Высокая степень постоянной неопределенности в отношении COVID-19 чрезвычайно затрудняет точную оценку риска, который он представляет. Как и в случае со всеми новыми рисками, являющимися агентами страха, это создает сильную социальную тревогу, которая влияет на экономическое поведение. В мировом научном сообществе сложился всеобщий консенсус в отношении того, что Цзинь Ци (один из ведущих ученых Китая) был прав, когда он сказал в апреле 2020 года: «Вероятно, это будет эпидемия, которая сосуществует с людьми в течение длительного времени, становится сезонным и поддерживается в человеческих телах ».[19]

С момента начала пандемии нас ежедневно засыпали непрерывным потоком данных, но в июне 2020 года, примерно через полгода после начала вспышки, наши знания все еще очень неоднородны, и в результате мы все еще не совсем знать, насколько опасен COVID-19. Несмотря на поток научных статей, опубликованных о коронавирусе, уровень смертности от инфекции (то есть количество случаев COVID-19, измеренных или нет, которые привели к смерти) остается предметом споров (около 0,4% -0,5% и, возможно, до 1%). Соотношение невыявленных и подтвержденных случаев, частота передачи от бессимптомных лиц, сезонность, влияние, продолжительность инкубационного периода, национальные уровни инфицирования - прогресс в понимании каждого из них уже есть, но они и многие другие элементы остаются в значительной степени «известными неизвестными». Для политиков и государственных чиновников такой преобладающий уровень неопределенности очень затрудняет разработку правильной стратегии общественного здравоохранения и соответствующей экономической стратегии.

Это не должно вызывать удивления. Энн Римоан, профессор эпидемиологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, признается: «Это новый вирус, новый для человечества, и никто не знает, что произойдет».^[20] Такие обстоятельства требуют хорошей дозы смирения, потому что, по словам Питера Пиота (одного из ведущих вирусологов мира): «Чем больше мы узнаем о коронавирусе, тем больше вопросов возникает».^[21] COVID-19 - мастер маскировки, проявляющийся в разнообразных симптомах, которые сбивают с толку медицинское сообщество. Это в первую очередь респираторное заболевание, но у небольшого, но значительного числа пациентов симптомы варьируются от воспаления сердца и проблем с пищеварением до инфекции почек, тромбов и менингита. Кроме того, у многих выздоравливающих людей остаются хронические проблемы с почками и сердцем, а также стойкие неврологические последствия.

Перед лицом неопределенности имеет смысл прибегнуть к сценариям, чтобы лучше понять, что ждет впереди. В связи с пандемией хорошо известно, что возможен широкий спектр потенциальных результатов в зависимости от непредвиденных событий и случайных событий, но выделяются три вероятных сценария. Каждый из них может помочь очертить контуры того, какими могут быть следующие два года.

Эти три вероятных сценария^[22] все они основаны на основном предположении, что пандемия может продолжаться до 2022 года; таким образом, они могут помочь нам задуматься о том, что нас ждет впереди. В первом сценарии первоначальная волна, начавшаяся в марте 2020 года, сопровождается серией более мелких волн, которые происходят до середины 2020 года, а затем в течение периода от одного до двух лет, постепенно уменьшаясь в 2021 году, как «пики и спады». . Возникновение и амплитуда этих пиков и спадов варьируется географически и зависит от конкретных мер по смягчению, которые применяются. В секунду, согласно сценарию, за первой волной следует большая волна, которая произойдет в третьем или четвертом квартале 2020 года, и одна или несколько более мелких последующих волн в 2021 году (например, во время пандемии испанского гриппа 1918-1919 годов). Этот сценарий требует повторной реализации мер по смягчению последствий примерно в четвертом квартале 2020 года для сдерживания распространения инфекции и предотвращения перегрузки систем здравоохранения. В третьем сценарии, который не наблюдался в случае прошлых пандемий гриппа, но возможен для COVID-19, за первой волной 2020 г. последует «медленное сокращение» продолжающейся передачи и возникновения случаев заболевания, но без четкой картины волн, только с небольшими подъемами и спадами. Как и в случае других сценариев, эта модель варьируется географически и в определенной степени определяется характером ранее принятых мер по смягчению последствий в каждой конкретной стране или регионе.

Похоже, что большое количество ученых согласны с концепцией, предлагаемой этими тремя сценариями. За какой бы из трех ни последовала пандемия, все они означают, как прямо заявляют авторы, что лица, определяющие политику, должны быть готовы иметь дело с «по крайней мере еще 18–24 месяцами значительной активности COVID-19, причем горячие точки периодически появляются в различных географические районы ». Как мы поспорим дальше, полноценное восстановление экономики не может произойти, пока вирус не будет побежден или не останется позади нас.

На протяжении всей пандемии велись постоянные дебаты о «спасении жизней против спасения экономики» - жизней против средств к существованию. Это ложный компромисс. С экономической точки зрения миф о необходимости выбора между общественным здравоохранением и ударом по росту ВВП может быть легко развенчан. Если оставить в стороне (немаловажный) этический вопрос о том, является ли принесение некоторых жизней в жертву для спасения экономики социальным дарвиновским предложением (или нет), решение не спасать жизни не улучшит экономическое благосостояние. Причины двоякие: что касается предложения, то, если преждевременное ослабление различных ограничений и правил социального дистанцирования приведет к ускорению заражения (что, по мнению почти всех ученых, так и будет), больше сотрудников и рабочих будут инфицированы, и больше предприятий просто перестанут функционировать. После начала пандемии в 2020 году справедливость этого аргумента была доказана несколько раз. Они варьировались от фабрик, которые были вынуждены прекратить работу из-за того, что слишком много рабочих заболели (в первую очередь, это касается рабочей среды, которая вынуждала физически сближаться между рабочими, например, на предприятиях по переработке мяса), до военно-морских кораблей, застрявших из-за заражения слишком большого количества членов экипажа тем самым препятствуя нормальной работе судна. Дополнительным фактором, отрицательно влияющим на предложение рабочей силы, является то, что во всем мире Были неоднократные случаи, когда рабочие отказывались вернуться на работу из-за страха заразиться. Во многих крупных компаниях сотрудники, которые чувствовали себя уязвимыми перед болезнью, вызвали волну активности, включая прекращение работы.

Что касается спроса, аргумент сводится к самому основному, но все же фундаментальному определителю экономической активности: настроениям. Поскольку потребительские настроения - это то, что действительно движет экономикой, возврат к любому виду «нормальности» произойдет только тогда, а не до того, как вернется уверенность. Представления людей о безопасности определяют решения потребителей и бизнеса, а это означает, что устойчивое экономическое улучшение зависит от двух вещей: уверенности в том, что пандемия уже позади, без которой люди не будут потреблять и инвестировать, и доказательства того, что вирус побежден во всем мире. - без которых люди не смогут чувствовать себя в безопасности сначала на месте, а затем и за пределами страны.

Логический вывод из этих двух пунктов заключается в следующем: правительства должны делать все, что нужно, и тратить все, что это стоит, в интересах нашего здоровья и нашего коллективного богатства для устойчивого восстановления экономики. Как сказал экономист и специалист в области общественного здравоохранения: «Только спасение жизней спасет средства к существованию»,^[23] разъясняя, что только меры политики, которые ставят здоровье людей на первый план, ​​будут способствовать восстановлению экономики, добавив: «Если правительствам не удастся спасти жизни, люди, опасающиеся вируса, не будут возобновлять покупки, путешествовать или обедать вне дома. Это будет препятствовать экономическому восстановлению, изоляции или отсутствию изоляции ».

Только будущие данные и последующий анализ предоставят неопровержимые доказательства того, что компромисса между здоровьем и экономикой не существует. Тем не менее, некоторые данные из США, собранные на ранних этапах повторного открытия в некоторых штатах, показали снижение расходов и работоспособности даже до блокировки.^[24] Как только люди начали беспокоиться о пандемии, они фактически начали «отключать» экономику, даже до того, как правительство официально попросило их сделать это. Аналогичное явление произошло после того, как некоторые американские штаты решили (частично) возобновить свою деятельность: потребление оставалось на низком уровне. Это доказывает, что экономическая жизнь не может быть активирована указом, но также иллюстрирует затруднительное положение, с которым сталкивается большинство лиц, принимающих решения, когда им приходится решать, открывать или нет. Экономический и социальный ущерб от изолирования очевиден для всех, в то время как успех с точки зрения сдерживания вспышки и предотвращения смертей - необходимое условие успешного открытия - более или менее невидим. Когда не происходит случая коронавируса или смерти, не проводится публичного празднования, что приводит к парадоксу политики общественного здравоохранения: «Если вы все сделаете правильно, Ничего не произошло". Вот почему отсрочка блокировки или слишком раннего открытия всегда была сильным соблазном. Однако с тех пор несколько исследований показали, что такое искушение несет в себе значительный риск. Двое, в частности, приходя к аналогичным выводам с использованием разных методологий, смоделировали то, что могло бы произойти без изоляции. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию ​​и Германию). смоделировал то, что могло бы произойти без блокировки. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию ​​и Германию). смоделировал то, что могло бы произойти без блокировки. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию ​​и Германию).^[25] Другой, проведенный под руководством Калифорнийского университета в Беркли, пришел к выводу, что 530 миллионов инфекций, что соответствует 62 миллионам подтвержденных случаев, были предотвращены в шести странах (Китае, Южной Корее, Италии, Иране, Франции и США) с помощью локальных мер. что каждый поставил на место.^[26] Вывод простой: в странах, где зарегистрированы случаи COVID-19, которые на пике примерно удваивались каждые два дня, у правительств не было разумной альтернативы, кроме как ввести строгие ограничения. Притворяться обратным - значит игнорировать силу экспоненциального роста и значительный ущерб, который он может нанести пандемией. Из-за чрезвычайной скорости распространения COVID-19 время и сила вмешательства имели решающее значение.

В разные моменты между февралем и маем 2020 года, стремясь сдержать пандемию, правительства всего мира приняли сознательное решение о закрытии большей части своих экономик. Этот беспрецедентный ход событий принес с собой фундаментальный сдвиг в способах функционирования мировой экономики, отмеченный резким и нежелательным возвращением к относительной автаркии, когда каждая нация пытается двигаться к определенным формам самодостаточности, и сокращение национального и мирового производства. Последствия этих решений казались тем более драматичными, потому что они касались, прежде всего, сферы услуг, сектора, который традиционно более защищен, чем другие отрасли (например, строительство или производство), от циклических колебаний экономического роста. Следовательно, сектор услуг, который представляет собой самый крупный компонент экономической деятельности в любой развитой экономике (около 70% ВВП и более 80% занятости в США), больше всего пострадал от пандемии. Он также страдал от других отличительных характеристик: в отличие от обрабатывающей промышленности или сельского хозяйства, упущенная выгода от услуг исчезла навсегда. Их нельзя отложить, потому что сервисные компании не хранят товарно-материальные запасы или сырье.

Спустя несколько месяцев после начала пандемии кажется, что даже подобие возвращения к «обычной работе» для большинства сервисных компаний немыслимо, пока COVID-19 остается угрозой нашему здоровью. Это, в свою очередь, говорит о том, что нельзя ожидать полного возврата к «нормальному» состоянию до появления вакцины. Когда это может быть? По мнению большинства экспертов, это вряд ли произойдет раньше первого квартала 2021 года. В середине июня 2020 года уже проводилось более 135 испытаний, и они проходили с поразительной скоростью, учитывая, что в прошлом на разработку вакцины могло уйти до 10 лет (пять в случае Эболы), поэтому причина не в наука, но производство. Производство миллиардов доз представляет собой реальную проблему, которая потребует масштабного расширения и перенаправления существующих мощностей. Следующим препятствием является политическая проблема вакцинации достаточного количества людей во всем мире (мы вместе сильны, как самое слабое звено) с достаточно высоким уровнем соблюдения, несмотря на рост числа антиваксов. В последующие месяцы экономика не будет работать на полную мощность: это зависящее от страны явление, получившее название «80% -ная экономика». Компании в столь разных секторах, как туризм, гостиничный бизнес, розничная торговля, спорт и мероприятия, столкнутся со следующим тройным ударом: 1) меньшее количество клиентов (которые отреагируют на неопределенность тем, что станут более склонными к риску); 2) те, кто потребляет, в среднем будут тратить меньше (из-за предупредительной экономии); и 3) транзакционные издержки будут выше (обслуживание одного клиента будет стоить дороже из-за физического дистанцирования и санитарных мер).

Принимая во внимание важность услуг для роста ВВП (чем богаче страна, тем больше значение услуг для роста), эта новая реальность 80-процентной экономики ставит вопрос о том, будут ли последовательные возможные остановки деловой активности в секторе услуг. имеют длительные последствия для экономики в целом в виде банкротств и потери рабочих мест, что, в свою очередь, вызывает вопрос о том, может ли за этими возможными длительными последствиями последовать коллапс спроса, поскольку люди теряют свой доход и уверенность в будущем. Такой сценарий почти неизбежно приведет к коллапсу инвестиций среди бизнеса и резкому увеличению превентивных сбережений среди потребителей, что отразится на всей мировой экономике в виде бегства капитала, быстрого и неуверенного перемещения больших сумм денег из страны,

По данным ОЭСР, непосредственным ежегодным воздействием «выключения» экономики могло бы стать сокращение ВВП в странах G7 на 20–30%.^[28] Но опять же, эта оценка зависит от продолжительности и серьезности вспышки в каждой стране: чем дольше длится карантин, тем больший структурный ущерб они наносят, оставляя необратимые шрамы в экономике в результате потери рабочих мест, банкротств и отмены капитальных расходов. Как показывает практика, каждый месяц, когда крупные части экономики остаются закрытыми, годовой рост может снизиться еще на 2 процентных пункта. Но, как и следовало ожидать, связь между продолжительностью ограничительных мер и сроком действия соответствующее влияние на ВВП не является линейным. Центральное бюро планирования Нидерландов обнаружило, что каждый дополнительный месяц сдерживания приводит к еще большему, непропорциональному ухудшению экономической активности. Согласно модели, полный месяц экономической «спячки» приведет к потере 1,2% роста в Нидерландах в 2020 году, а три месяца - 5%.[29]

Для регионов и стран, которые уже вышли из режима карантина, еще слишком рано говорить о том, как будет развиваться рост ВВП. В конце июня 2020 года некоторые данные в форме буквы V (например, производственные индексы закупок еврозоны - PMI) и немного анекдотических свидетельств вызвали более сильный, чем ожидалось, рассказ о восстановлении, но мы не должны увлекаться по двум причинам:

Заметное улучшение PMI в еврозоне и США не означает, что эти страны повернули за угол. Это просто указывает на то, что деловая активность улучшилась по сравнению с предыдущими месяцами, что естественно, поскольку значительный подъем активности должен последовать за периодом бездействия, вызванного строгими блокировками.

С точки зрения будущего роста одним из наиболее важных индикаторов, за которыми следует следить, является уровень сбережений. В апреле (правда, во время блокировки) норма личных сбережений в США выросла до 33%, в то время как в еврозоне норма сбережений домохозяйств (рассчитываемая иначе, чем норма личных сбережений в США) выросла до 19%. Они оба значительно упадут по мере открытия экономики, но, вероятно, этого будет недостаточно, чтобы предотвратить сохранение этих ставок на исторически высоком уровне.

В своем «Обновлении перспектив развития мировой экономики», опубликованном в июне 2020 года, Международный валютный фонд (МВФ) предупредил о «кризисе, как никто другой» и «неопределенном восстановлении».^[30] По сравнению с апрелем, он пересмотрел свои прогнозы глобального роста в сторону понижения, ожидая, что мировой ВВП составит -4,9% в 2020 году, что почти на два процентных пункта ниже его предыдущей оценки.

Пандемия сталкивает экономику с кризисом рынка труда гигантских размеров. Опустошение настолько внезапно, что даже самые опытные политики почти лишены дара речи (и, что еще хуже, почти «лишены политики»). Выступая перед комитетом Сената США по банковскому делу 19 мая, председатель Федеральной резервной системы - Джером «Джей» Пауэлл - признался: «Это резкое падение экономической активности вызвало боль, которую трудно описать словами. перевернуты из-за большой неуверенности в будущем ».^[31] Всего за два месяца, март и апрель 2020 года, более 36 миллионов американцев потеряли работу, что перечеркнуло десятилетний прирост рабочих мест. В США, как и везде, временные увольнения, вызванные первоначальными блокировками, могут стать постоянными, причиняя сильную социальную боль (которую могут облегчить только надежные системы социальной защиты) и серьезный структурный ущерб экономике стран.

Уровень глобальной безработицы в конечном итоге будет зависеть от глубины спада экономической активности, но колебание или превышение двузначного уровня по всему миру является само собой разумеющимся. В США, которые являются предвестником трудностей, которые придут в другие страны, по оценкам, официальный уровень безработицы может достичь пика в 25% в 2020 году - уровня, эквивалентного уровню Великой депрессии, - который был бы даже выше, если бы скрытая безработица была следует принимать во внимание (например, работники, которые не учитываются в официальной статистике, потому что они настолько отговаривают, что бросили рабочую силу и перестали искать работу, или работники, занятые неполный рабочий день, которые ищут работу на полную ставку). Положение сотрудников в сфере услуг будет особенно тяжелым. Еще хуже будет положение рабочих, официально не трудоустроенных.

Что касается роста ВВП, масштабы и серьезность ситуации с безработицей зависят от страны. Каждая страна будет затронута по-разному, в зависимости от ее экономической структуры и характера ее социального договора, но США и Европа предлагают две радикально разные модели того, как эта проблема решается политиками и что ждет впереди.

По состоянию на июнь 2020 года рост уровня безработицы в США (до пандемии составлял всего 3,5%) был намного выше, чем где-либо еще. В апреле 2020 года уровень безработицы в США вырос на 11,2 процентных пункта по сравнению с февралем, тогда как за тот же период в Германии он увеличился менее чем на один процентный пункт. Это разительное различие объясняется двумя причинами: 1) на рынке труда США существует культура «найма и увольнения», которой не существует и которая часто запрещена законом в Европе; и 2) с самого начала кризиса Европа приняла фискальные меры, направленные на поддержку занятости.

В США государственная поддержка пока (июнь 2020 г.) была больше, чем в Европе, но принципиально иного характера. Он обеспечивает поддержку дохода для тех, кто потерял работу, и в некоторых случаях вынужденные переселенцы живут лучше, чем они работали полный рабочий день до кризиса. В Европе, напротив, правительства решили напрямую поддерживать те предприятия, которые оставляли работников формально «занятыми» на их первоначальной работе, даже когда они больше не работали полный рабочий день или не работали вообще.

В Германии схема краткосрочной работы (так называемая Kurzarbeit - модель, имитированная в другом месте) заменила до 60% заработка для 10 миллионов сотрудников, которые в противном случае потеряли бы работу, в то время как во Франции аналогичная схема также компенсировала такое же количество рабочих, предоставляя им до 80% от их предыдущей зарплаты. . Многие другие европейские страны предложили аналогичные решения, без которых увольнения и увольнения были бы гораздо более значимыми. Эти меры поддержки рынка труда сопровождаются другими чрезвычайными государственными мерами, такими как те, которые дают неплатежеспособным компаниям возможность выиграть время. Во многих европейских странах, если фирмы смогут доказать, что их проблемы с ликвидностью были вызваны пандемией, им не придется подавать заявление о банкротстве позже (возможно, не позднее марта 2021 года в некоторых странах). Это имеет большой смысл, если восстановление продолжится, но может случиться так, что эта политика только откладывает проблему. В глобальном масштабе для полного восстановления рынка труда могут потребоваться десятилетия, и в Европе, как и везде, опасаются массовые банкротства, за которыми последует массовая безработица.

