грустно думает, почему же тогда его, малыша, не взяли с собой в это прекрасное место.

И где бы ни оказался малыш, его всегда спрашивают, что малыш помнит о взрослых, которые ушли в прекрасное место, но малыш не хочет вспоминать, потому что ему очень больно. Малышу и без этого со многим приходится справляться. Малыш хочет быть здесь и сейчас, хочет думать о том, что ждёт впереди, за горизонтом, а не о том, что было тогда, когда малыша бросили и не взяли с собой.

Но, что бы ни хотел малыш, что-то внутри подталкивает его вперёд, а что-то или кто-то другой тянет его назад.

Когда Софи закончила, я не знал, что сказать. Единственное, что пришло мне в голову:

– Ты, наверное, хочешь пирога?

Она ответила:

– Да.

Хорошо видно, что дядя Мо пытается лучше обращаться с Коди. Он больше не орёт на него и не обзывает тупоголовым болваном. А Коди, похоже, не знает, как к этому относиться. Он разглядывает отца, словно заново узнаёт его.

Лицо Коди уже выглядит лучше. Мы нашли адгезивные нитки и сумели получше зашить рассечения на брови и носу. Когда мы доберёмся до Англии, Коди сходит к настоящему врачу, чтобы его осмотрели. Дядя Стю говорит, что Брайану надо тоже проверить руку, а мне – ногу, но моей ноге уже намного лучше, она почти не болит, только возле коленки остался жуткий синяк.

С дядей Стю вообще интересно получается. Сейчас, когда у него куда больше забот, чем раньше, он словно стал спокойнее и добрее.

Когда дядя Стю спрашивал меня о моей ноге, он сказал:

– Быть родителем странно. Чувствуешь, что отвечаешь за всё, и беспокоишься за детей так сильно, что иногда вообще не можешь нормально думать. Но иногда понимаешь, что многие вещи просто нельзя контролировать и нужно просто надеяться, что всё пойдёт нормально.

Он посмотрел на Брайана, который составлял очередной список, сидя на камбузе.

– А иногда, – сказал дядя Стю, – нужно просто отпустить детей и молиться, чтобы они справились сами.

Я понимала, о чём он говорит, но мне стало интересно, можно ли то же самое сказать о детях: что иногда некоторые вещи нельзя контролировать, а иногда надо что-то отпустить. Может быть, даже отпустить родителей. Но потом у меня в голове заварилась каша, и я перестала понимать, где я и почему я вообще здесь.

Мы с Коди снова выходим на вахту вместе, так что начали разговаривать о произошедшем. Я не знаю, понимает ли кто-нибудь ещё, насколько сильно Волна изменила нас обоих, потому что, за исключением дяди Дока, никто её не видел и не почувствовал первого удара, который раздавил нас, словно щелкунчик давит орех.

А я всё думаю про тот сон о волне, который мне часто снился. Самое странное – то, что волна из снов была как раз такой же Волной: той же высоты, той же формы. Единственная разница была в том, что в моих снах волна была чёрной, а эта волна была белой.

В моих снах я всегда была на земле, обычно играла на пляже. Помню, что в одном из снов я увидела приближение волны ещё издалека и начала торопливо складывать мешки с песком, чтобы сделать барьер. Не могу отделаться от ощущения, что волны из моих снов были предсказанием моей встречи с Волной в океане.

А теперь у меня новые сны, куда хуже. В них я не на земле, а на лодке, волна налетает, подхватывает меня и уносит далеко-далеко, а когда я просыпаюсь, мне кажется, словно я всё ещё плыву в открытом море.

А ещё я придумываю списки всяких вещей, которые хочу сделать, скорее-скорее. Я хочу научиться ткать – своими руками собрать станок и ткать шёлковую материю, как мама. Я хочу полетать на воздушном шаре. Прыгнуть с парашютом. Пройти пешком по Аппалачской тропе. Проехать тысячу миль на горном велосипеде. Сплавиться на каноэ по длинной-длинной реке и периодически разбивать лагерь. Лазать по горам. Построить домик на острове, как та женщина с собакой на Гран-Манане.

А ещё я хочу взять с собой других людей. Бомпи, и Коди, и дядю Дока. Моих родителей. Даже Брайан и дядя Стю пусть приходят.

Может быть, ходьба под парусом вернётся в мой список после того, как мы доберёмся до Ирландии. Сегодня вернулись дельфины, они прыгали и кувыркались, и я смеялась. Это было словно приглашение: «Давай, Софи, повеселись на море».

Коди сказал, ему кажется, что мы накопили энергию в первой части путешествия – стали сильнее, запаслись энергией, – и, когда налетела волна, эта энергия стала защитным слоем, который обернулся вокруг нас и спас нас. Это примерно настолько же логично, как и всё происходящее в последнее время.

