STEPHEN HAWKING: A MEMOIR OF FRIENDSHIP AND PHYSICS by Leonard Mlodinow

Свое последнее «прощай» я сказал Стивену в церкви Святой Марии Великой, в церкви, которая стоит уже пятьсот лет в центре старинного города Кембриджа. Шел март 2018 года. Я сидел рядом с проходом, по которому он совершал свой последний путь, и на какое-то мгновение мы оказались с ним совсем близко. Мне показалось, что мы снова вместе, хотя нас, живых, от него отделял гроб, который семьдесят шесть лет спустя наконец защитил его от всех вызовов и опасностей бренного мира.

Стивен верил, что смерть положит предел всему. Мы, люди, строим здания, создаем теории, даем жизнь потомству, а река времени несет все это вперед. Но сами мы рано или поздно оказываемся за бортом. Это соответствовало и моим представлениям, но, когда гроб поравнялся со мной, я почувствовал присутствие Стивена, несмотря на разделявшую нас преграду. В этом чувстве было что-то мистическое. Мой разум говорил мне: жизнь Стивена вспыхнула и погасла. То же самое вскоре случится и со мной. Как физик я понимал, что когда-нибудь все, буквально все, – а не только то, чем мы дорожим, – закончится. Я знал, что наша Земля, наше Солнце и даже наша Галактика не вечны, и, когда отпущенное нам время истекает, от всего остается один лишь прах. И тем не менее я молча послал Стивену свою любовь и наилучшие пожелания в предстоящем ему вечном будущем.

Я поглядел на умиротворенное лицо Стивена на обложке официального приглашения на похороны. Я подумал о силе его характера, вспомнил, как он широко улыбался, когда был чем-то доволен, и как искажала его лицо гримаса недовольства. Я вспомнил, как мы бывали счастливы, когда погружались в то, что увлекало нас обоих. Я вспомнил о тех благодатных временах, когда мы вместе обсуждали красивые идеи или когда я узнавал от него что-то новое, и о моментах разочарований, когда я безуспешно пытался убедить его в своей правоте.

Стивен снискал мировую известность – своими трудами он расшевелил мир физики и физиков; и подумать только – все это исходило из его далеко не богатырского тела! Пусть он не мог двигаться и даже нормально разговаривать, но он мог испытывать глубокие чувства, поддерживать дружбу в течение длительного времени и даже найти любовь. Стивен знал, что его питает и поддерживает не только физика; человеческие отношения и любовь очень важны. И в этом, вопреки всему, ему удалось добиться больших успехов.

В некоторых надгробных речах упоминалось о том, что не стоило бы Стивена – а он был атеистом – отпевать в церкви. Для меня здесь все было ясно: несмотря на всю страстную интеллектуальную убежденность Стивена в том, что всей природой управляют законы науки, он был глубоко духовным человеком. Он верил в духовность человека. Он верил в то, что все люди обладают эмоциональным и моральным началом, которое отличает людей от других животных и придает им индивидуальность. Убеждение в том, что наши души есть порождение нашего мозга и в них нет ничего сверхъестественного, вовсе не уменьшало его одухотворенность. Почему? Просто потому, что для Стивена, который не мог ни говорить, ни двигаться, духовность была основой его существования.

«Упрямство – вот мое самое лучшее качество», – любил повторять Стивен. С этим трудно было спорить. Именно упрямство позволяло ему продвигать идеи, которые, казалось, вели в никуда, над которыми другие откровенно потешались. Оно давало возможность его духу танцевать в темнице его немощного тела. Жизнь Стивена – вопиющее нарушение всех медицинских диагнозов и прогнозов. Но 14 марта 2018 года его звезда все-таки закатилась. И теперь мы все собрались здесь, чтобы сказать ему «до свидания». Его семья, его друзья, его коллеги, его «нянечки» («нянечками» он называл своих сиделок, многие не были профессиональными медсестрами). Он был старше меня на тринадцать лет, прожил на несколько десятилетий дольше предписанного ему срока, регулярно болел воспалениями легких, каждое могло привести к смертельному исходу. Но в душе я всегда верил, что он меня переживет.

Наше знакомство со Стивеном началось в 2003 году. Он захотел переписываться со мной. К этому времени он прочел мои книги: «Евклидово окно», об искривленном пространстве, и «Радугу Фейнмана» – в ней я рассказывал о знакомстве с легендарным физиком. Он сказал, что ему понравились мои книги и что ему особенно импонирует то, что я – коллега-физик, то есть могу понять его работы. Я был ошеломлен. Я был польщен. В последующие годы мы написали две книги вместе. Мы стали друзьями.

Первой нашей книгой стала «Кратчайшая история времени». Эта книга не была оригинальной, это была переработка знаменитой «Краткой истории времени» Стивена. Он захотел изложить свои идеи в более понятной форме. Кип Торн, физик-теоретик из Калифорнийского технологического института (Калтеха) и ближайший друг Стивена, однажды сказал мне: «Чем больше ты знаешь физику, тем меньше понимаешь «Краткую историю» Хокинга». Сам Стивен выразился немного иначе: «Все ее купили, но немногие прочли».

«Кратчайшая история времени» была опубликована в 2005 году. В то время я преподавал в Калифорнийском технологическом институте. Стивен жил в Англии, но каждый год он посещал наш институт, и его визиты длились от двух до четырех недель. Этих наших встреч, а также общения по электронной почте оказалось достаточно, чтобы написать «Кратчайшую историю». Эта книга, как и «Мир в ореховой скорлупке» и другие книги Стивена, основана на научных исследованиях, выполненных им в 1970-х – 1980-х годах. Но после выхода в свет «Кратчайшей истории» мы решили написать книгу «Высший замысел». Мы хотели в ней рассказать о самых последних работах Хокинга и должны были начинать с нуля – писать о совершенно новых теориях, еще не известных широкой публике. Нам предстояло затронуть в ней весьма трудные для понимания аспекты: параллельные вселенные, идею о том, что Вселенная могла возникнуть буквально из ничего, «тонкую настройку» законов природы, позволившую жизни зародиться и существовать. Было понятно, что мы ввязываемся в непростую игру, которая обязательно потребует много личного общения. И начались мои частые вояжи из Калифорнии в Кембридж. И продолжались они вплоть до конца нашей работы в 2010 году.

Основная часть работ Стивена – продолжение работ Эйнштейна. В 1905 году Эйнштейн создал специальную теорию относительности. В это время ему исполнилось двадцать пять лет. Физика для него – лишь хобби, дополнение к работе в патентном бюро. Теория относительности обнажила многие экзотические тайны природы: то, что измерение пространственных и временных интервалов является относительным и зависит от наблюдателя; то, что материя – это форма энергии; и что ничего не может двигаться быстрее света. Но появилась проблема: хотя специальная теория относительности не имела дело непосредственно с гравитацией, ее утверждение об универсальном пределе для скорости света входило в противоречие с теорией Ньютона, согласно которой гравитация распространяется мгновенно, то есть с бесконечной скоростью.

Эйнштейн пытался разрешить это противоречие. Следует ли изменить теорию относительности? Может, нужно отказаться от закона всемирного тяготения Ньютона? Как выяснилось впоследствии, нужно было сделать и то, и другое. Эйнштейн потратил на решение этой задачи десять лет, забросив свою работу в патентном бюро и проводя свои академические изыскания в Берне, Цюрихе, Праге и Берлине. В конце концов, в 1915 году он создал свою новую теорию – общую теорию относительности, в которой положения специальной теории относительности были переработаны, расширены и дополнены введением эффектов гравитации.

Для того чтобы согласовать общую теорию относительности с теорией гравитации Ньютона, пришлось скорректировать постулат Ньютона о распространении гравитации с мгновенной скоростью. В общей теории относительности гравитация распространяется подобно волнам света, и с его же скоростью. Таким образом, не нарушается принцип предельной скорости света – основной постулат специальной теории относительности.

Чтобы избавиться от бесконечной скорости распространения гравитации, Эйнштейн ввел в свою общую теорию относительности понятие о гравитационных волнах. Но по иронии судьбы эти волны были обнаружены экспериментальным путем лишь совсем недавно: в 2017 году была присуждена Нобелевская премия за открытие гравитационных волн. Одним из лауреатов Нобелевской премии, присужденной за это открытие, стал американский физик Кип Торн.

Ньютон объяснил вращение планет по орбитам и падение предметов вниз с помощью силы, названной им гравитацией. Силы гравитации притягивают все предметы на свете друг к другу и заставляют их отклоняться от своих «естественных движений», которые, согласно Ньютону, должны происходить по прямым линиям. Эйнштейн показал нам, что это весьма приблизительная картина и что существует более глубокая истина, согласно которой надо понимать явление гравитации совсем по-другому.

Согласно Эйнштейну, нет никакой особой силы, которая действует на вещество и энергию. Напротив, именно вещество и энергия заставляют искривляться пространство, а искривление пространства, в свою очередь, определяет, как движется вещество и как распространяется энергия. Вещество воздействует на пространство-время, а пространство-время действует на вещество. Именно эта петля обратной связи делает математический аппарат общей теории относительности таким сложным. Чтобы разработать этот математический аппарат, Эйнштейну пришлось «вспахать» доселе нетронутое математическое поле, называемое неевклидовой геометрией – овладеть математикой искривленного пространства. Десять лет тяжелых неустанных поисков, и Эйнштейн сумел усовершенствовать общую теорию относительности, продираясь сквозь бесчисленные пробы и ошибки, излагая свои постулаты в разных формах, рассчитывая следствия предварительных изысканий и критикуя свои собственные идеи.

В обычных ситуациях закон всемирного тяготения Ньютона обеспечивает достаточно хорошую точность. Вот почему прошло несколько столетий, прежде чем люди заметили его недостатки. Но в областях с высокими скоростями или с большой концентрацией материи и энергии – то есть там, где сильная гравитация, – на теорию Ньютона полагаться нельзя.

Сегодня специальная теория относительности применяется во многих областях физики. Но области, где необходимо применять общую теорию относительности, пока весьма немногочисленны: в первую очередь это относится к черным дырам и к вопросам происхождения Вселенной. На протяжении нескольких десятилетий эти области казались не связанными друг с другом и не поддающимися экспериментальной проверке. Ранняя Вселенная слишком далека от нас во времени, чтобы быть объектом плодотворного исследования, а что касается черных дыр, то сам Эйнштейн отрицал их существование, считая их скорее математическим курьезом, чем реально существующим явлением природы. Поэтому в течение пятидесяти лет после того, как в 1915 году вышла работа Эйнштейна, эти идеи попросту игнорировались, и общая теория относительности покоилась на задворках науки.

Однако мнение ученой физической среды мало волновало Стивена. Его первый большой текст, написанный в соавторстве, вошел в книгу под названием «Крупномасштабная структура пространства-времени». В этой книге поднимались вопросы об искривленном пространстве и рассматривался математический аппарат для его описания. Я прочел добрую часть этой книги в колледже и нашел ее по-настоящему увлекательной – страницы этой книги хотелось переворачивать одну за другой, но не торопясь. Порой для того, чтобы «переварить» одну-единственную страницу, приходилось тратить не менее часа.

И черные дыры, и проблемы ранней Вселенной по-настоящему увлекли Стивена и стали основной темой его исследований на долгие годы. Его первая статья оказала огромное влияние на все последующие работы и пробудила дремавшую доселе общую теорию относительности. Позднее его открытия в области взаимодействия теории относительности и квантовой физики помогли в создании новой научной отрасли – квантовой гравитации.

Именно этим идеям и физическим явлениям Стивен и посвятил всю свою жизнь. Он доказал их актуальность и не переставал обращаться к ним в поисках новых открытий. К тому времени, когда Стивен решил написать книгу «Высший замысел» – итог сорокалетних раздумий и упорной работы, – он считал, что получил наконец ответы на самые животрепещущие вопросы, над которыми начал думать в начале своей карьеры: какова причина возникновения Вселенной, почему она вообще существует и почему законы физики именно такие, какие они есть? Чтобы объяснить ответы Стивена на эти вопросы, и была написана наша книга «Высший замысел».

Когда вы работаете с кем-то над одним проектом, в который вы вкладываете всю душу, ваши головы должны работать в унисон. Если вам повезет, вы сможете соединить и ваши сердца. Работая вместе, мы стали друзьями со Стивеном. То, что началось, как альянс интеллектов, переросло в союз наших душ. Я был удивлен, хотя мне и не стоило удивляться: Стивен находился в поисках не только секретов Вселенной, но и людей, с которыми он мог бы поделиться этими секретами.

В детстве Стивен натерпелся всякого от других мальчишек. «Он был маленьким и походил на обезьянку», – вспоминал позже один из его одноклассников. Став взрослым, Стивен попал в плен своего недуга. С нападками мальчишек он боролся с помощью юмора, а своему параличу противостоял благодаря собственной внутренней силе. На всех, кто знал Стивена, производила глубокое впечатление сила его личностных качеств, а также его научная дальновидность. В этой книге я расскажу вам о своем опыте работы со Стивеном и о том, как зарождалась наша дружба. Я хочу поведать вам о том, как он стал тем, кем являлся – и как физик, и как человек. Что он был на самом деле? Как он справлялся со своей болезнью и как его ограниченные физические возможности влияли на его образ мышления? Что было его отличительной чертой в жизни и в науке? Что его вдохновляло, как зарождались его идеи? Каковы были его основные научные достижения и как они вписывались в физику в целом? Чем, в конце концов, занимаются все эти физики-теоретики, как они все это делают и зачем? Во время совместной работы со Стивеном я по-новому взглянул на все эти вопросы, включая те, о которых у меня уже сложилось вполне определенное мнение. Цель моей книги – в которой я буду вспоминать время, проведенное вместе со Стивеном, и знакомить вас с самыми яркими эпизодами его жизни – поделиться с вами тем, чему я научился.

Меня трудно удивить, но, когда я в 2006 году впервые очутился в Кембридже, я буквально раскрыл рот от изумления. Шло шестьдесят четвертое лето в жизни Стивена. Многие детали его жизни не очень-то соответствовали снятому о нем голливудскому фильму, но сам Кембридж выглядел в точности таким, каким он был изображен в фильме о Гарри Поттере. Кембридж – это Хогвартс. Окрестности города не были такими очаровательными и не дышали такой стариной, но я редко покидал пределы «старого Кембриджа», который помнил еще Ньютона – массив каменных улиц и зданий, беспорядочно разбросанных там и сям. Именно здесь расположены основные постройки университета вперемежку со средневековыми церквями и их двориками. Это территория высоких стен, которые возвели в Средние века, дабы защищать студентов от местного населения; здесь узкие проходы и почти такие же узкие улицы, без особого порядка мощеные кирпичом. Больше всего эти улочки напоминали скомканную лапшу.

Такое хаотичное расположение города, лишенного всякой планировки, можно понять, если вспомнить, что университет был основан восемьсот лет назад и за несколько столетий до того, как Рене Декарт изобрел свою стройную прямоугольную систему координат. Тем не менее «старый город» – условное понятие: люди живут в этой местности с доисторических времен. Сегодня университет состоит из тридцати одного колледжа, почти независимых друг от друга, а в самом городе проживают более ста тысяч человек.

И все-таки Кембридж – это не Хогвартс. Чудеса, творившиеся в Кембридже, имели под собой реальную основу. В одном из его внутренних двориков чеканил свой шаг Ньютон, измеряя время возвращения эхо, определяя скорость звука; в своей лаборатории раскрывал секреты электричества и магнетизма Джеймс Клерк Максвелл и здесь же Дж. Дж. Томсон открыл электрон; здесь вы найдете и пивную, в которую захаживали еще Уотсон и Крик, обсуждая за кружкой пива вопросы генетики; Эрнест Резерфорд в университетском здании проводил свои скрупулезные эксперименты, раскрывая тайны структуры атомного ядра.

В Кембридже по праву гордятся научными традициями и называют Оксфорд, в котором силен гуманитарный уклон, «той другой школой». Декан факультета, на котором работал Стивен, рассказал мне, что он, как и Стивен, был выпускником Оксфорда, и что оксфордские профессоры задавали своим студентам не обычные домашние задания, а требовали писать эссе по научным проблемам. Он говорил, что пробовал ввести эссе в Кембридже, но ни один студент не сдал ни одной готовой работы. Эти студенты сопротивлялись моим натискам до последнего, сказал декан, и, если им было суждено получить Нобелевскую премию, конечно же, она была бы не по литературе.

Когда я приезжал, Стивен селил меня в колледже Гонвилля и Киза, с которым он был связан по работе, в квартале Кембриджа, история которого восходила к XIV столетию. В первый день моего первого посещения я решил прогуляться оттуда к месту работы Стивена. Прогулка заняла у меня не более двадцати минут, но солнце светило прямо в глаза и было трудно переносить высокую влажность. Стивену, когда он приезжал в Калифорнийский технологический институт, всегда нравились южные зимы в Калифорнии. Он там реже страдал воспалениями легких. Морозные зимы в Кембридже он терпеть не мог. Теперь, когда я оказался в Кембридже, я понял, что лето здесь тоже не сахар. Англичане часто жалуются на погоду. У них есть на это причины.

Пока я добирался до Центра математических наук – комплекса зданий, в котором располагался кабинет Стивена, – я был готов блуждать внутри здания. Но оказалось, что само здание, где работал Стивен, найти не так-то просто. Центр состоит из семи павильонов, расположенных по параболе. Построенные из кирпичей, металла и камней, с большими окнами, они похожи на фантастические японские храмы. Мне понравились окна, их там было довольно много. Этот комплекс зданий получил несколько наград за искусство композиции, но из всех элементов дизайна мне больше всего понравились бы обычные указатели со стрелками: «Путь к Стивену Хокингу».

Павильон Стивена примыкал к старинному зданию, носившему название институт Исаака Ньютона. Для многих имя Стивена Хокинга неразрывно связано с именем Исаака Ньютона. Часто Стивена даже сравнивали с Ньютоном, что было не совсем справедливо, ибо сам Хокинг недолюбливал этого ученого. Ньютон, обладая властью, был замешан во многих мелочных склоках, был коварен и мстителен. Он никогда не признавал участия других ученых в своих открытиях и, более того, никогда не соглашался с тем, что обязан своими открытиями идеям других. Он был начисто лишен чувства юмора. Родственник Ньютона, в течение пяти лет работавший у него ассистентом, говорил, что только однажды видел, как Ньютон смеялся: когда кто-то спросил его, зачем кому-то вообще изучать Евклида. Я прочел несколько биографий этого ученого, и, хотя назывались они по-разному, все они могли бы называться «Исаак Ньютон: ну и осел».

Возможно, самую негативную роль в отношении Стивена к Ньютону сыграл даже не характер последнего, а то, что Стивен очень устал от ньютоновской физики, которой его пичкали в средней школе. Что прежде всего вдохновляет ученого? Открытие того, что ранее было никому не ведомо, либо озарение, которое до него никому не приходило в голову. Но законы Ньютона, открытые несколько веков назад, описывали скучную обыденность. Никаких сюрпризов в курсе физики средней школы от них ожидать не приходилось. В школе учителя пользовались законами Ньютона, чтобы описать качание маятника или того, что происходит при столкновении бильярдных шаров. Отношение Стивена к таким урокам можно было выразить словами: «Праздные люди играют в бильярд, а физики пишут для них уравнения». Поэтому в начале своего обучения Стивену не хватало терпения заниматься физикой. Химию он любил больше: по крайней мере, время от времени на ее уроках что-нибудь взрывалось.