В ближайшие месяцы ситуация с безработицей будет еще больше ухудшаться по той простой причине, что она не может существенно улучшиться, пока не начнется устойчивое восстановление экономики. Этого не произойдет до того, как будет найдена вакцина или лечение, а это означает, что многие люди будут беспокоиться вдвойне - о потере работы и о том, что не найдут другую, если потеряют ее (что приведет к резкому увеличению нормы сбережений). . В несколько более отдаленное время (от нескольких месяцев до нескольких лет) две категории людей столкнутся с особенно мрачной ситуацией с занятостью: молодые люди, впервые выходящие на рынок труда, опустошенный пандемией, и работники, которые могут быть заменены роботы. Это фундаментальные проблемы на пересечении экономики, общества и технологий с определяющими последствиями для будущего сферы труда. Автоматизация, в частности, будет источником острой озабоченности. Экономическое обоснование того, что технологии всегда оказывают положительный экономический эффект в долгосрочной перспективе, хорошо известно. Суть аргумента заключается в следующем: автоматизация разрушительна, но она повышает производительность и увеличивает благосостояние, что, в свою очередь, ведет к повышению спроса на товары и услуги и, следовательно, к новым типам рабочих мест для удовлетворения этих требований. Это правильно, но что произойдет между настоящим моментом и в долгосрочной перспективе?

По всей вероятности, спад, вызванный пандемией, вызовет резкое увеличение замещения рабочей силы, а это означает, что физический труд будет заменен роботами и «умными» машинами, что, в свою очередь, спровоцирует устойчивые структурные изменения на рынке труда. В главе, посвященной технологиям, мы более подробно анализируем влияние пандемии на автоматизацию, но уже есть достаточно доказательств того, что она ускоряет темпы преобразований. Сектор колл-центра олицетворяет эту ситуацию.

В предпандемическую эпоху постепенно внедрялись новые технологии на основе искусственного интеллекта (ИИ) для автоматизации некоторых задач, выполняемых людьми. Кризис COVID-19 и сопровождающие его меры социального дистанцирования внезапно ускорили этот процесс инноваций и технологических изменений. Чат-боты, которые часто используют ту же технологию распознавания голоса, что и Amazon Alexa, и другое программное обеспечение, которое может заменить задачи, которые обычно выполняются людьми, быстро внедряются. Эти нововведения, вызванные необходимостью (например, санитарными мерами), вскоре приведут к потере сотен тысяч, а потенциально и миллионов рабочих мест.

Поскольку в течение некоторого времени потребители могут предпочитать автоматизированные услуги личному общению, то, что сейчас происходит с центрами обработки вызовов, неизбежно произойдет и в других секторах. Таким образом, «беспокойство по поводу автоматизации» возрождается,^[32] который усугубит экономический спад. Процесс автоматизации никогда не бывает линейным; это обычно происходит волнообразно и часто в тяжелые экономические времена, когда снижение доходов компаний делает затраты на рабочую силу относительно более дорогими. Это когда работодатели заменяют менее квалифицированных рабочих автоматизацией, чтобы повысить производительность труда.^[33] Скорее всего, пострадают малообеспеченные работники, выполняющие рутинную работу (на производстве и в сфере услуг, таких как продукты питания и транспорт). Рынок труда будет становиться все более поляризованным между высокооплачиваемой работой и множеством рабочих мест, которые исчезли или плохо оплачиваются и не очень интересны. В странах с формирующимся рынком и развивающихся странах (особенно в странах с «молодежным бугром») технологии рискуют превратить «демографический дивиденд» в «демографический кошмар», потому что автоматизация значительно затруднит поднятие на эскалатор экономического роста.

Легко уступить место чрезмерному пессимизму, потому что нам, людям, намного легче визуализировать то, что исчезает, чем то, что будет дальше. Мы знаем и понимаем, что в обозримом будущем уровень безработицы во всем мире обязательно вырастет, но в ближайшие годы и десятилетия мы можем быть удивлены. Мы стали свидетелями беспрецедентной волны инноваций и творчества, движимой новыми методами и инструментами производства. Также может произойти глобальный взрыв сотен тысяч новых микроотраслей, в которых, как мы надеемся, будут работать сотни миллионов людей. Конечно, мы не можем знать, что нас ждет в будущем, за исключением того, что многое будет зависеть от траектории будущего экономического роста.

В постпандемическую эпоху, согласно текущим прогнозам, новая экономическая «норма» может характеризоваться гораздо более низкими темпами роста, чем в прошлые десятилетия. В начале восстановления рост ВВП от квартала к кварталу может выглядеть впечатляющим (поскольку он начнется с очень низкого уровня), но могут пройти годы, прежде чем общий размер экономики большинства стран вернется к своему докандемическому уровню. Это также связано с тем, что серьезность экономического шока, вызванного коронавирусом, будет сочетаться с долгосрочной тенденцией: сокращение численности населения во многих странах и старение (демография - это «судьба» и важнейший фактор роста ВВП). В таких условиях, когда более низкий экономический рост кажется почти неизбежным, многие люди могут задаться вопросом, полезна ли «одержимость» ростом, придя к выводу, что нет смысла преследовать цель все более высокого роста ВВП.

Глубокие потрясения, вызванные COVID-19 во всем мире, дали обществу вынужденную паузу для размышлений о том, что действительно имеет ценность. При наличии чрезвычайных экономических мер реагирования на пандемию можно воспользоваться возможностью, чтобы внести такие институциональные изменения и выбор политики, которые выведут экономики на новый путь к более справедливому и зеленому будущему. История радикального переосмысления в годы после Второй мировой войны, которая включала создание бреттон-вудских институтов, Организации Объединенных Наций, ЕС и расширение государств всеобщего благосостояния, показывает масштабы возможных сдвигов.

Возникает два вопроса: 1) Каким должен быть новый компас для отслеживания прогресса? и 2) Какими будут новые движущие силы инклюзивной и устойчивой экономики?

Что касается первого вопроса, изменение курса потребует изменения мировоззрения мировых лидеров, с тем чтобы уделять больше внимания и уделять больше внимания благополучию всех граждан и планеты. Исторически сложилось так, что национальная статистика собиралась в основном для того, чтобы правительства лучше понимали имеющиеся ресурсы для налогообложения и ведения войны. По мере того как демократии становились сильнее, в 1930-х годах сфера национальной статистики была расширена, чтобы отражать экономическое благосостояние населения,^[34] пока что перевели в форму ВВП. Экономическое благосостояние стало эквивалентом текущего производства и потребления без учета доступности ресурсов в будущем. Чрезмерная зависимость политиков от ВВП как показателя экономического процветания привела к нынешнему состоянию истощения природных и социальных ресурсов.

Какие еще элементы должна включать улучшенная панель мониторинга прогресса? Во-первых, необходимо обновить сам ВВП, чтобы отразить ценность, создаваемую в цифровой экономике, ценность, созданную за счет неоплачиваемого труда, а также ценность, потенциально уничтоженную в результате определенных видов экономической деятельности. Отсутствие ценности, созданной в результате работы, выполняемой в домашнем хозяйстве, было давней проблемой, и исследовательские усилия по созданию системы измерения потребуют нового импульса. Кроме того, по мере расширения цифровой экономики разрыв между измеряемой и реальной экономической активностью увеличивается. Более того, определенные типы финансовых продуктов, которые благодаря их включению в ВВП учитываются как создание стоимости, просто перемещают стоимость из одного места в другое или иногда даже приводят к ее разрушению.

Во-вторых, имеет значение не только общий размер экономики, но и распределение выгод и постепенное развитие доступа к возможностям. В условиях, когда во многих странах неравенство доходов стало более заметным, чем когда-либо, а технологические разработки способствуют дальнейшей поляризации, общий ВВП или средние показатели, такие как ВВП на душу населения, становятся все менее и менее полезными в качестве истинных показателей качества жизни людей. Неравенство богатства является важным аспектом сегодняшней динамики неравенства, и его следует отслеживать более систематически.

В-третьих, необходимо будет лучше измерять и контролировать устойчивость, чтобы оценить истинное состояние экономики, включая детерминанты производительности, такие как институты, инфраструктура, человеческий капитал и инновационные экосистемы, которые имеют решающее значение для общей прочности системы. Кроме того, необходимо систематически отслеживать резервы капитала, которые страна может использовать во время кризиса, включая финансовый, физический, природный и социальный капитал. Хотя природный и социальный капитал, в частности, трудно измерить, они имеют решающее значение для социальной сплоченности и экологической устойчивости страны, которые нельзя недооценивать. Недавние научные усилия начинают решать проблему измерения путем объединения источников данных из государственного и частного секторов.

Появляются реальные примеры смещения акцентов политиков. Неслучайно в 2019 году страна, входящая в топ-10 рейтинга World Happiness Report, обнародовала «бюджет благополучия». Решение премьер-министра Новой Зеландии выделить деньги на решение социальных проблем, таких как психическое здоровье, детская бедность и насилие в семье, сделало благополучие явной целью государственной политики. Поступая таким образом, премьер-министр Ардерн превратил в политику то, что всем было известно годами, что увеличение ВВП не гарантирует улучшения уровня жизни и социального благополучия.

Кроме того, несколько учреждений и организаций, от городов до Европейской комиссии, размышляют над вариантами, которые позволили бы поддерживать будущую экономическую активность на уровне, который соответствует удовлетворению наших материальных потребностей с соблюдением наших планетарных границ. Муниципалитет Амстердама является первым в мире, кто официально принял эти рамки в качестве отправной точки для принятия решений в области государственной политики в постпандемическом мире. Структура напоминает «бублик», в котором внутреннее кольцо представляет минимум, который нам необходим для хорошей жизни (как провозглашается Целями устойчивого развития ООН), а внешнее кольцо - экологический потолок, определенный учеными земной системы (который подчеркивает границы не подвергаться антропогенной деятельности во избежание экологически негативного воздействия на климат, почву, океаны, озоновый слой, пресная вода и биоразнообразие). Между двумя кольцами находится золотая середина (или «тесто»), где удовлетворяются наши человеческие потребности и потребности планеты.[35]

Мы еще не знаем, прекратится ли «тирания роста ВВП», но разные сигналы предполагают, что пандемия может ускорить изменения во многих наших прочно укоренившихся социальных нормах. Если мы коллективно признаем, что помимо определенного уровня благосостояния, определяемого ВВП на душу населения, счастье в большей степени зависит от нематериальных факторов, таких как доступное и надежное здравоохранение, социальные блага, чем материальное потребление, тогда такие разные ценности, как уважение к окружающей среде, ответственное питание, сочувствие или щедрость, могут получить распространение и постепенно стать характеристикой новых социальных норм.

Помимо текущего текущего кризиса, в последние годы роль экономического роста в повышении уровня жизни менялась в зависимости от контекста. В странах с высоким уровнем доходов рост производительности неуклонно снижается с 1970-х годов, и утверждалось, что в настоящее время нет четких политических путей для возобновления долгосрочного роста.^[36] Кроме того, рост, который действительно материализовался, непропорционально достался людям, находящимся на верхнем уровне распределения доходов. Более эффективный подход может заключаться в том, чтобы лица, определяющие политику, могли более прямо нацелить меры по повышению благосостояния.^[37] В странах с низким и средним уровнем доходов выгоды экономического роста помогли миллионам людей выбраться из нищеты на крупных развивающихся рынках. Варианты политики для ускорения роста лучше известны (например, устранение основных искажений), однако необходимо будет найти новые подходы, поскольку модель развития, ориентированная на производство, быстро теряет свою силу с наступлением Четвертой промышленной революции.[38]

Это подводит ко второму ключевому вопросу о будущем росте. Если направление и качество экономического роста имеют такое же значение, как и его скорость, а может быть, даже больше, чем, вероятно, будут новые движущие силы этого качества в постпандемической экономике? Некоторые области могут предложить среду, способную повысить инклюзивный и устойчивый динамизм.

Зеленая экономика охватывает целый ряд возможностей - от более зеленой энергетики до экотуризма и экономики замкнутого цикла. Например, переход от подхода «взять-изготовить-утилизировать» к производству и потреблению к модели, которая является «восстановительной и регенерирующей по замыслу»^[39] может сберечь ресурсы и минимизировать отходы за счет повторного использования продукта по истечении срока его полезного использования, создавая таким образом дополнительную ценность, которая, в свою очередь, может приносить экономические выгоды, способствуя инновациям, созданию рабочих мест и, в конечном итоге, росту. Компании и стратегии, которые отдают предпочтение ремонтируемым изделиям с более длительным сроком службы (от телефонов и автомобилей до модной одежды), которые даже предлагают бесплатный ремонт (например, верхнюю одежду Patagonia) и платформы для продажи бывших в употреблении товаров, быстро расширяются.[40]

Социальная экономика охватывает другие быстрорастущие и создающие рабочие места области в области ухода и личных услуг, образования и здравоохранения. Инвестиции в уход за детьми, уход за пожилыми людьми и другие элементы экономики ухода создадут 13 миллионов рабочих мест только в США и 21 миллион рабочих мест в семи странах, а также приведут к увеличению роста ВВП на 2% в исследованных странах.^[41] Образование также является областью массового создания рабочих мест, особенно если рассматривать начальное и среднее образование, техническое и профессиональное образование и обучение, университетское образование и обучение взрослых вместе. Здоровье, как показала пандемия, требует гораздо больших инвестиций как с точки зрения инфраструктуры и инноваций, так и с точки зрения человеческого капитала. Эти три области создают мультипликативный эффект как за счет собственного потенциала занятости, так и за счет долгосрочных выгод, которые они приносят в разных обществах в виде равенства, социальной мобильности и инклюзивного роста.

Инновации в производстве, распределении и бизнес-моделях могут способствовать повышению эффективности и созданию новых или более совершенных продуктов, которые создают более высокую добавленную стоимость, что ведет к созданию новых рабочих мест и экономическому процветанию. Таким образом, правительства имеют в своем распоряжении инструменты, позволяющие перейти к более инклюзивному и устойчивому процветанию, сочетая определение направлений деятельности и стимулы государственного сектора с коммерческим инновационным потенциалом путем фундаментального переосмысления рынков и их роли в нашей экономике и обществе. Это требует иного и сознательного инвестирования в приграничные рынки, описанные выше, в те области, где рыночные силы могут иметь преобразующий эффект на экономику и общество, но где некоторые из необходимых предпосылок для функционирования все еще отсутствуют (например, технические возможности для устойчивого производства продукта или масштабных активов все еще недостаточно, стандарты не определены должным образом или правовая база еще не разработана). Формирование правил и механизмов этих новых рынков может оказать трансформирующее воздействие на экономику. Если правительства хотят перехода к новому и лучшему виду роста, у них есть возможность действовать прямо сейчас, чтобы создать стимулы для инноваций и творчества в областях, обозначенных выше.

Некоторые призывают к «замедлению роста» - движению, которое предполагает нулевой или даже отрицательный рост ВВП, которое набирает обороты (по крайней мере, в самых богатых странах). По мере того, как критика экономического роста переходит на центральное место, финансовое и культурное доминирование консьюмеризма в общественной и частной жизни будет пересмотрено.[42]Это становится очевидным в ориентированной на потребителя активности по снижению роста в некоторых нишевых сегментах - например, в пропаганде меньшего количества мяса или меньшего количества рейсов. Вызвав период вынужденного замедления роста, пандемия вызвала возобновление интереса к этому движению, стремящемуся повернуть вспять темпы экономического роста, что побудило более 1100 экспертов со всего мира опубликовать в мае 2020 года манифест, предлагающий стратегию сокращения роста для решения этой проблемы. экономический и гуманитарный кризис, вызванный COVID-19.^[43] В их открытом письме содержится призыв к принятию демократически «спланированного, но адаптивного, устойчивого и справедливого масштабирования экономики, ведущего к будущему, в котором мы сможем жить лучше с меньшими затратами».

Однако остерегайтесь того, что стремление к уменьшению роста оказывается столь же безнадежным, как и стремление к росту! Вместо этого наиболее дальновидные страны и их правительства будут отдавать приоритет более инклюзивному и устойчивому подходу к управлению и оценке своей экономики, который также способствует росту рабочих мест, повышению уровня жизни и защите планеты. Технология, позволяющая делать больше с меньшими затратами, уже существует.^[44] Не будет принципиального компромисса между экономическими, социальными и экологическими факторами, если мы примем этот более целостный и долгосрочный подход к определению прогресса и стимулированию инвестиций в экологически чистые и социальные пограничные рынки.

Два технических элемента, встроенных в проблему денежно-кредитного финансирования, связаны с риском инфляции. Во-первых, решение о постоянном количественном смягчении (например, в денежно-кредитном финансировании) не обязательно должно приниматься, когда центральный банк покупает долг, выпущенный правительством; можно оставить на усмотрение будущего, чтобы скрыть или обойти идею о том, что деньги «растут на деревьях». Во-вторых, инфляционное влияние вертолетных денег не связано с тем, финансируется ли дефицит или нет, а прямо пропорционально сумме денег. Нет номинальных ограничений на то, сколько денег может создать центральный банк, но есть разумные пределы тому, сколько они хотели бы создать, чтобы добиться рефляции, не рискуя слишком большой инфляцией. Возникающее в результате увеличение номинального ВВП будет разделено между эффектом реального объема производства и эффектом увеличения уровня цен - этот баланс и его инфляционный характер будут зависеть от того, насколько жесткими будут ограничения предложения, и, в конечном итоге, от количества созданных денег. Центробанки могут решить, что не о чем беспокоиться, если инфляция составляет 2% или 3%, и что 4–5% тоже хорошо, но им придется определить верхний предел, при котором инфляция становится разрушительной и вызывает реальную озабоченность. Задача будет заключаться в том, чтобы определить, на каком но им придется определить верхний предел, при котором инфляция становится разрушительной и вызывает реальную озабоченность. Задача будет заключаться в том, чтобы определить, на каком но им придется определить верхний предел, при котором инфляция становится разрушительной и вызывает реальную озабоченность. Задача будет заключаться в том, чтобы определить, на каком уровне инфляция становится разъедающим и источником навязчивой озабоченности потребителей.

На данный момент одни опасаются дефляции, другие опасаются инфляции. Что скрывается за этими расходящимися опасениями по поводу будущего? Опасения, вызывающие дефляцию, указывают на коллапс рынка труда и падение цен на сырьевые товары и задаются вопросом, как инфляция может вырасти в ближайшее время в этих условиях. Обеспокоенные инфляцией наблюдают за существенным увеличением балансов центральных банков и бюджетного дефицита и задаются вопросом, как это однажды не приведет к инфляции и, возможно, к высокой инфляции, и даже к гиперинфляции. Они указывают на пример Германии после Первой мировой войны, которая раздула свой внутренний военный долг в результате гиперинфляции 1923 года, или Великобритании, которая немного размыла инфляцией огромную сумму долга (250%), унаследованную ею от мировой войны. II. Эти обеспокоенные люди признают, что в краткосрочной перспективе дефляция может быть более серьезным риском,

На данном этапе трудно представить, как инфляция может ускориться в ближайшее время. Перенос производственной деятельности может привести к периодическим очагам инфляции, но они, вероятно, останутся ограниченными. Сочетание сильных долгосрочных структурных тенденций, таких как старение и технологии (оба дефляционные по своей природе), и исключительно высокий уровень безработицы, который будет сдерживать рост заработной платы в течение многих лет, оказывает сильное понижательное давление на инфляцию. В постпандемическую эпоху высокий потребительский спрос маловероятен. Боль, причиняемая повсеместной безработицей, низкими доходами больших слоев населения и неуверенностью в будущем, вероятно, приведет к увеличению предупредительных сбережений. Когда социальное дистанцирование в конечном итоге ослабнет, сдерживаемый спрос может спровоцировать небольшую инфляцию, но это, вероятно, будет временным и поэтому не повлияет на инфляционные ожидания. Оливье Бланшар, бывший главный экономист МВФ, считает, что только сочетание следующих трех элементов может вызвать инфляцию: 1) очень большой рост отношения долга к ВВП, превышающий текущий прогноз на 20-30%; 2) очень большое увеличение нейтральной ставки (т. Е. Безопасной реальной ставки, необходимой для сохранения потенциала экономики); и 3) фискальное преобладание денежной безопасный реальный курс, необходимый для поддержания потенциала экономики); и 3) фискальное преобладание денежной безопасный реальный курс, необходимый для поддержания потенциала экономики); и 3) фискальное преобладание денежной политики.^[50] Вероятность каждого из них в отдельности уже мала, поэтому вероятность того, что все три встречаются вместе друг с другом, чрезвычайно мала (но не равна нулю). Инвесторы в облигации думают одинаково. Это, конечно, может измениться, но на данный момент низкая разница ставок между номинальными и индексированными на инфляцию облигациями в лучшем случае рисует картину продолжающейся очень низкой инфляции.