А ещё Коди сказал:

– Знаешь, что? Когда налетела эта волна, знаешь, о чём я подумал, когда меня накрыло водой? Я подумал о Бомпи…

– И я тоже! – ответила я. Я совсем об этом забыла, пока Коди не напомнил. – В середине волны, когда я подумала, что меня уже выбросило за борт и я под водой, я вспомнила, как Бомпи пытался выплыть – в реках, в океане…

– И я тоже! Странно, правда? – спросил Коди. – Знаешь, что я говорил себе под водой? Я говорил: «Но! Но!»

– И я тоже. Как странно.

– Может, мы с ума сходим, – сказал Коди.

Отец не орёт на меня и всё спрашивает, в порядке ли я. Я хочу поговорить с ним, но не знаю, как и что ему вообще сказать.

Коди, Док и я рано утром несли вахту, и тут Коди закричал:

– Вон там… ахой!

Я вгляделась в темноту.

– Что? Где?

– Вон там… видишь вон те тёмные очертания?

Мы посмотрели на тёмные очертания, на которые показал Коди, и поняли, что это просто низкое облако.

Через полчаса Коди снова воскликнул:

– Ахой!

– Где?

– Вон там огни!

– Ты вон про те движущиеся огни? Это же корабельные огни.

– Вот чёрт, – сказал он.

Но потом, почти перед рассветом, из-за серо-голубых облаков действительно выглянул тёмный силуэт.

– Ахой, ахой, ахой! – закричал Коди. – Ахой, вон, видите?

То была гора. Земля! Земля впереди!

– О, гора, – пропел Коди, – о, прекрасная моя гора!

Земля, земля, земля! О, благословенная, благословенная земля. О, прекрасная, прекрасная земля!

Мы разбудили остальных, и через несколько часов мы уже плыли вдоль южного побережья Ирландии. Это такое облегчение, когда рулить можно, ориентируясь на землю, а не на компас. О, земля!

Дядя Док был в отличном настроении. Он стоял у перил и декламировал поэму. Сказал, что это «Сказание о старом мореходе»:

Я сплю? Иль это наш маяк? И церковь под холмом? Я вновь на родине моей, Я узнаю свой дом.

Тогда я попросила его ещё раз повторить эти строки, чтобы переписать их. Мне это понравилось. Оттуда, где мы стояли, было видно и маяк, и церковь.

И мы все снова повторили эти строки хором с дядей Доком, а потом, когда мы закончили, Коди добавил:

– О, Розалия!

Дядя Док спросил:

– Зачем ты это сказал?

Коди ответил:

– Не знаю. Просто показалось, что это здесь к месту.

Мы на суше! Мы живы, и мы на суше!

Мне показалось, что у меня галлюцинации, когда мы впервые увидели землю, настоящую землю, на которой растут деревья и по которой ездят машины.

А потом мы чуть не застряли, не добравшись до залива, потому что мой папа устроил большую ссору с дядей Стю. Началось всё с того, что дядя Стю спросил, кто будет заниматься ремонтом «Странника» и что делать остальным: может быть, стоит взять напрокат машину и поехать к Бомпи вместо того, чтобы идти в Англию под парусом после того, как «Странника» починят?

Сначала они спорили об этом, потом начали ещё и спорить, кто из взрослых останется на корабле, а потом дядя Стю сказал, что Софи тоже должна остаться, она не должна ехать к Бомпи! Брайан с ним согласился. А потом, посреди всего этого, Софи спустилась в трюм и сказала:

– Я поеду к Бомпи, и точка.

Ну и заваруха.

Я не собиралась дальше писать после того, как мы пристанем к земле, но Коди по-прежнему пишет в своём дневнике-жевнике. Он говорит, что путешествие ещё не завершилось.

Вчера днём, пришвартовав «Странника», мы выбрались на сушу, и это было так странно. Мы выглядели так смешно – покачивались, словно земля пляшет под нами, и мы не можем сохранить вертикальное положение. Я впервые испытала приступ морской болезни – на земле!

Мы пошли в паб и заказали там кучу всякой еды – огромные тарелки, где большие куски мяса плавали в мясном соусе, и толстые ломти свежего хлеба, и свежие овощи и фрукты. Как странно – не нужно больше крепко держать тарелки, когда ешь, и можно даже одновременно есть и пить!

Мы все болтали как сумасшедшие, разговаривая со всеми, кто готов нас выслушать. В какой-то момент я огляделась и увидела, что каждый из нас разговаривал с разными незнакомыми людьми, пересказывая им нашу историю.

– Видели бы вы этот шторм…

– У нас реи поломались…

– Волны были как горы…

– Ни радар не работал, ничего…

– Мы думали, нам конец…

– Я лицо разбил…

– Ветер… да вы себе не представляете, такой звук…

– Ударил…

– Отбросил…

– Отпихнул…

Мы просто лопались от нетерпения. А незнакомцы кивали нам и тоже рассказывали свои истории.

– Море – настоящий дьявол…

– Да, хитрое создание…

– А мой дядя там утонул…

– Семнадцать лодок погибло в девяносто втором…

– Видишь эту ногу? Она не настоящая. Настоящую забрало море…

Мы говорили несколько часов без умолку, и в какой-то момент я задала себе вопрос, интересно ли вообще всем этим незнакомцам слушать нашу историю, и почему мы так хотели рассказать им её, а им так хотелось рассказать свои истории нам.