В павильоне Стивена в Центре математических наук находился также факультет прикладной математики и теоретической физики (DAMTP; Department of Applied Mathematics and Theoretical Physics). Если отбросить последнюю букву «P», выходило ласковое damn it! («черт подери!»). Этот факультет приобрел мировую известность благодаря тому, что здесь работал Стивен Хокинг.

В здании Стивена было всего три этажа, а лестница обвивала шахту лифта. Я поднялся по ступенькам на второй этаж. По зданию можно было передвигаться на инвалидной коляске. Стивен часто сердился, если в зданиях не было дорожек для инвалидов. Именно поэтому Стивен, получивший в 1974 году приглашение год поработать в нашем институте, влюбился в Калтех: институт оказал ему весьма радушный прием, сделав весь кампус доступным для передвижения людей с ограниченными возможностями. В то время таких повсеместных удобств в США не существовало. Только в 1990 году был принят закон об американцах-инвалидах.

Поднявшись наверх, я повернул налево и очутился перед дверью Стивена. Дверь была закрыта. Тогда я еще не знал, что это означает. Чтобы понять это, понадобилось некоторое время. Я ощутил некоторое волнение, тем более, что впервые находился на родной земле Стивена.

На подступах к двери Стивена я был перехвачен его «дворцовой охраной». Имя ей было Юдифь. Кабинет Стивена был угловым, а ее кабинет – рядом. Она втиснула себя между мной и дверью Стивена. Юдифь была огромной. Приблизительно пятидесяти лет, крепкого сложения, она являла собой достойного соперника. Когда-то, в годы своей юности, она четыре года проработала на Фиджи в учреждении для душевнобольных преступников, внедряя там методы арт-терапии вместо электрошокера. Один из ее пациентов оттяпал голову своему отцу. Через несколько недель ее терапии он начал рисовать пальмы цветными карандашами. Если она смогла приручить его, то что уж говорить обо мне.

– Вы Леонард? – спросила она зычным голосом.

Я кивнул.

– Рада познакомиться с вами лично, – сказала она. – Вам нужно подождать несколько минут. Стивен на кушетке.

Стивен на кушетке. Что бы это значило? Я ложусь на кушетку, чтобы вздремнуть или посмотреть кино. Не думаю, что именно это происходило сейчас за дверью. Но я почувствовал, что задавать вопросы нетактично, и поэтому просто кивнул в ответ. Пусть думает, что это вполне нормально для меня – ждать, пока знаменитый ученый проводит время на кушетке.

Хотя раньше мы с Юдифью не встречались, но не раз обменивались письмами по электронной почте и разговаривали по телефону. Я знал, что она представляет собой важную особу в окружении Стивена. Когда вам нужно было пообщаться со Стивеном, именно она решала, стоит ли вам предоставлять такую возможность. Когда вы звонили Стивену, она снимала трубку и передавала ему (или не передавала). Когда вы ему писали, именно она решала, положить ли письмо под сукно или, если оно важное, прочесть ему сразу же. Но все же, насколько я знаю, нашелся один человек, который сумел одержать верх над Юдифью. Это случилось в Южной Африке. Стивен поехал на встречу с Нельсоном Манделой, которым он восхищался. Манделе в ту пору было под девяносто. Он не особенно дружил с техникой и ему по какой-то причине очень не нравился механический голос компьютера – а Стивен не мог изъясняться без помощи компьютерного синтезатора речи. Кроме того, Мандела был не совсем здоров. «Немного зажился», – пошутил Стивен. Такая характеристика, конечно, носила оттенок иронии, поскольку и у самого Стивена день не задался и он почти был готов отменить встречу. Однако Юдифь, которая играла далеко не последнюю роль в антураже этой поездки, страстно желала повидаться с Манделой. Она сделала все, чтобы Стивен поехал на встречу, и сама отправилась вместе с ним и его сиделкой. Но у Манделы была своя собственная «Юдифь» – женщина по имени Зельда. Когда всю компанию с Юдифью во главе пригласили в помещение, где Стивен должен был встретиться с Манделой, Зельда выступила вперед и остановила Юдифь. Слишком большая толпа для старого человека – так решила Зельда и не пропустила ее. Зельда «переюдифила» Юдифь.

Моя мать часто говорила: «Было бы желание, а путь откроется». Она славилась своими поговорками, а эту я любил особенно. Всякая система защиты уязвима, и у Стивена она тоже давала сбои. Можно было обойти Юдифь через «черный ход» и контактировать со Стивеном напрямую, если вы знали адрес электронной почты, который он давал своим друзьям, и эти письма читал только он сам. Проблема заключалась в том, что Стивен далеко не всегда отвечал на письма. Даже Кип Торн, который был большим другом Стивена на протяжении десятилетий, говорил мне, что Стивен отвечает на его письма лишь в пятидесяти процентах случаев. Отсутствие ответа не означало, что Стивен не прочел письма, но вы никогда не знали, что именно это значит. Даже если он прочел его, ответ на него зависел не от того, насколько важной представлялась вам затронутая вами проблема, а от того, насколько важна она была для Стивена. Он мог развивать скорость лишь в шесть слов в минуту, а потому ему приходилось быть очень разборчивым в своих ответах.

Во всем этом вам могла помочь Юдифь, если удавалось привлечь ее на свою сторону. Надо было послать письмо или его копию Юдифи, она его распечатает, дойдет до Стивена и лично зачитает письмо. А если он будет колебаться, отвечать или нет, она подтолкнет его. Или, если мне нужно было лично поговорить со Стивеном, я звонил ей, а она садилась рядом с ним и включала систему громкой связи на его письменном столе. С другой стороны, если она считала, что у него есть дела поважнее, чем беседа с вами, он становился странным образом недоступен для вас, сколько бы вы ни пытались с ним связаться. Итак, мы несколько минут разговаривали с Юдифью, когда у нее зазвонил телефон. Она попросила меня посидеть в ее кабинете, а сама заглянула в кабинет Стивена. Через минуту она появилась вновь и позвала меня. Дверь кабинета Стивена теперь была открыта.

Юдифь впустила меня к Стивену. Я увидел его: он сидел в своем знаменитом кресле на колесах за своим знаменитым письменным столом. Он смотрел на экран компьютера. Для шестидесяти четырех лет его лицо выглядело довольно молодым. На нем была синяя рубашка, все пуговицы которой, за исключением одной или двух верхних, были расстегнуты. Сквозь распахнутый ворот была видна трахеостома – отверстие у основания шеи, сквозь которое он дышал. Оно было похоже на кровяное пятно темно-красного цвета размером с монету в десять центов. Стивен был очень худ, рубашка и серый костюм сидели на нем мешковато. Стивен мог распоряжаться только мышцами своего лица. Все другие мускулы деградировали, и осанку из-за этого он держать не мог. Голова, неестественно низко утопленная между плечами, немного склонилась в сторону. На телевизионном экране все это выглядело не так странно, но при личном контакте могло привести в замешательство. Хотя я работал с ним в Калтехе, я так и не привык к его внешнему виду. И все же Стивен был для меня, как и для многих, иконой, и я почувствовал волнение, как при встрече с мировой звездой: кто я такой, чтобы заслужить время для общения с ним, чтобы он освободил неделю или две в своем расписании и вписал в него мои визиты?

– Привет, Стивен! – произнес я, хотя он и не поднимал глаз. – Рад видеть тебя. Как хорошо быть здесь. Мне нравится Кембридж!

Он по-прежнему не смотрел на меня. Я подождал минутку. Мне стало неловко. Затем, чтобы нарушить тишину, я сказал:

– Мне не терпится начать новую книгу.

В то же мгновение я пожалел о сказанном. Глупое клише, подумал я, и в любом случае оно не спасло положения. В комнате продолжала висеть тишина. Более того, сказанное мной было, строго говоря, неверно. Мы уже проделали часть работы во время двух последних визитов Стивена в Калтех. Но все, что мы сделали до сих пор – обсудили в самых общих чертах, о чем будет эта книга. Пока ни одного слова не было написано.

Я подумал, что бы мне еще такое сказать. Что-нибудь этакое умное. Ничего не приходило в голову. Наконец я заметил, что у Стивена подергивается щека. Так он начал «печатать». На его очках был установлен датчик, который регистрировал эти подергивания и переводил их в кликанья мышки. Это позволяло ему выбирать буквы, слова и целые фразы из списков, по мере того как курсор двигался по экрану. Все это было похоже на некую компьютерную игру. Так как он начал печатать, я подумал, что он собирается ответить на мой неуклюжий лепет. Он мне скажет что-нибудь, и обстановка разрядится. И действительно вскоре он заговорил своим механическим голосом. Стивен произнес единственное слово:

– Банан.

Я опешил. Пролететь шесть тысяч миль, оказаться в Кембридже на два дня раньше назначенного срока, чтобы отдохнуть перед встречей с ним – и все это для того, чтобы услышать в ответ этот «банан»?! Что это значит – вы приветствуете человека, а он в ответ произносит название фрукта? Я погрузился в размышления. Но в этот момент Санди, его сиделка, вскочила с кушетки, на которой сидела и читала книгу.

– Банан и киви? – спросила она.

Стивен поднял брови, что означало «да».

– И чай?

Он вновь сделал подтверждающий жест.

Санди направилась на мини-кухню, расположенную за спиной Стивена, а он наконец поднял на меня глаза. Наши взгляды встретились. И теперь слова ему не понадобились. Его взгляд, теплый и счастливый, обезоружил меня. Я ощутил вину за то, что был нетерпелив. Он снова начал печатать. Через минуту прозвучали долгожданные слова:

– Добро пожаловать в DAMTP!

Мы обошлись без лишнего обмена любезностями. Это было хорошо, потому что я хотел поскорее приступить к работе. Но в этот момент в комнату вошел мужчина средних лет. Это был профессор Кембриджа, известный в узких кругах космолог. Я его узнал но, хоть убей, не мог вспомнить, как его зовут. Он не представился, а Стивен не пожелал тратить энергию на то, чтобы представить нас друг другу.

– Я хочу поговорить с вами о Даниэле, – сказал он Стивену, игнорируя мое присутствие. – У вас найдется минута?

Подобные вторжения потом не раз будут раздражать меня. В любую минуту мог войти кто-то и прервать нас на середине нашей работы. «Буквально на одну минуточку», – говорили они. Вскоре я понял, что «одна минуточка» – это эвфемизм, означающий как минимум полчаса. Вклинившись в разговор, коллеги Стивена обычно надолго отвлекали его. Это меня сильно беспокоило, а Стивену, похоже, было все равно.

Стивен поднял брови, что означало «да». А для меня это означало, что я должен подождать. Сначала беседа показалась мне интересной. Речь шла о том, что средства для выплат стипендии некоему студенту Даниэлю закончились, а он еще не окончил работу над своей диссертацией. Но он усердно работает и у него есть хороший задел. Может ли факультет выделить дополнительные средства для его поддержки и окончания работы? Стивен, как руководитель группы общей теории относительности, отвечал за распределение грантов студентам и молодым защитившимся ученым. Предполагалось, что эти гранты будут использованы ими на повседневные расходы, путешествия и прочие нужды.

Через несколько минут я утратил интерес к беседе. Я начал оглядывать комнату. Она была более или менее прямоугольной, и на одной из ее длинных сторон находилась дверь. В стене напротив располагались окна, которые пропускали много света и открывали прекрасный вид на сказочный университетский комплекс.

При входе в кабинет Стивена вы видели его письменный стол по левую сторону от входной двери, перпендикулярно к окнам. Кушетка находилась справа, ее спинка опиралась на подоконник. Позади стола Стивена располагалась мини-кухня – высокий длинный кухонный стол с раковиной и электрическим чайником. На этой же стене еще оставалось место для полок с книгами. Справа и слева от двери висели доски, исписанные уравнениями, нацарапанными его многочисленными студентами и сотрудниками. Там же висело обработанное с помощью фотошопа изображение Стивена в компании с Мэрилин Монро, к которой в молодости он испытывал чудную и нерушимую симпатию.

Кабинет Стивена по меркам университетских комнат был довольно большим. Больше был только кабинет декана. Мне довелось бывать в кабинетах различных руководителей делового мира и Голливуда, и даже на подступах к их кабинетам уже было видно, что в них сидят большие шишки. Но физика – это не бизнес и не Голливуд, и кабинет Стивена выглядел довольно скромно. Для бизнесмена, чья репутация в деловом мире была подобна репутации Стивена в мире науки, этот кабинет мог служить в лучшем случае ванной комнатой.

Беседа постепенно закруглялась. В итоге, спросил профессор, согласится ли Стивен выделить 6000 фунтов для аспиранта? Стивен напечатал решительно:

– 3000.

Профессор поблагодарил Стивена и вышел. Подобные инциденты, как я узнал позже, случались довольно часто. Стивен всегда давал положительный ответ на такие просьбы, потому что хорошо относился к своим студентам. Но он всегда давал половину запрашиваемой суммы, чтобы не производить впечатление чрезмерно доверчивого недотепы. К сожалению, это не срабатывало. «Его легко обвести вокруг пальца, – сказала мне Юдифь. – Все прекрасно знают, что он сокращает суммы ровно вдвое, поэтому они просят в два раза больше. Вот такая игра. Вот такие люди. Но это не значит, что они его не уважают».

К тому времени, как визитер изложил свою просьбу, добился желаемого и ушел, Санди успела почистить фрукты и смешать бананы и киви. Она также приготовила ему чай. Следующие десять минут я сидел на кушетке и ждал, пока она потчевала его с помощью специальной столовой ложки. Этой крупной ложкой было удобно кормить Стивена. Одна из его сиделок наткнулась на нее однажды в местном ресторанчике, засунула ее в свою сумочку и утащила. Теперь ее использовали при каждом кормлении ученого.

Знаменитая кушетка, ярко-оранжевая кожаная кушетка Стивена, была очень удобной. Позднее я обнаружил, что она появлялась везде, куда Стивена привозили – либо дежурная сиделка, либо Сэм Блэкберн, его компьютерно-электронный помощник, – когда Стивену нужно было в туалет. Тогда я и понял, что означали слова «на кушетке», которыми меня встретила Юдифь. И поэтому я чувствовал себя немного неловко, когда мне приходилось на нее садиться.

Естественно, «пребывание на кушетке» занимало у Стивена некоторое время. После этого он чувствовал усталость. Чтобы восстановить свои силы, он пил чай или ел банановое пюре; или, как сейчас, и то, и другое сразу. Я вскоре понял, что его дверь бывает закрыта только тогда, когда он «на кушетке».

Я задумался: каково Стивену все время находиться в присутствии сиделки и просить ее помощи в подобных интимных ситуациях? Я взглянул – он почти закончил трапезу. Кусочки бананов и струйки чая остались на его подбородке. Санди вытерла его подбородок салфеткой. Он давно привык к такого рода помощи – это был мост условностей, который он пересек много лет назад, и теперь не было и намека на то, что он испытывает чувство стыда. Наоборот, он был рад, что есть люди, которые могут ему помочь.

Мы, физики, изучаем изменение разных систем во времени, но в жизни мы не можем предвидеть то, что нас ожидает. Моя мама любила говорить: «Ты никогда не знаешь, что принесет завтрашний день». Она пережила холокост и знала, что нежданная катастрофа всегда может поджидать за углом. Стивен из своего опыта вынес другое убеждение: что бы с вами ни случилось, из этого всегда можно извлечь определенную пользу. Болезнь поразила его еще в молодости и с каждым годом только прогрессировала. Однако он не чувствовал себя обделенным, а напротив, с каждым прожитым годом обретал что-то новое. В те дни, когда я приходил на работу чем-то расстроенный, один вид Стивена вдохновлял меня. Все мои мелкие проблемы исчезали как дым.

Во время посещений Стивеном Калтеха мы сформулировали с ним детальный план каждой главы. Мы определили высший замысел книги «Высший замысел». Книга «Краткая история времени» обрисовала в общих чертах уровень наших представлений начала 1980-х годов о происхождении и эволюции Вселенной и попыталась ответить на вопрос: как возникла Вселенная? Книга «Высший замысел» должна была стать естественным продолжением предыдущей и дать более развернутый ответ на этот вопрос с учетом последних достижений науки, а также рассмотреть вопросы о том, почему вообще существует Вселенная, нужен ли ей творец и почему законы природы именно таковы, какими мы их знаем.

Согласно нашему плану, книга должна была содержать сквозной сюжет, который бы освещал все эти вопросы. Мы проанализировали последние работы Стивена, а также научный фундамент, необходимый для понимания их значения, и на этой основе подготовили подробный план книги – как разделить ее на главы и подразделы. Затем мы решали, кому какая часть книги достанется. Мы разбирали главу за главой и определяли, кому писать тот или иной кусок. Наша стратегия заключалась в том, чтобы каждый из нас составил набросок своей части и послал другому по электронной почте; затем мы должны были встретиться или в Кембридже, или в Калтехе, чтобы разобрать работу друг друга. Затем каждый из нас делал исправления, и цикл повторялся снова.

В некоторых пассажах, которые присылал Стивен, я не мог понять, что он, собственно, хочет сказать; мне приходилось перечитывать его ранее опубликованные работы, чтобы разобраться в сути проблемы. В отличие от того, каким покладистым он показал себя во время работы над «Кратчайшей историей времени», сейчас он готов был спорить по каждому поводу, даже самому мелкому. Это был медленный процесс, он был похож на то, как муравьи таскают через дорогу листочки для своих грибных ферм, на которых выращивают грибы для своего питания. В конце концов, происходило столько взаимных исправлений, что трудно было понять, кто является автором того или иного куска текста.

Визит, о котором я сейчас рассказываю, был первым из серии этой взаимной критики. Мы проработали несколько часов, обсуждая то, что каждый из нас написал. Здесь, в Англии, мне странно было слышать американский акцент компьютера, с помощью которого Хокинг общался. Стивен родился в Англии, но его голос был запрограммирован в Канзасе.

Наружная жара просачивалась в кабинет. Я устал вытирать пот со лба, а Стивен наверняка испытывал еще большее неудобство. Я увидел бисеринку пота под его влажными спутанными волосами. Она оторвалась и медленно покатилась по его лицу, останавливаясь время от времени, как слеза. Я представил, как эта капелька на своем пути щекочет его кожу. Я бы просто промокнул капельку пота платком, убрав и ее, и вызванный ею зуд. Но, когда вы не способны двигаться, вы обречены сидеть и терпеть эту слабо ощутимую, но безжалостную щекотку, которую производит капля, двигаясь по своей тропе согласно законам Ньютона – подобие китайской пытки водой. Санди, казалось, этой пытки не замечала. Она изредка бросала взгляды на Стивена, но продолжала читать.

Я хотел спросить Стивена, почему он не обзавелся кондиционером. Но потом подумал, что на ответ у него уйдет много времени, и поэтому спросил об этом у Санди. Она ответила мне скороговоркой, из которой я едва понял половину из-за ее сильного акцента – она разговаривала на кокни. Суть ее ответа сводилась к тому, что здание имеет систему контроля окружающей среды, но она работает не очень хорошо. Она делает много ненужного – например, автоматически, хотите вы или нет, каждый день закрывает в пять часов дня жалюзи на окнах; но не делает того, что реально нужно – не охлаждает воздух в помещении. Через несколько лет Сэм, компьютерный бог Стивена, смонтирует тайный обходной путь, который позволит управлять жалюзи по желанию человека, а не машины. Сэм всегда мог придумать, как обхитрить любую технику. Однако для меня более важным его качеством было то, что он всегда был в курсе планов Стивена. Но с летней жарой и он ничего не мог поделать.