В ближайшие годы страны с высоким уровнем дохода вполне могут столкнуться с ситуацией, аналогичной той, что была в Японии в последние несколько десятилетий: структурно слабый спрос, очень низкая инфляция и сверхнизкие процентные ставки. Возможная «японизация» (богатого) мира часто изображается как безнадежное сочетание отсутствия роста, инфляции и невыносимого уровня долга. Это заблуждение. Когда данные скорректированы с учетом демографии, у Японии получается лучше, чем у большинства. Ее ВВП на душу населения высок и продолжает расти, а с 2007 года ее реальный ВВП на члена трудоспособного возраста рос быстрее, чем в любой другой стране Большой семерки. Естественно, для этого есть много идиосинкразических причин (очень высокий уровень социального капитала и доверия, но также и рост производительности труда, превышающий средний показатель, и успешное включение пожилых рабочих в рабочую силу), но это показывает, что сокращение населения не обязательно должно вести к экономическому забвению. Высокие показатели уровня жизни и благополучия Японии служат полезным уроком о том, что есть надежда перед лицом экономических трудностей.

На протяжении десятилетий США пользовались «непомерной привилегией» сохранения глобального валютного резерва, статусом, который долгое время был «привилегией имперской мощи и экономическим эликсиром».^[51] В значительной степени американская мощь и процветание были построены и подкреплены глобальным доверием к доллару и готовностью клиентов за рубежом держать его, чаще всего в форме государственных облигаций США. Тот факт, что так много стран и иностранных организаций хотят использовать доллары как средство сбережения и как инструмент обмена (для торговли), закрепил его статус в качестве глобальной резервной валюты. Это позволило США получить дешевые займы за границей и получить выгоду от низких процентных ставок у себя дома, что, в свою очередь, позволило американцам потреблять не по средствам. Это также сделало возможным в последнее время крупный дефицит правительства США, позволил США иметь существенный торговый дефицит, снизил риск обменного курса и сделал финансовые рынки США более ликвидными. В основе статуса доллара США как резервной валюты лежит критический вопрос доверия: неамериканцы, которые держат доллары, верят, что Соединенные Штаты будут защищать как свои собственные интересы (путем разумного управления своей экономикой), так и остальной мир в качестве что касается доллара США (разумно управляя своей валютой, например, эффективно и быстро предоставляя долларовую ликвидность глобальной финансовой системе).

В течение некоторого времени некоторые аналитики и политики рассматривали возможность постепенного прекращения господства доллара. Теперь они думают, что пандемия может быть катализатором, подтверждающим их правоту. Их аргумент двоякий и касается обеих сторон вопроса доверия.

С одной стороны (разумное управление экономикой) сомневающиеся в доминировании доллара США указывают на неизбежное и резкое ухудшение финансового положения США. По их мнению, неприемлемый уровень долга в конечном итоге подорвет доверие к доллару США. Незадолго до пандемии расходы на оборону США, а также проценты по федеральному долгу, а также ежегодные выплаты - Medicare, Medicaid и социальное обеспечение - составляли 112% поступлений федерального налога (против 95% в 2017 году). Этот неустойчивый путь ухудшится в постпандемическую эпоху после спасения. Этот аргумент предполагает, что что-то важное, следовательно, должно измениться либо за счет значительного снижения геополитической роли, либо за счет повышения налогообложения, либо за счет того и другого, иначе растущий дефицит достигнет порога, за которым неамериканские инвесторы не захотят его финансировать. С другой стороны (разумно управляя долларом США для остального мира), сомневающиеся в господстве доллара указывают на несовместимость его статуса в качестве глобальной резервной валюты с растущим экономическим национализмом внутри страны. Несмотря на то, что ФРС и Казначейство США эффективно управляют долларом и его влиятельной сетью во всем мире, скептики подчеркивают, что готовность администрации США, направленная на использование доллара США в качестве оружия в геополитических целях (например, наказание стран и компаний, торгующих с Ираном или Северной Кореей), неизбежно будет стимулировать держателей долларов искать альтернативы.

Есть ли жизнеспособные альтернативы? США остаются грозным мировым финансовым гегемоном (роль доллара в международных финансовых транзакциях гораздо выше, хотя и менее заметна, чем в международной торговле), но это также верно, что многие страны хотели бы бросить вызов мировому господству доллара. В краткосрочной перспективе альтернатив нет. Китайский юань (RMB) может быть вариантом, но только после того, как будет отменен строгий контроль за движением капитала и юань не станет валютой, определяемой рынком, что вряд ли произойдет в обозримом будущем. То же самое и с евро; это мог бы быть вариант, но только после того, как сомнения относительно возможного распада еврозоны исчезнут навсегда, что снова маловероятно в ближайшие несколько лет. Что касается глобальной виртуальной валюты, то ее пока нет, но есть попытки запустить национальные цифровые валюты, которые могут в конечном итоге свергнуть превосходство доллара США. Самый значительный из них прошел в Китае в конце апреля 2020 года с тестированием национальной цифровой валюты в четырех крупных городах.^[52] Страна на годы опережает остальной мир в разработке цифровой валюты в сочетании с мощными платформами электронных платежей; Этот эксперимент ясно показывает, что существуют денежные системы, которые пытаются стать независимыми от американских посредников, продвигаясь к большей цифровизации.

В конечном итоге возможное прекращение господства доллара США будет зависеть от того, что произойдет в США. Как сказал Генри Полсон, бывший министр финансов США: «Известность доллара США начинается дома (…). Соединенные Штаты должны поддерживать экономику, вызывающую доверие и доверие во всем мире. Неспособность сделать это со временем подвергнет опасности позицию доллара США ».^[53] В значительной степени авторитет США в мире также зависит от геополитики и привлекательности их социальной модели. «Непомерная привилегия» неразрывно связана с глобальной властью, восприятием США как надежного партнера и их ролью в работе многосторонних институтов. «Если бы эту роль считали менее уверенной, а безопасность гарантия как менее железная, поскольку США отказывались от глобальной геополитики в пользу более автономной, ориентированной на внутренний рынок политики, надбавка за безопасность, которую дает доллар США, может уменьшиться », - предупреждают Барри Эйхенгрин и представители Европейского центрального банка.[54]

Вопросы и сомнения относительно будущего статуса доллара как глобального валютного резерва являются уместным напоминанием о том, что экономика не существует изолированно. Эта реальность особенно сурова в странах с формирующимся рынком и бедных странах с чрезмерной задолженностью, которые сейчас не в состоянии выплатить свои долги, часто выраженные в долларах. По их мнению, этот кризис займет огромные масштабы и годы, чтобы преодолеть его, со значительным экономическим ущербом, который быстро перерастет в социальную и гуманитарную боль. Во всех этих странах кризис COVID вполне может положить конец постепенному процессу конвергенции, который должен был привести высокоразвитые и развивающиеся страны к более тесному взаимодействию. Это приведет к увеличению социальных и геополитических рисков - яркое напоминание о том, в какой степени экономические риски пересекаются с социальными проблемами и геополитикой.

Одно серьезно вводящее в заблуждение клише о коронавирусе заключается в метафоре COVID-19 как «великого выравнивателя».^[56] На самом деле все наоборот. COVID-19 усугубил ранее существовавшие условия неравенства везде и всегда. Таким образом, он не является «выравнивателем» ни с медицинской, ни с экономической, ни с социальной, ни с психологической точек зрения. Пандемия на самом деле является «великим неравенством»^[57] это усугубило неравенство в доходах, богатстве и возможностях. Он обнажил для всех не только огромное количество людей в мире, которые являются экономически и социально уязвимыми, но также всю глубину и степень их уязвимости - явления, которое еще более распространено в странах с низким уровнем социальной защиты или ее отсутствием или слабыми семейными и социальными связями. Эта ситуация, конечно, предшествует пандемии, но, как мы наблюдали в отношении других глобальных проблем, вирус действовал как усилитель, вынуждая нас признать и признать серьезность проблем, связанных с неравенством, которые раньше слишком многие слишком долго игнорировали.

Первым следствием пандемии стало усиление макро-проблемы социального неравенства за счет того, что в центре внимания оказались шокирующие различия в степени риска, которому подвергаются разные социальные классы. В большинстве стран мира приблизительное, хотя и разоблачительное повествование возникло во время карантина. В нем описывалась дихотомия: высшие и средние классы имели возможность удаленно работать и обучать своих детей самостоятельно, не выходя из дома (в начальных или, по возможности, вторичных, более удаленных местах проживания считались более безопасными), в то время как члены рабочего класса (для тех, Работа) не было дома и не следили за образованием своих детей, но работали на передовой, чтобы помочь спасти жизни (напрямую или нет) и экономику - убирали больницы, обслуживали кассы, перевозили предметы первой необходимости и обеспечивали нашу безопасность. В случае высокоразвитой экономики услуг, такой как США, примерно треть всех рабочих мест может выполняться из дома или удаленно со значительными расхождениями, которые сильно коррелируют с доходами по секторам. Более 75% американских финансовых и страховых работников могут выполнять свою работу удаленно, в то время как только 3% менее оплачиваемых работников пищевой промышленности могут делать это.^[58] В разгар пандемии (середина апреля), большинство новых случаев заражения и количество смертей стало более ясным, чем когда-либо, что COVID-19 далек от того, чтобы быть «великим уравнителем» или «уравнителем», о котором говорили многие люди. в начале пандемии. Вместо этого быстро выяснилось, что не было ничего справедливого или беспристрастного в том, как вирус выполнял свою смертельную работу.

В США COVID-19 нанес непропорционально большой урон афроамериканцам, людям с низкими доходами и уязвимым слоям населения, таким как бездомные. В штате Мичиган, где менее 15% населения составляют чернокожие, на долю чернокожих жителей приходилось около 40% смертей от осложнений COVID-19. Тот факт, что COVID-19 так непропорционально затронул общины чернокожих, является просто отражением существующего неравенства. В Америке, как и во многих других странах, афроамериканцы беднее, с большей вероятностью окажутся безработными или частично занятыми и станут жертвами неудовлетворительных жилищных условий и условий жизни. В результате они больше страдают от уже существующих заболеваний, таких как ожирение, болезни сердца или диабет, которые делают COVID-19 особенно смертоносным.

Второй эффект пандемии и последовавшего за ней состояния изоляции заключался в выявлении глубокого разрыва между сущностным характером и внутренней ценностью проделанной работы и экономическим вознаграждением, которое она дает. Иными словами: мы меньше всего ценим с экономической точки зрения людей, в которых больше всего нуждается общество. Отрезвляющая правда заключается в том, что герои непосредственного кризиса COVID-19, те, кто (подвергаясь личному риску) заботился о больных и поддерживал экономику, относятся к числу самых малооплачиваемых профессионалов: медсестры, уборщицы, курьеры, работники пищевых фабрик, домов престарелых и складов. Часто наименее признается их вклад в экономическое и социальное благополучие. Это явление носит глобальный характер, но особенно ярко проявляется в англосаксонских странах, где бедность сочетается с нестабильностью. Граждане этой группы получают не только самую низкую зарплату, но и наиболее подвержены риску потерять работу. В Великобритании, например, подавляющее большинство (почти 60%) поставщиков медицинских услуг, работающих в сообществе, работают по «контрактам на нулевой час», что означает, что у них нет гарантированных обычных часов и, как следствие, нет уверенности в регулярности доход. Точно так же работники пищевых фабрик часто работают по временным трудовым договорам с меньшими правами, чем обычно, и без каких-либо гарантий. Что касается водителей-курьеров, которые в большинстве случаев относятся к категории самозанятых, они получают оплату за каждый «выезд» и не получают ни больничных, ни отпускных - реальность, остро изображенная в последней работе Кена Лоуча «Извини, мы скучали по тебе». это иллюстрирует драматическую степень, в которой эти работники всегда оказываются всего в одной беде от физического, эмоционального или экономического краха,

Будет ли социальное неравенство увеличиваться или уменьшаться в постпандемическую эпоху? Многие неофициальные данные свидетельствуют, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, что неравенство, вероятно, усилится. Как указывалось ранее, люди с низким доходом или без него непропорционально сильно страдают от пандемии: они более восприимчивы к хроническим заболеваниям и иммунодефициту и, следовательно, с большей вероятностью заразятся COVID-19 и страдают от тяжелых инфекций. Это будет продолжаться в течение нескольких месяцев после вспышки. Как и в случае с предыдущими эпизодами пандемии, такими как чума, не все получат одинаковую пользу от лечения и вакцин. В частности, в США, как заметил Ангус Дитон, лауреат Нобелевской премии, который стал соавтором книги «Смерть отчаяния и будущее капитализма» с Энн Кейс: «Производители лекарств и больницы станут более могущественными и богатыми, чем когда-либо»,^[59] в ущерб беднейшим слоям населения. Кроме того, ультра-адаптивная денежно-кредитная политика, проводимая во всем мире, увеличит неравенство в уровне благосостояния за счет повышения цен на активы, особенно на финансовых рынках и в собственности.

Однако, выходя за рамки ближайшего будущего, тенденция может измениться и спровоцировать противоположное - уменьшение неравенства. Как это могло случиться? Возможно, достаточное количество людей достаточно возмущены вопиющей несправедливостью преференциального режима, которым пользуются исключительно богатые, что это вызывает широкую общественную реакцию. В США большинство или очень громкое меньшинство может потребовать национального или общественного контроля над здравоохранением, тогда как в Европе недофинансирование системы здравоохранения больше не будет политически приемлемым. Также может случиться так, что пандемия в конечном итоге заставит нас переосмыслить те занятия, которые мы действительно ценим, и заставит изменить то, как мы коллективно их оплачиваем. В будущем согласится ли общество с тем, что звездный менеджер хедж-фонда, специализирующийся на коротких продажах (чей вклад в экономическое и социальное благополучие сомнителен), в лучшем случае) может получать доход в миллионы в год, в то время как медсестра (чей вклад в социальное обеспечение неоспорим) зарабатывает бесконечно малую часть этой суммы? При таком оптимистичном сценарии, когда мы все больше осознаем, что многие работники на низкооплачиваемых и небезопасных рабочих местах играют важную роль в нашем коллективном благополучии, политика будет корректироваться, чтобы улучшить как условия их труда, так и вознаграждение. За этим последует повышение заработной платы, даже если это будет сопровождаться сокращением прибыли компаний или более высокими ценами; возникнет сильное социальное и политическое давление, чтобы заменить ненадежные контракты и лазейки, связанные с эксплуатацией, постоянными должностями и лучшей подготовкой. Таким образом, неравенство может уменьшиться, но, если судить по истории, этот оптимистичный сценарий вряд ли возобладает без массовых социальных потрясений.

Одна из самых серьезных опасностей, с которыми сталкивается постпандемия, - это социальные волнения. В некоторых крайних случаях это могло привести к социальной дезинтеграции и политическому краху. Бесчисленные исследования, статьи и предупреждения подчеркивают этот конкретный риск, основанный на очевидном наблюдении, что, когда люди не имеют работы, доходов и перспектив на лучшую жизнь, они часто прибегают к насилию. Следующая цитата отражает суть проблемы. Это применимо к США, но его выводы верны для большинства стран мира:

Те, кто остался безнадежным, безработным и без активов, легко могут повернуться против тех, кто более обеспечен. Уже сейчас около 30% американцев имеют нулевое или отрицательное богатство. Если из текущего кризиса выйдет больше людей, не имеющих ни денег, ни работы, ни доступа к медицинскому обслуживанию, и если эти люди придут в отчаяние и рассердятся, то такие сцены, как недавний побег заключенных в Италии или грабежи, последовавшие за ураганом Катрина в Новом Орлеане в 2005 году может стать обычным делом. Если правительствам придется прибегать к использованию военизированных формирований или вооруженных сил для подавления, например, беспорядков или нападений на собственность, общества могут начать распадаться.[60]

Задолго до того, как пандемия охватила мир, социальные волнения росли во всем мире, поэтому риск не нов, но его усилил COVID-19. Есть разные способы определить, что составляет общественные беспорядки, но за последние два года по всему миру произошло более 100 значительных антиправительственных протестов,^[61] в богатых и бедных странах, от беспорядков «желтых жилетов» во Франции до демонстраций против сильных мира сего в таких странах, как Боливия, Иран и Судан. Большинство (последних) были подавлены жестокими репрессиями, и многие впали в спячку (как и мировая экономика), когда правительства вынудили их население заблокировать, чтобы сдержать пандемию. Но после снятия запрета собираться группами и выходить на улицы трудно представить, что старые обиды и временно подавленное социальное беспокойство не вспыхнут снова, возможно, с новой силой. В постпандемическую эпоху количество безработных, обеспокоенных, несчастных, обиженных, больных и голодных резко увеличится. Личные трагедии будут накапливаться, разжигая гнев, негодование и раздражение в различных социальных группах, включая безработных, бедных, мигрантов, заключенных, бездомных, всех оставшихся без крова ... Как все это давление могло не закончиться извержением? Социальные явления часто имеют те же характеристики, что и пандемии, и, как отмечалось на предыдущих страницах, переломные моменты в равной степени относятся к обоим. Когда бедность, чувство бесправия и бессилия достигают определенного предела, разрушительные социальные действия часто становятся последней мерой.

В первые дни кризиса видные люди разделяли эту обеспокоенность и предупреждали мир о растущем риске социальных волнений. Якоб Валленберг, шведский промышленник, - один из них. В марте 2020 года он писал: «Если кризис продлится долго, безработица может составить 20-30 процентов, а экономика может сократиться на 20-30 процентов ... Восстановления не будет. Будут социальные волнения. Будет насилие. Будут социально-экономические последствия: резкая безработица. Граждане сильно пострадают: одни умрут, другие будут чувствовать себя ужасно ».^[62] Сейчас мы вышли за порог того, что Валленберг считал «тревожным»: безработица превышает 20–30% во многих странах мира, а во втором квартале 2020 года экономика большинства стран сократилась до уровня, который ранее считался вызывающим беспокойство. Как это будет развиваться, где наиболее вероятно возникнут социальные волнения и в какой степени?