Ещё я заметила, что Коди наблюдает за мной и слушает, что я говорю, словно я говорю что-то странное. Я попыталась и сама следить за тем, что говорю, но была настолько увлечена своим рассказом и словами всех остальных, что не могла сосредоточиться.

Когда за окнами стемнело, уже казалось, что мы хорошо знаем всех этих людей, а они знают нас. Они рассказали нам, где снять жильё на ночь, а потом сходили с нами к «Страннику», где качали головами, видя жалкое состояние «малыша» Дока, а ещё они помогли нам затащить мокрую одежду на высокий холм и пожелали нам спокойной, счастливой ночи на своей ирландской земле.

Мне снились странные сны, в них было очень много людей. Я видела Джоуи, друга Дока с острова Блок, и Фрэнка с семьёй с Гран-Манана, ту женщину с собакой, и Розалию, возлюбленную Дока, и незнакомых ирландцев, и где-то среди них бродили Коди, и дядя Док, и Стю, и Мо, и Брайан. И я. Были и другие люди – они выглядели знакомыми и, похоже, знали меня, но растворялись в толпе до того, как я успевала их узнать.

Света на улице нет, но я не могу спать. Всё пахнет и ощущается иначе. Никакой больше качки, никакого ветра. Мы в ирландской гостинице на вершине холма, а из окна видно залив, и я могу, если напрягусь, даже разглядеть там «Странника», качающегося на волнах.

Вчера был очень странный день. Мне казалось, словно у меня новое тело, и это тело не умеет нормально ходить. Оно ходило очень странно, во всё врезалось и хотело потрогать самые странные вещи: пол, подушки, сухие полотенца.

Вечером мы все были перевозбуждены и говорили, говорили, словно нам только что подарили голос. Я никогда не слышал, чтобы Софи так много говорила. Поначалу я так много говорил и сам, что больше никого не слушал. А потом я услышал, как Брайан сказал:

– Я спал, когда она налетела, и я думал, что умру! Я никогда за всю жизнь так не боялся! Чувствовал себя маленьким цыплёнком на мясном рынке.

Он стучал по столу и хватался за горло, и, не знаю, он меня даже удивил, потому что сумел как-то превратить страшную историю в почти смешную.

А потом я услышал, как Софи кому-то говорит:

– Ага, это мои двоюродные братья, – она показала на меня и Брайана, – и мы планировали это путешествие с самого детства…

Я собирался уже поправить её, а потом понял, что она путает свой рассказ с рассказом моего папы, дяди Стю и дяди Дока.

– Брайан не думал, что мы когда-нибудь отправимся в путь, – сказала она, – но я всегда знала, что мы отправимся.

А потом она рассказывала о Волне, как она поднялась позади парусника.

– И она была такой чёрной, и высокой, и…

Волна была белой.

Мы в машине и едем к Бомпи: я, Коди, Брайан, дядя Мо, дядя Стю и дядя Док. Дядя Док нашёл человека, который займётся ремонтом «Странника», пока мы навестим Бомпи. Это всё произошло после огромной ссоры. Теперь все раздражённые, обиженные и почти друг с другом не разговаривают. Дядя Док очень разочарован, что мы не сможем обойти на «Страннике» побережье Ирландии, потому что он хотел заехать в гости к другу в одном из прибрежных городков. Наконец он уговорил других дядюшек, что мы съездим туда и зайдём в гости.

– Но задерживаться мы там не будем! – сказал дядя Стю.

– Никаких остановок на неделю или ещё чего-то такого, – сказал дядя Мо.

Телефоны в гостинице отказались работать, так что домой мы до сих пор не позвонили. Я начинаю нервничать. Где все? Надеюсь, хотя бы у друга Дока дома есть телефон, и мы сможем позвонить.

В эту машину мы набились как селёдки в бочку, и писать очень трудно, потому что Брайан заглядывает мне через плечо, пытаясь подсмотреть, что я пишу. Дядя Стю ведёт машину, и нам очень повезёт, если мы доберёмся до места живыми. Нас заносит на узких дорожках, и он всё забывает, что ехать надо по левой стороне. Мы уже едва не переехали отару овец и нескольких фермеров.

Всё такое красивое: зелёная-зелёная земля и скалы, возвышающиеся над морем. Нас в самом деле ещё несколько дней назад бросало по волнам? Мне очень хочется, чтобы у всех не было такого дурного настроения, чтобы мы все остановились и прогулялись по одному из этих маленьких городков, но дядюшки выглядят очень целеустремлёнными. Они хотят немного погостить у этого друга дяди Дока, а потом как можно скорее поехать к Бомпи.

Мне кажется, словно меня тянут и толкают. Я очень хочу увидеться с Бомпи, но при этом очень боюсь встречаться с Бомпи.

Чудо, чудо из чудес!

Мы проехали по узкой улочке в маленькой деревеньке на берегу Ирландии и остановились у крохотного домика, и дядя Док прошёл к двери, а когда она открылась, он пошатнулся и схватился за сердце.