Стивен хотел, чтобы администрация поставила ему отдельный кондиционер или, по крайней мере, разрешила бы Стивену поставить свой собственный. Но администрация игнорировала желание Стивена. Ни у кого нет своего собственного кондиционера, говорили они, почему мы должны делать для вас исключение? Действительно, почему? А может быть, потому, что Стивен принес университету больше славы и известности, чем все остальные профессоры физического факультета, вместе взятые? Может быть, потому наконец, что именно благодаря его усилиям по привлечению финансов университет смог построить Центр математических наук? Или, может, потому, что он был парализован. Но бюрократы смотрят на жизнь по-иному. Коллеги по факультету обожали Стивена, а управленческая клика откровенно недолюбливала. Администрация смотрела на ученых, как на безликие штатные единицы, на которые надо тратить фонды и заботиться об их финансировании. С точки зрения администрации, ученым надо было заниматься своими открытиями и иногда студентами. Поэтому между учеными и управленцами всегда существовала некоторая напряженность в отношениях. Я надеялся, что для Стивена будет сделано исключение, но мои надежды не оправдались.

Стивен мог бы применить испытанный на жалюзи метод – мог бы сам решить эту проблему. Но, в отличие от механизма поднятия жалюзи, кондиционер спрятать было невозможно. Дела в Кембридже обстояли таким образом, что сотрудникам часто запрещали что-либо приобретать или что-либо делать; однако, если человек что-то приобретал или что-то делал, администрация в конечном счете не возражала. Но Стивен не поднимал вопрос о кондиционере. В каком-то смысле, я думаю, он был согласен с администрацией – если у других нет кондиционера, то и у него пусть не будет.

Санди сказала, что ей нужно в туалетную комнату. Вообще-то сиделкам Стивена запрещалось оставлять его одного. Обычно в таких случаях Санди предупреждала Юдифь, и та наблюдала за Стивеном во время отлучки сиделки. Но поскольку здесь был я, Санди доверила эту работу мне.

– Если что-то будет не так, просто позовите Юдифь, – сказала она. – Я вернусь через минуту.

Когда я возобновил разговор со Стивеном, то не мог отвлечься от вида испарины, которая покрывала его лицо. Я то и дело смотрел, как капельки пота собираются у него на подбородке и, отрываясь под действием собственного веса, падают вниз. Будь что будет, подумал я и спросил:

– Можно, я вытру ваш лоб?

Стивен поднял брови, что означало «да». Один из немногих доступных ему знаков, который он часто использовал – чтобы ответить положительно на вопрос, среагировать утвердительно на ваше предложение или просто поблагодарить. С другой стороны, когда он хотел сказать «нет» или выразить недовольство, на лице его появлялась ужасная гримаса.

Я вынул бумажный носовой платок, дотянулся до Стивена и осторожно вытер ему лоб. Он вновь поднял бровь в знак благодарности. Поскольку процедура ему явно понравилась, я решил повторить ее. В тот момент, когда моя рука вновь протянулась к его лицу, в глазах его промелькнуло: «Осторожнее!» В своей жизни я часто пропускаю такие сигналы или реагирую на них слишком поздно. Так случилось и на этот раз. Как оказалось, моя рука протянулась слишком быстро и движение ее оказалось чересчур энергичным. Его голова, податливая, как у тряпичной куклы, резко склонилась к плечу, а затем упала на грудь, оказавшись в очень неудобном положении.

Лицо Стивена исказила гримаса. Я пришел в ужас. Что делать? Можно ли сейчас вообще трогать его? Опять-таки, что мне делать дальше? Я подался к нему и, как можно осторожнее, поднял его голову. Его лоб и волосы были влажными от жары. Я отпустил его голову. Она снова начала скользить вниз. Я остановил ее движение. Я стоял и держал его голову, пытаясь сохранить ее равновесие. Его очки заскользили по щеке. Бип-бип-бип-бип! – запищала сигнализация. Я был пойман на месте преступления в попытке причинить вред Стивену Хокингу.

В этот момент появилась Санди, а вслед за ней, по зову сигнала тревоги, возникла Юдифь. Санди поправила положение головы Стивена и его очков. Как только очки заняли свое обычное положение, сигналы тревоги прекратились. На очках был установлен датчик, который измерял расстояние до щеки и посылал сигнал на компьютер кресла-каталки Стивена. Основная цель датчика заключалась в том, чтобы предоставить Стивену возможность влиять на компьютерную мышку путем сокращения мышцы щеки – а клики мышки позволяли ему печатать и выбирать простые команды на экране своего компьютера. Этот датчик также подавал сигналы тревоги, если его очки спускались слишком низко. Юдифь убедилась, что все под контролем, и отправилась восвояси. Санди вытерла Стивену пот со лба.

– Простите, – сказала она.

Стивен поморщился. Она вновь уселась на кушетку.

Мне было жалко Стивена. Когда его лоб чесался или потел, он не мог ни почесать, ни вытереть его. В это время я часто сочувствовал Стивену. Сочувствовал, потому что его немощь не позволяла ему совершать самые простые действия, доступные обычному человеку – он не мог сам ни питаться, ни разговаривать, ни поворачивать страницы книги, которую хотел прочесть. Масса мыслей и идей, запертых у него в мозгу, с огромным трудом находила выход на свободу. Со временем эта жалость улетучилась, подобно одной из черных дыр, о которых писал Стивен.

Прежде чем Стивен обзавелся штатом сиделок, некоторые его аспиранты жили у него в доме, вместе с ним и его тогдашней женой Джейн, помогая ухаживать за ним. Это были 1970-е. Стивен был прикован к инвалидной коляске, но сохранял некоторый контроль над мышцами и еще мог разговаривать, хотя и довольно невнятно. Его студенты помогали ему одеваться и кормили его по утрам. Они шли вслед за ним, когда он ехал в своей коляске на работу. Иногда он в пути развлекал их, задавая задачки по физике, и устраивал своеобразное соревнование – кто из них первым сможет найти ответ.

Мы со Стивеном никогда не состязались в решении задач. Но когда я чуточку получше узнал Стивена, я научился оказывать ему необходимую помощь, если он в ней нуждался. Я научился осторожно прикасаться к нему, чтобы вытереть лоб или рот, без нанесения серьезного ущерба и без включения сигнализации. Иногда, когда я ухаживал за ним, я пытался представить себе, какой была его жизнь в то время, когда его мышцы еще были в рабочем состоянии и он мог управлять ими. Мы даже пару раз об этом беседовали с ним.

Его отношение к болезни удивляло меня. Болезнь не ожесточила его, как это случилось бы со многими. Благодаря Стивену я по-новому взглянул на трудности и тяжелые испытания. Этот человек каждый день, каждый час, каждую минуту боролся с этими испытаниями так, как никогда не доводилось мне; он должен был постоянно выносить то, что для меня, несомненно, было бы обременительным, унизительным, болезненным, выматывающим или вселяющим страх. Никто не стал бы его обвинять, если бы он жаловался на свою судьбу. Все мы иногда жалуемся на жизнь, причем с гораздо меньшими основаниями. Стоит у меня разыграться мигрени, и я уже считаю, что многострадальный Иов был куда счастливее меня. А Стивен – он встречал каждый вызов судьбы, каждый новый день с юмором и позитивным настроем. Это была жизненная позиция человека, который нашел свое место в мире и был счастлив.

Таким был Стивен для своих друзей в Кембридже, но они не знали его по Оксфорду. В 1959 году, семнадцати лет от роду и в относительном здравии, он приступил к изучению трехгодичного университетского курса естествознания с упором на физику. Первые два года он чувствовал себя очень одиноким. Он жаждал дружбы, но ее не было. Наконец, на третьем году обучения, он вступил в гребной клуб. Он стал старшиной шлюпки в гребной команде и нашел и дружбу, и приключения на Темзе. Река Темза протекает через Оксфорд, а в Кембридже есть своя река – Кам. И в том, и в другом университете гребля имеет многовековые традиции. И в том, и в другом университете считалось престижным быть участником гребной команды. Для Стивена же гребная команда стала клубом для встреч.

В обязанности Стивена как старшины шлюпки входило следить за ее направлением и скоростью. Сидя на корме, часть этих обязанностей Стивен выполнял собственноручно; относительно другой части отдавал приказы членам команды. Он всегда был неуклюжим и щуплым – за это его часто дразнили – и не очень удачливым в спорте. Однако в гребле он «попал в струю». Что нужно для старшины? Маленький вес, чтобы не перегружать шлюпку, и зычный голос.

Если бы не гребля, жизнь в Оксфорде казалась бы Стивену пресной. Каждую неделю он должен был посещать лекции и семинары, на которых обсуждались домашние задания студентов. Он считал эти задания смехотворно легкими. Он тратил на их выполнение очень мало времени, как и на всякую другую учебную работу, предпочитая слушать классическую музыку или читать научную фантастику. У него не было ни амбиций, ни каких-то конкретных целей, ни общего жизненного направления. И подобно большинству своих однокурсников, он слишком много пил. Все это было до того, как он поступил в Кембридж, до того, как болезнь вынесла ему свой приговор, и до того, как он открыл для себя мир физики.

Очередной визит в Кембридж. Мы только что приступили к ежедневной работе, и я разложил перед Стивеном несколько страниц текста на пюпитре, установленном на его письменном столе. Эти страницы я написал сегодня утром, а Юдифь уже успела распечатать их для меня. Мы погрузились в чтение. Глаза Стивена не позволяли ему быстро читать, и он стал отставать от меня. Более того, зная, что ему трудно будет вернуться на прочитанную страницу, Стивен старался изучить ее очень внимательно. Когда он заканчивал чтение, то поднимал брови, и я открывал новую страницу. Когда мы добрались до конца, я опять вернулся к первой странице, и процесс начался заново, теперь уже в сопровождении наших комментариев.

Пару лет в Калтехе я не просто вел курс математики, а преподавал научный стиль изложения. Поэтому я привык использовать физические аналогии в процессе написания. В физике мы имеем различные теории для различных масштабов. Мы обычно пользуемся квантовой теорией в масштабе атома и элементарных частиц; ньютоновская физика хорошо работает в масштабах нашей повседневной жизни; общей теорией относительности мы оперируем в масштабах космоса, где царствуют силы гравитации. Я учил тому, что любой текст можно проанализировать аналогичным образом: в масштабе слова, предложения, параграфа, главы и книги. Для анализа необходимых деталей у каждого элемента – большой картины и маленького наброска – нужны свои задачи и инструменты.

Не надо думать, что ограниченная активность Стивена и усилия, которые он должен был затрачивать при общении, каким-то образом сдерживали его и заставляли концентрироваться только на самых важных темах и главных задачах. Это было совсем не так. Для него не было незначительных или маловажных тем, и он не боялся вступать даже в длительные дискуссии. Иногда мы обсуждали даже каждое предложение на странице. Над ним постоянно висел дамоклов меч, но Стивен не позволял ему подстегивать себя.

За все те годы, пока я работал вместе со Стивеном, я ни разу не был свидетелем того, что в случае несогласия его утомляло бы печатание ответов для выяснения наших разногласий. Несмотря на мою способность выстреливать слова со скоростью пулемета, в то время как его предложения требовали тщательной обработки, именно он иногда выматывал меня, а сам он от меня никогда не уставал. Он работал так, как будто впереди у нас вечность. Иногда я пытался подталкивать его напоминаниями о том, что мы ограничены дедлайном. Но он не обращал на это внимания. Когда мы пропускали очередной дедлайн, наш издатель назначал нам новый. Стивен однажды сказал мне, что будет замечательно, если мы закончим книгу за десять лет. На это я ему ответил, что если мы доработаем до нашей десятилетней годовщины, то я вручу ему торт, пожелаю удачи и улечу домой, а он пусть сам заканчивает эту книгу.

Это был начальный этап нашей совместной работы над книгой «Высший замысел», и я еще не научился мириться с его перфекционизмом. Стивен был энтузиастом своего дела. Но при этом он не был одержим стремлением одержать победу любой ценой. Например, когда он занимался греблей, он хорошо подходил для поста старшины шлюпки, хотя старшина из него был плохой. Его это, правда, мало волновало. Для Стивена гребля означала приключения и дружбу, а вовсе не погоню за призами. Тренер по гребле вспоминал, что Стивен был лишен амбиций и часто отвлекался. Тренер критиковал Стивена за опрометчивость во время гонок – Стивен часто пытался протиснуться сквозь узкие непроходимые щели. Но Стивена как раз и привлекала возможность быть безрассудным. А почему, собственно, должно быть по-другому?

Это была одна часть проблемы. Но у тренера были к Стивену и другие претензии. Когда Стивен участвовал в состязаниях по гребле, его команда не только не выигрывала, но и часто приходила к финишу с поломанными веслами и побитой шлюпкой. Однажды под руководством Стивена его шлюпка даже столкнулась нос к носу с другой шлюпкой. А он этим гордился! Тогда еще у него было юное тело, которое, в отличие от лодки, с легкостью могло держать удар. Ему не было и двадцати, и он наслаждался своей физической силой, не задумываясь о том, какой это дар судьбы. Подобно большинству молодых людей – и некоторым людям постарше, – он думал, что его здоровье, сила, разум и энергия останутся с ним навсегда.

В физике любая теория либо истинная, либо нет. Философ скажет, что мы, физики, довольно небрежно используем слово «истинный», потому что любая «истина» в физике является временной – никогда нельзя быть уверенным, что какой-то эксперимент, проведенный в будущем, не нарушит вашу, прежде казавшуюся совершенной, теорию. Но я подразумеваю под фразой «теория либо истинная, либо нет» то, что в фундаментальной физике, по крайней мере, не бывает «почти правильных» теорий. Если имеется даже один неясный факт, который не удовлетворяет теории даже в мельчайшей детали, мы называем эту теорию ложной. Она не соответствует подлинным законам природы.

Ложная теория тем не менее может оказаться полезной. Она может отражать истину в ограниченной области – там, где расстояния большие или, наоборот, маленькие; или где скорости низкие; или гравитация слабая. Такие приблизительные теории могут эффективно использоваться на практике в физике твердого тела, в квантовой вычислительной технике или в астрофизике. Но, если теория дает неправильные предсказания, пусть они даже не сильно будут отличаться от реальных в количественном отношении, изыскатели фундаментальных законов знают, что они не должны останавливаться на достигнутом и искать дальше^[1].

Цель физиков-теоретиков – найти теории, которые были бы справедливы без исключений. Но, если у предположительно фундаментальной теории находится какой-либо изъян, теоретики не скорбят об этом – наоборот, чувствуют новый прилив сил. Мы пускаемся в поиски новой теории, той, которая будет объяснять все, что объясняла и предыдущая, и в то же время благополучно пройдет испытание, которое не выдержала предыдущая теория. Следующая теория может быть модификацией старой теории – как это случилось в 1998 году, когда так называемая стандартная модель элементарных частиц была изменена в связи с открытием массы нейтрино. Или это может быть совершенно новая теория – как это произошло с теорией Ньютона, когда на смену его законам движения и гравитации пришли квантовая физика и общая теория относительности.

Парад перманентно улучшающихся теорий, по идее, должен завершиться созданием так называемой «теории всего». Однако вердикт о том, что такая теория действительно существует – и если да, то что она собою представляет, – еще не вынесен. Эйнштейн посвятил созданию этой теории все последние годы своей жизни. Он называл ее единой теорией поля. Вам может прийти в голову, что если кто-то, как фокусник, вытащит эту теорию из своей шляпы, то это будет второй Эйнштейн. Но Эйнштейн в последние годы своей жизни преуспел лишь в том, что отдалился от стратегического направления физической науки. «Нынешнее поколение видит во мне, – писал он, – еретика и реакционера, который, если можно так выразиться, пережил сам себя».

Но Эйнштейн мог себе такое позволить. Он чувствовал, что достиг пика славы и заслужил право в конце жизни немного побороться с ветряными мельницами. Поэтому он обращал мало внимания на мнение ученой среды и продолжал свои донкихотские изыскания. Он, как и Стивен, был упрям. Надо ли говорить, что после смерти Эйнштейна (1955) поиски «теории всего» стали модным увлечением среди физиков.

Большинство дискуссий о «теории всего» не принимали во внимание тот факт, что в распоряжении физиков уже со второй половины XIX века имелось непротиворечивое описание всех физических явлений. Речь идет о теории электромагнетизма Джеймса Клерка Максвелла. Эта теория и теория всемирного тяготения Ньютона вместе объясняли все известные (на тот момент) силы, существующие в природе. Когда в этот коктейль добавили еще законы движения Ньютона – которые описывают движение тел под действием этих сил, – полученная смесь, казалось, стала достаточной для описания всех процессов во Вселенной. По крайней мере, в принципе: для успешного применения теории все-таки надо было решать уравнения, описывающие интересующий нас процесс.

В этом-то все и дело. Без решения уравнений теория остается голым каркасом из принципов и методов. Для каждой физической системы (будь то электроны вокруг ядра атома, Солнечная система и т. д.) теория дает уравнения, решение которых описывает, как свойства этой системы меняются со временем (как излучает атом, планеты вращаются по орбитам и т. п.). Но обычно эти уравнения решить невозможно, поэтому большинство результатов в теоретической физике зависят от того, какое используется приближение. Именно это делает физику не только наукой, но и искусством.

Физики в конце XIX столетия были настолько уверены в глубине своих познаний, что лорд Кельвин, один из знаменитейших физиков своего времени, произнес в апреле 1900 года речь о будущем физики как науки. В ней он заявил, что все, что осталось сделать физикам – согнать пару облаков с уже почти безоблачного голубого неба. Одним из этих облаков стал эксперимент со скоростью света, проведенный американскими физиками Альбертом Майкельсоном и Эдвардом Морли. Другое облако – явление под названием «чернотельное излучение». Кельвин полагал, что эти незначительные аномалии ученые-физики вскоре смогут разъяснить в рамках существующих концепций. Впоследствии выяснилось, что эти препятствия – не два маленьких облачка в голубом небе, а скорее два массивных айсберга, вставшие на пути корабля в океане.

Чтобы объяснить эксперимент Майкельсона – Морли, нужно было придумать специальную теорию относительности, что и сделал Эйнштейн в 1905 году. Чтобы объяснить излучение черного тела, нужно было создать квантовую теорию. Над ее созданием трудилась целая плеяда блестящих физиков на протяжении десятков лет, с 1900 по 1925 год. Вместе эти две теории потопили корабль с ньютоновскими законами движения, которые лежали в основе физики в дни Кельвина, да и вообще на протяжении нескольких предыдущих столетий. Больше никогда эти ньютоновские законы не будут восприниматься как фундаментальная истина.

Кельвин, говоря о двух аномалиях, забыл еще об одном «облачке», которое затеняло чистый небосклон ньютоновской физики. В середине XIX века было обнаружено, что Меркурий слегка отклоняется от пути, предписанного ему законом всемирного тяготения Ньютона. Отклонение было маленьким, но оно реально существовало и высвечивало слабое место закона. Как оказалось, открытие этого крошечного отклонения предзнаменовало собой третью революцию в физике – появление общей теории относительности Эйнштейна в 1915 году.