На момент написания этой книги COVID-19 уже вызвал глобальную волну социальных волнений. Он начался в США с протестов Black Lives Matter после убийства Джорджа Флойда в конце мая 2020 года, но быстро распространился по всему миру. COVID-19 был определяющим элементом: смерть Джорджа Флойда стала искрой, которая зажгла огонь социальных волнений, но основные условия, созданные пандемией, в частности обнаженное расовое неравенство и растущий уровень безработицы, стали топливом. это усилило протесты и поддержало их. Как? За последние шесть лет почти 100 африканских американцев умерли в полицейском участке, но убийство Джорджа Флойда вызвало национальное восстание. Поэтому не случайно этот всплеск гнева произошел во время пандемии, несоразмерно затронувшей афроамериканское сообщество США (как указывалось ранее). По состоянию на конец июня 2020 года уровень смертности от COVID-19 среди чернокожих американцев был в 2,4 раза выше, чем среди белых американцев. Одновременно с этим коронационный кризис подорвал занятость чернокожих американцев. Это не должно вызывать удивления: экономический и социальный разрыв между афроамериканцами и белыми американцами настолько велик, что почти по всем показателям черные рабочие находятся в более неблагоприятном положении по сравнению с белыми.[63] В мае 2020 года безработица среди афроамериканцев составляла 16,8% (по сравнению с 13,3% по стране), что является очень высоким уровнем, который подпитывает явление, описываемое социологами как «биографическая доступность»:^[64] отсутствие полной занятости ведет к увеличению участия в социальных движениях. Мы не знаем, как будет развиваться движение Black Lives Matter, и если оно будет сохраняться, то какую форму оно примет. Однако признаки показывают, что это превращается в нечто большее, чем проблемы, связанные с конкретной расой. Протесты против системного расизма привели к более общим призывам к экономической справедливости и инклюзивности. Это логический переход к проблемам неравенства, рассмотренным в предыдущем подразделе, который также показывает, как риски взаимодействуют друг с другом и усиливают друг друга.

Важно подчеркнуть, что никакая ситуация не высечена на камне и что не существует «механических» спусковых механизмов для социальных волнений - она ​​остается выражением коллективной человеческой динамики и настроения, зависящего от множества факторов. Верные представлениям о взаимосвязанности и сложности, всплески социальных волнений являются типичными нелинейными событиями, которые могут быть вызваны широким спектром политических, экономических, социальных, технологических и экологических факторов. Они варьируются от таких разных вещей, как экономические потрясения, лишения, вызванные экстремальными погодными явлениями, расовой напряженностью, нехваткой продовольствия и даже чувствами несправедливости. Все это и многое другое почти всегда взаимодействуют друг с другом и создают каскадные эффекты. Поэтому конкретные ситуации беспорядков нельзя спрогнозировать, но можно предвидеть. Какие страны наиболее уязвимы? На первый взгляд, более бедные страны без систем социальной защиты и богатые страны со слабыми системами социальной защиты подвергаются наибольшему риску, потому что у них нет или меньше политических мер, таких как пособия по безработице, чтобы смягчить шок потери дохода. По этой причине сильно индивидуалистические общества, такие как США, могут подвергаться большему риску, чем европейские или азиатские страны, которые либо имеют большее чувство солидарности (как в южной Европе), либо лучшую социальную систему для помощи обездоленным (как в Северной Европе). Иногда эти двое сходятся. Такие страны, как Италия, например, обладают как сильной системой социальной защиты, так и сильным чувством солидарности (особенно в отношениях между поколениями). В том же духе, конфуцианство, распространенное во многих странах Азии, ставит чувство долга и солидарность поколений выше прав личности; он также придает большое значение мерам и правилам, которые приносят пользу сообществу в целом. Все это, конечно, не означает, что страны Европы или Азии защищены от социальных волнений. Отнюдь не! Как продемонстрировало движение «желтых жилетов» на примере Франции, жестокие и устойчивые формы социальных волнений могут возникать даже в странах, наделенных надежной системой социальной защиты, но где социальные ожидания не оправдываются.

Социальные волнения отрицательно сказываются как на экономическом, так и на социальном благосостоянии, но важно подчеркнуть, что мы не бессильны перед потенциальными социальными беспорядками по той простой причине, что правительства и, в меньшей степени, компании и другие организации могут подготовиться к снижению риска. путем проведения правильной политики. Самая главная причина социальных волнений - неравенство. Инструменты политики для борьбы с неприемлемым уровнем неравенства существуют, и они часто находятся в руках правительств.

По словам Джона Миклетуэйта и Адриана Вулдриджа: «Пандемия COVID-19 снова сделала правительство важным. Не только снова могущественными (посмотрите на эти некогда могущественные компании, умоляющие о помощи), но и снова жизненно важными: чрезвычайно важно, есть ли в вашей стране хорошее здравоохранение, компетентные бюрократы и здоровые финансы. Хорошее правительство - это разница между жизнью и смертью ».[65]

Один из великих уроков последних пяти столетий для Европы и Америки заключается в следующем: острые кризисы способствуют укреплению могущества государства. Так было всегда, и нет никаких причин, почему с пандемией COVID-19 должно быть иначе. Историки указывают на тот факт, что рост финансовых ресурсов капиталистических стран, начиная с 18 века и далее, всегда был тесно связан с необходимостью ведения войн, особенно тех, которые имели место в отдаленных странах и требовали морских возможностей. Так было с Семилетней войной 1756-1763 годов, описанной как первая по-настоящему глобальная война, в которой участвовали все великие державы Европы того времени. С тех пор реакция на серьезные кризисы всегда еще больше укрепляла власть государства, начиная с налогообложения:^[66] Несколько примеров, иллюстрирующих эту точку зрения, убедительно свидетельствуют о том, что на этот раз, как и в прошлом, налогообложение увеличится. Как и в прошлом, социальное обоснование и политическое оправдание, лежащие в основе увеличения, будут основаны на описании «стран в состоянии войны» (только на этот раз против невидимого врага).

Максимальная ставка подоходного налога во Франции в 1914 году была равна нулю; через год после окончания Первой мировой войны - 50%. Канада ввела подоходный налог в 1917 году как «временную» меру для финансирования войны, а затем резко расширила его во время Второй мировой войны, установив фиксированный 20-процентный дополнительный налог на все подоходные налоги, уплачиваемые физическими лицами, кроме корпораций, и введение высокого предельного налога. ставки (69%). Ставки снизились после войны, но остались значительно выше, чем были раньше. Точно так же во время Второй мировой войны подоходный налог в Америке превратился из «классного налога» в «массовый налог», при этом количество плательщиков выросло с 7 миллионов в 1940 году до 42 миллионов в 1945 году. Самые прогрессивные налоговые годы в истории США. были 1944 и 1945 годы, при этом ставка 94% применялась к любому доходу, превышающему 200 000 долларов (эквивалент 2,4 миллиона долларов в 2009 году). Такие высокие ставки, часто объявляемые конфискованными теми, кто их должен был платить, не опускались ниже 80% в течение следующих 20 лет. В конце Второй мировой войны многие другие страны ввели аналогичные и часто экстремальные налоги и меры. В Великобритании во время войны максимальная ставка подоходного налога выросла до невероятно ошеломляющих 99,25%![67]

Иногда суверенная власть государства облагать налогами трансформировалась в ощутимые общественные выгоды в различных областях, таких как создание системы социального обеспечения. Однако эти массовые переходы к чему-то совершенно «новому» всегда определялись как реакция на сильный внешний шок или угрозу грядущего. Вторая мировая война, например, привела к внедрению непрерывных государственных систем благосостояния в большинстве стран Европы. То же самое и с холодной войной: правительства капиталистических стран были настолько обеспокоены внутренним коммунистическим восстанием, что они создали модель, возглавляемую государством, чтобы предотвратить его. Эта система, в которой государственные бюрократы управляли крупными секторами экономики, от транспорта до энергетики, сохранялась до 1970-х годов.

Сегодня ситуация принципиально иная; за прошедшие десятилетия (в западном мире) роль государства значительно сократилась. Это ситуация, которая должна измениться, потому что трудно представить, как можно справиться с экзогенным шоком такой силы, как тот, который вызван COVID-19, с помощью чисто рыночных решений. Уже и почти в мгновение ока коронавирусу удалось изменить представления о сложном и хрупком балансе между частной и общественной сферами в пользу последнего. Оно показало, что социальное страхование является эффективным и что перенос все большей части ответственности (например, в области здравоохранения и образования) на людей и рынки, возможно, не в лучших интересах общества. В результате неожиданного и внезапного поворота идея, которая всего несколько лет назад была бы предана анафеме, то, что правительства могут способствовать общественному благу, в то время как беглецы из экономики без надзора могут нанести ущерб общественному благосостоянию, теперь может стать нормой. На циферблате, измеряющем континуум между государством и рынками, стрелка решительно сместилась влево.

Впервые с тех пор, как Маргарет Тэтчер уловила дух эпохи, заявив, что «не существует такой вещи, как общество», правительство берет верх. Все, что происходит в постпандемическую эпоху, заставит нас переосмыслить роль правительства. Вместо того, чтобы просто исправлять рыночные сбои, когда они возникают, им следует, как предлагает экономист Мариана Маццукато: «двигаться к активному формированию и созданию рынков, обеспечивающих устойчивый и инклюзивный рост. Они также должны гарантировать, что партнерство с бизнесом с участием государственных средств руководствуется общественными интересами, а не прибылью ».[68]

Как проявится эта расширенная роль правительств? Значительный элемент нового «более крупного» правительства уже существует с значительно усиленным и почти немедленным государственным контролем над экономикой. Как подробно описано в главе 1, государственное экономическое вмешательство произошло очень быстро и в беспрецедентных масштабах. В апреле 2020 года, когда пандемия начала охватывать мир, правительства по всему миру объявили о программах стимулирования на сумму в несколько триллионов долларов, как будто восемь или девять планов Маршалла были введены в действие почти одновременно для удовлетворения основных потребностей беднейших слоев населения. людей, по возможности сохраняйте рабочие места и помогайте предприятиям выжить. Центральные банки решили снизить ставки и обязались предоставить всю необходимую ликвидность, в то время как правительства начали расширять социальные пособия, осуществлять прямые денежные переводы, покрывать заработную плату, приостанавливать выплаты по кредитам и ипотеке, среди прочего. Только правительства обладали властью, возможностями и досягаемостью для принятия таких решений, без которых преобладали бы экономическая катастрофа и полный социальный кризис.

Заглядывая в будущее, правительства, скорее всего, но с разной степенью интенсивности, решат, что в интересах общества переписать некоторые правила игры и постоянно повышать свою роль. Как это произошло в 1930-х годах в США, когда проблема массовой безработицы и экономической незащищенности постепенно решалась все большей ролью правительства, сегодня аналогичный курс действий, вероятно, будет характерен для обозримого будущего. В других подразделах мы рассмотрим форму, которую это примет (как в следующем, посвященном новому общественному договору), но давайте кратко определим некоторые из наиболее важных моментов.

Страхование здоровья и безработицы необходимо будет создать с нуля или усилить там, где оно уже существует.

Также необходимо будет укрепить сети социальной защиты - в англосаксонских обществах, которые являются наиболее «рыночно ориентированными»; Для смягчения последствий шока необходимо будет принять расширенные пособия по безработице, отпуск по болезни и многие другие социальные меры, которые впоследствии станут нормой. Во многих странах возобновление участия профсоюзов будет способствовать этому процессу. Акционерная стоимость станет второстепенным соображением, выдвинув на первый план примат капитализма заинтересованных сторон. Финансирование мира, которое набрало обороты в последние годы, вероятно, обратится вспять. Правительства, особенно в странах, наиболее пострадавших от этого - США и Великобритании, - будут вынуждены пересмотреть многие особенности этой одержимости финансами. Они могли принять решение о широком спектре мер, от признания обратного выкупа акций незаконным, препятствовать банкам стимулировать потребительский долг. Общественный контроль над частными компаниями усилится, особенно (но не только) в отношении всех предприятий, которые извлекали выгоду из государственных денег. Некоторые страны будут национализированы, в то время как другие предпочтут получить доли в капитале или предоставить займы. В целом, будет больше правил, охватывающих множество различных вопросов, таких как безопасность работников или внутренние источники для определенных товаров. Компании также будут нести ответственность за социальные и экологические проблемы, в решении которых они должны будут участвовать. В качестве дополнения правительства будут настоятельно поощрять государственно-частное партнерство, чтобы частные компании принимали более активное участие в смягчении глобальных рисков. Независимо от деталей, роль государства будет возрастать, и при этом существенно повлияет на способ ведения бизнеса. В той или иной степени руководители предприятий во всех отраслях и во всех странах должны будут адаптироваться к усилению государственного вмешательства. Будут активно продолжаться исследования и разработки в области глобальных общественных благ, таких как решения для здоровья и изменения климата. Налогообложение будет увеличиваться, особенно для наиболее привилегированных слоев населения, поскольку правительствам необходимо будет укрепить свои возможности устойчивости и пожелать вкладывать в них более значительные средства. Как утверждает Джозеф Стиглиц: потому что правительствам необходимо будет усилить свои способности к сопротивлению и они захотят вкладывать в них более значительные средства. Как утверждает Джозеф Стиглиц: потому что правительствам необходимо будет усилить свои способности к сопротивлению и они захотят вкладывать в них более значительные средства. Как утверждает Джозеф Стиглиц:

Нигде это вторжение правительств, форма которого может быть как благоприятной, так и неблагоприятной, в зависимости от страны и культуры, в которой оно происходит, не проявится с большей энергией, чем новое определение общественного договора.

Пандемия почти неизбежно побудит многие общества по всему миру пересмотреть и пересмотреть условия своего общественного договора. Мы уже упоминали тот факт, что COVID-19 действовал как усилитель ранее существовавших условий, выдвигая на первый план давние проблемы, возникшие в результате глубоких структурных слабостей, которые никогда не решались должным образом. Этот диссонанс и возникающий вопрос о статус-кво находит выражение в громком призыве пересмотреть социальные договоры, которыми мы все более или менее связаны.

В широком смысле «социальный договор» относится к (часто подразумеваемой) совокупности договоренностей и ожиданий, которые регулируют отношения между людьми и учреждениями. Проще говоря, это «клей», скрепляющий общества; без него социальная ткань рушится. На протяжении десятилетий он медленно и почти незаметно развивался в направлении, которое заставляло людей брать на себя большую ответственность за свою индивидуальную жизнь и экономические результаты, приводя значительную часть населения (наиболее очевидно в группах с низким доходом) к заключению, что общественный договор в лучшем случае разрушалась, а в некоторых случаях полностью разрушалась. Кажущаяся иллюзия низкой инфляции или ее отсутствия является практическим и наглядным примером того, как эта эрозия проявляется в реальной жизни. Во всем мире уровень инфляции снизился для многих товаров и услуг, за исключением трех вещей, которые имеют наибольшее значение для подавляющего большинства из нас: жилья, здравоохранения и образования. По всем трем ценам резко выросли цены, поглощая все большую часть располагаемых доходов, а в некоторых странах даже вынуждая семьи залезать в долги для получения медицинской помощи. Точно так же в период до пандемии возможности трудоустройства расширились во многих странах, но рост уровня занятости часто совпадал со стагнацией доходов и поляризацией работы. Эта ситуация в конечном итоге подорвала экономическое и социальное благополучие подавляющего большинства людей, чей доход больше не был достаточным для обеспечения скромно приличного образа жизни (в том числе среди среднего класса в богатых странах). Cегодня, фундаментальные причины, лежащие в основе утраты веры в наши социальные контракты, объединяются вокруг проблем неравенства, неэффективности большинства политик перераспределения, чувства исключения и маргинализации, а также общего чувства несправедливости. Вот почему многие граждане начали осуждать нарушение общественного договора, все более и более решительно выражая общую утрату доверия к институтам и лидерам.^[70] В некоторых странах это широко распространенное недовольство приняло форму мирных или насильственных демонстраций; в других случаях это привело к победам на выборах популистских и экстремистских партий. Какую бы форму он ни принял, почти во всех случаях реакция истеблишмента оставалась незавершенной - плохо подготовленной к восстанию, без идей и политических рычагов для решения проблемы. Хотя они и сложны, политические решения существуют и в основном состоят в адаптации государства всеобщего благосостояния к сегодняшнему миру путем расширения прав и возможностей людей и реагирования на требования более справедливого общественного договора. За последние несколько лет несколько международных организаций и аналитических центров приспособились к этой новой реальности и выдвинули предложения о том, как этого добиться.^[71] Пандемия станет поворотным моментом, ускорив этот переход. Это кристаллизовало проблему и сделало невозможным возврат к статус-кво, существовавшему до пандемии.

Какую форму может принять новый общественный договор? Нет готовых готовых моделей, потому что каждое возможное решение зависит от истории и культуры страны, в которой оно применяется. Неизбежно и понятно, что «хороший» общественный договор для Китая будет отличаться от такового для США, которые, в свою очередь, не будут напоминать договор Швеции или Нигерии. Однако все они могут иметь некоторые общие черты и принципы, абсолютная необходимость которых становится все более очевидной из-за социальных и экономических последствий пандемического кризиса. Особенно выделяются два:

1. Более широкое, если не всеобщее, предоставление социальной помощи, социального страхования, здравоохранения и базовых качественных услуг

2. Движение к усиленной защите работников и тех, кто в настоящее время наиболее уязвим (например, тех, кто занят и подпитывает экономику, когда штатные сотрудники заменяются независимыми подрядчиками и фрилансерами).

Часто говорят, что реакция нации на бедствие многое говорит о ее сильных сторонах и недостатках, и в первую очередь о «качестве» и надежности ее общественного договора. По мере того, как мы постепенно удаляемся от самых острых моментов кризиса и начинаем тщательное изучение того, что пошло правильно, а что нет, нам следует ожидать серьезного самоанализа, который в конечном итоге приведет к переопределению условий нашего социального общения. договор. В странах, которые воспринимались как ответные меры на пандемию ниже среднего, многие граждане начнут задавать такие важные вопросы, как: Почему в разгар пандемии в моей стране часто не хватало масок? респираторы и вентиляторы? Почему не было должным образом подготовлено? Связано ли это с одержимостью краткосрочностью? Почему мы так богаты с точки зрения ВВП и так неэффективны в оказании качественной медицинской помощи всем, кто в ней нуждается? Как может случиться так, что человек, проработавший более 10 лет, чтобы стать врачом, и чьи «результаты» на конец года измеряются жизнями, получает мизерную компенсацию по сравнению с компенсацией трейдера или хедж-фонда управляющий делами?

Кризис COVID-19 обнажил неадекватное состояние большинства национальных систем здравоохранения, как с точки зрения стоимости жизни пациентов, так и медсестер и врачей. В богатых странах, где медицинские службы, финансируемые за счет налогов, долгое время страдали от нехватки ресурсов (Национальная служба здравоохранения Великобритании является самым крайним примером) из-за политической озабоченности по поводу повышения налогов призывы к увеличению расходов (и, следовательно, к повышению налогов) будут становиться все громче, с растущим осознанием того, что «эффективное управление» не может компенсировать недостаточные инвестиции.

COVID-19 также выявил огромные пробелы в большинстве систем социального обеспечения. На первый взгляд, наиболее инклюзивным образом отреагировали нации с развитой системой социального обеспечения, в первую очередь скандинавские страны. Например, еще в марте 2020 года Норвегия гарантировала 80% среднего дохода самозанятых работников (на основе налоговых деклараций за предыдущие три года), а Дания гарантировала 75%. На другом конце спектра страны с наиболее ориентированной на рынок экономикой играли в догонялки и демонстрировали нерешительность в том, как защитить наиболее уязвимые сегменты рынка труда, особенно рабочих, независимых подрядчиков, дежурных и временных работников, чьи занятость - это приносящая доход деятельность, выходящая за рамки традиционных отношений между работодателем и работником.