Мы все вытягивали шеи из окон, как кучка дурачков, пытаясь разглядеть, что же происходит. А потом дядя Док крепко обхватил руками кого-то в жёлтом платье, и мы услышали:

– О, Розалия!

– Розалия? – повторили мы все. – Розалия?

А потом мы высыпали из машины, и дядя Док отпустил Розалию, чтобы мы все смогли её увидеть. У неё было самое милое лицо из всех, что мне доводилось видеть, и очень большие круглые глаза, и она улыбалась самой широкой улыбкой в мире – за исключением, может быть, улыбки дяди Дока, которая была самой большой улыбкой во всей вселенной.

Наша странная жизнь становится всё страннее и страннее. Вчера дядю Дока ждал сюрприз всей жизни: дома у своего ирландского друга он встретил Розалию. Мне казалось, что мы их теперь вообще не оторвём друг от друга.

Друг Дока разрешил нам воспользоваться телефоном, мы все позвонили домой, и все по обе стороны океана скакали до потолка, кричали и смеялись, а потом мы все попадали на пол бесформенной кучей.

Софи всё говорила:

– Не могу поверить. Я даже не думала, что снова услышу их голоса. Мне же это не снится, правильно? Я позвонила, и они были там, да?

Единственной не очень хорошей новостью стало то, что мама Софи сказала, что Бомпи сильно болеет и что, если бы мы к завтра не позвонили ей и не сказали, что уже почти добрались до Бомпи, она бы села в самолёт и сама полетела его проведать.

После этого мы все заторопились, чтобы поскорее добраться до Бомпи, но Док не хотел расставаться с Розалией, и нам пришлось практически отрывать его от двери. Док согласился уехать только после того, как Розалия пообещала тоже приехать к Бомпи через пару дней.

Как только мы сели в машину, все тут же стали говорить: «Розалия! О, Розалия!», и дядя Док краснел, но он был так счастлив, что даже не возражал, что мы его так дразним.

Мы спешим, пересекая Уэльс. Всё вокруг такое зелёное, и пышное, и зовущее, но очень трудно привыкнуть к машинам, и шуму, и скорости. Мне бы хотелось почаще останавливаться. Я хочу заглядывать в окна домов и слышать разговоры людей. Что они делают каждый день? Кто вообще живёт во всех этих домах?

Но мы спешим к Бомпи, потому что Бомпи болеет, и все беспокоятся, а я вообще испугана до полусмерти. Раньше я боялась того, что будет, когда я встречусь с Бомпи, но теперь я боюсь, что он вообще умрёт до того, как мы успеем доехать, а это будет намного, намного хуже.

Мы пронеслись по Уэльсу. О, как же Софи нравится Уэльс! Она всё говорила:

– А вы не хотели бы жить здесь? В этой деревне? В какой школе мы бы учились? Что бы ели на завтрак? Как думаете, кто живёт в этих маленьких домиках?

Но вчерашний вечер был самым странным из всех. Мы все сидели на первом этаже гостиницы и ждали Софи, чтобы поужинать, и Брайан всё доставал дядю Дока, чтобы тот рассказал, что случилось с настоящими родителями Софи.

– У нас есть право знать, – настаивал Брайан.

– Я в этом не уверен, – сказал дядя Док.

– Что произошло? – спросил дядя Стю. – Мне никто никогда ничего не рассказывает.

Брайан спросил:

– Почему она постоянно врёт про своих родителей? Это не её родители. Почему она врёт про Бомпи? Я прямо возьму и спрошу её, почему она врёт.

– Софи не врёт, – сказал дядя Док.

– Нет, врёт, – ответил Брайан.

Дядя Док сказал:

– Слушайте, вот что я вам скажу. Расскажу вам историю…

– Мне не нужна история, – сказал Брайан. – Мне нужна правда.

– Просто слушай, – сказал дядя Док. – Жила-была маленькая девочка, и она жила с родителями возле океана. У них была милая семья, девочку очень любили. Но что-то случилось… родители… родители умерли, а потом…

У меня в голове словно взорвалась целая туча шумных фейерверков.

– Постойте! – сказал я. – После этого все говорили маленькой девочке, что её родители попали в рай…

– Ну, я не знаю точно… – ответил Док.

Я продолжил:

– Все говорили, что рай – такое прекрасное место, где ни о чём не надо беспокоиться и горевать, и маленькой девочке было очень плохо, потому что родители бросили её и ушли в это прекрасное место без неё…

– Ну, э-э-э, я не знаю точно, – сказал Док. – Я только знаю, что потом маленькая девочка жила…

– Подожди, – сказал я. – С дедушкой? Она жила с дедушкой?

– Ага, – ответил дядя Док. – Но с дедушкой она прожила недолго, и, когда он умер, её отправили к тёте, но тётя…

– Тёте не нужна была маленькая девочка, верно? – спросил я. – Так что девочку отправили в один приют, потом в другой, в третий. Она не была никому нужна. Она сменила много, много домов, правильно?

– Ага, – сказал дядя Док.