С пришествием специальной и общей теории относительности, а также квантовой механики, законы движения и всемирного тяготения Ньютона потеряли свою актуальность. В меньшей степени в этот период потрясений пострадала теория электромагнетизма Максвелла. Законы Максвелла потребовали ревизии с учетом специальной теории относительности и квантовой механики, но не потеряли своего значения и по сей день. Из всего этого следует такой вывод: когда физическая теория слаба, об этом часто свидетельствуют аномалии, кажущиеся небольшими – отклонения, преодолеть которые, как нам кажется, можно с помощью безобидной интерпретации^[2].

Нечто подобное тому, как развивались физические теории, происходило и со здоровьем Стивена. В последний год учебы в Оксфорде он почувствовал проблемы с координацией движений. Он становился все более неуклюжим, ему все труднее было говорить. Эти два, кажущиеся незначительными недуга, были верхушками айсберга фундаментальной болезни, угнездившейся внутри него. Он выглядел здоровым подростком, но правда заключалась в том, что тело его было нездоровым. Оно было больным.

В отличие от лорда Кельвина, Стивен не был склонен пренебрегать айсбергами. Подозревая у себя серьезное недомогание, он отправился в университетский медпункт. Доктор, который исследовал Стивена, спровадил его со словами: «Бросайте пить пиво».

День начал клониться к вечеру. Кэрол, сиделка Стивена, кормила его банановым пюре и поила кофе. Он был бледен и то и дело открывал и закрывал глаза. Обычно мы работали по крайней мере до семи, но эти движения глаз означали, что сегодня он устал. Кэрол закончила кормить Стивена и включила электрический чайник, чтобы сделать себе кофе. Это был растворимый кофе, но его аромат всегда заполнял всю комнату.

Мы работали над книгой, не всегда соблюдая очередность глав. Бывало, мы перепрыгивали с места на место, если то, что мы написали позже, требовало некоторых переделок в начале текста или если у кого-то из нас появлялась новая идея по поводу уже написанного. В этот раз Стивен вдруг решил, что мы должны вернуться назад и по-новому написать вступительную главу «Власть закона». Он хотел начать с мифа, объясняющего некоторые естественные явления, для иллюстрации того, почему люди обращаются к мифологии, когда не могут понять происходящее; и как в конце концов они начинают осознавать, что их объяснения были неправильными. Но, порывшись в интернете в течение часа, мы так и не нашли ничего подходящего.

Мы решили отложить миф на потом, пометили начало главы аббревиатурой TBD (to be discussed – для обсуждения) и продолжили оттачивать наши идеи в оставшейся части главы. Поскольку в нашей терминологии TBD означало «Леонарду – разобраться», то до начала следующего дня мне предстояло проделать много работы. Я поинтересовался у Стивена – не хочет ли он сегодня пораньше уйти; а я пойду в какой-нибудь паб и там поработаю. Стивен еще не успел ответить, как отворилась дверь и вошла еще одна сиделка, Маргарет. Сегодня было не ее дежурство, она просто зашла по пути поприветствовать нас, как она иногда делала. В присутствии Маргарет мой вопрос повис в воздухе. Она не отличалась особой щепетильностью и ее мало волновало то, что она могла кого-то перебить.

Ей было около двадцати лет. Светло-русая, с рыжеватым оттенком волос, стройная, привлекательная, Маргарет прославилась тем, что однажды подарила Стивену свой портрет, нарисованный кем-то в стиле ню. В конце концов ее карьера у Стивена закончилась тем, что она неудачно толкнула коляску Стивена в дверной проем и сломала ему ногу. У Стивена тем не менее не было к ней никаких претензий – похоже, он принял случившееся с тем же великодушным терпением, с каким он иногда относился к бессмысленным идеям своего аспиранта. Однако Маргарет уволилась, а через несколько лет, когда я упомянул в разговоре ее имя, Стивен сказал: «Я скучаю по ней».

В тот замечательный день, о котором я пишу, Маргарет, как всегда, выглядела прекрасно и была решительно настроена на то, чтобы познакомить меня с местными достопримечательностями. Когда я сказал ей, что хочу сегодня уйти пораньше, она объявила, что сейчас самое время для водного туризма. Почему бы мне не отправиться с ней на плоскодонке по реке Кам? Плоскодонка – это прямоугольная лодка с плоским днищем около двадцати футов длиной и трех футов шириной, с маленьким помостом – банкой – на корме. Борта плоскодонки едва выступают из воды. Шестовой стоит на задней банке и продвигает лодку, отталкиваясь от русла реки длинным шестом. Пассажиры сидят на подстилках и опираются спинами о специальные опоры. Маргарет предложила себя на должность шестового.

Стивен внезапно оживился. Он поднял свою бровь. Я почувствовал, что предложение его заинтересовало.

Это удивило меня. Тогда я еще не знал, что Стивен любил бывать на реке. Мне только позже стало известно об увлечении Стивена греблей в его бытность в Оксфорде. Однако я кое-что читал о плоскодонках и понимал, что путешествие на такой лодке может быть сопряжено с определенным риском. Если шестовой вдруг потеряет равновесие и упадет при попытке протолкнуть утлое суденышко, лодка может перевернуться. Я также читал, что иногда пассажиры выпадают из лодок при их столкновении с другими лодками или когда они не могут удержать равновесие при посадке или высадке.

Для нас такое злоключение, конечно, было бы неприятным, но грозило бы всего лишь купанием в холодной воде. А для Стивена оно было бы смертельно опасно. Отсутствие у него возможности управлять своими мышцами – а, следовательно, и пользоваться ими – имело много побочных эффектов: его кости были слабыми и хрупкими, потому что они были лишены повседневной работы. Вот почему его нога сломалась, когда Маргарет случайно стукнула его о дверь. И поэтому же не рекомендовалось перевозить его на большое расстояние, которое неминуемо пришлось бы преодолеть на пути к лодочной пристани.

Не менее важно то, что в отсутствие своего компьютера Стивен не мог печатать, то есть не мог общаться с нами и сообщать о своих неотложных потребностях. Например, у него время от времени возникали проблемы с дыханием, потому что его трахеостому надо было иногда прочищать, а без своего компьютерного голоса он не мог попросить нас об этом. Был также риск, что кто-то из нас мог поскользнуться во время посадки в лодку. В самом плохом случае Стивен мог упасть в воду, и тогда мы его не спасли бы. Конечно, он сам все это прекрасно понимал, но его это не останавливало. Когда я узнал его получше, я понял, что подобный риск, наоборот, привлекал его. Опасность, казалось, оживляла его. В своей жизни, как и в физике, он любил идти на риск.

Полчаса спустя фургон со Стивеном прибыл к верхнему пролету длинной каменной лестницы, спускающейся к реке. Подъемник фургона спустил Стивена в его моторизированной коляске на улицу, а Кэрол подхватила большую черную сумку и серебристую сумочку поменьше, где хранились медицинские инструменты. Маргарет выудила из своих запасов бутылку французского шампанского и достала клубнику – классический пикник на плоскодонке.

Кэрол и Маргарет достали Стивена из его кресла.

– Давайте, я его понесу, – предложил я.

В конце концов я был в два раза больше их, а нам предстоял длинный спуск по неровным ступеням. Позднее, когда мы познакомились ближе, я не раз помогал носить Стивена. Но в этот раз Кэрол фыркнула и сказала, что они не будут подвергать Стивена опасности, доверив его моим рукам. Затем она и Маргарет взяли Стивена и понесли его вниз по лестнице, а за ними шествовал я с инструментами и сумочками – Кэрол.

Никто из дам не поддерживал голову Стивена, и она качалась в такт их шагам. Именно тогда я понял, что уход за Стивеном – это вам не точная наука. Я вспомнил, как я случайно качнул голову Стивена и как сработала сигнализация, вспомнил свой ужас и недовольство Стивена. А сейчас его голова качалась как маятник, но все улыбались. Казалось бы, при таком качании у него должна заболеть шея. Я искал гримасу на лице Стивена, но ее не было. Конечно, я мог просто не заметить ее, потому что шел достаточно далеко, а его голова постоянно качалась. Я подумал, не высказаться ли мне по этому поводу, но рядом с ним были его доверенные сиделки. Они несколько лет работали с ним. И я решил хранить молчание. Я решил, пусть они делают свою работу, а я буду делать свою – нести ридикюль Кэрол.

Кам – это главная река, протекающая через Кембридж. Обрамленная пышной густо-зеленой растительностью и старинными университетскими зданиями, она довольно мелкая, но судоходная для маленьких шлюпок и гребных лодок. Путешествующие на плоскодонках наблюдают величественные корпуса и живописные парки восьми из тридцати одного колледжа Кембриджского университета. Конечно, все это очень здорово, но не очень комфортабельно. Ведь жесткие сиденья лодки возвышаются всего на несколько дюймов над палубой.

Сиделки со Стивеном первыми вступили на борт судна. Кэрол, скрестив ноги, уселась на носу лодки, прислонившись спиной к ее борту, напротив гребной банки, которая находилась на корме. Стивена они прислонили к Кэрол в полусидячем, полулежачем положении, лицом к корме. При этом Кэрол бережно обнимала его.

Хотя Стивен и не мог разговаривать, он не оставался равнодушным к этому процессу. Он вообще, как и сейчас, редко бывал равнодушен. С помощью глаз, устремляя их налево-направо, он показывал то направление, в которое его следует передвинуть. Если направление было выбрано неверно, лицо его искажала гримаса. А поднятые брови и улыбки означали, что дело идет на лад. Когда наконец занятая им позиция его устроила, я вступил на борт. Но лодка качалась, и я потерял равновесие. В этот момент мне стало страшно – я подумал, что упаду на Стивена. Но я согнул колени и сумел выпрямиться. Наблюдая за тем, как я шатаюсь, Стивен широко улыбался. Подъем на борт судна ему дался легче, чем мне. Я испытал легкий стыд, к сожалению, не в последний раз. Я то и дело переживал за Стивена по разным поводам, а он прекрасно справлялся с трудностями – пожалуй, лучше меня.

И вот наконец мы отчалили и пошли по реке. Кэрол поворачивала голову Стивена то влево, то вправо, давая ему возможность полюбоваться прекрасными видами на берегах, Маргарет приводила в движение наше судно, а я потчевал Стивена кусочками клубники и шампанским.

В то время, когда Стивен обучался в Оксфорде, занятия не требовали от учащихся слишком большого напряжения. Он рассказывал мне, что обычно он занимался всего час или два в день. Он поведал об этом с улыбкой, а я был потрясен. Студенты Оксфорда были не самыми способными, но привилегированными молодыми людьми. Они впустую тратили свое время, а также ресурсы, выделяемые на их образование. Их отношение к жизни и учебе было таким: если вам приходится много работать, значит, вы не принадлежите к избранным. Я тоже учился в хороших учебных заведениях. У нас тоже бывали вечеринки, но мы и работали много – упорно, и часами напролет.

Разгильдяйское отношение Стивена к учебе объяснялось тем, что он тогда еще ничем по-настоящему не увлекался. Он даже подумывал о государственной службе после окончания учебы. Несколько раз он ходил на собеседования, отдавая предпочтение министерству работ, которое в то время заведовало строительством общественных зданий. Он интересовался и должностью парламентского служащего в Палате общин, хотя имел слабое представление о том, чем занимается такой служащий. В конце концов, апатия Стивена спасла его от серьезной вероятности занять одну из этих должностей – когда наступил день сдачи экзамена на гражданскую службу, он забыл на него прийти.

Осенью 1962 года, после окончания учебы в Оксфорде, когда ему исполнилось двадцать лет, Стивен поехал в Кембридж, чтобы продолжить обучение в аспирантуре и получить степень доктора философии в области физики. Первый семестр для него оказался неудачным. Годы его предыдущей учебы были веселыми, но они остались в прошлом. Теперь он не мог без конца лежать на диване, уделяя занятиям всего один час перед обедом. Его халтурная подготовка в Оксфорде дала о себе знать – на лекциях, которые он слушал в Кембридже, он почти ничего не понимал. На рождественские каникулы в том году Стивен приехал домой в ранге почти отчисленного студента.

Блуждания Стивена по волнам житейского моря не могли не беспокоить его мать. Ее беспокойство касалось и его физического состояния – он становился все более неуклюжим. Она пошла с ним к семейному доктору, а он послал Стивена к специалисту. Тот перенаправил Стивена в госпиталь для полного обследования. Верный своим социалистическим принципам, Стивен отказался от отдельной палаты, которую семья сняла для него в госпитале. В течение двухнедельного обследования доктора взяли образец мышцы его руки, утыкали его электродами, вводили в него радиоактивную жидкость и проводили массу других измерений и анализов. Но, как и доктор в оксфордской клинике, эти врачи выписали его из госпиталя, не поставив конкретного диагноза. Единственное, что они сказали, было: «Это не рассеянный склероз». Они рекомендовали Стивену вернуться в Кембридж и продолжить учебу.

В Кембридже болезнь Стивена стала прогрессировать. Ему казалось, что он умирает; ему было трудно сосредоточиться на чем-либо. В конце концов, врачи из госпиталя, проанализировав результаты всех обследований, выдали окончательный диагноз: «Боковой амиотрофический склероз (БАС), прогрессирующее дегенеративное заболевание двигательных нейронов».

«Для меня это стало трагедией», – признался Стивен, описывая свою реакцию на диагноз. Это случилось в самом начале 1963 года. Стивену только исполнился двадцать один год.

Подобно плесневому грибку на стенах дома, раз начавшись – часто с нижних конечностей – БАС постепенно распространяется все выше и выше, пока не захватит весь организм. Он убивает, разрушая двигательные нейроны, соединяющие головной мозг со спинным, а спинной мозг – со всей мускулатурой тела. Двигательные нейроны отмирают, и мозг утрачивает способность контроля над мышечной системой человека. Могут происходить только отдельные произвольные сокращения мышц.

Болезнь Стивена, начавшись с ног, распространялась выше. В какой-то момент он потерял контроль над бедрами и не мог больше стоять. Затем ему отказали мышцы корпуса, и он не мог сидеть без опоры. Когда болезнь атаковала его грудную клетку, ему стало трудно дышать. В 1985 году – ему перевалило за сорок, а болезнь владела им уже двадцать лет – ему сделали трахеостомию, которая лишила его возможности говорить. Мозг его работал прекрасно, но хозяин мозга стал весьма малоподвижен.

Смерть от БАС наступает обычно в течение двух-пяти лет после постановки диагноза. В пяти процентах случаев пациент может прожить двадцать и более лет. Стивен прожил еще пятьдесят лет. Когда он впервые узнал о своем диагнозе, он думал, что ему осталось жить всего несколько лет. Он предполагал, что его ждет удушье и произойдет это скорее раньше, чем позже.

Под угрозой неизбежной смерти Стивен прошел через все степени отчаяния, которые неминуемы при смертельном заболевании. Временами он погружался в глубочайшую депрессию. Он запирался в темной комнате и на полную мощность включал Вагнера. Эту привычку он вынес из детства, когда его родители дома заводили проигрыватель на полную громкость.

Было даже время, когда Стивена во сне посещала смерть. Однажды ему приснился сон, в котором, рассказывал он, его должны были казнить; в другом – повторяющемся сне – он жертвовал своей жизнью для спасения других. Он задумывался о смысле этих сновидений. Имея смертный приговор, не подлежащий обжалованию, он начал спрашивать себя, на что он тратил отпущенные ему годы. Как ему со смыслом использовать оставшиеся годы или месяцы жизни? Стоило ли хоть что-нибудь начинать любить на этом свете?

В жизни бывает так: маленькая проблема перерастает в большую, а то, что кажется плохим, может оказаться хорошим. Так случилось, например, с физикой – айсберги, которые могли потопить корабль ньютоновской науки, проложили путь к новым направлениям в физике. Стивен рассказывал мне, что его болезнь открыла для него новые горизонты.

«Все мы знаем, что умрем. Для большинства людей это знание абстрактное. Но для меня оно не было абстракцией», – говорил он. Эта мысль вдохновляла его ценить каждый оставшийся день.

Особенно ярко это проявилось во время нашего путешествия на плоскодонке. Большинство людей довольно легко двигаются по жизни, не имея особой цели. Общепринятые ценности нашего общества – карьера, деньги, собственность. Мы беспокоимся о том, как выглядит наша одежда, нужно ли помыть машину, не пришло ли время заменить модель нашего смартфона на более престижную. Мы заполняем большую часть нашего времени вовсе не нужным содержанием. Считая, что смерть неизбежна, Стивен старался сделать оставшуюся ему жизнь как можно более насыщенной. Он начал обращать особое внимание на те вещи, которые другие люди воспринимают как само собой разумеющееся – кроме работы, к которой он почувствовал интерес, его стали интересовать близкие люди и окружающая его природа. Стивен глядел на проплывающие мимо берега, и я видел, какое это ему приносит удовольствие. Прогулка явно доставляла ему большую радость. Подобное выражение я замечал у него в глазах, когда он по ночам смотрел на звезды. Зная, что смерть подстерегает его на каждом шагу, он научился осознавать красоту каждого момента своей жизни.

Узнав о своем диагнозе, Стивен посвятил целый год эмоциональной схватке с судьбой. Очертив для Стивена постоянно растущий круг из тех сфер физической активности, которые становились для него недоступными, его болезнь усилила ценность умственной активности, которая была ему вполне по силам. Стивен мог бы махнуть на все рукой и дать болезни и дальше истощать свой дух и тело; но он мог найти для себя мир интеллектуальной деятельности, в котором постарался бы найти свое предназначение. Некоторые люди в его ситуации обрели бы Бога, а Стивен обрел физику. Он решил окончить аспирантуру и защитить диссертацию. И к своему удивлению он обнаружил, что ему нравится работать.

Древние философы и современные психологи в один голос утверждают, что счастье живет внутри нас. Можно быть счастливым, живя в пещере без всякого движимого и недвижимого имущества ровно в той же мере, как и разъезжая на «Феррари» и имея высокооплачиваемую работу. Может быть, в первом случае вы будете даже счастливее. Телесный недуг заставил Стивена искать внутренний смысл, обратившись к своему разуму. До сих пор его разум дремал. Иногда он оживал, когда его вынуждали внешние обстоятельства – например, при сдаче экзамена; но потом он снова впадал в спячку. И так было до тех пор, пока Стивен не узнал о своем диагнозе. Этот диагноз разбудил Стивена, стал его вдохновением. И в то время, как тело Стивена увядало, разум его расцветал. Он начал размышлять о том, что, собственно, важно в этой жизни. Он начал искать смысл, углубляться в экзистенциальные вопросы, касающиеся Вселенной и нашего места в ней. Его стали заботить мысли о создании семьи. А потом, когда он стал достаточно известным и получил некоторое влияние, он начал активно искать пути помощи страждущим, особенно людям с ограниченными возможностями.