Важной темой, которая может иметь решающее значение для нового общественного договора, является больничный. Экономисты склонны соглашаться с тем, что отсутствие оплачиваемого отпуска по болезни затрудняет сдерживание распространения эпидемии по той простой причине, что, если сотрудникам отказывают в доступе к нему, они могут испытывать соблазн или вынуждены пойти на работу, пока они инфицированы и таким образом распространяют болезнь. Это особенно верно для работников с низкими доходами и работников сферы услуг (они часто идут рука об руку). Когда в 2009–2010 годах произошла пандемия свиного гриппа (H1N1), по оценкам Американской ассоциации общественного здравоохранения, около 7 миллионов человек были инфицированы и еще 1500 умерли, потому что заразные сотрудники не могли позволить себе не ходить на работу. Среди стран с богатой экономикой только в США существует система, которая оставляет на усмотрение работодателей право решать, предоставлять ли оплачиваемый отпуск по болезни. В 2019 году почти четверть всех рабочих в США (около 40 миллионов, в основном сконцентрированных на низкооплачиваемых должностях) не воспользовались этим. В марте 2020 года, когда пандемия начала свирепствовать в США, президент Трамп подписал новый закон, который временно требовал от работодателей предоставления двухнедельного отпуска по болезни плюс семейный отпуск с частичной оплатой, но только для работников с проблемами ухода за детьми. Еще неизвестно, как это отразится на новом определении общественного договора в США. Напротив, почти все европейские страны требуют, чтобы работодатели предоставляли оплачиваемый отпуск по болезни на различные периоды, в течение которых работники также защищены от увольнения. Новые законы, принятые в начале пандемии, также означали, что государство будет компенсировать часть или всю заработную плату людей, содержащихся дома, в том числе тех, кто работает в гиг-экономике, и фрилансеров. В Японии все работники имеют право на оплачиваемый отпуск продолжительностью до 20 дней в год, в то время как в Китае они имеют право на получение пособия по болезни в размере от 60% до 100% дневной заработной платы в течение любого периода болезни с продолжительностью отпуска по болезни. договорно согласованные или определенные между работниками и работодателями. По мере продвижения вперед, другой аспект, который имеет решающее значение для социальных договоров в западных демократиях, относится к свободам и свободе. В настоящее время растет беспокойство по поводу того, что борьба с этой и будущими пандемиями приведет к созданию обществ постоянного наблюдения. Этот вопрос более подробно рассматривается в главе, посвященной технологической перезагрузке, но достаточно сказать, что чрезвычайное положение может быть оправдано только в том случае, если угроза носит общественный, универсальный и экзистенциальный характер. Вдобавок политические теоретики часто подчеркивают, что чрезвычайные полномочия требуют разрешения народа и должны быть ограничены по времени и пропорциям. Можно согласиться с первой частью утверждения (общественная, универсальная и экзистенциальная угроза), но как насчет второй? Ожидайте, что это станет важным компонентом будущих дискуссий о том, как должен выглядеть наш общественный договор.

Коллективный пересмотр условий наших социальных контрактов - это эпохальная задача, которая связывает существенные вызовы настоящего момента с надеждами на будущее. Как напомнил нам Генри Киссинджер: «Историческая задача для лидеров - справиться с кризисом, строя будущее. Неудача может поджечь мир ».[72]Размышляя о контурах, по которым, по нашему мнению, может следовать будущий общественный договор, мы на свой страх и риск игнорируем мнение молодого поколения, которому будет предложено смириться с этим. Их приверженность имеет решающее значение, и поэтому, чтобы лучше понять, чего они хотят, мы должны не забывать слушать. Это тем более важно из-за того, что молодое поколение, вероятно, будет более радикальным, чем старшее, в изменении нашего общественного договора. Пандемия перевернула их жизнь, и целое поколение во всем мире будет определяться экономической и часто социальной незащищенностью, и миллионы людей будут вынуждены трудоустроиться в разгар глубокой рецессии. Они будут носить эти шрамы вечно. Кроме того, начало дефицита - у многих студентов есть долги по образованию - может иметь долгосрочные последствия. Миллениалы (по крайней мере, в западном мире) уже находятся в худшем положении, чем их родители, с точки зрения доходов, активов и богатства. У них меньше шансов иметь дом или иметь детей, чем у их родителей. В настоящее время, другое поколение (поколение Z) входит в систему, которую оно рассматривает как неэффективную и которая будет сталкиваться с давними проблемами, выявленными и усугубляемыми пандемией. Как сказал один студент колледжа, цитируемый в The New York Times: «Молодые люди глубоко хотят радикальных перемен, потому что мы видим впереди сломанный путь».[73]

Как отреагирует это поколение? Предлагая радикальные решения (а часто и радикальные действия) в попытке предотвратить следующую катастрофу - будь то изменение климата или социальное неравенство. Скорее всего, он потребует радикальной альтернативы нынешнему курсу, потому что его участники разочарованы и преследуются навязчивой верой в то, что нынешняя система сломана и не подлежит ремонту.

Активность молодежи растет во всем мире,^[74] революционизируется социальными сетями, которые увеличивают мобилизацию до такой степени, что раньше было невозможно.^[75] Он принимает множество различных форм, от неинституционализированного политического участия до демонстраций и протестов, и затрагивает столь разные вопросы, как изменение климата, экономические реформы, гендерное равенство и права ЛГБТК. Молодое поколение твердо стоит в авангарде социальных изменений. Нет никаких сомнений в том, что это станет катализатором перемен и источником критического импульса для Великой перезагрузки.

Глобализация - универсальное слово - это широкое и расплывчатое понятие, которое относится к глобальному обмену между странами товарами, услугами, людьми, капиталом, а теперь и данными. Оно может вывести сотни миллионов людей из нищеты, но уже довольно много лет она ставится под сомнение и даже начинает отступать. Как подчеркивалось ранее, сегодняшний мир более взаимосвязан, чем когда-либо, но за более чем десятилетие экономический и политический импульс, который послужил аргументом в пользу и поддержал рост глобализации, пошел на убыль. Глобальные торговые переговоры, которые начались в начале 2000-х годов, не привели к достижению договоренности, в то время как в тот же период политическая и общественная реакция против глобализации неуклонно усиливалась. Поскольку социальные издержки, вызванные асимметричными эффектами глобализации, выросли (особенно с точки зрения безработицы на производстве в странах с высоким уровнем доходов),

Мировая экономика настолько сложна, что положить конец глобализации невозможно. Однако его можно замедлить и даже вернуть назад. Мы ожидаем, что пандемия сделает именно это. Он уже с удвоенной силой восстановил границы, усилив крайние тенденции, которые уже проявлялись в полной мере до того, как он разразился в полную силу в марте 2020 года (когда это стало поистине глобальной пандемией, не щадящей ни одну страну), таких как ужесточение пограничного контроля (в основном из-за опасений по поводу иммиграции) и усиления протекционизма (в основном из-за опасений по поводу глобализации). Ужесточение пограничного контроля с целью управления развитием пандемии имеет очевидный смысл, но риск того, что возрождение национального государства постепенно приведет к гораздо большему национализму, реален. реальность, которую уловила концепция «трилеммы глобализации», предложенная Дани Родрик. В начале 2010-х годов, когда глобализация становилась чувствительной политической и социальной проблемой, экономист из Гарварда объяснил, почему рост национализма станет неизбежной жертвой. Трилемма предполагает, что три понятия экономической глобализации, политической демократии и национального государства несовместимы друг с другом, исходя из логики, что только двое могут эффективно сосуществовать в любой момент времени.[78]Демократия и национальный суверенитет совместимы только при сдерживании глобализации. Напротив, если процветают и национальное государство, и глобализация, тогда демократия становится несостоятельной. И затем, если и демократия, и глобализация будут расширяться, национальному государству не будет места. Следовательно, из трех всегда можно выбрать только два - в этом суть трилеммы. Европейский Союз часто использовался в качестве примера, чтобы проиллюстрировать актуальность концептуальной основы, предлагаемой трилеммой. Сочетание экономической интеграции (прокси для глобализации) с демократией подразумевает, что важные решения должны приниматься на наднациональном уровне, что каким-то образом ослабляет суверенитет национального государства. В нынешних условиях структура «политической трилеммы» предполагает, что глобализацию необходимо сдерживать, если мы не хотим отказаться от некоторого национального суверенитета или некоторой демократии. Таким образом, рост национализма делает неизбежным отступление глобализации в большинстве стран мира - импульс, особенно заметный на Западе. Голосование за Брексит и избрание президента Трампа на протекционистской платформе - два важных показателя негативной реакции Запада на глобализацию. Последующие исследования не только подтверждают трилемму Родрика, но также показывают, что неприятие избирателями глобализации является рациональной реакцией в условиях сильной экономики и высокого уровня неравенства. Рост национализма делает неизбежным отступление глобализации в большинстве стран мира - импульс, особенно заметный на Западе. Голосование за Брексит и избрание президента Трампа на протекционистской платформе - два важных показателя негативной реакции Запада на глобализацию. Последующие исследования не только подтверждают трилемму Родрика, но также показывают, что неприятие избирателями глобализации является рациональной реакцией в условиях сильной экономики и высокого уровня неравенства. Рост национализма делает неизбежным отступление глобализации в большинстве стран мира - импульс, особенно заметный на Западе. Голосование за Брексит и избрание президента Трампа на протекционистской платформе - два важных показателя негативной реакции Запада на глобализацию. Последующие исследования не только подтверждают трилемму Родрика, но также показывают, что неприятие избирателями глобализации является рациональной реакцией в условиях сильной экономики и высокого уровня неравенства.[79]

Наиболее заметная форма прогрессивной деглобализации будет происходить в самом сердце его «ядерного реактора»: глобальной цепочке поставок, которая стала символом глобализации. Как и почему это будет происходить? Укорочению или перемещению цепочек поставок будут способствовать: 1) предприятия, которые видят в этом меру по снижению риска нарушения цепочки поставок (компромисс между устойчивостью и эффективностью); и 2) политическое давление как справа, так и слева. С 2008 года стремление к большей локализации прочно стояло в политической повестке дня многих стран (особенно на Западе), но теперь оно будет ускоряться в постпандемическую эпоху. Справа: отпор глобализации осуществляется протекционистами и ястребами по национальной безопасности, которые уже собирали силы еще до начала пандемии. Теперь они создадут союзы, а иногда и слияние с другими политическими силами, которые увидят выгоду в принятии антиглобалистской повестки дня. Слева, активисты и зеленые партии, которые уже стигматизировали авиаперелеты и просили отказаться от глобализации, будут воодушевлены положительным влиянием пандемии на нашу окружающую среду (гораздо меньше выбросов углерода, гораздо меньше загрязнения воздуха и воды). Даже без давления со стороны крайне правых и зеленых активистов многие правительства поймут, что некоторые ситуации торговой зависимости больше не являются политически приемлемыми. Как, например, администрация США может признать, что 97% антибиотиков, поставляемых в страну, поступает из Китая?[80]

Этот процесс обращения вспять глобализации не произойдет в одночасье; сокращение цепочек поставок будет очень сложным и очень дорогостоящим. Например, полное и всеобъемлющее отделение от Китая потребует от компаний, совершающих такой переход, вложений сотен миллиардов долларов во вновь расположенные фабрики, а от правительства - эквивалентных сумм для финансирования новой инфраструктуры, такой как аэропорты, транспортные связи и жилье, для обслуживания перемещенных цепочек поставок. Несмотря на то, что политическое стремление к разъединению может в некоторых случаях быть сильнее, чем фактическая способность сделать это, направление тенденции, тем не менее, очевидно. Японское правительство сделало это очевидным, когда выделило 243 миллиарда из 108 триллионов японских иен, чтобы помочь японским компаниям вывести свои операции за пределы Китая.

Наиболее вероятный исход континуума глобализации - без глобализации - лежит в промежуточном решении: регионализации. Успех Европейского Союза как зоны свободной торговли или нового всестороннего регионального экономического партнерства в Азии (предлагаемое соглашение о свободной торговле между 10 странами, составляющими АСЕАН) - важные иллюстративные примеры того, как регионализация вполне может стать новой разбавленной версией. глобализации. Даже три государства, составляющие Северную Америку, теперь больше торгуют друг с другом, чем с Китаем или Европой. Как отмечает Параг Кханна: «Регионализм явно обогнал глобализм до того, как пандемия обнажила уязвимости нашей междугородной взаимозависимости». ^[81] В течение многих лет, за частичным исключением прямой торговли между США и Китаем, глобализация (измеряемая обменом товарами) уже становилась скорее внутрирегиональной, чем межрегиональной. В начале 1990-х годов на долю Северной Америки приходилось 35% экспорта Восточной Азии, а сегодня эта доля снизилась до 20%, главным образом потому, что доля Восточной Азии в экспорте самой себе растет с каждым годом - естественная ситуация, когда азиатские страны продвигаются вверх по цепочке создания стоимости, потребляя больше того, что они производят. В 2019 году, когда США и Китай развязали торговую войну, торговля США с Канадой и Мексикой выросла, а с Китаем упала. В то же время товарооборот Китая с АСЕАН впервые превысил 300 миллиардов долларов. Короче говоря, деглобализация в форме большей регионализации уже происходила.

COVID-19 только ускорит это глобальное расхождение, поскольку Северная Америка, Европа и Азия все больше внимания уделяют региональной самодостаточности, а не отдаленным и запутанным глобальным цепочкам поставок, которые раньше олицетворяли суть глобализации. Какую форму это может принять? Это может напоминать последовательность событий, положивших конец более раннему периоду глобализации, но с региональным уклоном. Антиглобализация была сильной в период до 1914 года и вплоть до 1918 года, а затем - в меньшей степени в течение 1920-х годов, но она возобновилась в 1930-х годах в результате Великой депрессии, вызвав рост тарифных и нетарифных барьеров, разрушивших многие предприятия. и причинил большую боль крупнейшим экономикам того времени. То же может случиться снова, с сильным побуждением к переориентации, которое выходит за рамки здравоохранения и сельского хозяйства и включает в себя большие категории нестратегических продуктов. И крайне правые, и крайне левые воспользуются кризисом для продвижения протекционистской программы с более высокими барьерами для свободного движения капитальных товаров и людей. Несколько опросов, проведенных в первые несколько месяцев 2020 года, показали, что международные компании опасаются возвращения и усиления протекционизма в США не только в отношении торговли, но и в отношении трансграничных слияний и поглощений и государственных закупок.^[82] То, что происходит в США, неизбежно отрикошетит где-нибудь еще, поскольку другие страны с развитой экономикой будут вводить новые барьеры для торговли и инвестиций, игнорируя призывы экспертов и международных организаций воздержаться от протекционизма.

Этот мрачный сценарий не является неизбежным, но в следующие несколько лет мы должны ожидать, что напряженность между силами национализма и открытости будет проявляться по трем важнейшим измерениям: 1) глобальные институты; 2) торговля; и 3) потоки капитала. В последнее время глобальные институты и международные организации были либо ослаблены, как Всемирная торговая организация или ВОЗ, либо не справлялись с этой задачей, причем последняя была больше из-за «недостаточного финансирования и чрезмерного управления»^[83] чем к врожденной неадекватности.

Мировая торговля, как мы видели в предыдущей главе, почти наверняка сократится, поскольку компании сокращают свою цепочку поставок и гарантируют, что они больше не будут полагаться на одну страну или бизнес за рубежом в отношении критических деталей и компонентов. В случае особо чувствительных отраслей (таких как фармацевтика или медицинские материалы) и секторов, которые считаются представляющими интерес для национальной безопасности (например, телекоммуникации или производство энергии), может даже происходить продолжающийся процесс деинтеграции. Это уже становится требованием в США, и было бы удивительно, если бы такое отношение не распространилось на другие страны и другие сектора. Геополитика также причиняет определенную экономическую боль из-за так называемого размещения оружия в торговле,

Что касается международных потоков капитала, то уже очевидно, что национальные власти и общественное неповиновение будут сдерживать их. Как уже показали многие страны и регионы, такие разные, как Австралия, Индия или ЕС, протекционистские соображения станут все более актуальными в постпандемическую эпоху. Меры будут варьироваться от покупки национальными правительствами пакетов акций «стратегических» компаний для предотвращения зарубежных поглощений или введения различных ограничений на такие поглощения до прямых иностранных инвестиций (ПИИ), подлежащих утверждению правительством. Показательно, что в апреле 2020 года администрация США решила запретить государственному пенсионному фонду инвестировать в Китай.

В ближайшие годы неизбежна некоторая деглобализация, вызванная ростом национализма и большей международной фрагментацией. Нет смысла пытаться восстановить статус-кво ex ante («гиперглобализация» потеряла весь свой политический и социальный капитал, и защищать его больше политически нецелесообразно), но важно ограничить обратную сторону возможного свободного падение, которое приведет к серьезному экономическому ущербу и социальным страданиям. Поспешный отход от глобализации повлечет за собой торговые и валютные войны, нанесет ущерб экономике каждой страны, спровоцирует социальный хаос и спровоцирует этно- или клановый национализм. Установление гораздо более открытой и справедливой формы глобализации, которая сделает ее устойчивой как в социальном, так и в экологическом плане, является единственным жизнеспособным способом справиться с отступлением. Это требует политических решений, рассмотренных в заключительной главе, и некой формы эффективного глобального управления. Прогресс действительно возможен в тех глобальных областях, которые традиционно извлекали выгоду из международного сотрудничества, таких как природоохранные соглашения, общественное здравоохранение и налоговые убежища.

Это произойдет только за счет улучшения глобального управления - наиболее «естественного и эффективного фактора, смягчающего протекционистские тенденции. Однако мы пока не знаем, как его структура будет развиваться в обозримом будущем. На данный момент есть зловещие признаки того, что он идет не в правильном направлении. Нет времени терять зря. Если мы не улучшим функционирование и легитимность наших глобальных институтов, мир скоро станет неуправляемым и очень опасным. Без глобальных стратегических рамок управления не может быть прочного восстановления.

Глобальное управление обычно определяется как процесс сотрудничества между транснациональными участниками, направленный на решение глобальных проблем (тех, которые затрагивают более одного государства или региона). Он охватывает совокупность институтов, политики, норм, процедур и инициатив, с помощью которых национальные государства пытаются повысить предсказуемость и стабильность своих ответов на транснациональные вызовы. Это определение проясняет, что любые глобальные усилия по любой глобальной проблеме или проблеме неизбежно будут беззубыми без сотрудничества со стороны национальных правительств и их способности действовать и принимать законы для поддержки своих целей. Национальные государства делают возможным глобальное управление (одно ведет за другим), поэтому ООН заявляет, что «эффективное глобальное управление может быть достигнуто только при эффективном международном сотрудничестве».^[84] Два понятия глобального управления и международного сотрудничества настолько переплетены, что глобальное управление практически невозможно процветать в разделенном мире, который сокращается и фрагментируется. Чем больше национализма и изоляционизма пронизывает глобальное государство, тем больше вероятность того, что глобальное управление потеряет свою актуальность и станет неэффективным. К сожалению, сейчас мы находимся на этом критическом этапе. Откровенно говоря, мы живем в мире, в котором на самом деле никто не отвечает.