– Что за чертовщина творится? – спросил Брайан. – Ты-то откуда всё это знаешь, Коди?

– Почему никто об этом не рассказал мне, а? – спросил дядя Стю.

– И, – сказал я, – маленькую девочку наконец-то удочерили, правильно?

– Ага, – ответил дядя Док.

– А к этому времени, – я уже говорил очень быстро, – к этому времени она так хотела быть кому-то нужной, что заставила себя поверить, что это её настоящая семья, её единственная семья, и что она желанный ребёнок, родители её любят и не могут без неё жить.

Когда я дошёл до этого места, в комнату вошла Софи, и мы все уставились на неё, а Брайан закрыл лицо руками и сказал «Ох. Ох!», а дядя Стю сказал:

– О, господи. Никто, чёрт возьми, мне никогда ничего не рассказывает!

А потом мы поужинали.

Я с трудом мог есть, потому что я только и делал, что смотрел на Софи, совсем новую Софи, и все остальные тоже смотрели на неё, а потом она наконец отложила вилку и сказала:

– Почему все на меня так смотрят, словно я привидение или ещё что-то такое?

Дядя Док ответил:

– Ты просто сегодня выглядишь особенно хорошо, Софи, вот и всё.

А она опустила голову, и я увидел, как одинокая слезинка скатилась у неё по щеке и упала в тарелку.

Мы пересекли Англию: проехали Бристоль, и Суиндон, и Рединг, а сейчас сидим на скамейке рядом с Виндзорским замком, возвышающимся позади нас, огромным серым каменным замком. Королева сейчас, наверное, пьёт чай. А через улицу тут «Макдоналдс». Мы едим чизбургеры прямо рядом с Виндзорским замком.

Воздух тёплый, он полон ожидания. Мы совсем близко к Бомпи, может быть, в получасе езды.

Думаю, нам пора ехать. Прямо сейчас.

Проснувшись с утра, я подумал, что, должно быть, приземлился на другой планете и оказался в чужом теле. Отчасти – потому, что я проспал всю ночь на полу, отчасти – из-за того, что встретило нас, когда мы вчера вечером доехали до Бомпи.

Мы нашли деревню Торп без особого труда, но, поскольку на домах нет номеров, найти дом Бомпи в темноте оказалось слегка потруднее. У домов здесь названия: «Гленакр», «Жёлтый коттедж», «Зелёный коттедж», «Старая почта».

Дом Бомпи называется «Ореховый коттедж», так что мы немало времени провели в поисках ореховых деревьев, правда, оказалось, что у дома Бомпи ореховые деревья уже не растут. Мы сумели его найти только после того, как остановились у какого-то дома, я подошёл, постучал в дверь, мне открыла женщина и сказала: «Тебе через дорогу, милый» – и показала на маленький белый домик на той стороне дороги.

В доме Бомпи во всех комнатах горел свет. Мы постучали в дверь, и нам открыла сиделка. Дядя Док объяснил, кто мы такие, и мы все протиснулись внутрь, и дядя Док спросил:

– Где он?

Она провела нас через одну комнату, потом через другую, потолки были такими низкими, что можно легко головой удариться, а потом мы прошли через ещё одну комнату, по узкому коридору и оказались в спальне Бомпи.

Бомпи лежал в постели с закрытыми глазами. Я был совершенно уверен, что удача отвернулась от нас и он мёртв.

О, Бомпи!

Теперь я понимаю, почему он хотел вернуться в свою Англию. Тут так красиво, по стенам дома вьются розы, а вдоль тропинки – клумбы с лавандой, а внутри – маленькие комнатки, крохотные окошки и миниатюрные камины.

Я так хотела повидаться с ним наедине, но вместо этого в комнату ввалились мы все.

– Он мёртв? – спросил Коди.

– Тс-с, – сказала сиделка. – Нет, он не мёртв, но немного не в себе. Не пугайте его.

Он выглядел иначе, чем я ожидала, но я решила, что это всё из-за того, что его глаза и рот были закрыты. Я увидела доброе, круглое лицо, очень бледное, с клочковатыми седыми волосами. Больше всего он был похож на постаревшего дядю Дока.

Дядя Док взял Бомпи за руку и осторожно погладил её.

– Бомпи, – шепнул он. – Бомпи?

Бомпи открыл глаза, моргнул и уставился на него.

– Питер? – спросил он дядю Дока.

– Питер? – удивился дядя Док. – Кто такой Питер? Это я… Док… Иона.

– Ионы нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.

Дядя Док закусил губу.

– Бомпи? – спросил дядя Мо.

Бомпи внимательно посмотрел на дядю Мо.

– Ты кто? – спросил он.

– Это я, Моисей.

– Моисея нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.

Дядя Стю сказал:

– Бомпи? Ты помнишь меня? Это Стюарт.

Бомпи снова моргнул, три или четыре раза.

– Стюарта нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.

Потом к нему подошёл Коди, и Бомпи сказал:

– О! Вот и Моисей. Ты уже вернулся из лагеря?

Коди ответил:

– Да. Я вернулся из лагеря.