За все время нашего общения Стивен никогда не жаловался на свою судьбу. Лучшие друзья Стивена, Кип Торн и астроном Мартин Рис, встречались с ним вскоре после того, как он узнал о своем диагнозе; оба говорили, что не замечали у Стивена жалости к самому себе. Пусть даже болезнь вероломно подтачивала Стивена изнутри, приближая его кончину, но он никогда не стал бы оплакивать свои лишения. Общение со Стивеном заставляло всех его друзей задаваться вопросом: а на что мы были бы способны в трудной ситуации?

Водная прогулка на плоскодонке длилась всего час или два, но за время этой обычной совместной прогулки я понял, какую жизнь избрал для себя Стивен. Мы вернулись к причалу с целым и невредимым Стивеном. Кажется, лишь я один беспокоился и думал, что все могло кончиться неблагоприятно.

Мы вернулись к фургону. Сиделки принялись спускать трап, сгружать коляску, усаживать и пристегивать к ней Стивена, вкатывать коляску обратно в фургон и закреплять ее там. Это был длительный процесс. У себя в кабинете, до поездки, Стивен выглядел бледным. А теперь краска появилась на его лице. Я же, в отличие от него, устал. Мне хотелось пойти к себе в комнату и вздремнуть, прежде чем засесть за интернет в поисках подходящего мифа, который мы решили включить в нашу вступительную статью. Но Стивен попросил меня пойти с ним к нему домой. Он сказал, что у нас есть часик-другой до обеда, и он не отказался бы еще поработать.

Стивен жил в доме на Вордсворт-гроув, тихой тенистой улочке в двух шагах от старого города и поблизости от места работы Стивена. Это было двухэтажное кирпичное строение под крышей из черной черепицы. Здание напоминало швейцарское шале. По сравнению с домом, в котором Стивен жил в детстве, это строение было большим шагом вперед. В том доме была поломанная мебель, облезлые обои. Центрального отопления не было. Его родители были люди небедные, но очень экономные. А это шале выглядело первоклассным – и снаружи, и внутри. Небольшие, но покрытые зеленью лужайки окружены деревянным забором, увитым густым плющом и скрытым за кустарниковыми насаждениями. С улицы прохожие видели только второй этаж. Меня удивило, что второй этаж вообще имелся в доме – ведь Стивен не мог забираться по ступенькам. Я слышал, что второй этаж захотела занять Элейн – женщина, на которой Стивен был женат в то время. Ее устраивало обладание пространством, параллельным миру Стивена, но недоступным ему. Может быть, она даже была дома в тот вечер, но не вышла к нам. Я слышал, что для нее это было обычным делом.

Хотя Стивен сказал, что пригласил меня к себе поработать, к работе мы приступили нескоро. Вначале он отправился в туалет. Затем последовало обсуждение меню предстоящего обеда. В этом обсуждении принимала участие Джоан Годвин, пожилая седовласая женщина, долгие годы работавшая со Стивеном в качестве сиделки, а теперь готовившая ему еду. Джоан знала о Стивене буквально все: что ему нужно и как угодить ему. Она была ему, как старшая сестра, и с удовольствием делилась со мной всеми своими мыслями о нем.

После разговора с Джоан для Стивена наступило время пить чай, а потом он принимал витамины – глотал целую дюжину, а то и больше. После этого началась беседа, которая включала в том числе приглашение меня на обед. За всем этим прошел целый час. Казалось, Стивен не обращал на время никакого внимания. У меня создалось впечатление, что он пригласил меня к себе только ради компании. И потом у меня не раз складывалось такое же впечатление. Иногда, если мы не планировали работать в субботу, я получал такое приглашение в последнюю минуту. Вначале я думал, что у него созревали новые идеи, требующие неотложного обсуждения; но когда я приходил к нему, мы просто разговаривали о том о сем или смотрели новости по телевидению. По будням, вскоре после первого совместного обеда, он стал приглашать меня на обед почти каждый вечер. Вскоре это стало нормой, и мы говорили про планы на обед только в том случае, если намеревались делать что-то другое в это время – например, пойти в какой-нибудь ресторан; или в том случае, когда либо он, либо я были заняты в этот вечер.

Я любил проводить время со Стивеном, но в тот первый вечер я был рад, когда мы наконец приступили к работе. У нас была пара тем для совместного обсуждения, а потом у меня появилась возможность задать ему вопрос, который я полагал важным. Я надеялся, что времени, пока Джоан готовит обед, нам для этого хватит. Или, паче чаяния, у нее вдруг что-то подгорит, и ей придется готовить заново. Мой вопрос касался того мифа, о котором говорил Стивен и которым он хотел начать вступительную главу книги. Если бы случилось так, что я его неправильно понял, мне пришлось бы потратить несколько часов, а в результате я поставил бы не на ту лошадку. Но едва Стивен начал печатать свой ответ, как вошла Джоан с большой тарелкой, полной мяса и картофельного пюре. Он не обратил на нее и на мясо никакого внимания и продолжал печатать. Джоан пошла за соусом. Когда Стивен закончил печатать, он взглянул на меня, а из компьютера прозвучала напечатанная им фраза:

– Пожалуйста, выберите вино.

Этим закончилась наша работа в тот вечер. До мифа дело так и не дошло.

Джоан показала мне, где хранилось вино, которого у Стивена был полный шкаф. В основном, красное. Думаю, основная часть бутылок была подарена. Некоторые выглядели весьма дорогими. Французское, с надписями типа «Гран Крю» на этикетках. Срок выдержки многих из них был больше возраста моих детей. Стивен всегда полагался на меня, как на сомелье. По-видимому, он полагал, что я хорошо разбираюсь в винах – может быть, потому, что я из Калифорнии. Но я вовсе не был знатоком вин и поэтому обычно брал первую попавшуюся бутылку. Или же вино урожая того года, который напоминал мне о том или ином событии. Бордо 1998 года? В этом году французы выиграли Кубок мира по футболу. Давайте попробуем его.

Обеды у Стивена всегда были приятными, но мы никогда не разговаривали во время еды о работе. Благодаря тому, что Стивену приходилось печатать слова с помощью мышцы щеки, он не мог много говорить за обедом. Некоторые реплики получались непроизвольно и были лишены смысла. Однако его сиделки всегда старались поддерживать разговор. В этот раз с нами была Белла, чешка, которая заступила на дежурство вскоре после нашего возвращения с водной прогулки. Белла выражала недовольство по поводу грибов в подливке. Белла не любила грибы. Стивен относил эту ее неприязнь за счет того, что она выросла в Восточной Европе. Он убеждал ее, что при коммунистах грибы не росли. Хотя когда Советского Союза не стало, Белла была еще маленькой девочкой, Стивен говорил одно и то же каждый раз, когда она отказывалась от грибов.

Стивен больше многих был увлечен своей работой, но при этом очень дорожил дружбой. Понятно, что из-за его болезни это было очень не просто. Мешало многое: физические ограничения, время, которое требовалось для ежедневного медицинского и личного ухода, вся сложность его положения. Он не мог, например, осмелиться заговорить с незнакомым человеком. Несмотря на все это, он имел довольно широкий круг общения. Раньше, пока его тело не отказало ему, он был неукротим в своем стремлении расширить этот круг.

Такой же судьбоносной для Стивена, как и болезнь, оказалась железнодорожная поездка, которую он предпринял в 1963 году, в том же году, когда узнал о своем диагнозе. Он ступил на железнодорожную платформу в Сент-Олбансе, чтобы совершить привычную короткую поездку в Лондон. В этот раз, однако, сплетение нитей судьбы отправило его в гораздо более знаменательное путешествие – с женщиной, которая стала его первой женой. Ее звали Джейн Уайлд.

Стивен познакомился с Джейн еще до их встречи на вокзале. Случилось это на новогоднем вечере, а сразу после него Стивен послал ей приглашение на празднование своего дня рождения – 8 января ему исполнялся двадцать один год. Ни на одной из этих встреч им не удалось толком поговорить. Вскоре она узнала о его диагнозе и о том, что жить ему осталось совсем недолго. Прошло больше месяца. Джейн не получала от Стивена никаких известий – казалось, их отношения закончились, так и не начавшись. Так, по-видимому, и произошло бы, если бы не их случайная встреча на вокзале.

В вагоне они сели рядом. Поездка была короткой, всего около получаса, но дала им наконец возможность поговорить. У худощавого Стивена были каштановые волосы, взъерошенные пряди падали ему на очки. Он только что приступил к своим занятиям по космологии в Кембридже. Джейн исполнилось восемнадцать лет, и она оканчивала школу в Сент-Олбансе. О космологии она ничего не слышала. Она сказала, что ей очень грустно было услышать о болезни Стивена. Он поморщился и сменил тему разговора. Всю поездку они болтали о том о сем. Когда они прибыли на конечную станцию, Стивен сказал, что часто по выходным приезжает в Лондон. Не хочет ли она сходить с ним в театр в одну из таких поездок?

Вечером, в день первого свидания, Стивен пригласил ее в фешенебельный итальянский ресторан в Сохо, а потом – на спектакль в театре «Олд-Вик». Вечер обошелся Стивену недешево – у него кончились все деньги, и Джейн пришлось заплатить за обратное путешествие в Сент-Олбанс. «Мне очень неудобно перед вами», – сказал он.

Вскоре Стивен вновь захотел встретиться с Джейн. На этот раз он пригласил ее на роскошный балл в колледже. Он прикатил к ней на старом папином «Форде Зефир». Это была большая машина, а вел он ее быстро и безрассудно. Таким же образом годы спустя он будет управлять своей коляской, пока у него будет хватать на это сил. Может быть, ему был неведом страх. Может быть, ему казалось, что терять ему почти нечего. А Джейн было, что терять, и страх ей был ведом. Она пришла в ужас. «Я не могла заставить себя посмотреть вперед, на дорогу, – вспоминала она. – Ну, а Стивен, казалось, смотрел куда угодно, только не на дорогу».

Такое начало вечера предвещало мало хорошего, но Джейн старалась думать только об удовольствии, которое ожидало ее впереди. Это был даже не один бал, а целое их созвездие – танцы проходили одновременно в разных комнатах и холлах во многих различных колледжах старого Кембриджа. Веселье продолжалось всю ночь. Из-за прогрессирующей болезни Стивен сказал, что не может составить Джейн хорошую пару в танцах. «Ничего страшного, – сказала она. – Это не имеет значения». Но она говорила неправду, для нее это имело значение.

Бал продолжался. Стивен с Джейн переходили из зала в зал. На лужайке играл ямайский оркестр ударных инструментов. Скрипичный квартет украшал своим присутствием комнату, обшитую деревом. Выступление кабаре разворачивалось на дальней сцене. Когда они переходили с места на место, звуки музыки смешивались для них в самых причудливых сочетаниях. Везде были развернуты прекрасные буфеты, и шампанское текло рекой. Наконец они набрели на погребок, освещенный только слабым голубоватым светом. Играл джаз, танцевальные пары теснились перед сценой. Джейн захотела присоединиться к ним, и на этот раз Стивен дал себя уговорить. Они двигались в такт музыке, пока оркестр не кончил играть. Утро застало их сидящими в уютных креслах в комнате Тринити-колледжа, где сейчас учился Стивен и где когда-то работал Ньютон. Они немного вздремнули.

Джейн провела замечательную ночь, но когда пришло время возвращаться домой, она вспомнила поездку со Стивеном на машине, и это воспоминание спустило ее на землю. Она не хотела вновь проходить через это тяжелое испытание и сказала, что поедет домой на поезде. Но Стивен, как джентльмен, не мог ей этого позволить. Поэтому разговор получился трудным. Стоило ли ей закатить сцену или, закрыв глаза, позволить ему увезти себя на машине? Она пожертвовала комфортом в угоду вежливости. К тому времени, когда они добрались до ворот ее дома, она чувствовала себя обломком кораблекрушения. Выбежав из машины, Джейн едва сумела вымолвить «До свидания».

Этот случай вновь готов был положить конец их отношениям, но вмешалась ее мать. Она наблюдала за этой сценой и была очень недовольна: как можно было не пригласить Стивена зайти? Джейн спохватилась и побежала назад к воротам. Ее дом стоял на крутом холме, а Стивен снял ручной тормоз перед тем, как включить мотор. Пока он возился с ключом, машина начала катиться вниз. Джейн обрадовалась, что ее нет в этот момент в машине. Стивен увидел ее и нажал на тормоз.

Стояла солнечная погода. Они пили чай у садовой калитки. Стивен был внимателен и обаятелен. Они мило разговаривали и смеялись, вспоминая события прошедшей ночи. Они сидели рядом, и постепенно напряжение отпускало Джейн – она все более терпимо воспринимала перипетии обратной дороги. Они казались ей частью большого приключения, которое она только что пережила, и она подумала, что не прочь еще раз испытать нечто подобное. Но для этого надо снова встретиться с ним. Она решила, что он нравится ей именно такой – странный и безрассудный. Он очень понравился ей.

Через пару лет они поженились. И тридцать лет она любила его, была свидетелем того, как рос его авторитет и он одерживал все новые победы; она поддерживала в нем бодрость духа, ценила его одаренность и юмор; полностью посвятила ему себя. Создала ему домашний уют, платила по счетам, родила от него троих детей и вырастила их, а в конце концов – кормила его, одевала и купала его; прошла вместе с ним через многочисленные госпитали и связанные с его тяжелой болезнью испытания. В результате, она потеряла свою собственную индивидуальность, а с нею – самоуважение. Кто я такая? – спрашивала она себя. Неужели я никто?

Не важно, кем ты станешь и сколько ты знаешь, но когда ты приходишь учиться на старшие курсы, нужно начинать все сначала. Все занятия на младших курсах – да и потом, на старших – важны, конечно, но они всего лишь фундамент для дальнейшего продвижения вперед. Они ставят вас в положение строителя, который изучал строительную науку, но еще ничего не построил сам. Чтобы защитить диссертацию по теоретической физике, нужно соорудить что-нибудь самому. Или хотя бы что-нибудь усовершенствовать. Или найти проблему, которая заслуживает внимания, и вплотную ею заняться. Только после того, как вы проделали это один раз – или десяток раз – вы становитесь физиком-теоретиком и начинаете понимать, что означает быть им.

Как правило, на первом году аспирантуры вы начинаете искать себе научного руководителя – наставника, человека, который будет руководить вашей первой работой. Но в Кембридже дела обстояли немного по-другому. Когда Стивен подавал заявление на поступление, он сразу должен был указать имя научного руководителя, с которым он хотел бы работать. Он назвал Фреда Хойла, самого знаменитого тогда британского астронома. Стивен был принят в Кембридж, но ему сказали, что у Хойла и так слишком много студентов. Поэтому Стивена прикрепили к другому теоретику – Деннису Сиаме. Об этом ученом Стивен прежде никогда не слышал.

Иметь правильного научного руководителя – очень важно. Не только потому, что со своим наставником желательно иметь хорошие отношения; но еще и потому, что ваш научный путь может оказаться тернистым, если ваши интересы не будут совпадать. Прежде всего вам следует определиться, кем вы хотите быть – теоретиком или экспериментатором. Выбор большинства физиков лежит в области эксперимента. Это очень важно, потому что намного больше ученых требуется для того, чтобы создавать аппаратуру для проверки теории, чем для создания новой теории, и спрос на экспериментальных физиков гораздо больше. Обычно уже на старших курсах вы определяете, к чему лежит ваша душа. В любом случае, это только начало.

Физика – обширная наука. Она включает в себя множество специальностей и узких специализаций. Некоторые физики занимаются тем, что пытаются раскрыть фундаментальные законы природы. Другие пытаются применить эти законы к конкретным явлениям или системам.

В оптике, например, основные законы электромагнетизма применяются к изучению поведения света и его взаимодействия с веществом. Ядерная физика исследует взаимодействия протонов и нейтронов внутри атома. В квантовой информатике основные законы квантовой механики используются с целью создания сверхмощных компьютеров.

Исследование фундаментальных законов, напротив, зиждется всего лишь на двух главных столпах. Один из этих столпов – общая теория относительности, теория гравитации, которая имеет дело только с силами гравитации и пытается понять законы движения вещества в присутствии гравитационных полей. Но в дополнение к гравитации в природе существуют еще три силы, отвечающие за электромагнитное взаимодействие, а также за сильное и слабое ядерные взаимодействия. Эти взаимодействия не рассматриваются общей теорией относительности. Они, а также вызываемые ими эффекты описываются теорией под названием «стандартная модель». Это второй столп, поддерживающий фундаментальные законы.

Стандартная модель – это фактически квантовая теория, основанная на квантовой гипотезе, предложенной Максом Планком в 1900 году. Гипотеза Макса Планка утверждает, что ряд физических величин – например, энергия – могут принимать только дискретные значения. Если в теории Ньютона энергия – непрерывная субстанция, как вода, то в теории Планка она излучается и поглощается отдельными порциями, напоминающими мельчайшие крупинки пудры. В квантовых теориях все свойства частиц, полей и вселенных становятся расплывчатыми и вероятностными. Теории, которые не учитывают квантованность энергии, называются классическими теориями, если даже, подобно общей теории относительности, они далеко отстоят от первоначальной классической теории (теории Ньютона).

Но стандартная модель – это нечто большее, чем квантовая теория. Это квантовая теория специального типа, квантовая теория поля. Она описывает действующие силы с помощью «полей», типа тех силовых полей, которые действуют в научно-фантастических фильмах и которые пронизывают все пространство и время.

Поскольку общая теория относительности – это классическая теория, она несовместима с квантовой теорией, такой как стандартная модель. Тем, кто не следит за развитием физики, может показаться парадоксальным, что у нас есть классическая теория гравитации и квантовая теория для описания других взаимодействий; но теории эти обычно используются в различных ситуациях, так что данная «шизофрения» находится под контролем. Конечно, такое положение вещей далеко от идеального, поэтому многие физики сегодня пытаются придумать квантовую версию общей теории относительности – теорию квантовой гравитации. Конечной целью является создание единой квантовой теории, объединяющей и квантовую гравитацию, и стандартную модель. Эта еще не созданная теория должна будет описывать все четыре взаимодействия, существующие в природе. Вот почему Эйнштейн называл ее единой теорией поля, а современные физики называют ее теорией всего.

Когда Стивен начинал свою учебу в магистратуре, лишь немногие физики работали над квантовой теорией гравитации, или теорией всего. Как я уже говорил, одна из причин заключалась в том, что между общей теорией относительности и квантовой теорией был заключен пакт о мирном сосуществовании. Они описывают различные типы взаимодействий и рассматривают природу на разных пространственных масштабах. Подобно тому, как млекопитающих и бактерии изучают разные отрасли биологии, в физике общая теория относительности стоит особняком от квантовых теорий.

Но Стивен отличался от большинства прочих физиков. Как только он поступил в магистратуру и избрал свой путь, из всего богатого многообразия идей, существующих в физике, его привлекла общая теория относительности, в особенности та ее часть, которая называется космологией. Космология старается использовать общую теорию относительности, чтобы понять происхождение и развитие Вселенной. Стивен заинтересовался космологией, потому что только эта наука обещала ответить на экзистенциальные вопросы, которые сейчас занимали его больше всех прочих. Стивен считал, что ученые, работавшие с теорией элементарных частиц, – теорией, которая впоследствии превратилась в стандартную модель – скорее заняты классификацией многочисленных элементарных частиц и взаимодействий между ними, чем глобальными космологическими проблемами. Они занимаются «ботаникой», говорил про таких физиков-теоретиков Стивен. Сам он не хотел принимать в этом участия.