COVID-19 напомнил нам, что самые большие проблемы, с которыми мы сталкиваемся, носят глобальный характер. Будь то пандемии, изменение климата, терроризм или международная торговля - все это глобальные проблемы, которые мы можем решить только и чьи риски можно уменьшить только коллективно. Но мир стал, по словам Яна Бреммера, миром G0 или, что еще хуже, миром G-минус-2 (США и Китай), по словам индийского экономиста Арвинда Субраманиана.[85](чтобы объяснить отсутствие лидерства двух гигантов из-за противодействия G7, группе семи самых богатых стран - или G20 - G7 плюс 13 других значимых стран и организаций, которые должны лидировать). Все чаще и чаще большие проблемы, с которыми мы сталкиваемся, оказываются вне контроля даже самых могущественных национальных государств; риски и проблемы, с которыми предстоит столкнуться, становятся все более глобализированными, взаимозависимыми и взаимосвязанными, в то время как возможности глобального управления для этого терпят крах из-за возрождения национализма. Такой разрыв означает не только то, что наиболее важные глобальные проблемы решаются крайне фрагментированным, а значит, неадекватным образом, но также и то, что они фактически усугубляются неспособностью решить их должным образом. Итак, дальше, оставаясь постоянными (с точки зрения риска, который они представляют), они раздуваются и в конечном итоге увеличивают хрупкость системы. Это показано на рисунке 1; существуют сильные взаимосвязи между неудачей глобального управления, неудачей в действиях по борьбе с изменением климата, провалом национального правительства (что имеет самоусиливающийся эффект), социальной нестабильностью и, конечно, способностью успешно бороться с пандемиями. Короче говоря, глобальное управление находится в центре всех этих других проблем. Поэтому вызывает опасение то, что без надлежащего глобального управления мы будем парализованы в наших попытках решать глобальные проблемы и реагировать на них, особенно когда существует такой сильный диссонанс между краткосрочными внутренними императивами и долгосрочными глобальными проблемами. Это серьезное беспокойство, учитывая, что сегодня нет «комитета по спасению мира» (это выражение использовалось более 20 лет назад, в разгар азиатского финансового кризиса). Продолжая этот аргумент, можно даже утверждать, что «общий институциональный упадок», который Фукуяма описывает в своей книге «Политический порядок и политический упадок»[86]обостряет проблему мира, лишенного глобального управления. Это приводит в движение порочный круг, в котором национальные государства плохо справляются с серьезными проблемами, с которыми они сталкиваются, что затем усиливает недоверие общества к государству, что, в свою очередь, приводит к тому, что государство испытывает нехватку власти и ресурсов, а затем даже приводит к более низкая производительность и неспособность или нежелание решать вопросы глобального управления.

COVID-19 рассказывает именно такую ​​историю неудачного глобального управления. С самого начала вакуум в глобальном управлении, усугубленный натянутыми отношениями между США и Китаем, подрывал международные усилия по реагированию на пандемию. В начале кризиса международное сотрудничество отсутствовало или было ограниченным, и даже в период, когда оно было наиболее необходимо (в разгар кризиса: во втором квартале 2020 года), оно оставалось заметным своим отсутствием. Вместо запуска комплекса мер, скоординированных на глобальном уровне, COVID-19 привел к противоположному: поток закрытий границ, ограничения на международные поездки и торговлю, введенные почти без какой-либо координации, частые перебои в распределении медицинских товаров и последовавшая за этим конкуренция за ресурсы, особенно это заметно в различных попытках нескольких национальных государств получить остро необходимое медицинское оборудование любыми возможными способами. Даже в ЕС страны изначально предпочли действовать в одиночку, но впоследствии этот курс действий изменился с практической помощью между странами-членами, внесением поправок в бюджет ЕС в поддержку систем здравоохранения и объединением исследовательских фондов для разработки методов лечения и вакцин. (И теперь были приняты амбициозные меры, которые казались невообразимыми в предпандемическую эпоху, способные подтолкнуть ЕС к дальнейшей интеграции, в частности, фонд восстановления в размере 750 миллиардов евро, предложенный Европейской комиссией.) В функционирующей глобальной системе. В рамках системы управления нации должны были объединиться, чтобы вести глобальную скоординированную «войну» против пандемии. Вместо этого возобладал ответ «моя страна прежде всего» и серьезно подорвали попытки сдержать распространение первой волны пандемии. Это также наложило ограничения на доступность средств защиты и лечения, что, в свою очередь, подорвало устойчивость национальных систем здравоохранения. Более того, этот фрагментарный подход ставил под угрозу попытки координировать политику выхода, направленную на «перезапуск» глобального экономического двигателя. В случае пандемии, в отличие от других недавних глобальных кризисов, таких как 11 сентября или финансовый кризис 2008 года, глобальная система управления потерпела неудачу, оказавшись либо несуществующей, либо нефункциональной. США прекратили финансирование ВОЗ, но, независимо от основного обоснования этого решения, факт остается фактом: это единственная организация, способная координировать глобальные ответные меры на пандемию. Это означает, что хотя и далекая от идеала ВОЗ, безусловно, предпочтительнее несуществующей, - аргумент, который Билл Гейтс убедительно и лаконично привел в своем твите: «Их работа замедляет распространение COVID-19, и если эта работа будет остановлена, другая организация может их заменить. Сейчас мир нуждается в @WHO больше, чем когда-либо ».

В этом провале не виновата ВОЗ. Агентство ООН - это всего лишь симптом, а не причина провала глобального управления. Почтительное отношение ВОЗ к странам-донорам отражает ее полную зависимость от согласия государств сотрудничать с ней. Организация ООН не имеет полномочий принуждать к обмену информацией или обеспечивать готовность к пандемии. Как и другие подобные агентства ООН, например, по правам человека или изменению климата, ВОЗ обременена ограниченными и истощающимися ресурсами: в 2018 году ее годовой бюджет составлял 4,2 миллиарда долларов, что является ничтожным по сравнению с любым бюджетом здравоохранения в мире. Кроме того, он находится в постоянной милости государств-членов и фактически не имеет в своем распоряжении инструментов для непосредственного мониторинга вспышек, координации планирования пандемии или обеспечения эффективной готовности на страновом уровне, не говоря уже о выделении ресурсов наиболее нуждающимся странам. Эта дисфункциональность является симптомом сломанной системы глобального управления, и остается открытым вопрос о том, могут ли существующие конфигурации глобального управления, такие как ООН и ВОЗ, быть перепрофилированы для устранения сегодняшних глобальных рисков. На данный момент итог таков:

Мир станет очень опасным местом, если мы не исправим многосторонние институты. Глобальная координация станет еще более необходимой после эпидемиологического кризиса, поскольку немыслимо, чтобы глобальная экономика могла «перезагрузиться» без устойчивого международного сотрудничества. Без него мы будем двигаться к «более бедному, более низкому и меньшему миру».[87]

В постпандемическую эпоху COVID-19 можно вспомнить как поворотный момент, открывший «новый тип холодной войны».[88]между Китаем и США (два слова «новый тип» имеют большое значение: в отличие от Советского Союза, Китай не стремится навязывать свою идеологию всему миру). До пандемии напряженность между двумя доминирующими державами уже нарастала во многих различных областях (торговля, права собственности, военные базы в Южно-Китайском море, в частности, технологии и инвестиции в стратегические отрасли), но после 40 лет стратегической взаимодействия, США и Китай теперь кажутся неспособными преодолеть разделяющие их идеологические и политические разногласия. Пандемия не только не объединила двух геополитических гигантов, но и сделала прямо противоположное, обострив их соперничество и усилив конкуренцию между ними.

Большинство аналитиков согласны с тем, что во время кризиса COVID-19 политический и идеологический раскол между двумя гигантами усилился. По словам Ван Цзи, известного китайского ученого и декана Школы международных исследований Пекинского университета, последствия пандемии довели китайско-американские отношения до худшего уровня с 1979 года, когда были установлены официальные связи. По его мнению, двусторонняя экономическая и технологическая развязка «уже необратима»,^[89] И это может доходить до того, что «глобальная система распадается на две части», - предупреждает Ван Хуэйяо, президент Центра Китая и глобализации в Пекине.^[90] Свою озабоченность публично выражали даже общественные деятели. В статье, опубликованной в июне 2020 года, премьер-министр Сингапура Ли Сянь Лунг предупредил об опасностях конфронтации между США и Китаем, которая, по его собственным словам: «поднимает серьезные вопросы о будущем Азии и форме формирующегося международного сообщества. заказ". Он добавил, что: «Страны Юго-Восточной Азии, включая Сингапур, особенно обеспокоены, поскольку они живут на пересечении интересов различных крупных держав и не должны попадать в ловушку посредине или вынуждены делать оскорбительный выбор».[91]

Разумеется, взгляды радикально разнятся в отношении того, какая страна «права» или собирается выйти «на первое место», извлекая выгоду из предполагаемых слабостей и уязвимостей другой. Но важно их контекстуализировать. Не существует «правильного» и «неправильного» взглядов, а есть разные и часто расходящиеся интерпретации, которые часто коррелируют с происхождением, культурой и личной историей тех, кто их исповедует. Продолжая метафору «квантового мира», упомянутую ранее, можно сделать вывод из квантовой физики, что объективной реальности не существует. Мы думаем, что наблюдение и измерение определяют «объективное» мнение, но микромир атомов и частиц (например, макромир геополитики) регулируется странными правилами квантовой механики, в которых два разных наблюдателя имеют право на собственное мнение (это называется «суперпозицией»: «частицы могут находиться в нескольких местах или состояниях одновременно»).^[92] В мире международных отношений, если два разных наблюдателя имеют право на собственное мнение, это делает их субъективными, но не менее реальными и не менее достоверными. Если наблюдатель может понять «реальность» только через различные идиосинкразические линзы, это заставляет нас переосмыслить наше представление об объективности. Очевидно, что представление реальности зависит от позиции наблюдателя. В этом смысле «китайская» точка зрения и «американская» точка зрения могут сосуществовать вместе с множеством других взглядов в этом континууме - все они реальны! В значительной степени и по понятным причинам на взгляд китайцев на мир и его место в нем повлияли унижения, понесенные во время первой опиумной войны в 1840 году и последующего вторжения в 1900 году, когда Альянс восьми наций разграбил Пекин и другие города Китая. прежде чем потребовать компенсацию.^[93] И наоборот, то, как США видят мир и свое место в нем, во многом основано на ценностях и принципах, которые формировали американскую общественную жизнь с момента основания страны.^[94] Они определили как его выдающееся положение в мире, так и его уникальную привлекательность для многих иммигрантов на протяжении 250 лет. Точка зрения США также основана на непревзойденном господстве над остальным миром на протяжении последних нескольких десятилетий, а также на неизбежных сомнениях и неуверенности, которые сопровождаются относительной утратой абсолютного превосходства. По понятным причинам и Китай, и США имеют богатую историю (Китай насчитывает 5000 лет), которой они гордятся, что заставляет их, как заметил Кишор Махбубани, переоценивать свои собственные сильные стороны и недооценивать сильные стороны друг друга.

Подтверждая вышеизложенное, все аналитики и прогнозисты, которые специализируются на Китае, США или обоих, имеют доступ к более или менее одним и тем же данным и информации (теперь глобальный товар), видят, слышат и читают более или менее одни и те же вещи, но иногда приходят к диаметрально противоположным выводам. Одни считают США главным победителем, другие утверждают, что Китай уже победил, а третья группа заявляет, что победителей не будет. Давайте по очереди кратко рассмотрим каждый из их аргументов.

Аргументы тех, кто утверждает, что кризис пандемии пошла на пользу Китаю, обнажая слабости США, состоит из трех частей.

По словам американского ученого, придумавшего это выражение, это нанесло ущерб мягкой силе США из-за «некомпетентности ее ответа».^[95] (Важное предостережение: вопрос о том, был ли общественный ответ на COVID-19 «компетентным» или «некомпетентным», породил множество мнений и вызвал много разногласий. Тем не менее, по-прежнему трудно вынести суждение. В США например, политическая реакция была в значительной степени ответственностью штатов и даже городов. Следовательно, по сути, не было национальной политической реакции США как таковой. Мы обсуждаем здесь субъективные мнения, которые сформировали общественное отношение.)

Он выявил аспекты американского общества, которые некоторые могут найти шокирующими, такие как глубокое неравенство перед лицом вспышки болезни, отсутствие всеобщего медицинского обслуживания и проблема системного расизма, поднятая движением Black Lives Matter.

Все это побудило Кишора Махбубани, влиятельного аналитика соперничества между США и Китаем,^[96] утверждать, что COVID-19 поменял роли обеих стран с точки зрения борьбы с бедствиями и поддержки других. В то время как в прошлом США всегда первыми приходили с помощью там, где она требовалась (например, 26 декабря 2004 года, когда в Индонезии обрушилось сильное цунами), теперь эта роль принадлежит Китаю, говорит он. В марте 2020 года Китай отправил в Италию 31 тонну медицинского оборудования (аппараты ИВЛ, маски и защитные костюмы), которые ЕС не смог предоставить. По его мнению, 6 миллиардов человек, которые составляют «остальной мир» и проживают в 191 стране, уже начали готовиться к геополитическому противостоянию США и Китая. Махбубани говорит, что это их выбор, который определит, кто победит в соревновании, и что он будет основан на «холодном расчете разума, необходимом для анализа затрат и выгод того, что и США, и Китай могут им предложить».^[97] Настроения могут не играть большой роли, потому что все эти страны будут основывать свой выбор на том, на чем, США или Китай, в конце концов, улучшат условия жизни своих граждан, но подавляющее большинство из них не хотят, чтобы их поймали. в геополитической игре с нулевой суммой и предпочли бы оставить все свои варианты открытыми (т.е. не быть вынужденными выбирать между США и Китаем). Однако, как показал пример Huawei, даже традиционные союзники США, такие как Франция, Германия и Великобритания, подвергаются давлению со стороны США. Решения, которые страны принимают перед таким суровым выбором, в конечном итоге определят, кто окажется победителем в растущем соперничестве между США и Китаем.

В лагере Америки как окончательного победителя аргументы сосредоточены на внутренних сильных сторонах США, а также на предполагаемых структурных слабостях Китая.

Сторонники идеи «США как победителя» считают преждевременным призывать к резкому прекращению господства США в постпандемическую эпоху и предлагают следующий аргумент: страна может снижаться в относительном выражении, но по-прежнему остается грозным гегемоном в мире. абсолютные сроки и продолжает обладать значительным объемом мягкой силы; его привлекательность как глобального направления может как-то ослаждаться, но, тем не менее, он остается сильным, о чем свидетельствуют успехи американских университетов за рубежом и привлекательность его культурной индустрии. Кроме того, доминирование доллара как мировой валюты, используемой в торговле и воспринимаемой как безопасная гавань, на данный момент практически не оспаривается. Это означает значительную геополитическую мощь, позволяющую властям США исключать компании и даже страны (такие как Иран или Венесуэла) из долларовой системы. Как мы видели в предыдущей главе, это может измениться в будущем, но в следующие несколько лет альтернативы мировому господству доллара США нет. По сути, сторонники «несводимости» США будут спорить с Ручиром Шармой в том, что «экономическое превосходство США неоднократно доказывало, что сторонники упадка неправы».^[98] Они также согласятся с Уинстоном Черчиллем, который однажды заметил, что у США есть врожденная способность учиться на своих ошибках, когда он заметил, что США всегда поступали правильно, когда все альтернативы были исчерпаны

Оставляя в стороне весьма напряженный политический аргумент (демократия против автократии), те, кто считает, что США останутся «победителем» еще много лет, также подчеркивают, что Китай сталкивается с собственными встречными ветрами на пути к статусу глобальной сверхдержавы. Чаще всего упоминаются следующие: 1) страна страдает от демографических недостатков, с быстро стареющим населением и населением трудоспособного возраста, пик которого пришелся на 2015 год; 2) его влияние в Азии сдерживается существующими территориальными спорами с Брунеем, Индией, Индонезией, Японией, Малайзией, Филиппинами и Вьетнамом; и 3) он сильно зависит от энергии.

Что думают те, кто заявляет, что «пандемия сулит плохо как американской, так и китайской державе - и мировому порядку»?[99]Они утверждают, что, как и почти все другие страны мира, Китай и США наверняка понесут колоссальный экономический ущерб, который ограничит их возможности по расширению своего влияния и влияния. Китаю, торговый сектор которого составляет более трети совокупного ВВП, будет сложно начать устойчивое восстановление экономики, когда его крупные торговые партнеры (например, США) резко сокращают свои расходы. Что касается США, их чрезмерная задолженность рано или поздно ограничит расходы на период после восстановления с постоянным риском того, что текущий экономический кризис перерастет в системный финансовый кризис.

Ссылаясь в случае с обеими странами на экономический удар и внутриполитические трудности, сомневающиеся утверждают, что вероятность выхода обеих стран из этого кризиса значительно уменьшилась. «Ни новый Pax Sinica, ни обновленный Pax Americana не поднимутся из руин. Скорее, обе силы будут ослаблены как внутри страны, так и за рубежом».

Основная причина аргумента «нет победителя» - интригующая идея, выдвинутая несколькими академиками, в первую очередь Найлом Фергюсоном. По сути, в нем говорится, что коронный кризис выявил несостоятельность таких сверхдержав, как США и Китай, подчеркнув успех малых государств. По словам Фергюсона: «Настоящий урок здесь не в том, что с США покончено, а Китай станет доминирующей державой 21 века. Я думаю, что реальность такова, что все сверхдержавы - Соединенные Штаты, Китайская Народная Республика и Европейский Союз - были разоблачены как крайне неблагополучные ».^[100] Сторонники этой идеи утверждают, что большой размер влечет за собой отрицательную экономию за счет масштаба: страны или империи выросли настолько, что достигли порога, за которым они не могут эффективно управлять собой. Это, в свою очередь, является причиной того, почему небольшие экономики, такие как Сингапур, Исландия, Южная Корея и Израиль, похоже, преуспели в сдерживании пандемии и борьбе с ней лучше, чем США.

Предсказание - это игра для дураков в угадайку. Простая истина заключается в том, что никто не может сказать с какой-либо степенью разумной уверенности или определенности, как будет развиваться соперничество между США и Китаем - не говоря уже о том, что оно неизбежно будет расти. Пандемия обострила соперничество между действующим президентом и новой державой. США застряли в пандемическом кризисе, и их влияние ослабло. Между тем Китай, возможно, пытается извлечь выгоду из кризиса, расширяя свое присутствие за рубежом. Мы очень мало знаем о том, что нас ждет в будущем с точки зрения стратегической конкуренции между Китаем и США. Он будет колебаться между двумя крайностями: сдерживаемое и управляемое ухудшение, сдерживаемое бизнес-интересами на одном конце спектра, до постоянной и тотальной враждебности на другом.

Границы между хрупкостью государства, несостоявшимся и несостоятельным состоянием подвижны и нечеткие. В сегодняшнем сложном и адаптивном мире принцип нелинейности означает, что хрупкое государство внезапно может превратиться в государство-неудачник, и что, наоборот, государство-неудачник может увидеть, как его положение улучшится с такой же быстротой благодаря посредничеству международных организаций или даже иностранному капиталу. В ближайшие годы, когда пандемия вызовет лишения во всем мире, весьма вероятно, что динамика будет идти только в одном направлении для беднейших и наиболее уязвимых стран мира: от плохого к худшему. Короче говоря, многие государства, которые демонстрируют характеристики уязвимости, рискуют потерпеть неудачу.

Хрупкость государства остается одной из самых серьезных глобальных проблем, особенно в Африке. Его причины многочисленны и взаимосвязаны; они варьируются от экономического неравенства, социальных проблем, политической коррупции и неэффективности до внешних или внутренних конфликтов и стихийных бедствий. Сегодня, по оценкам, около 1,8–2 миллиарда человек жили в нестабильных государствах, и это число обязательно увеличится в постпандемическую эпоху, поскольку уязвимые страны особенно уязвимы для вспышки COVID-19.

[101] Сама суть их хрупкости - слабый государственный потенциал и связанная с этим неспособность обеспечить фундаментальные функции основных государственных услуг и безопасности - делает их менее способными справиться с вирусом. Ситуация еще хуже в несостоятельных и несостоятельных государствах, которые почти всегда являются жертвами крайней нищеты и беспорядочного насилия и, как таковые, едва ли могут или больше не могут выполнять основные общественные функции, такие как образование, безопасность или управление. В вакууме власти беспомощные люди становятся жертвами конкурирующих группировок и преступлений, часто вынуждая ООН или соседнее государство (не всегда с благими намерениями) вмешаться, чтобы предотвратить гуманитарную катастрофу. Для многих таких государств пандемия станет экзогенным шоком, который заставит их потерпеть неудачу и еще больше упасть.