А когда к нему подошёл Брайан, Бомпи сказал:

– А вот и Стюарт. Ты тоже уже вернулся из лагеря?

И Брайан ответил:

– Да.

А потом к нему подошла я, встала возле него на колени и сказала:

– Бомпи? Ты знаешь, кто я?

Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Ты Маргарет?

– Нет, – сказала я.

– Клэр?

– Нет.

Брайан сказал:

– Софи, прекрати. Он не знает тебя.

И Бомпи сказал:

– Софи! Ты Софи?

А я ответила:

– Да.

Кажется, что мы провели у Бомпи уже намного больше недели, а в первый океанский поход вышли целую жизнь назад.

У Бомпи такой красивый сад: розы, лаванды, дельфиниумы, петунии, анютины глазки. На заднем дворе растёт яблоня, усыпанная почти спелыми яблоками. На третий день дядя Мо собрал несколько самых спелых яблок, а позже зашёл в спальню к Бомпи и сказал:

– Бомпи? Смотри, что я тебе принёс…

Бомпи сел в постели и воскликнул:

– Яблочный пирог! – потом засмеялся, и заплакал, и снова засмеялся, и дядя Мо тоже смеялся и плакал, а потом в комнату пришли все, и мы уже все плакали и смеялись над этим яблочным пирогом.

– Откуда ты знаешь, как его готовить? – спросил дядя Стю.

– Нашёл бабушкину поваренную книгу! Сделал всё по рецепту! – Дядя Мо очень гордился собой. – Я не совсем криворукий!

Днём, когда мы с Коди сидели в комнате Бомпи и смотрели, как он спит, Бомпи вдруг сделал короткий вдох, потом ещё один, а перед следующим вдохом была очень длинная пауза, и всё стихло.

Мы с Коди переглянулись. Потом Бомпи закряхтел, глубоко вдохнул и продолжил дышать нормально.

– Ты думала то же самое, что и я? – спросил Коди. – Думала «Но-но, Бомпи»?

– Да, так я и думала, – сказала я.

Вы, наверное, подумали, что в такое время, когда Бомпи болел и почти не вставал с постели, все будут добрее, тише и обходительнее, но дядя Стю и дядя Мо опять устроили спор на повышенных тонах, на этот раз – из-за того, стоит ли забирать Бомпи обратно в Америку.

– Как он может здесь оставаться? – кипятился дядя Стю. – Он не может за собой ухаживать… кто будет за ним присматривать? Как по мне, его надо забрать в Америку.

– А я говорю, что ему лучше остаться здесь, – ответил дядя Мо. – К тому же, если увезти его в Америку, где он будет жить? У тебя?

Дядя Стю опешил.

– У меня? У нас нет места… мы не готовы… а почему не у тебя?

Вмешался дядя Док:

– Может быть, вы спросите у Бомпи, чего он хочет?

Они спросили у Бомпи, и тот ответил:

– Я дома! Я никуда не уеду!

Дядя Док сказал, что Бомпи сделал свой выбор. Он вернулся домой, это прекрасное место, и мы должны разрешить ему остаться в его Англии, где вокруг растут розы и лаванда.

– И кто будет за ним ухаживать? – спросил дядя Стю.

– Я могу, – сказала я. – Останусь с ним на лето. Можно?

– Ты слишком маленькая, – сказал дядя Стю. А потом он сложил руки на груди, как иногда делает Брайан, и сказал: – Знаете, что? Я не буду об этом беспокоиться. Сами думайте. А я пойду посплю.

Вскоре после этого приехала Розалия, и мы все собрались, восхищённо разглядывая Розалию и Дока. Впрочем, их, похоже, довольно быстро утомили внимательные взгляды, и они вскоре сказали, что хотят погулять.

На кухне Брайан переписывал рецепт яблочного пирога.

– Я думал про этот пирог всю дорогу через океан, – сказал он. – Я тоже научусь его готовить.

– Эй, – сказал Коди. – Посмотрите-ка…

На заднем дворе дядя Мо жонглировал яблоками. Он жонглировал, даже увидев, что мы за ним смотрим.

– Смотрите, – сказал он. – Я могу жонглировать сразу четырьмя! Жонглировать – это очень весело. А ты как думаешь, Сьерра-Оскар-Новэмбер[4]?

– Очень весело, Дельта-Альфа-Дельта[5], – сказал Коди, – очень весело.

Мы все набрали яблок, прошли к окну спальни Бомпи, где он лежал, облокотившись на подушки, и мы стали жонглировать, и часто попадали друг другу по голове яблоками, и именно там нас нашёл дядя Док, вернувшись с прогулки.

Женщины!

Розалия уехала.

Дядя Док вернулся с прогулки один и выглядел довольно мрачно. Мы засыпали его вопросами о том, куда же делась Розалия.

– Уехала, – сказал он.

– Уехала? – переспросила Софи. – Не может быть. Она же только приехала…

– Уехала, – повторил дядя Док. – Уехала, уехала, уехала.

А потом все начали ещё быстрее задавать вопросы: куда она уехала, почему уехала, вернётся ли.