Фред Хойл, которого Стивен вначале выбрал для себя в качестве руководителя, был фигурой, известной в космологии. Его авторству принадлежит теория стационарной Вселенной. Когда Стивену назначили другого руководителя, Денниса Сиаму, Стивен был разочарован. В очередной раз в жизни Стивена поражение обернулось победой – чем больше Стивен узнавал о теории стационарной Вселенной Хойла, тем меньше она ему нравилась. Еще в самом начале своего обучения в магистратуре Стивен произвел своего рода сенсацию на обсуждении после научно-исследовательского семинара, который проводил Хойл в Королевском научном обществе в Лондоне. Стивен провозгласил, что он нашел ошибку в уравнениях Хойла. Несколько лет спустя Стивен в очередной раз посыпал соль на рану Хойла, посвятив первую главу своей диссертации критике теории стационарной Вселенной.

Хойл был большим ученым. Он положил начало исследованию проблемы того, как тяжелые элементы образуются из водорода и гелия в результате ядерных реакций внутри звезд. Но, как у ученого, у него был серьезный недостаток – он не хотел соглашаться с тем, что взлелеянная им теория, а именно теория стационарной Вселенной, рассыпается под натиском новых полученных фактов. Если бы Хойл стал руководителем Стивена, последнего вряд ли ожидали бы легкие времена. С другой стороны, Сиама также был ведущим космологом; но он к тому времени уже и сам разочаровался в теории Хойла, поэтому пренебрежительное отношение к ней Стивена не могло вызвать между ними конфликт.

Итак, Стивену повезло с научным руководителем. Но все-таки существовала одна проблема: выбрав космологию в качестве своей будущей специализации, Стивен имел о ней весьма отдаленное представление. В Оксфорде он изучал физику, но нельзя сказать, что он сильно поднаторел в этих занятиях. То, что он смог довольно быстро, буквально за несколько лет, набрать солидный научный багаж и сделать себе имя в выбранной отрасли науки, может многое рассказать о его выдающихся способностях. Заодно давайте немного поговорим о физике.

Добиться успеха в теоретической физике можно довольно быстро, так как эта наука основана на понимании основных концепций, а не на запоминании множества фактов – как в юриспруденции или медицине. «Нет необходимости что-то зубрить, – сказал мне как-то Стивен с усмешкой. – Вы можете просто вывести уравнения». Это происходит потому, что физика способна сконцентрировать полученный опыт в компактную форму. Уравнения Эйнштейна, например, можно записать в одну строчку, но в них закодированы поведение и свойства бесчисленных систем, начиная от орбит планет и полета футбольных мячей до коллапса звезд в черные дыры.

В могуществе формул Эйнштейна нет никакой магии. Несколько символов, которые в них входят, представляют собой понятия, крайне трудные для полного понимания. В той или иной степени мы все занимаемся обобщением нашего опыта. Мир был бы слишком сложен для понимания, если бы мы этого не делали. Мы не говорим: «Форд» остановился на красный свет, «Тойота» остановилась на красный свет, «Фольксваген» остановился на красный свет и так далее. Мы сводим все эти наблюдения к простому принципу или закону: машины останавливаются на красный свет. Именно этим занимаемся и мы, физики, только в еще большей степени. Мы записываем законы в элегантной математической форме, и это дает нам возможность выводить один закон из другого. Юристы лишены возможности поступать таким образом: хотя в юриспруденции и могут существовать общие руководящие принципы, законы, созданные человеком, придумываются для решения тех или иных проблем по мере необходимости и их нельзя вывести друг из друга. Подобно этому, доктора не могут вывести детали анатомии человека из какого-то набора первичных принципов. А вот то, на что способны законы физики, у самих физиков неизменно вызывает восхищение.

Стивен изучал книги и статьи, в которых в сжатой форме было изложено наше знание о космологических принципах, и он учился быстро. Он думал, что жить ему осталось несколько лет, но что, по крайней мере, занимаясь космологией, он сможет задавать окружающему миру вопросы, которые его волнуют.

Стивен и Джейн поженились в день взятия Бастилии в 1965 году. После женитьбы они сняли маленький старый домик на Литл-Сент-Мэри-лэйн, около средневековой церкви с одноименным названием в старой части Кембриджа. В доме были маленькие комнаты и низкие потолки. Он был недавно отремонтирован, но отсутствовала мебель, а у молодоженов не было денег на ее покупку. Чета Хокинг купила кровать, обеденный стол, несколько стульев и холодильник, о покупке которого они проспорили целый день.

Двадцатитрехлетний Стивен работал в то время над своей диссертацией. Джейн исполнился двадцать один год. Ей оставался один год до получения диплома бакалавра в лингвистическом колледже Лондона. Как правило, будни Джейн проводила в Лондоне, а выходные супруги проводили вместе. Дом на Литл-Сент-Мэри-лэйн находился всего лишь в сотне ярдов от того места, где в то время располагалось место работы Стивена. Это было очень удобно. Но если добираться до работы Стивену было легко, то о его передвижениях по дому этого сказать было нельзя. Их спальня располагалась на втором этаже, вверх по неудобной винтовой лестнице. Там же была и ванная комната. В доме имелся и третий этаж. Но Стивен пользовался им только короткое время, пока еще мог туда подняться. Чтобы дойти до ванной, которая была на втором этаже, он должен был цепляться за веревочные перила лестницы и подтягивать себя по ступеням лестницы подобно альпинисту. На это требовалось добрых десять минут, но, даже если кто-то находился рядом, он отказывался от помощи. «Это хорошее упражнение», – обычно говорил он.

Стивен в то время пытался изо всех сил игнорировать свою болезнь, хотя все уже понимали, что она прогрессирует, и довольно быстро. Однажды он вышел из дома, чтобы встретить своего приятеля, Роберта Донована, которого пригласил к обеду. Перед другом он предстал в разорванных брюках и с царапинами на лице. Очевидно, по дороге он упал и сильно ушибся. Роберт забеспокоился и предложил Стивену пойти к доктору. Но Стивен не пожелал обращаться к врачу. Он не захотел даже переодеться. Единственное, что он хотел – сесть за стол, как будто ничего не случилось. Они так и сделали.

До женитьбы на Джейн Стивен жил в Кембридже в студенческом общежитии. Это был большой старый особняк, поделенный на комнатки для студентов. За домом – большая лужайка и сад. Иногда на лужайке играли в крокет. В комнате у Стивена была веранда, выходящая на лужайку для крокета. Старый викторианский стиль.

Однажды родители Стивена, Фрэнк и Изабель, приехали к Стивену на чай. Оба они были выпускниками Оксфорда. После окончания университета Изабель поступила на службу, которая ей не нравилась и для которой она была слишком хорошо образована – она стала работать секретарем в медицинском научно-исследовательском институте. Но именно там она встретила Фрэнка – врача-специалиста по тропическим болезням, занимавшегося в институте научными исследованиями. Фрэнк хотел, чтобы Стивен пошел по его стопам и стал врачом. Из всех четверых детей в семье Фрэнка и Изабель лишь сестра Стивена, Мэри, стала врачом. Сам Стивен эту идею всерьез даже и не рассматривал.

В день приезда родителей Стивена к ним присоединился Роберт Донован. Он учился на химическом факультете и был на один курс моложе Стивена. Стивен познакомился с Робертом в день, когда тот прибыл в Кембридж. Роберта поселили в то же самое общежитие, но он не мог найти ни одной живой души, чтобы ему открыли его комнату. Поэтому он вступил в разговор с парнем, который играл сам с собой в крокет на задней лужайке. Роберт обратил внимание на странности походки молодого человека. Этим молодым человеком оказался Стивен, с которым они подружатся и сохранят свою дружбу на протяжении пятидесяти лет.

Примерно через час после начала чаепития Роберт решил откланяться. Ему еще надо было поработать. Фрэнк пошел его проводить. Фрэнк относился к разряду свободолюбивых отцов – каждую зиму он на несколько месяцев уезжал в Африку для проведения исследовательских работ. Но, когда Стивен заболел, Фрэнк стал уделять семье больше внимания. Он даже связался с Деннисом Сиамой и попросил его разрешить Стивену защитить диссертацию пораньше, в обход формальностей, чтобы Стивен успел сделать это при жизни. Сиама эту просьбу отклонил.

Фрэнк раньше не был знаком с Робертом. Он пошел провожать Роберта потому, что увидел, как крепко дружат молодые люди.

– Пожалуйста, позаботьтесь о Стивене, – сказал Фрэнк. – Понаблюдайте за ним. Держите меня в курсе.

Оказалось, что Стивен идет за ними. Он просто кипел от гнева.

– Я сам могу посмотреть за собой, – крикнул он отцу. – Я сам попрошу своих друзей о помощи, если она мне понадобится. Не вмешивайся!

Роберт кивнул, но бросил на отца Стивена взгляд, в котором можно было прочесть: «Не волнуйтесь, сэр. Я сделаю все так, как вы просите». Это произошло в 1963 году. После Джейн Роберт был для Стивена самым близким человеком. Когда у Роберта и его жены родилась дочь, родители назвали ее Джейн. А Стивен и Джейн своего первенца назвали Роберт. В течение последующих семи лет обе семейные пары очень часто виделись. Потом Роберт уехал в Эдинбург, где и работал вплоть до окончания своей научной карьеры.

Стивен и Роберт были разделены расстоянием, но оставались лучшими друзьями, несмотря на пришедшую к Стивену славу, которая сама по себе способна разрушить не одну дружбу. Стивен с удовольствием посещал Эдинбург, а Роберт всегда был готов приехать в Кембридж на семейные праздники. Или на знаменитые вечера, которые устраивал Стивен. Или просто когда Стивен говорил, что хотел бы повидаться. Через много лет после Кембриджского чаепития, уже когда Стивен потерял способность к самостоятельным передвижениям, Роберт вспоминал тот день с теплым чувством. Это напоминало ему то время, когда дух и тело Стивена еще жили в согласии друг с другом.

Отец Стивена умер в 1986 году, его мать дожила до 2013 года. За все семь лет жизни Роберта в Кембридже он ни разу не почувствовал, что у него есть повод подать отцу Стивена сигнал тревоги. И в течение всех последующих десятилетий их дружбы Стивен никогда не давал Роберту повода для беспокойства. За исключением одного раза, в 2017 году. Это случилось холодным темным декабрьским вечером в университетском городке. К тому времени Стивен уже более двадцати лет был в разводе с Джейн, но по-прежнему часто виделся с Робертом. Они собирались отправиться на большой званый обед в колледже. Стивен начал печатать, а голос синтезатора произнес:

– Я думаю, что…

Наступила пауза. Стивен продолжал печатать. Роберт ждал. Прошло пять или шесть минут. Синтезатор хранил молчание. Наконец он заговорил:

– Я думаю, что мне немного осталось.

Роберт растерялся. Стивен вовсе не казался ему больным. Почему же он так сказал? Роберт пытался убедить Стивена обратиться за помощью, как и тогда, несколько десятков лет назад, в тот злополучный вечер, когда Стивен упал, выходя встречать его. Или хотя бы остаться дома и отдохнуть. Но Стивен не согласился – он хотел идти на обед. Они пошли на обед, и это было в последний раз, когда Роберт видел Стивена.

Тот, кто теряет способность получать удовольствие от большинства физических радостей, особенно ценит то, что ему еще доступно. Прикосновение. Симфония. Запах. Вкус. Трапезы всегда имели для Стивена большое значение. Они также были временем для общения – своеобразной передышкой между занятиями математикой и приобщением к сфере человеческих отношений. Но даже обеды не давали Стивену передышки в его интенсивной умственной работе. Если его подход к физике был таким же озорным, как его отношение к роду людскому, то и его подход к людям был таким же проницательным, как и к научным исследованиям.

Однажды, когда Стивен еще работал над своей диссертацией, ему довелось присутствовать на обеде в Колледже Святой Троицы. Он очутился за одним столом с инженером из Южной Африки. Этот инженер только что прибыл в Кембридж. Но если он и восхищался, как я, красотами университета, и особенно Колледжа Святой Троицы – где работал Ньютон, – то он держал это восхищение при себе. А вслух он гордо рассуждал о том, как хорошо живется в Южной Африке. Послушать его, так его родина переживала сказочные времена.

Стивен относился к тем людям, которые всегда говорят в глаза то, что думают. Однажды, уже после того, как к нему пришла известность, он был приглашен в качестве почетного гостя на современную постановку оперы «Мадам Баттерфляй» в Берлине. Это оказалось весьма посредственное представление. После спектакля директор театра, довольный тем, что принимает такого высокого гостя, спросил Стивена:

– Профессор Хокинг, что вы думаете о спектакле?

Стивен ответил:

– Спектакль был не так уж хорош, не правда ли?

Директор был удивлен таким ответом. Но затем подумал и сказал:

– Да. Я согласен.

Разглагольствования инженера из Южной Африки нельзя было назвать ни плохими, ни хорошими. Это была просто его точка зрения, правда, довольно многословная. Она привлекла внимание Стивена. На этот счет у него было свое мнение, и он не собирался держать его при себе. Он спросил у инженера:

– А как насчет чернокожих?

– Их можно не принимать во внимание, – сказал инженер.

Это был обычный ответ для начала 1960-х годов.

– Почему их можно не принимать во внимание? – спросил Стивен.

– Потому что они не в состоянии позаботиться о себе.

Инженер заговорил об апартеиде. Он существует, и он необходим.

Стивен не спорил с ним. Он продолжал задавать наводящие вопросы инженеру, противопоставляя свое мнение точке зрения собеседника, но при этом не спорил с ним в открытую, а, как Сократ, пытался сделать так, чтобы собеседник сам увидел всю правду без прикрас.

В начале разговора инженер полностью был убежден в своей правоте. До этого он никогда не подвергал сомнению сложившееся положение вещей. А Стивен сумел превратить их застольную беседу в настоящее исследование убеждений собеседника, исследование, которым тот сам наверняка никогда раньше не занимался. В конце разговора инженер был откровенно смущен. Теперь, когда его заставили понять, на чем зиждется его убеждение в правоте апартеида, и поставили под сомнение его понятия о природе черного человека, он стал сам себе задавать «неудобные» вопросы.

Я знавал одного профессора физики, который советовал: «Если вы любите задавать вопросы и искать на них ответы, становитесь физиком. Если вам нравится изучать ответы и находить им применение, становитесь инженером». Это, конечно, слишком широкое обобщение, но оно иллюстрирует разницу в философском подходе и психологическом аспекте, которые свойственны этим двум областям знания. Что вам более по душе – заучивать то, что уже известно, и применять полученные знания на практике или задавать вопросы и познавать неведомое? Стивен не был бы Стивеном, если бы он не побудил инженера начать задавать себе вопросы. Ибо только подвергая сомнениям свои убеждения и представления других, можно совершить важное открытие – не только в жизни, но и в физике.

Инженер смотрел на свою страну так, как большинство людей смотрят на ночное небо: они видят совокупность белых светящихся точек в обширном и безликом море черноты. Своими вопросами Стивен заставил собеседника увидеть на небе не просто точки. То же самое Стивен обычно проделывал с коллегами-физиками. Они восхищались звездами и галактиками, а Стивена больше интересовало промежуточное пространство. Откуда оно взялось? Как это все начиналось? Пытаясь понять смысл нашего существования, Стивен считал, что прежде всего нужно ответить на эти вопросы. Когда Стивен начинал работу над своей диссертацией, мало кто задавался подобными вопросами.

Это было время, когда общая теория относительности и космология не были в большом почете. Отсутствие интереса у физиков к проблеме возникновения Вселенной можно было понять, так как физика – эмпирическая наука, а происхождение Вселенной относится к явлениям, которые невозможно наблюдать непосредственно. Да, свету требуется определенное время, чтобы долететь до нас от удаленных галактик; и, наблюдая этот свет, мы действительно можем заглянуть в прошлое. Но все-таки не настолько далекое прошлое! И никто в начале шестидесятых годов не имел понятия, как можно косвенным образом проверить гипотезу о происхождении Вселенной. В результате такого подхода физики склонны были рассматривать космологию как псевдонауку, как игровую площадку для математических игр за пределами его величества эксперимента. Ситуация начала меняться после того, как в 1964 году было случайно открыто слабое свечение, оставшееся после Большого Взрыва – космическое микроволновое фоновое излучение (реликтовое излучение). Когда Стивен начинал учиться в Кембридже, до открытия реликтового излучения оставалось еще более года.

Другой важный момент заключался в том, что никто толком тогда не понимал, что, собственно, предсказывает теория Эйнштейна. Как и любая физическая теория, теория Эйнштейна есть набор математических уравнений и методов действий с входящими в них неизвестными. Для выяснения того, что теория может сказать о той или иной конкретной физической системе, нужно использовать набор математических уравнений, которые подходят к этой системе, и решить их или, по крайней мере, найти их приблизительное решение. В большинстве случаев уравнения Эйнштейна решить очень трудно, поэтому в наши дни мы изучаем их возможные решения с помощью суперкомпьютеров; но в середине прошлого века мощности компьютеров для этого явно не хватало.

Из-за подобных трудностей тогда, когда Стивен приехал в Кембридж, приверженцами общей теории относительности и космологии оставались в основном математики, чьи работы – в частности, создаваемые ими модели Вселенной – были весьма далеки от реальности. Они были «при деле», но при этом на их статьи никто не обращал внимания. Низкий уровень этих работ стал причиной письма, которое физик Ричард Фейнман из Калифорнийского технологического института написал в 1962 году своей жене из Варшавы, где проходила конференция по гравитации: «Так как в этой области физики напрочь отсутствуют экспериментальные исследования, в ней нет никакого движения… Здесь масса остолопов, а это отрицательно сказывается на моем давлении: говорится и серьезно обсуждается такая чушь, что мне поневоле приходится вступать в споры…»

Большинство физиков сходились во мнении, что вопросы о происхождении Вселенной рассматривать бесполезно, ибо они заводят в тупик; но именно эти вопросы и были милы сердцу Стивена Хокинга. Существующий в этой области застой не обескураживал, а наоборот, вдохновлял Стивена: с его точки зрения, это «научное поле» было не засохшим, а созревшим, и именно ему предстояло собрать с него урожай.

Людям, далеким от науки, может показаться, что физики-теоретики в основном занимаются тем, что решают разные задачи. Но гораздо важнее решения самой задачи ее постановка, потому что вопросы, которые вы задаете, уже дают вам направление, в котором следует искать ответ. Вопросы и отражают, и определяют ваш взгляд на мир. Стивен обладал завидным умением отвергать то, что впоследствии действительно оказывалось неважным, и быстро определять суть проблемы. Он интуитивно ставил верные вопросы и подвергал сомнению неоднозначные предположения других. Из-за этого Стивен прослыл в научной среде фрондером. Эта роль «прилипла» к нему естественным образом: он игнорировал общепринятый здравый смысл точно так же, как с легкостью нарушал скоростной режим и пренебрегал советами докторов. Он водил машину крайне безрассудно, и его физические рассуждения тоже были необузданными. Но – не безрассудными. Стивен всегда знал, даже еще будучи аспирантом, чего он хочет добиться в физике и почему.