По всем этим причинам было почти тавтологией утверждать, что ущерб, нанесенный пандемией хрупким и терпящим бедствие государствам, будет гораздо более глубоким и долговременным, чем в более богатых и наиболее развитых странах. Это опустошит некоторые из наиболее уязвимых сообществ мира. Во многих случаях экономическая катастрофа вызовет политическую нестабильность и вспышки насилия в той или иной форме, потому что беднейшие страны мира столкнутся с двумя трудностями: во-первых, сбой в торговых цепочках и цепочках поставок, вызванный пандемией, вызовет немедленные разрушения, такие как отсутствие денежных переводов или увеличение голод; и, во-вторых, в дальнейшем они будут терпеть длительную и серьезную потерю занятости и дохода. Это причина, по которой глобальная вспышка имеет такой потенциал, чтобы нанести ущерб беднейшим странам мира. Именно там экономический спад окажет еще более непосредственное влияние на общества. В частности, на обширных территориях Африки к югу от Сахары, а также в некоторых частях Азии и Латинской Америки миллионы людей зависят от скудного ежедневного дохода, чтобы прокормить свои семьи. Любая изоляция или кризис со здоровьем, вызванные коронавирусом, могут быстро вызвать повсеместное отчаяние и беспорядки, потенциально вызывая массовые беспорядки с глобальными последствиями. Последствия будут особенно разрушительными для всех стран, оказавшихся в эпицентре конфликта. По их мнению, пандемия неизбежно нарушит гуманитарную помощь и потоки помощи.

Геополитические потрясения могут застать наблюдателей врасплох, вызывая колебания и побочные эффекты, которые создают последствия второго, третьего и более порядков, но где в настоящее время риски наиболее очевидны?

Все сырьевые страны подвержены риску (Норвегия и некоторые другие страны не попадают под эту категорию). На момент написания они особенно сильно пострадали от обвала цен на энергоносители и сырьевые товары, которые усугубили проблемы, вызванные пандемией, и всеми другими проблемами, с которыми они связаны (безработица, инфляция, неадекватные системы здравоохранения и, конечно, , бедность). Для богатых и относительно развитых энергозависимых стран, таких как Российская Федерация и Саудовская Аравия, обвал цен на нефть «всего лишь» представляет собой значительный экономический удар, подвергая напряженные бюджеты и валютные резервы напряжению, а также создавая серьезные среднесрочные и долгосрочные последствия. риски. Но для стран с низкими доходами, таких как Южный Судан, где нефть составляет квазиколичество экспорта (99%), удар может быть просто разрушительным. Это верно для многих других нестабильных сырьевых стран. Полный коллапс - это не диковинный сценарий для таких нефтегазовых государств, как Эквадор или Венесуэла, где вирус может очень быстро поразить немногочисленные действующие больницы страны. Между тем в Иране санкции США усугубляют проблемы, связанные с высоким уровнем заражения COVID-19.

Особому риску сейчас подвергаются многие страны Ближнего Востока и Магриба, где до пандемии экономическая боль становилась все более очевидной, с беспокойным молодым населением и безудержной безработицей. Тройной удар COVID-19, обвал цен на нефть (для некоторых) и замораживание туризма (жизненно важный источник занятости и поступлений в иностранной валюте) могут спровоцировать волну массовых антиправительственных демонстраций, напоминающих арабскую весну 2011 года. Зловещим знаком то, что в конце апреля 2020 года, в разгар изоляции, в Ливане произошли беспорядки из-за проблем с безработицей и резкого роста бедности.

Пандемия вернула проблему продовольственной безопасности с удвоенной силой и во многих странах может повлечь за собой гуманитарный и продовольственный кризис. Официальные лица Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН прогнозируют, что число людей, страдающих от острого отсутствия продовольственной безопасности, может удвоиться в 2020 году до 265 миллионов. Сочетание ограничений на передвижение и торговлю, вызванных пандемией, с ростом безработицы и ограниченным доступом к продовольствию или его отсутствием, может вызвать крупномасштабные социальные волнения, за которыми последуют массовые миграции и беженцы. В нестабильных и терпящих бедствие государствах пандемия усугубляет существующий дефицит продовольствия из-за торговых барьеров и сбоев в глобальных цепочках поставок продовольствия. Это происходит в такой значительной степени, что 21 апреля 2020 года Дэвид Бизли, исполнительный директор Всемирной продовольственной программы ООН,

В беднейших странах мира блокировки и экономический спад, происходящие в странах с высоким уровнем доходов, вызовут серьезные потери доходов у работающих бедных и всех тех, кто от них зависит. Снижение денежных переводов из-за границы, на которые приходится такая большая доля ВВП (более 30%) в некоторых странах, таких как Непал, Тонга или Сомали, является тому примером. Это нанесет разрушительный удар по их экономике с драматическими социальными последствиями. По данным Всемирного банка, влияние локдауна и последовавшая за этим экономическая «спячка», которая произошла во многих странах по всему миру, вызовут сокращение денежных переводов в страны с низким и средним уровнем доходов на 20% - с 554 млрд долларов в прошлом году до 445 млрд долларов в 2020 году.^[102] В более крупных странах, таких как Египет, Индия, Пакистан, Нигерия и Филиппины, для которых денежные переводы являются важнейшим источником внешнего финансирования, это создаст много трудностей и сделает их экономическое, социальное и политическое положение еще более нестабильным, с очень реальным возможность дестабилизации. Кроме того, существует туризм, одна из наиболее пострадавших от пандемии отраслей, которая является спасательным кругом для многих бедных стран. В таких странах, как Эфиопия, где доходы от туризма составляют почти половину (47%) от общего объема экспорта, соответствующая потеря доходов и занятости нанесет значительный экономический и социальный ущерб. То же самое касается Мальдив, Камбоджи и некоторых других.

Кроме того, есть все зоны конфликта, где многие вооруженные группы думают о том, как использовать предлог пандемии для продвижения своей повестки дня (например, в Афганистане, где талибы просят освободить его заключенных из тюрьмы, или в Сомали, где Группа «Аш-Шабааб» представляет COVID-19 как попытку их дестабилизировать). Призыв к глобальному прекращению огня, сделанный 23 марта 2020 года генеральным секретарем ООН, остался без внимания. Из 43 стран, где в 2020 г. было зарегистрировано не менее 50 событий организованного насилия, только 10 ответили положительно (чаще всего с простыми заявлениями о поддержке, но без обязательств к действию). Среди остальной 31 страны, в которой продолжаются конфликты, действующие лица не только не предприняли шагов, чтобы удовлетворить призыв, но многие фактически повысили уровень организованного насилия.^[103] Ранние надежды на то, что опасения по поводу пандемии и последующего чрезвычайного положения в области здравоохранения могут сдержать затяжные конфликты и ускорить мирные переговоры, испарились. Это еще один пример того, как пандемия не только не смогла остановить тревожную или опасную тенденцию, но и фактически ускорила ее.

Более богатые страны игнорируют трагедию, разворачивающуюся в хрупких и разваливающихся странах, на свой страх и риск. Так или иначе риски будут отражаться в большей нестабильности или даже в хаосе. Один из самых очевидных побочных эффектов для более богатых частей мира экономические невзгоды, недовольство и голод в самых уязвимых и беднейших государствах будут заключаться в новой волне массовой миграции в ее направлении, подобной той, что произошла в Европе в 2016 году.

Пандемии суждено годами доминировать в политической среде, с серьезным риском того, что она может затмить экологические проблемы. По анекдоту, конференц-центр в Глазго, где в ноябре 2020 года должен был состояться климатический саммит ООН COP-26, был преобразован в апреле в больницу для пациентов с COVID-19. Переговоры по климату уже откладываются, а политические инициативы откладываются, питая повествование о том, что в течение долгого времени правительственные лидеры будут лишь обращать внимание на многогранный круг неотложных проблем, созданных пандемическим кризисом. Появился и другой рассказ, разработанный некоторыми национальными лидерами, руководителями высшего звена и видными деятелями общественного мнения. В соответствии с этим принципом, кризис COVID-19 не может пропасть даром и что сейчас самое время принять устойчивую экологическую политику.

В действительности то, что происходит с борьбой с изменением климата в постпандемическую эпоху, может идти в двух противоположных направлениях. Первый соответствует приведенному выше повествованию: экономические последствия пандемии настолько болезненны, их трудно устранить и сложно реализовать, что большинство правительств во всем мире могут решить «временно» отказаться от опасений по поводу глобального потепления и сосредоточиться на восстановлении экономики. В таком случае политические решения будут поддерживать и стимулировать отрасли, связанные с использованием ископаемого топлива, и отрасли, производящие выбросы углерода, путем их субсидирования. Они также отменит строгие экологические стандарты, которые считаются камнем преткновения на пути к быстрому восстановлению экономики, и будут поощрять компании и потребителей производить и потреблять как можно больше «вещей». Второе вызвано другим повествованием,

Давайте рассмотрим оба возможных исхода более подробно. Излишне говорить, что они зависят от страны и региона (ЕС). Никакие две страны не будут проводить одинаковую политику и двигаться с одинаковой скоростью, но, в конечном итоге, все они должны придерживаться направления менее углеродоемкой тенденции.

Три ключевые причины могут объяснить, почему это не дано и почему внимание к окружающей среде может исчезнуть, когда пандемия начнет отступать:

1. Правительства могут решить, что в наилучших коллективных интересах стремиться к росту «любой ценой», чтобы смягчить влияние на безработицу.

2. Компании будут испытывать такое давление с целью увеличения доходов, что вопросы устойчивости в целом и климатические соображения в частности станут второстепенными.

3. Низкие цены на нефть (если они сохранятся, что вполне вероятно) могут побудить как потребителей, так и предприятия еще больше полагаться на углеродоемкую энергию.

Эти три причины достаточно убедительны, чтобы сделать их убедительными, но есть и другие, которые могут просто успешно сдвинуть тренд в другом направлении. Четыре, в частности, смогли бы сделать мир чище и устойчивее:

Просвещенное руководство. Некоторые лидеры и лица, принимающие решения, которые уже были на переднем крае борьбы с изменением климата, могут захотеть воспользоваться потрясением, нанесенным пандемией, для осуществления долгосрочных и более широких экологических изменений. По сути, они «хорошо воспользуются» пандемией, не допустив, чтобы кризис пропал даром. Увещевание различных лидеров, от Его Королевского Высочества принца Уэльского до Эндрю Куомо, «восстановить его лучше» идет в этом направлении. То же самое делает и двойное заявление, сделанное МЭА с Дэном Йоргенсеном, министром по вопросам климата, энергетики и коммунального хозяйства Дании, в котором говорится, что переход на чистую энергию может помочь дать толчок экономике: пакеты стимулов. Некоторые из этих планов обеспечат краткосрочный импульс, другие будут формировать инфраструктуру на десятилетия вперед.^[112] Правительства, возглавляемые просвещенными лидерами, будут ставить свои пакеты стимулов в зависимость от зеленых обязательств. Они, например, предоставят более щедрые финансовые условия компаниям с низкоуглеродными бизнес-моделями.

Осведомленность о рисках. Пандемия сыграла роль великого «пробуждения риска», заставив нас гораздо больше осознать риски, с которыми мы все вместе сталкиваемся, и напомнила нам, что наш мир тесно взаимосвязан. COVID-19 дал понять, что мы игнорируем науку и опыт на свой страх и риск, и что последствия наших коллективных действий могут быть значительными. Надеюсь, что некоторые из этих уроков, которые предлагают нам лучшее понимание того, что на самом деле означает и влечет за собой экзистенциальный риск, теперь будут перенесены на климатические риски. Как заявил Николас Стерн, председатель Грэнтэмского научно-исследовательского института изменения климата и окружающей среды: «Из всего этого мы увидели, что мы можем вносить изменения (…). Мы должны признать, что будут другие пандемии, и лучше подготовиться. [Но] мы также должны признать, что изменение климата - более глубокая и большая угроза, которая никуда не денется,[113]В течение нескольких месяцев беспокоясь о пандемии и ее влиянии на наши легкие, мы станем одержимы чистым воздухом; во время карантина многие из нас увидели и почувствовали на себе преимущества снижения загрязнения воздуха, что, возможно, побудило к коллективному осознанию того, что у нас есть всего несколько лет, чтобы справиться с наихудшими последствиями глобального потепления и изменения климата. Если это так, последуют социальные (коллективные и индивидуальные) изменения.

Изменение поведения. Как следствие вышеизложенного, отношение и требования общества могут эволюционировать в сторону большей устойчивости в большей степени, чем обычно предполагается. Наши модели потребления резко изменились во время карантина, заставив нас сосредоточиться на главном и не оставив нам другого выбора, кроме как перейти на «более экологичный образ жизни». Это может продолжаться, побуждая нас игнорировать все, в чем мы действительно не нуждаемся, и приводя в движение благотворный круг для окружающей среды. Аналогичным образом, мы можем решить, что работа из дома (когда это возможно) полезна как для окружающей среды, так и для нашего личного благополучия (поездки на работу - это «разрушитель» благополучия - чем дольше она длится, тем более вредна для нашего физического и умственного здоровья). Эти структурные изменения в том, как мы работаем, потребляем и инвестируем, могут занять некоторое время, прежде чем они станут достаточно широко распространенными, чтобы изменить ситуацию, но, как мы утверждали ранее, важны направление и сила тренда. Поэт и философ Лао-цзы был прав, говоря: «Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага». Мы только находимся в начале длительного и болезненного выздоровления, и для многих из нас размышления об устойчивости могут показаться роскошью, но когда ситуация начнет улучшаться, мы все вместе вспомним, что существует причинно-следственная связь между загрязнением воздуха и COVID- 19. Тогда устойчивость перестанет быть вторичным, и изменение климата (так тесно связанное с загрязнением воздуха) перейдет на первый план наших забот.

Активизм. Некоторые аналитики отважились на то, что пандемия спровоцирует устаревание активности, но вполне может оказаться правдой прямо противоположное. По мнению группы американских и европейских ученых, коронавирус укрепил мотивацию к изменениям и запустил новые инструменты и стратегии с точки зрения социальной активности. Всего за несколько недель эта группа исследователей собрала данные о различных формах социальной активности и определила почти 100 различных методов ненасильственных действий, включая физические, виртуальные и гибридные. Их вывод: «Чрезвычайные ситуации часто оказываются кузницей, в которой выковываются новые идеи и возможности. Хотя невозможно предсказать, каковы могут быть долгосрочные последствия такого роста навыков и осведомленности, ясно, что власть людей не уменьшилась. Вместо,^[114] Если их оценка верна, общественный активизм, подавляемый необходимостью во время карантина и различных мер, принимаемых ими по физическому и социальному дистанцированию, может возобновиться с новой силой после того, как периоды заключения закончились. Воодушевленные тем, что они увидели во время карантина (отсутствие загрязнения воздуха), климатические активисты удвоят свои усилия, оказывая дополнительное давление на компании и инвесторов. Как мы увидим в главе 2, активность инвесторов также будет силой, с которой нужно считаться. Это усилит дело общественных активистов, добавив к нему дополнительное и мощное измерение. Давайте представим следующую ситуацию, чтобы проиллюстрировать этот момент: группа зеленых активистов могла бы провести демонстрацию перед угольной электростанцией, чтобы потребовать более строгого соблюдения правил загрязнения, в то время как группа инвесторов делает то же самое в зале заседаний, лишая завод доступа в столицу.

Разрозненные фактические данные по четырем причинам дают нам надежду на то, что в конечном итоге «зеленый тренд» возобладает. Он исходит из разных областей, но сходится к выводу, что будущее может быть более экологичным, чем мы обычно предполагаем. Чтобы подтвердить это убеждение, четыре наблюдения пересекаются с четырьмя приведенными причинами:

В июне 2020 года BP, одна из крупнейших мировых нефтегазовых компаний, снизила стоимость своих активов на 17,5 млрд долларов, придя к выводу, что пандемия ускорит глобальный переход к более чистым формам энергии. Другие энергетические компании собираются сделать аналогичный шаг.^[115] В том же духе крупные глобальные компании, такие как Microsoft, взяли на себя обязательство к 2030 году снизить уровень выбросов углерода.

Европейская зеленая сделка, инициированная Европейской комиссией, - это масштабное мероприятие и наиболее ощутимое проявление решения государственных властей не допустить, чтобы кризис COVID-19 пропал даром.^[116] План предусматривает выделение 1 триллиона евро на снижение выбросов и инвестиции в круговую экономику с целью сделать ЕС первым углеродно-нейтральным континентом к 2050 году (с точки зрения чистых выбросов) и отделить экономический рост от использования ресурсов.

Различные международные исследования показывают, что подавляющее большинство граждан во всем мире хотят, чтобы восстановление экономики после коронарного кризиса уделяло первоочередное внимание изменению климата.^[117] В странах, входящих в G20, значительное большинство - 65% граждан - поддерживают «зеленое» восстановление.[118]

Некоторые города, такие как Сеул, продолжают свою приверженность политике в области климата и окружающей среды, реализуя свой собственный «Новый зеленый курс», который рассматривается как один из способов смягчения последствий пандемии.[119]

Направление тенденции очевидно, но, в конечном итоге, системные изменения будут исходить от политиков и руководителей бизнеса, желающих воспользоваться пакетами стимулов COVID, чтобы дать толчок развитию экологически чистой экономики. Речь пойдет не только о государственных инвестициях. Ключом к притоку частного капитала в новые источники природно-позитивной экономической ценности будет смещение ключевых политических рычагов и стимулов государственного финансирования в рамках более широкой экономической перезагрузки. Есть веские основания для более решительных действий в отношении пространственного планирования и регулирования землепользования, реформы государственного финансирования и субсидий, инновационной политики, которая помогает стимулировать расширение и внедрение в дополнение к НИОКР, смешанному финансированию и более точному измерению природного капитала как ключевого экономического фактора. актив. Многие правительства начинают действовать, но нужно гораздо больше, чтобы склонить систему к новой, благоприятной для природы норме и заставить большинство людей во всем мире понять, что это не только настоятельная необходимость, но и значительная возможность. Программный документ, подготовленный Systemiq в сотрудничестве с Всемирным экономическим форумом^[120] по оценкам, создание экологически чистой экономики к 2030 году может составлять более 10 триллионов долларов в год.

- с точки зрения новых экономических возможностей, а также избежания экономических затрат. В краткосрочной перспективе использование стимулирующего финансирования на сумму около 250 миллиардов долларов может создать до 37 миллионов благоприятных для природы рабочих мест с высокой рентабельностью. Восстановление окружающей среды следует рассматривать не как затраты, а как вложение, которое создаст экономическую активность и возможности трудоустройства.

Надеюсь, угроза COVID-19 продлится недолго. Однажды это останется позади. Напротив, угроза изменения климата и связанные с этим экстремальные погодные явления будут с нами в обозримом будущем и в будущем. Климатический риск развивается медленнее, чем пандемия, но он будет иметь еще более серьезные последствия. В значительной степени его серьезность будет зависеть от ответных мер политики на пандемию. Каждая мера, направленная на оживление экономической активности, будет иметь немедленное влияние на то, как мы живем, но также окажет влияние на выбросы углерода, которые, в свою очередь, окажут воздействие на окружающую среду во всем мире и будут измеряться поколениями. Как мы утверждали в этой книге, этот выбор остается за нами.