Дядя Док сказал:

– У неё были кое-какие планы, которые нельзя отменить. Завтра она уезжает в Испанию.

Тогда Софи сказала:

– Догоните её!

А Брайан добавил:

– Остановите её!

Дядя Док пожал плечами:

– У неё своя голова на плечах, у этой Розалии.

Брайан и Софи всё повторяли:

– Догоните её!

А потом… не знаю, с чего мне это в голову пришло, но я сказал:

– А почему вы не предложили ей выйти за вас замуж, или ещё что-то такое?

– Я предложил, – сказал дядя Док.

– Молодец, Док, – сказал дядя Мо.

Я спросил:

– И что она ответила? Почему она уехала?

– Как я уже сказал, у неё были планы.

– А насчёт замужества что она сказала? – спросил я.

Дядя Док остановился и посмотрел на меня, подбрасывая одной рукой зелёное яблоко.

– Она сказала, что об этом думать слишком рано…

– Слишком рано? – удивилась Софи. – Вы же всю жизнь ждали. Вы тосковали…

– Глупости, – сказал дядя Док. – Может хоть что-нибудь здесь остаться в тайне?

Потом кто-то сказал, что, может быть, Розалия передумает или выполнит свои планы и вернётся, а потом Софи сказала:

– Если вы когда-нибудь поженитесь, вы же не будете заставлять её убирать в доме и прочим подобным заниматься, а?

Дядя Стю, который к тому времени тоже подошёл к нам, сказал:

– Ладно, хватит болтовни. Что нам делать с Бомпи? Кто будет за ним присматривать?

– Я уже решил этот вопрос, – сказал дядя Док.

– Как? – спросил дядя Стю.

– Я останусь здесь, – сказал дядя Док. – Останусь в Англии. Буду за ним присматривать.

Все остальные, похоже, испытали немалое облегчение и решили, что это наилучший вариант. Позже, впрочем, когда мы с Брайаном и Софи собирали вещи, Брайан сказал:

– Как-то всё печально. Дядя Док только что нашёл Розалию, а потом снова потерял. А теперь он вообще откажется от всего, чтобы ухаживать за стариком.

Я сказала ему, что Бомпи – не просто старик, а отец дяди Дока.

А потом Софи сказала, что, может быть, когда-нибудь Розалия передумает, а Бомпи станет лучше, а я сказал, что, может быть, мы ещё навестим их в Англии, например, летом, и Софи ответила:

– А может быть, даже все вместе отправимся в новое путешествие на «Страннике».

– Круто, – сказал я. – Все отправимся в плавание, заплывём очень далеко…

– Не слишком далеко, – сказал Брайан. – И не слишком рано.

А Софи сказала, что если Розалия к тому времени не вернётся, то мы все отправимся на поиски Розалии, о, Розалии!

Вчера вечером мы все сели вокруг Бомпи и рассказали ему о нашем путешествии на «Страннике», и он был очень увлечён. Когда мы закончили, Бомпи сказал:

– Это вас всех надо угостить пирогом. Где пирог? Приготовьте пирог!

Дядя Мо сказал:

– Подождите минуточку… у меня кое-что есть.

Мы подумали, что он сейчас принесёт пирог, но вместо пирога он принёс стопку плоских свёртков. Взяв первый, он сказал:

– Это для Бомпи.

Бомпи разорвал бумагу и нашёл внутри рисунок Мо. На нём был Бомпи, который сидит в постели и ест пирог.

– Пирог! – сказал Бомпи. – Ха-ха-ха! Пирог!

В нижней части рисунка дядя Мо подписал: «Улисс ест пирог».

– Улисс! – сказал Бомпи. – Ха-ха-ха! Это я!

Дядя Мо отдал свёртки дяде Стю, Брайану и дяде Доку. В свёртке дяди Стю обнаружился рисунок, на котором Стю и Брайан работают с секстантом. В свёртке Брайана – рисунок, на котором Брайан составлял список, сидя на камбузе. В свёртке Дока – акварель с «малышом» Дока, «Странником», и самим Доком на капитанском мостике.

Мы охали и ахали, восторгаясь рисунками.

– Так, теперь для Коди, – сказал дядя Мо.

Коди разорвал свёрток. Внутри был рисунок чернилами, на котором Коди жонглировал. Он стоял на палубе «Странника», парусник кренился, но Коди идеально держал равновесие и жонглировал не крендельками, не носками, а людьми. Каждый из нас был изображён в виде малюсенького человечка, и Коди жонглировал нами.

– Ух ты! – сказал Коди. – Вот здорово!

– Заметил узлы? – спросил дядя Мо.

Мы все присмотрелись внимательнее и увидели их. Волосы Коди были заплетены маленькими концевыми и выбленочными узлами.

– Это самый замечательный рисунок, который я видел в своей жизни, – сказал Коди.

По-моему, дяде Мо понравился этот комплимент.

Потом Коди сказал: «Подожди!» – и выбежал из комнаты, а вернувшись, протянул дяде Мо страницу, вырванную из своего дневника-жевника.