Физика считается полем действия рассудка и логики. В большой степени это так и есть. Но для того, чтобы рассуждать логически, надо прежде всего иметь рамки мышления, которые определяют те предположения, которые вы делаете; выделяют концепции, которые вы будете использовать; ставят вопросы, на которые вы будете искать ответы. Люди часто принимают на веру рамки мышления, унаследованные ими от других или почерпнутые из истории или собственного прошлого; при этом обычно никогда не подвергают их сомнению и не исследуют их должным образом.

«Как это все началось?» – животрепещущий для Стивена вопрос. В течение двух тысячелетий все придерживались того мнения, что Вселенная либо всегда существовала в неизменном виде, либо была сотворена в некий момент – например, как это описано в Библии – и с тех пор оставалась относительно неизменной^[3]. Философы, от Аристотеля до Канта, а также ученые, включая даже Исаака Ньютона, верили именно в это.

Ньютону следовало бы лучше вникнуть в суть проблемы. Как может семейство галактик и звезд поддерживать неизменную конфигурацию, если каждая из них силами гравитации притягивает к себе все остальные? Не должны ли все эти объекты слиться с течением времени в единое целое? И поскольку с момента начала всего сущего прошло много времени, не должно ли все вещество уже успеть соединиться в огромный плотный шар? Ньютон знал об этой проблеме, но не считал ее заслуживающей серьезного внимания. Он говорил себе так: если Вселенная бесконечно большая, то скучивания вещества в ней не произойдет. Но это не так. После Ньютона некоторые ученые пытались модифицировать его теорию, чтобы наделить гравитацию отталкивающими свойствами на больших расстояниях: они применяли небольшую математическую хитрость, в результате которой планеты по-прежнему вращаются по своим орбитам, а на больших расстояниях Вселенная удерживается от коллапса. Но попытки такой модификации теории гравитации не увенчались успехом. Хотя в этой «игре» участвовал сам Эйнштейн: он добавил дополнительный «антигравитационный» член в уравнения общей теории относительности и назвал его космологической постоянной. Эта космологическая постоянная должна была поддерживать силу отталкивания, необходимую для того, чтобы удержать космос от схлопывания^[4].

Осознание того, что все эти знаменитые философы и ученые заблуждались и что Вселенная на самом деле меняется, расширяется и эволюционирует, пришло только в XX столетии. Это было одно из самых замечательных открытий века. Свершилось оно благодаря американскому астроному Эдвину Хабблу, который преподавал испанский язык и тренировал баскетбольную команду в школе города Нью-Олбани (США, штат Индиана), пока не решил сделать научную карьеру в Университете Чикаго, где и защитил диссертацию доктора философских наук.

После окончания университета Хабблу повезло: в 1919 году он получил возможность работать в обсерватории Маунт-Вилсон неподалеку от Калифорнийского технологического института. Там как раз устанавливался новый телескоп. В то время преобладала точка зрения, что вся Вселенная состоит из одной Галактики – Млечного Пути. Но в 1924 году Хаббл обнаружил, что пятнышки, которые видят астрономы на небе, когда исследуют туманности – беловатые облака, простирающиеся между звездами – есть не что иное, как иные, удаленные галактики. Такие галактические «облака» были видны во всем пространстве, до которого мог дотянуться телескоп в обсерватории Маунт-Вилсон. Сейчас мы знаем, что они существуют и за пределами досягаемости этого телескопа.

Атомы в атмосферах горячих звезд находятся в состояниях с высокой энергией. Эта энергия включает в себя энергию движения атомов и внутреннюю энергию электронов в атомах. Мы знаем из квантовой механики, что электроны на своих орбитах могут принимать только вполне определенные значения энергии. Когда электрон перепрыгивает с некоторого энергетического уровня на низший, атом излучает свет с частотой, которая соответствует разности энергий между уровнем старта электрона и уровнем, на который он «приземлился». Но каждый элемент имеет свой уникальный набор энергетических уровней. В результате атомы водорода, гелия и других элементов излучают свет, состоящий из уникального набора частот. Этот свет обладает своими характерными признаками – «отпечатками пальцев», – которые можно использовать для отождествления химического элемента, испустившего этот свет. Астрономы используют эти отпечатки для определения состава комет, туманностей и различных типов звезд.

За годы, проведенные в обсерватории Маунт-Вилсон, Хаббл заметил, что по сравнению со светом, излучаемым атомами, находящимися на Земле, свет от других галактик смещен в сторону более низких частот, к красному сегменту спектра. Он заметил, что, чем дальше от нас галактика, тем больше «красное смещение».

В основе сдвига частот, который так поразил воображение Хаббла, лежит явление, впервые изученное австрийским физиком Христианом Доплером в 1842 году. Доплер обнаружил, что цвет наблюдаемого света, приходящего от источника, зависит от движения этого источника по отношению к нам. Свет покраснеет, если источник удаляется о нас, и посинеет, если этот источник приближается. Если принять во внимание теорию Доплера, работа Хаббла показала, что галактики удаляются от нас, и чем дальше они, тем быстрее движутся. Это привело к ошеломляющему выводу: Вселенная не только намного обширнее, чем можно было вообразить, но, более того, она расширяется.

Чтобы объяснить расширение Вселенной по Хабблу, астрофизики иногда пользуются разными аналогиями – например, булочкой с изюмом. Но прежде чем перейти к аналогии, заметим, что расширение Вселенной происходит по-другому, нежели, например, взрыв бомбы. При взрыве бомбы горячий газ и осколки разлетаются в окружающем пространстве. Но у Вселенной нет «окружающего пространства». Когда физики говорят, что Вселенная расширяется, они имеют в виду следующее: растет объем самого пространства, оно раздувается изнутри. Если вы зафиксируете любые две точки во Вселенной, расстояние между ними будет увеличиваться со временем.

А теперь перейдем к аналогии, к нашей булочке. Представим себе, что мы погружены в колобок из теста, напичканный изюмом равномерно по всему объему. Этот колобок представляет собой наше трехмерное пространство. Изюминки изображают скопления галактик. Аналогия неточная, потому что у булочки с изюмом есть край – ее внешняя поверхность. У пространства нет края, но для цели, которую преследует наша аналогия, это не важно. Допустим, тесто поднялось и радиус колобка удвоился. Пусть сначала между нами и какой-либо изюминкой был один дюйм; после того, как тесто поднялось, расстояние между нами и изюминкой выросло вдвое. Если от нас до какой-либо изюминки вначале было три дюйма, то теперь расстояние выросло до шести. Вторая изюминка передвинулась на три дюйма за то же самое время, так что скорость ее удаления от нас в три раза больше скорости первой изюминки. Третья изюминка, которая вначале располагалась в пяти дюймах от нас, будет теперь находиться на расстоянии десяти дюймов, то есть она прошла пять дюймов за то же время. Если тесто будет продолжать подниматься и расширяться, все изюминки будут двигаться от нас в разные стороны, и, чем дальше от нас была изюминка, тем быстрее она будет удаляться.

В 1929 году, почти век спустя после того, как Дарвин начал формулировать свою теорию эволюции в биологии, Хаббл открыл, что Вселенная тоже эволюционирует. Но идея о неизменности Вселенной сдавала свои позиции с большим трудом. Физики горазды на всякие ухищрения, и они начали «стряпать» разные теории, чтобы спасти дорогой их сердцу предрассудок. Авторство одной из самых известных попыток в этом направлении принадлежит Фреду Хойлу: он создал теорию стационарной Вселенной. Последователи этой теории не оспаривали тот факт, что далекие галактики разлетаются от нас, но утверждали, что постоянно образуется новое вещество, так что по мере расширения Вселенной плотность вещества остается неизменной и новое вещество заполняет вновь образующееся пространство. В этом смысле Вселенная может оставаться неизменной в космическом масштабе.

Главным конкурентом теории стационарной Вселенной в то время был Большой взрыв. Хойл теорию о Большом взрыве не поддерживал, но этот термин возник благодаря ему. В 1949 году, во время интервью на радио BBC, Хойл упомянул «гипотезу о том, что все вещество во Вселенной было создано при Большом взрыве в какой-то момент в удаленном прошлом». Некоторые потом утверждали, что он произнес это саркастически. Сам Хойл это отрицал. Как бы то ни было, название за теорией закрепилось.

Если теория оказывается достойной внимания физиков, первое, что они с ней делают, – дают ей название. Теория Большого взрыва получила наименование только через двадцать лет после своего возникновения, и это говорит само за себя. Теорию придумал Жорж Леметр, гениальный бельгийский священник, он же профессор физики. Анализ уравнений Эйнштейна привел его в 1927 году к выводу о том, что Вселенная должна расширяться. Это случилось за два года до того, как Хаббл в своей работе показал, что так оно и есть. Затем Леметр отметил, что, если Вселенная становится больше, значит, она должна была быть меньше в прошлом; и чем дальше в прошлое мы погружаемся, тем меньше она становится. В 1931 году он пришел к мысли о том, что когда-то, в далеком прошлом, размеры Вселенной должны были быть равны нулю – другими словами, вся масса Вселенной должна была быть сосредоточена в одной точке. Он назвал это состояние «первородным атомом».

Казалось, теория Большого взрыва подразумевала существование момента творения, но и тут ловкие физики нашли способ уклониться от такого вывода. Они создали вариант теории Большого взрыва, в которой в незапамятные времена Вселенная была сжата не в одной точке, а в некоем небольшом объеме; в далеком прошлом частицы вещества могли «скользить» мимо друг друга. В результате, вместо того чтобы быть сжатыми в одной точке, частицы могли пролететь рядом друг с другом, а потом вновь разлететься. Таким образом, Вселенная может быть вечной и циклической – циклы расширения и сжатия могут сменять друг друга. Именно эти две точки зрения, теория стационарной Вселенной и варианты Большого взрыва, превалировали среди физиков в тот момент, когда Стивен поступил в Кембридж – по крайней мере, среди тех физиков, которые вообще склонны были задумываться о происхождении Вселенной.

Однажды, когда я затронул тему религии, Стивен сказал мне, что он не увлекается метафизикой. Подобно философам, Стивен хотел дать ответы на глубокие вопросы мироздания, но желал сделать это с помощью науки. Поэтому ему было намного труднее, чем философам. Если в философии вы можете теоретизировать, сколько душе угодно, то в науке одного рассудка недостаточно. Научный эксперимент может подтвердить либо опровергнуть вашу правоту. Стивен чувствовал, что ученых, начиная от Ньютона и заканчивая Эйнштейном, подвели их философские и религиозные убеждения, соблазнив идеями, которые не были в достаточной мере подтверждены теорией или физическими экспериментами. Поэтому с самого начала Стивен подверг сомнению утверждение о неизменности и вечности Вселенной. Не менее важно то, что он не был согласен и с гораздо более распространенным убеждением – что сам этот вопрос не имеет большого значения.

В архиве Кембриджского университета хранится экземпляр докторской диссертации Стивена Хокинга «Свойства расширяющихся вселенных», датированный 1 февраля 1966 года. Когда он защитился, ему было всего двадцать четыре года. Диссертация начиналась словами: «Исследуются некоторые выводы и следствия теории расширяющейся Вселенной…» Диссертация, напечатанная Джейн – Стивен, увы, сам сделать этого не мог, – состоит из четырех глав, испещренных поправками и формулами, написанными от руки. Последняя глава – всего около двадцати страниц – сделала Стивена знаменитым среди его коллег.

Стивен появился в Кембридже в октябре 1962 года. За первые два года учебы в Кембридже он приобрел друзей, с которыми поддерживал отношения всю оставшуюся жизнь, и устроил свою семейную жизнь. Но в физике к постоянному берегу пока не прибился. Он изучал общую теорию относительности, занимался различными проблемами, которые казались многообещающими ему и его научному руководителю Сиаме, но все значительные открытия были еще впереди.

Исследования, которые вошли в первые три главы его докторской диссертации, ничем особенным не отличались. Некоторые из них представляли определенный интерес с точки зрения независимого математического анализа различных проблем, например, содержали критику математических уравнений теории стационарной Вселенной Хойла. Но работа содержала лакуны и оставляла нерешенными некоторые вопросы. Если бы диссертация состояла только из этих глав, ее явно было бы недостаточно для получения степени доктора философии. И конечно, она не принесла бы Стивену широкую известность. Но, познакомившись с произведениями тридцатитрехлетнего математика Роджера Пенроуза, Стивен добавил в диссертацию четвертую главу. Она немного выпадала из общего сюжета, но с нее началось восхождение Стивена к мировой славе. Стивен узнал о работе Пенроуза в январе 1965 года, после того как Пенроуз провел семинар в Королевском колледже в Лондоне. Стивену, который был в то время на десять лет моложе Пенроуза, случалось посещать эти семинары. Он, правда, отсутствовал на семинаре Пенроуза, но узнал о нем от Брэндона Картера, с которым на работе в Кембридже делил один кабинет.

Исследуя Вселенную, очень важно учитывать притяжение вещества ко всему остальному веществу. Это верно также и при изучении эволюции звезды. Например, можно задаться вопросом, почему сумма всех притяжений не заставляет звезду схлопываться. Ответ заключается в ядерных реакциях внутри звезды. Они разогревают звезду, заставляя газы расширяться, таким образом компенсируя сжатие, вызываемое гравитацией. Работа, о которой рассказывал Пенроуз в своем докладе, была посвящена тому, что происходит после выгорания ядерного горючего в массивной звезде, когда звезда начинает остывать. Когда это случается, умирающая звезда начинает коллапсировать под действием собственной силы гравитации.

Пенроуз считал, что коллапс звезды – сложный и хаотический процесс, при этом первоначальная сферическая симметрия звезды может нарушаться. Коллапс может протекать по двум возможным сценариям. Один из них напоминает тот вариант теории Большого взрыва, в котором частицы вещества скользят относительно друг друга: во время коллапса звезды все ее составляющие части падают по направлению к центру, но не в одну и ту же точку. А затем они стремительно проносятся мимо друг друга, и стадия сжатия сменяется расширением. В другом сценарии, несмотря на связанный с коллапсом хаос, вещество звезды притягивается точно в ее центр, где оно сдавливается в единую точку, в которой плотность вещества становится бесконечной.

Как впоследствии доказал Пенроуз, именно второй вариант следует из решения уравнений Эйнштейна. В 1969 году физик Джон Уилер назовет погасшие звезды такого рода – с бесконечной плотностью в центре – черными дырами, но в 1965 году такие объекты еще не вызывали интереса, и поэтому они еще не удостоились специального наименования.

Точку, в которой физические величины становятся бесконечными, физики называют сингулярностью. Физики недолюбливают сингулярности, потому что мы сторонимся бесконечностей. Мы не любим бесконечности: хотя они иногда появляются в математических уравнениях, в повседневной жизни с ними не сталкиваешься. Все, что мы измеряем, имеет начало и конец; поэтому всякая теория, предсказывающая сингулярность, вызывает большие сомнения.

Для того чтобы выйти из тупика, физики попытались объявить сингулярность явлением чисто абстрактным. Было рассмотрено несколько способов обойти эту трудность. Во-первых, было объявлено, что теория Эйнштейна не является квантовой и поэтому в некоторой точке во время коллапса звезды – когда она становится совсем крошечной – эта теория не может применяться без некоторых (пока еще не придуманных) модификаций. Удастся ли с их помощью избежать сингулярности? Мы не знаем. Другой способ. Некоторые говорят так: поскольку мы не можем заглянуть внутрь черной дыры, сингулярность навсегда спрятана от нас – наблюдать ее невозможно – и поэтому она не имеет значения. Звучит разумно, но не все так просто. Черные дыры могут вращаться, и некоторые довольно изощренные вычисления показывают, что это вращение поможет обнаружить сингулярность. Пока вопрос об этом остается открытым.

Однако знаменитая глава, которую Стивен включил в свою диссертацию, касалась других вопросов. Работа Пенроуза вдохновила многих теоретиков на размышления о черных дырах, а Стивен, как обычно, пошел своим путем. Он заметил, что коллапс звезды под действием силы гравитации напоминает Большой взрыв, только происходящий в обратном порядке. Что, если Вселенная представляет собой гигантскую черную дыру, которая, если запустить время вспять, сколлапсирует подобно звезде Пенроуза? Можно ли воспользоваться математическими методами Пенроуза, чтобы постичь то, что ускользнуло даже от Эйнштейна? Сможет ли Стивен доказать, что уравнения Эйнштейна доказывают необходимость Большого взрыва, а вовсе не той версии с повторными циклами расширения и сжатия?

Подобно Галилею, который взял примитивную подзорную трубу, усовершенствовал оптическую систему и направил ее на небо, Стивен воспользовался математическим аппаратом Пенроуза и применил его к изучению космоса. В четвертой главе своей диссертации – и в последующей работе, проделанной совместно с самим Пенроузом, – Стивен вскоре превзошел своего научного руководителя Денниса Сиаму и даже Фреда Хойла, которого когда-то Стивен очень хотел иметь своим научным руководителем: он показал, что сингулярность и Большой взрыв являются неизбежными следствиями общей теории относительности. Не было циклов расширения и сжатия, а было начало, и в этот момент – хотя физики этого и не любят – Вселенная была упакована в пространство нулевого объема. По крайней мере, эти выводы неминуемо следовали из уравнений Эйнштейна.

В то время как Стивен занимался своими теоретическими изысканиями, астрофизики-наблюдатели начали искать экспериментальные подтверждения Большого взрыва. Из ядерной физики следует, что в первые минуты после этого события существовали такие экстремальные значения температуры и давления, которые заставляли ядра водорода (протоны) сливаться в ядра гелия. Детальные расчеты показали, что во Вселенной на каждые десять атомов водорода должен приходиться один атом гелия. Астрономические наблюдения подтвердили, что это так и есть. Теория Большого взрыва предсказывала и то, что от этого события до наших дней должно было остаться некоторое излучение – в виде космического микроволнового фона. И это излучение также было найдено – за два года до защиты Стивеном его диссертации. Но математическое доказательство того, что Большой взрыв с необходимостью следует из уравнений Эйнштейна, привел именно Стивен в своем первом большом «набеге» на мир физики.

Со времени моего «плоскодонного» визита прошло несколько месяцев. И вот я снова в Кембридже. Мы работаем уже несколько дней, но дело продвигается медленно. В тот день, о котором я хочу рассказать, Стивен прислал мне утром необычное письмо по электронной почте. Признаюсь, оно слегка сбило меня с толку, и я спешил обсудить со Стивеном рекомендации, которые он мне прислал. До сих пор нам удавалось достичь согласия по поводу содержания нашей книги, но письмо Стивена предполагало резкую смену курса в довольно важной теме.

Я поднялся по лестнице на этаж, где располагался кабинет Стивена. Дверь была закрыта. Теперь смысл запертой двери был для меня ясен, и я решил подождать в холле. От нечего делать стал разглядывать зеленую грифельную доску на стене слева от двери в кабинет Стивена. Доска, на которой писали мелом, выглядела анахронизмом, ей противоречил весь остальной современный антураж здания: черная дверь в кабинет Стивена; металлическая дверная ручка в виде рычага; фиолетовая стена и ярко-желтая доска объявлений с уведомлениями о предстоящих конференциях. Но эта грифельная доска, с которой сыпался мел, в век чистых электронных демонстрационных досок была явным пережитком прошлого. На доске – графики, нацарапанные студентами, – пространственно-временные диаграммы, которые для наглядности рисуют физики, занимающиеся общей теорией относительности. Выглядели они весьма архаично и напоминали диаграмму, которую придумал в 1907 году Герман Минковский – профессор, у которого в свое время учился Эйнштейн.