В связи с пандемией «цифровая трансформация», о которой многие аналитики говорили в течение многих лет, не зная точно, что она означает, нашла свой катализатор. Одним из основных эффектов ограничения будет расширение и развитие цифрового мира решительным и часто постоянным образом. Это заметно не только в самых обыденных и анекдотических аспектах (больше онлайн-разговоров, больше потоковой передачи для развлечения, больше цифрового контента в целом), но и в плане более глубоких изменений в работе компаний, что исследуется более глубоко. в следующей главе. В апреле 2020 года несколько технологических лидеров наблюдали, как быстро и радикально потребности, возникшие в результате кризиса в области здравоохранения, ускорили внедрение широкого спектра технологий. Всего за один месяц Оказалось, что многие компании в плане освоения технологий быстро продвинулись вперед на несколько лет. Для тех, кто разбирается в цифровых технологиях, это означало хорошие вещи, в то время как для других - очень плохие перспективы (иногда катастрофические). Сатья Наделла, генеральный директор Microsoft, заметил, что требования к социальному и физическому дистанцированию создают «все удаленное», способствуя внедрению широкого спектра технологий на два года, в то время как Сундар Пичаи, генеральный директор Google, удивился впечатляющему скачку в цифровая деятельность, прогнозирующая «значительное и продолжительное» влияние на такие разные сектора, как работа в Интернете, образование, шопинг, медицина и развлечения.[122]

Важный урок можно извлечь из стран, которые были более эффективны в борьбе с пандемией (в частности, азиатские страны): технологии в целом и цифровые в частности помогают. Успешное отслеживание контактов оказалось ключевым компонентом успешной стратегии борьбы с COVID-19. Хотя блокировки эффективны для снижения скорости воспроизводства коронавируса, они не устраняют угрозу, создаваемую пандемией. Кроме того, они оборачиваются чрезвычайно высокими экономическими и социальными издержками. Бороться с COVID-19 без эффективного лечения и вакцины будет очень сложно, а до тех пор наиболее эффективным способом сдерживания или прекращения передачи вируса является широкомасштабное тестирование с последующим выделением случаев, отслеживанием контактов и карантином контактов с инфицированными людьми. Как мы увидим ниже, в этом процессе технология может быть значительным сокращением, позволяя должностным лицам здравоохранения очень быстро выявлять инфицированных людей, тем самым сдерживая вспышку до того, как она начнет распространяться.

Таким образом, отслеживание контактов и отслеживание являются важными компонентами нашей реакции общественного здравоохранения на COVID-19. Оба термина часто используются как синонимы, но имеют немного разные значения. Приложение для отслеживания получает информацию в режиме реального времени, например, путем определения текущего местоположения человека с помощью геоданных по координатам GPS или местоположению радиоячейки. В отличие от этого, отслеживание заключается в получении информации в ретроспективе, например в выявлении физических контактов между людьми, использующими Bluetooth. Ни те, ни другие не предлагают чудодейственного решения, которое может полностью остановить распространение пандемии, но они позволяют почти сразу бить тревогу, позволяя раннее вмешательство, тем самым ограничивая или сдерживая вспышку, особенно когда она происходит в сверхраспространяющейся среде (например, община или семейный сбор). Для удобства и простоты чтения

Самая эффективная форма отслеживания, очевидно, основана на технологиях: она не только позволяет отследить все контакты, с которыми общался пользователь мобильного телефона, но и отслеживать перемещения пользователя в реальном времени, что, в свою очередь, дает возможность более эффективно применять блокировку и предупреждать других мобильных пользователей, находящихся поблизости от оператора связи, о том, что они подверглись опасности заражения.

Неудивительно, что цифровое отслеживание стало одной из самых деликатных проблем с точки зрения общественного здравоохранения, вызывая острую озабоченность по поводу конфиденциальности во всем мире. На ранних этапах пандемии многие страны (в основном в Восточной Азии, но также и в других странах, таких как Израиль) решили внедрить цифровое отслеживание в различных формах. Они перешли от обратного отслеживания цепочек прошлой заразы к отслеживанию перемещений в реальном времени, чтобы изолировать человека, инфицированного COVID-19, и обеспечить последующий карантин или частичную изоляцию. С самого начала Китай, САР Гонконг и Южная Корея ввели принудительные и интрузивные меры цифрового отслеживания. Они приняли решение отслеживать людей без их согласия, используя данные их мобильных телефонов и кредитных карт, и даже использовали видеонаблюдение (в Южной Корее). Кроме того, в некоторых странах требуется обязательное ношение электронных браслетов для прибывающих в путешествие и людей, находящихся на карантине (в САР Гонконг), чтобы предупреждать лиц, подверженных заражению. Другие выбрали «компромиссные решения», когда люди, помещенные в карантин, снабжены мобильными телефонами, чтобы отслеживать свое местонахождение и быть публично идентифицированными в случае нарушения правил.

Самым хвалебным и обсуждаемым решением для цифрового отслеживания было приложение TraceTogether, которым управляет Министерство здравоохранения Сингапура. Кажется, что он предлагает «идеальный» баланс между эффективностью и конфиденциальностью, сохраняя данные пользователя на телефоне, а не на сервере, и путем анонимного назначения логина. Обнаружение контакта работает только с последними версиями Bluetooth (очевидное ограничение во многих странах с менее развитым цифровым оборудованием, где большой процент мобильных телефонов не имеет достаточных возможностей Bluetooth для эффективного обнаружения). Bluetooth идентифицирует физические контакты пользователя с другим пользователем приложения с точностью до двух метров, и, если возникает риск передачи COVID-19, приложение предупреждает контакт, после этого передача сохраненных данных в министерство здравоохранения становится обязательной (но при этом сохраняется анонимность контакта). Таким образом, TraceTogether не является навязчивым с точки зрения конфиденциальности, а его код, доступный в открытом доступе, делает его пригодным для использования в любой стране в любой точке мира, однако защитники конфиденциальности возражают, что риски все еще существуют. Если все население страны загрузило приложение, и если произошло резкое увеличение числа заражений COVID-19, то приложение могло бы идентифицировать большинство граждан. Кибер-вторжения, вопросы доверия к оператору системы и сроки хранения данных создают дополнительные проблемы с конфиденциальностью. однако защитники конфиденциальности возражают, что риски все еще существуют. Если все население страны загрузило приложение, и если произошло резкое увеличение числа заражений COVID-19, то приложение могло бы идентифицировать большинство граждан. Кибер-вторжения, вопросы доверия к оператору системы и сроки хранения данных создают дополнительные проблемы с конфиденциальностью. однако защитники конфиденциальности возражают, что риски все еще существуют. Если все население страны загрузило приложение, и если произошло резкое увеличение числа заражений COVID-19, то приложение могло бы идентифицировать большинство граждан. Кибер-вторжения, вопросы доверия к оператору системы и сроки хранения данных создают дополнительные проблемы с конфиденциальностью.

Существуют и другие варианты. Это в основном связано с доступностью открытых и проверяемых исходных кодов, а также с гарантиями, относящимися к данным наблюдения и длительности сохранения. Могут быть приняты общие стандарты и нормы, особенно в ЕС, где многие граждане опасаются, что пандемия приведет к компромиссу между конфиденциальностью и здоровьем. Но, как отметила Маргрет Вестагер, комиссар ЕС по конкуренции:

Я думаю, что это ложная дилемма, потому что вы можете делать так много вещей с помощью технологий, которые не нарушают вашу конфиденциальность. Я думаю, что очень часто люди говорят, что это возможно только одним способом, потому что им нужны данные для своих целей. Мы разработали набор руководящих принципов, и вместе с государствами-членами мы превратили их в набор инструментов, чтобы вы могли создавать добровольные приложения с децентрализованным хранилищем и технологией Bluetooth. Вы можете использовать технологию для отслеживания вируса, но вы все равно можете предоставить людям свободу выбора, и при этом люди верят, что технология предназначена для отслеживания вирусов, а не для каких-либо других целей. Я думаю, что очень важно показать, что мы действительно имеем в виду это, когда говорим, что вы должны доверять технологиям, когда вы их используете, что это не начало новой эры слежки. Это для отслеживания вирусов.[125]

Опять же, мы хотим подчеркнуть, что это быстро меняющаяся и очень нестабильная ситуация. Объявление, сделанное в апреле Apple и Google, о том, что они совместно разрабатывают приложение, которое чиновники здравоохранения могли бы использовать для обратного проектирования перемещений и связей человека, зараженного вирусом, указывает на возможный выход для обществ, наиболее обеспокоенных конфиденциальностью данных. и что больше всего боятся цифрового наблюдения. Человек, у которого есть мобильный телефон, должен будет добровольно загрузить приложение и согласиться поделиться данными, и две компании дали понять, что их технология не будет предоставляться учреждениям общественного здравоохранения, которые не соблюдают их правила конфиденциальности. . Но у приложений для добровольного отслеживания контактов есть проблема: они действительно сохраняют конфиденциальность своих пользователей, но эффективны только тогда, когда уровень участия достаточно высок - проблема коллективных действий, которая еще раз подчеркивает глубоко взаимосвязанный характер современной жизни под индивидуалистическим фасадом прав и договорных обязательств. Приложение для добровольного отслеживания контрактов не будет работать, если люди не хотят предоставлять свои личные данные государственному органу, который контролирует систему; если кто-либо откажется загрузить приложение (и, следовательно, скрыть информацию о возможном заражении, передвижениях и контактах), это скажется на всех. В конце концов, граждане будут использовать приложение только в том случае, если они считают его заслуживающим доверия, что само по себе зависит от доверия к правительству и государственным органам. В конце июня 2020 года опыт отслеживания приложений был недавним и неоднозначным. Их внедрили менее 30 стран.^[126] В Европе некоторые страны, такие как Германия и Италия, развернули приложения на основе системы, разработанной Apple и Google, в то время как другие страны, такие как Франция, решили разработать собственное приложение, что подняло вопросы совместимости. В целом, технические проблемы и проблемы с конфиденциальностью, по-видимому, повлияли на использование приложения и скорость его принятия. Просто чтобы предложить несколько примеров: Великобритания, после технических сбоев и критики со стороны активистов в области конфиденциальности, сделала разворот и решила заменить свое разработанное внутри страны приложение для отслеживания контактов моделью, предлагаемой Apple и Google. Норвегия приостановила использование своего приложения из соображений конфиденциальности, в то время как во Франции, всего через три недели после запуска, приложение StopCovid просто не заработало, с очень низким уровнем принятия (1,9 миллиона человек), за которым следовали частые решения удалите его.

Сегодня в мире существует около 5,2 миллиарда смартфонов, каждый из которых может помочь определить, кто заражен, где и часто кем. Эта беспрецедентная возможность может объяснить, почему различные опросы, проведенные в США и Европе во время их карантина, показали, что растущее число граждан, похоже, отдает предпочтение отслеживанию смартфонов государственными органами (в очень определенных границах). Но, как всегда, дьявол кроется в деталях политики и ее исполнении. Вопросы, например, должно ли цифровое отслеживание быть обязательным или добровольным, следует ли собирать данные на анонимной или личной основе и следует ли собирать информацию в частном порядке или раскрывать публично, содержат множество различных оттенков черного и белого, что делает чрезвычайно трудным согласование по единой модели цифрового отслеживания коллективно, они могут спровоцировать, были усугублены ростом корпораций, отслеживающих здоровье сотрудников, которые возникли на ранних этапах открытия новых предприятий в стране. Их актуальность будет постоянно расти по мере затягивания пандемии короны и появления опасений по поводу других возможных пандемий.

По мере того, как кризис коронавируса отступает, и люди начинают возвращаться на работу, корпоративный шаг будет направлен на усиление наблюдения; к лучшему или к худшему, компании будут наблюдать, а иногда и записывать, что делает их персонал. Тенденция может принимать самые разные формы: от измерения температуры тела с помощью тепловизоров до мониторинга с помощью приложения того, как сотрудники соблюдают социальное дистанцирование. Это неизбежно вызовет серьезные проблемы регулирования и конфиденциальности, которые многие компании отвергнут, утверждая, что, если они не увеличат цифровое наблюдение, они не смогут возобновить работу и функционировать без риска новых заражений (и, в некоторых случаях, несут ответственность) . Они будут ссылаться на здоровье и безопасность как на оправдание для усиления надзора.

Постоянные опасения, выражаемые законодателями, учеными и профсоюзными деятелями, заключаются в том, что инструменты надзора, вероятно, останутся на месте после кризиса и даже после того, как вакцина будет наконец найдена, просто потому, что у работодателей нет никаких стимулов удалять систему надзора, когда она были установлены, особенно если одно из косвенных преимуществ наблюдения - проверка производительности сотрудников.

Это то, что произошло после террористических атак 11 сентября 2001 года. Во всем мире новые меры безопасности, такие как использование широко распространенных камер, требование электронных удостоверений личности и регистрация сотрудников или посетителей, стали нормой. В то время эти меры считались экстремальными, но сегодня они используются повсеместно и считаются «нормальными». Все большее число аналитиков, политиков и специалистов по безопасности опасаются, что то же самое теперь произойдет с техническими решениями, введенными для сдерживания пандемии. Они предвидят перед нами антиутопический мир.

Теперь, когда информационные и коммуникационные технологии пронизывают почти все аспекты нашей жизни и формы социального участия, любой цифровой опыт, который мы имеем, можно превратить в «продукт», предназначенный для мониторинга и прогнозирования нашего поведения. Риск возможной антиутопии проистекает из этого наблюдения. За последние несколько лет он создал бесчисленное количество произведений искусства, от романов, таких как «Рассказ служанки», до сериала «Черное зеркало». В академических кругах это находит свое выражение в исследованиях, проведенных такими учеными, как Шошана Зубофф. В ее книге «Капитализм слежения» содержится предупреждение о том, что клиентов заново изобретают в качестве источников данных, а «капитализм слежки» трансформирует нашу экономику, политику, общество и нашу собственную жизнь, создавая глубоко антидемократическую асимметрию знаний и силу, которая нарастает в знаниях.

В ближайшие месяцы и годы выбор между пользой для общественного здравоохранения и потерей конфиденциальности будет тщательно взвешен, что станет темой многих оживленных разговоров и горячих споров. Большинство людей, опасаясь опасности, исходящей от COVID-19, спросят: разве не глупо не использовать мощь технологий, чтобы прийти нам на помощь, когда мы становимся жертвами эпидемии и сталкиваемся с опасностью жизни или смерти? ситуация? Тогда они будут готовы отказаться от частной жизни и согласятся, что в таких обстоятельствах государственная власть может по праву преобладать над правами личности. Затем, когда кризис закончится, некоторые могут понять, что их страна внезапно превратилась в место, где они больше не хотят жить. В этом мыслительном процессе нет ничего нового. За последние несколько лет, и правительства, и фирмы используют все более изощренные технологии для мониторинга граждан и сотрудников, а иногда и манипулирования ими; Если мы не проявим бдительности, предупреждают защитники конфиденциальности, пандемия станет важным переломным моментом в истории слежки.^[127] Аргумент, выдвигаемый теми, кто больше всего боится захвата технологий за личную свободу, ясен и прост: во имя общественного здравоохранения некоторые элементы личной жизни будут отброшены ради сдерживания эпидемии, как и террористические атаки События 11 сентября привели к усилению и постоянной безопасности во имя защиты общественной безопасности. Тогда, не осознавая этого, мы станем жертвами новых полномочий наблюдения, которые никогда не отступят и которые могут быть перепрофилированы в качестве политического средства для достижения более зловещих целей.

Как показали последние несколько страниц, вне всяких разумных сомнений, пандемия может открыть эру активного наблюдения за здоровьем, которое стало возможным благодаря смартфонам для определения местоположения, камерам с распознаванием лиц и другим технологиям, которые определяют источники инфекции и отслеживают распространение болезни в квази-реальное время.

Несмотря на все меры предосторожности, которые некоторые страны принимают для контроля мощи технологий и ограничения слежки (другие не очень обеспокоены), некоторые мыслители беспокоятся о том, как некоторые из быстрых решений, которые мы делаем сегодня, повлияют на наши общества на долгие годы. Историк Ювал Ной Харари - один из них. В недавней статье он утверждает, что у нас будет фундаментальный выбор между тоталитарным надзором и расширением прав и возможностей граждан. Стоит подробно изложить его аргумент:

Технологии видеонаблюдения развиваются с головокружительной скоростью, и то, что 10 лет назад казалось научной фантастикой, сегодня является устаревшей новостью. В качестве мысленного эксперимента рассмотрим гипотетическое правительство, которое требует, чтобы каждый гражданин носил биометрический браслет, отслеживающий температуру тела и частоту сердечных сокращений 24 часа в сутки. Полученные данные накапливаются и анализируются правительственными алгоритмами. Алгоритмы будут знать, что вы больны, еще до того, как вы это узнаете, а также узнают, где вы были и с кем встречались. Цепи заражения можно резко сократить или даже полностью сократить. Такая система, возможно, могла бы остановить эпидемию в течение нескольких дней. Звучит замечательно, правда? Обратной стороной, конечно же, является то, что это придаст легитимность ужасающей новой системе наблюдения. Если вы знаете, например, что я щелкнул ссылку Fox News, а не ссылку CNN, которая может научить вас кое-чему о моих политических взглядах и, возможно, даже о моей личности. Но если вы сможете следить за тем, что происходит с моей температурой, кровяным давлением и частотой сердечных сокращений, пока я смотрю видеоклип, вы можете узнать, что заставляет меня смеяться, что заставляет меня плакать и что действительно заставляет меня сердиться. Очень важно помнить, что гнев, радость, скука и любовь - это биологические явления, такие же как жар и кашель. Та же технология, которая определяет кашель, может также определять смех. Если корпорации и правительства начнут массово собирать наши биометрические данные, они смогут узнать нас намного лучше, чем мы знаем самих себя, и тогда они смогут не только предсказывать наши чувства, но и манипулировать нашими чувствами и продавать нам все, что они хотят - будь то продукт или политик. Биометрический мониторинг сделает тактику взлома данных Cambridge Analytica чем-то вроде каменного века. Представьте себе Северную Корею в 2030 году, когда каждый гражданин должен носить биометрический браслет 24 часа в сутки. Если вы слушаете речь Великого Вождя, и браслет улавливает явные признаки гнева, вам конец.[128]

Нас предупредили! Некоторые социальные комментаторы, такие как Евгений Морозов, идут еще дальше, убежденные, что пандемия предвещает темное будущее техно-тоталитарного государственного надзора. Его аргумент, основанный на концепции «технологического решения», выдвинутой в книге, написанной в 2012 году, утверждает, что технические «решения», предлагаемые для сдерживания пандемии, обязательно выведут состояние наблюдения на новый уровень. Он видит свидетельство этого в двух различных направлениях «решения» в ответных мерах правительства на пандемию, которую он выявил. С одной стороны, есть «прогрессивные сторонники решения», которые считают, что надлежащее раскрытие через приложение нужной информации об инфекции может заставить людей действовать в интересах общества. С другой стороны, есть «карательные решения», полные решимости использовать обширную инфраструктуру цифрового наблюдения, чтобы ограничить нашу повседневную деятельность и наказать за любые нарушения. Что Морозов считает величайшей и высшей опасностью для наших политических систем и свобод, так это то, что «успешный» пример технологий в мониторинге и сдерживании пандемии затем «укрепит инструментарий сторонников решения в качестве варианта по умолчанию для решения всех других экзистенциальных проблем».

- от неравенства к изменению климата. В конце концов, гораздо проще использовать технологии решения проблем, чтобы влиять на индивидуальное поведение, чем задавать сложные политические вопросы о коренных причинах этих кризисов ».[129]

****

Спиноза, философ 17 века, который всю свою жизнь сопротивлялся репрессивной власти, сказал знаменитую фразу: «Страх не может быть без надежды, а надежда - без страха». Это хороший руководящий принцип для завершения этой главы, а также мысль о том, что нет ничего неизбежного и что мы должны симметрично осознавать как хорошие, так и плохие результаты. Сценарии-антиутопии - это не смертельный исход. Это правда, что в постпандемическую эпоху личное здоровье и благополучие станут гораздо более важными приоритетами для общества, поэтому джинна технического надзора не вернут обратно в бутылку. Но это для тех, кто управляет, и каждый из нас лично может контролировать и использовать преимущества технологий, не жертвуя нашими индивидуальными и коллективными ценностями и свободами.