– Это тебе, – сказал он. – Края потом подправлю…

– Мне? – спросил дядя Мо.

На рисунке был дядя Мо, лежавший в шезлонге на палубе «Странника» с альбомом для эскизов на коленях. Внизу Коди подписал: «Моисей, художник».

– Моисей, – сказал дядя Мо. – Это я!

Бомпи сказал:

– Эй! А это что за две штуки остались? Они для кого?

Дядя Мо сказал:

– А-а. Да. Эти два свёртка были для новых членов семьи, но… – Он посмотрел на дядю Дока. – Вот этот – для Розалии. Думаю, открыть его должен ты…

Дядя Док медленно развернул его. Внутри был рисунок с тремя китами: матерью, детёнышем и отцом, которых мы видели в океане.

– Ох, – прошептал дядя Док. – О, Розалия…

Бомпи спросил:

– Розалия? Что это за Розалия, о которой все говорят? Я знаю эту Розалию?

Коди сказал:

– Это замечательная женщина, которую знает дядя Док. Она ненадолго потерялась.

– Отправьте поисковую экспедицию! – сказал Бомпи.

Мы все посмотрели на дядю Дока.

– Намёк понял, – сказал он. – А что в последнем свёртке?

Дядя Мо сказал:

– Это для Софи.

У меня задрожали руки. Подарок? Мне? Я едва сумела развернуть его, настолько я волновалась. Внутри тоже был рисунок от Мо.

Вот я, раскачиваюсь высоко в воздухе в боцманской люльке, лечу над волнами, а вода была очень синей, и небо было синим, а подо мной, в синей воде, прыгали два дельфина.

Под рисунком дядя Мо подписал: «Но, но, Софи!»

Прощаться с дядей Доком и Бомпи было тяжело. Но мы всё-таки попрощались и перелетели через широкий-широкий океан, и понимать, что мы пересекли его под парусом, было просто невероятно.

Я дома, Софи осталась у нас на неделю. Мы вчера спустились на побережье и прогулялись по пляжу, смотря на воду, и всё разговаривали и разговаривали о путешествии. Мы вспомнили, как впервые увидели «Странника», сколько всего пришлось на нём чинить, потом – как побывали на острове Блок, и на Мартас-Винъярде, и на Гран-Манане, а потом – о долгом, страшном переходе до Ирландии.

Я сказал:

– Помнишь, ты рассказывала, что собирала моллюсков на острове Блок с Бомпи, когда была маленькой?

– Ага, – сказала она.

– Если не хочешь об этом вспоминать – ладно, но мне вот что интересно: может быть, это был другой Бомпи, твой первый Бомпи…

Она застыла как вкопанная:

– Мой первый Бомпи?

– Да, может, это твой настоящий дедушка водил тебя собирать моллюсков, и, может быть, твои родители тоже там были… твои первые родители…

– Мои первые родители?

– Это воспоминание казалось приятным, – сказал я. – Может быть, о нём будет приятно рассказывать другим? Малыш, о котором ты говорила… ну, тот малыш не будет возражать, если ты станешь такое вспоминать, правда?

– Малыш уже вырос, – сказала она.

Я дома, и дома очень хорошо. Коди и Брайан тоже приехали в гости на пару недель.

Мои новые родители, судя по всему, невероятно рады, что я вернулась целой и невредимой. Они всё заходят ко мне в комнату по ночам и садятся на край кровати, а когда я открываю глаза, спрашивают: «Ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно?» – а я отвечаю: «Всё хорошо».

В первый день после возвращения папа приготовил курицу на гриле и кукурузу в початках, моё любимое блюдо.

Коди сказал:

– М-м-м, замечательная курица!

Брайан сказал:

– М-м-м, замечательная кукуруза!

На десерт мы съели по большой порции мороженого с шоколадом и ирисками. Брайан сказал:

– А теперь мы покажем им, как готовить пирог.

Вчера Коди, Брайан и я стояли у реки Огайо и смотрели, как течение несёт ветки и листья под железнодорожный мост и дальше, за излучину.

– Ты никогда не думала, что там, за излучиной? – спросил Коди.

– Бывала там, Софи? – спросил Брайан.

– Нет, – сказала я. – Пока нет.

– Так, – сказал Коди. – Что думаешь? Хочешь спустить на воду «Голубого гуляку-странника» и поплыть туда?

– Надо сначала взять те деревянные штуки, вёсла, – ответила я.

Брайан сказал:

– Ахахахахах.

Я не в стране снов, не в земной стране и не в ослиной стране. Я живу прямо здесь, прямо сейчас. Закрывая глаза, я по-прежнему чувствую запах моря, но мне кажется, словно меня погрузили в прозрачную прохладную воду, и я вынырнула оттуда чистой и обновлённой.

Пока-пока, Бомпи. Пока-пока, море.

Интервью с Шарон Крич

1. Софи, как и Сэл в «Двух лунах», – из тех рассказчиков, которые могут по-настоящему оживить историю. Как вы оцениваете свою роль как рассказчика? Были ли среди ваших близких рассказчики, которые повлияли на вас в этом плане?