Я задумался о Минковском. Примерно сто лет назад в Цюрихе к нему пришла грандиозная идея, и он запечатлел ее на своей грифельной доске. Идея, родившаяся как вдохновение после создания Эйнштейном специальной теории относительности, заключалась в том, чтобы включить время на равных основаниях с тремя направлениями пространства в математические уравнения. Эйнштейн совершил судьбоносный прорыв в науке, но именно Минковский придал смысл понятию пространства-времени, которым мы пользуемся по сей день.

Мы любим рассказывать о грандиозных идеях. Но часто они знаменуют собой не конец, а начало процесса – по крайней мере, так обстоит дело в физике. Когда у физика появляется идея, любая идея, ему предстоит понять, какие следствия она за собой повлечет. Необходимо также разработать математические детали, которые привяжут ее к остальной совокупности знаний и сделают по-настоящему продуктивной. Когда у времени появился статус четвертой координаты, потребовалось определить понятие «расстояния» в новой субстанции «пространство-время». Все мы понимаем, как измерять расстояние между двумя местами в пространстве, но что такое расстояние между точками A и B, если обе эти точки лежат и в пространстве, и во времени^[5]? Мы здесь не будем рассматривать, как Минковский решил эту проблему с математической точки зрения. Нам важно знать, что ему в принципе удалось найти ответ. Его новая концепция расстояния сыграла важнейшую роль в том, что идея пространства-времени прижилась в физике. По существу, она легла в основу создания Эйнштейном его общей теории относительности.

Представляя свои идеи, Минковский говорил: «Те понятия о пространстве и времени, которые я хочу вам изложить… являются принципиально новыми. Впредь и пространство, и время сами по себе обречены исчезнуть в царстве теней; и только союз между ними будет представлять собой истинную реальность». Его предсказание сбылось.

И вот я стою в холле перед доской с графиками, и меня озарило: ведь каждый раз, когда мы думаем о пространстве-времени, мы фактически его преодолеваем и устанавливаем связь с Минковским во внепространственной и вневременной плоскости идей. У меня мурашки пробежали по телу, когда я внезапно понял, что идеи Стивена по своей значительности не уступают идеям Минковского и что когда-нибудь физик с горящими глазами, сто лет спустя, замрет в благоговейном трепете перед диаграммой или уравнениями Стивена, ощутив с ним мгновенную мистическую связь.

Благодаря Минковскому теория относительности поднялась на новый уровень. Стивен подхватил идею и взял новое препятствие в ее развитии, совершив прыжок в неизвестность. Правда, Эйнштейн вряд ли одобрил бы такой поворот. Эйнштейн не любил квантовую механику – общая теория относительности нарушала ее принципы. В течение нескольких десятилетий, последовавших за созданием общей теории относительности, ее несовместимость с квантовой механикой мало волновала ученых, поскольку не так уж много физиков разбиралось в идеях относительности. Но Стивен задумался о совместном применении общей теории относительности и квантовой механики в тех областях, где нельзя пренебрегать ни одной из них, – в теориях, описывающих образование Вселенной и черных дыр, – и продемонстрировал, какой огромный потенциал заложен в комбинации двух этих подходов. Стивен открыл новое направление в физике, в котором стала развиваться теория относительности.

Общая теория относительности и квантовая механика относятся к числу замечательных достижений человеческого интеллекта, изящных и весьма успешно применяемых в познании природы. Обе теории оказали огромное влияние на развитие современных технологий и фактически сформировали наше физическое восприятие мира. А вместе с тем, они не могут быть справедливы одновременно. Они конфликтуют; они противоречат друг другу. Когда я узнал Стивена немного лучше и изучил его характер, я понял, что совмещение противоречивых теорий и идей – одна из его сильных сторон. Для него это так же естественно, как для птиц – перелет в теплые края. В конце концов, Стивен был необычным человеком, он все время находился между жизнью и смертью, одновременно беспомощный и могущественный, дерзкий и осторожный. Противоречие для Стивена было не просто философией жизни; это был его способ жизни.

Я ждал, пока откроется дверь в кабинет Стивена, и думал о том огромном объеме информации, который нам с ним нужно перелопатить; о том, как незаметно утекает наше время – подобно тому, как тонкой струйкой течет произносимая Стивеном речь. Как через бутылочное горлышко. Общение с ним требовало огромного терпения. Нужно было сидеть и терпеливо ждать, пока он составит слова и соединит их в предложения. К этому надо было привыкнуть.

За двадцать лет с тех пор, как Стивен узнал о своем диагнозе, его речь становилась все более и более неразборчивой. Дошло до того, что только несколько человек могли понимать его – Джейн, Кип, Роберт Донован, некоторые аспиранты. Они обычно и служили переводчиками – Стивен мог общаться с остальными только в их присутствии. Но в 1985 году, в сорокатрехлетнем возрасте, Стивен перенес серьезную легочную инфекцию. Несколько недель он был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Каждый раз, когда доктора пытались отключить его от ИВЛ, у него начинался приступ удушья. Врачи сказали Джейн, что единственный шанс, который сохранит Стивену жизнь, – операция трахеостомии. Они объяснили, что в результате этой операции Стивен навсегда потеряет способность говорить. Поскольку он был слишком болен и не мог принимать самостоятельного решения, решать за него предстояло Джейн. Она подписала необходимые документы. Стивен выздоровел, но после операции мог общаться с другими только с помощью специальной карточки с буквами: ассистент указывал на различные буквы, напечатанные на карточке, а Стивен поднимал брови в тот момент, когда выбор падал на нужную ему букву.

Стивен был жив, но полностью деморализован. Он никак не мог смириться со своим положением. Он был в ярости, обвиняя Джейн в том, что она напрасно согласилась на операцию. Стивен не мог ни с кем общаться, впервые с начала своей болезни он пал духом и оказался в глубокой депрессии.

Спустя год секретарша Стивена, Джуди Фелла, увидела на BBC рекламу компьютерной программы, разработанной для людей с крайне ограниченными возможностями. Она связалась с изобретателем, и спустя непродолжительное время у Стивена уже была первоначальная версия той системы коммуникации, которой он и пользовался всю оставшуюся жизнь. Составление предложений с помощью новой технологии превратилось для Стивена в своего рода компьютерную игру. Курсор двигался по экрану, и когда он попадал на нужную букву или слово, Стивен двигал щекой, и это движение активировало сенсор, встроенный в его очки. Когда реплика была готова, Стивен кликал по иконке, и его знаменитый компьютерный голос зачитывал готовый напечатанный вариант. Когда Стивен был в ударе, он мог «произнести» до шести слов в минуту. Конечно, не так быстро, как хотелось бы; но, по крайней мере, он мог общаться. Более того, отныне он не нуждался в услугах интерпретатора. Это означало, что впервые за долгие годы он мог вступать в беседы с теми, с кем хотел поговорить наедине.

У меня уже была игровая практика общения со Стивеном в режиме шесть слов в минуту во время его посещения Калтеха. Тогда мы работали вместе над книгой «Кратчайшая история времени» и тогда же составляли план будущей книги «Высший замысел». Я с трудом привыкал к нашей манере общения: иногда ответ запаздывал на минуту, а иногда запаздывание составляло пять или десять минут. Вначале я отвлекался; мысли мои блуждали. Затем я научился расслабляться и погружаться в полумедитативное состояние. Но если работу над «Кратчайшей историей» можно было сравнить с небольшим холмиком (типа того, который образуется, когда кроты выбрасывают грунт из норы), то труд по сочинению «Высшего замысла» оказался настоящей горой. Я так и не смог настроить себя на медитацию в процессе работы над ним.

Работая над «Высшим замыслом», я научился использовать время, которое Стивен тратил на печатание, для размышлений о попутных вещах. Я понял, что наш замедленный обмен мнениями имеет свои преимущества. Я мог погрузиться в более глубокие раздумья по поводу данной проблемы, рассмотреть ее более сосредоточенно, чем удается собеседникам при обычном разговоре, когда на задаваемый вопрос дается практически мгновенный ответ, без подготовки. Иногда я склонялся к тому, что неплохо бы всем научиться разговаривать в такой манере. А иногда, наоборот, я чувствовал себя подобно муравью, завязнувшему в густой патоке.

Шло время. Мы привыкали друг к другу, и наши контакты становились многообразнее. Я понял, что составление слов вовсе не является для Стивена основным способом общения. Как у слепого развивается повышенная чувствительность к звукам, так у Стивена усилилась способность пользоваться невербальной коммуникацией. Его близкие друзья научились пользоваться этим в своих интересах и часто применяли в разговоре с ним провокативную манеру общения, когда говоришь о чем-либо в категорической форме, а затем наблюдаешь за его реакцией. Внимательно наблюдая за Стивеном во время разговора, его друзья как бы зондировали его мысли с помощью своих слов – подобно тому, как физики изучают атом, наблюдая за тем, как он рассеивает свет. Если было необходимо, Стивен вставлял замечания в виде одного слова или целого предложения, но полнее всего он выражал свои чувства с помощью мимики – нюансы выражения его лица менялись, когда он двигал глазами, морщил лоб или кривил рот. Иногда реакция была более очевидной – когда он корчил свои гримасы, – иногда менее. Подчас приходилось довольствоваться ощущением того, что вы его поняли, но до конца все-таки не были уверены в правильности своей догадки. Это был специфический язык, который становился доступен, когда удавалось сойтись со Стивеном поближе; до трахеостомии Стивен также не блистал красноречием, и его невнятное произношение могли понимать только близкие ему люди. Слова, даже будучи озвучены, стали для Стивена приправой к беседе, а вовсе не ее основным наполнением.

Дверь в кабинет Стивена была по-прежнему закрыта. Я прождал уже довольно долго и начал уставать от ожидания. Я заглянул в соседний кабинет, где Юдифь просматривала почту, одновременно быстро разговаривая по телефону, который примостила у себя на плече.

Стивен жил в бушующем мире. И если события вокруг него начинали принимать спокойный оборот, он всегда находил способ придать им остроту. Он старался взбаламутить всех и вся. Книга «Высший замысел» не была исключением. Когда после завершения «Кратчайшей истории…» я спросил его, не хочет ли он написать еще одну совместную книгу, я имел в виду его последние исследования по физике, которые вызывали у меня неподдельный интерес. Если бы мы ограничились одной только физикой, то и этого было бы вполне достаточно – книга получилась бы большой и вызвала бы несомненный интерес. Но Стивен вскоре обогатил основную идею и расширил рамки книги.

В «Высшем замысле» Стивен захотел обратиться к философским аспектам своей последней работы. «Я хочу предложить новую философию для теоретической физики», – сказал он мне. Это было довольно дерзкое заявление. Я относился к нему спокойно, пока мы не слишком серьезно вторгались в область философии. В конце концов, мы же были не философы! Нас было трудно назвать экспертами в этой области. С другой стороны, я не видел ничего плохого в том, чтобы попытаться пролить свет на то, как физики относятся к своей работе и как, по их мнению, она связана с окружающим миром. Научное содержание книги способствовало возникновению подобной дискуссии.

Помня о желании Стивена привнести философию в книгу, я был удивлен, получив от него в то утро письмо по электронной почте. Оно содержало текст, который он предлагал вставить в первую главу. Текст начинался словами: «Как мы можем понять тот мир, в котором мы живем? Как ведет себя Вселенная? Какова природа реальности? Откуда произошло все, что нас окружает? Нужен ли Вселенной творец?»

А затем следовали слова: «Эти вопросы традиционно задаются в философии, но философия мертва…»

Как можно, думал я, начинать книгу, в которой мы хотим представить «новую философию для теоретической физики», с утверждения, что философия мертва?

Я продолжал недоумевать по этому поводу, когда Юдифь наконец закончила разговаривать по телефону. Она улыбнулась и воскликнула:

– Леонард! Доброе утро!

Я ответил тем же приветствием, хотя уже пробил полдень. По моим представлениям, на часах должно было быть что-то между двенадцатью и часом.

Она жестом пригласила меня в свой кабинет. Повсюду были навалены книги, статьи и ящики с книгами и статьями. На полках, среди прочего, стояли версии «Краткой истории времени», изданные на иностранных языках – многие из этих языков были мне незнакомы. Однажды Стивен сказал, что «Краткая история времени» хорошо пошла на сербохорватском языке.

Юдифь с пониманием отнеслась к моему нетерпению.

– Нужно быть святым, чтобы работать с ним, – сказала она и добавила: – Вы только посмотрите на эту груду писем, которые я должна разгребать! И каждый день одно и то же. Взгляните на это письмо. Вам оно понравится! Оно восхитительно!

Она вручила мне письмо, адресованное «Профессору Хокингу». Две страницы, написанные безупречным почерком с множеством завитушек. Автор начинал так: «Трудно выразить словами то удовольствие, которое я получаю от Вашей работы. Вы, наверное, помните мое предыдущее послание с добрыми пожеланиями и с трюфелями собственного изготовления, посланное мною из Лондона…» Несколькими строчками ниже я прочел: «С физикой меня соединяют ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ. 25 декабря 2005 года я встретила Иисуса Христа на пороге своего лондонского дома… Иисус был на костылях. Молодой человек со светлыми волосами, с печатью Оксбридж [Оксфорд – Кембридж] на Его челе. Он заверил меня телепатически, что я буду поражена, когда пойму, насколько простым является/являлся Его мир, и что вскоре я смогу путешествовать по разным вселенным, или, по крайней мере, по нашей Вселенной…»

Я спросил Юдифь, показывает ли она такие письма Стивену.

– Нет, – ответила она. – Он раздражается, когда я отнимаю у него время такими посланиями. Он сразу же переводит разговор на другое. Разные люди присылают свои теории, шлют письма о пришельцах. Он считает их ненормальными. А мне приходится отвечать за него. Я люблю чудаков. В конце концов, женщина, которая написала это письмо, интересуется теми же самыми вещами, что и Стивен. Она хочет понять устройство Вселенной.

Так и есть, подумал я. Какой чудесной была бы Вселенная, если бы ее можно было постичь, не усваивая знания из толстых книг со сложными математическими уравнениями, а получив телепатическое объяснение от Иисуса на костылях. Как было бы замечательно, если бы, учитывая источник этих телепатических сообщений, я просто мог бы поверить, что эта теория действительно работает. Не надо никаких экспериментов, нет опасности, что вашу теорию развенчают и вас изобличат. Я поймал себя на том, что завидую женщине, написавшей это письмо. Сумасшедшим хорошо, подумал я, они сильны своей верой.

И затем я подумал: ведь я обладаю тем же богатством, что и она; по крайней мере, с небольшим отличием. У меня есть Стивен. Стивен поразил меня своими взглядами на систему мироздания. А как он передает свои знания? Почти магически, если уж не телепатически. И он тоже помечен знаком «Оксбридж», хотя соответствующее клеймо и не напечатано у него на лбу. Самое большое отличие, к сожалению, в том, что теории Стивена не имеют божественного происхождения и нет стопроцентной гарантии их правильности.

Наконец дверь в кабинет Стивена отворилась. Он готов был общаться со мной. Я тоже готов был к встрече с ним, причем уже давно. Но он даже не посмотрел в мою сторону, когда я вошел. Сиделка поила его чаем из мерной ложки и кормила витаминами. Она погружала эту позаимствованную из кафетерия ложку в его чашку, добавляла в нее несколько пилюль и подносила к его рту. Он с энтузиазмом открывал рот, и она вливала в него содержимое ложки. Стивен почти всегда хотел пить. Но что его беспокоило больше всего – он боялся не получить вовремя свои пилюли. Боялся немного чересчур, подумал я.

Стивен принимал примерно восемьдесят витаминных драже в день. Он принимал их каждые два часа, большей частью через специальный зонд для питания, введенный в желудок через небольшой разрез в брюшной стенке. Через него же сиделки могли вводить жидкости непосредственно в желудок. Когда-то отец Стивена предположил, что антиоксиданты типа фолиевой кислоты могут быть полезны для Стивена. Это его предположение было сделано наобум; и спустя пятьдесят лет не было никаких доказательств того, что эти добавки как-то помогают Стивену. Вначале я думал, что Стивен не очень-то верит в диеты, но считает, что и повредить они не могут; так почему бы не последовать, на всякий случай, этому совету? Я вспомнил историю, которую рассказывал физик Джордж Гамов о Нильсе Боре, одном из основателей квантовой механики. У Бора была подкова, которую он прибил над входом в свой деревенский коттедж в Тисвильде в Дании. Один гость спросил его: «Вы – такой великий ученый, неужели вы действительно верите, что подкова над дверью приносит удачу?». «Нет, – ответил Бор, – не верю. Но говорят, что она работает в любом случае, даже если вы не верите в это!»

Вскоре я понял, что ошибался насчет Стивена. Если Бор относился к подкове с иронией, то Стивен был твердо убежден, что витамины помогают. Он по-настоящему верил в это. Верил настолько, что психологически зависел от них. Он по-настоящему пристрастился к ним, как говорили мне его сиделки.

Однажды, когда Стивен был на конференции в Техасе, произошло извержение исландского вулкана Эйяфьятлайокудль. Воздушное сообщение в северной Европе было прервано на шесть дней. Стивен не смог улететь домой вовремя, и у него кончились его пилюли. Он запаниковал и впал в отчаяние. Он даже хотел просить испанского принца Филиппа (который впоследствии стал монархом), чтобы тот по знакомству прислал за ним свой личный самолет и отвез бы его обратно в Европу. Или, по крайней мере, чтобы на нем привезли для Стивена его пилюли. Но Юдифь идею не поддержала. Она просто не стала ничего делать. «Кто будет посылать самолет, чтобы везти витамины?» – только и сказала она.

Стивен был одним из самых уязвимых людей на Земле. Он не мог сам питаться или позаботиться о себе. Он был очень хрупкий и болезненный, страдал от хронических легочных инфекций, слабел с каждым годом. Несмотря на все это, он очень любил общаться с людьми, посещать званые обеды и путешествовать по всему миру. Стивен был настоящий искатель приключений. Он предпринял полет на «Боинге-727», специально модифицированном для достижения нулевой гравитации. Самолет, подобно шаттлу, мог взлетать и несколько раз «нырять» в атмосфере. Искатели острых ощущений испытывали при этом состояние невесомости. Стивен надеялся, что Ричард Брэнсон пригласит его совершить совместный полет в космос. Но было одно обстоятельство, которое внушало Стивену Хокингу настоящий страх – он боялся, что у него закончатся витаминные пилюли.

По-видимому, врачи воспринимали уверенность Стивена в том, что пищевые добавки помогают сохранить ему жизнь, с юмором. Отношение Стивена к этим добавкам было для них сродни тем странным теориям о строении Вселенной, которые в изобилии приходили к Стивену по почте. Он отвергал эти теории, но его роднило с их авторами естественное человеческое желание – найти свое место в мире и разыскать способ, который поможет выйти из затруднительного положения. Таблетки – это способ побороть болезнь. Так сказал его отец. В физике Стивен пользовался математикой, когда хотел проверить свои идеи. В отношении болезни почти ничего проверить было невозможно, и он цеплялся за рекомендации своего любящего отца, который был медиком, и взял на вооружение тот рецепт, который завещал ему отец.

Учитывая природный скептицизм Стивена, его вера в таблетки казалась необъяснимой. Нельзя сказать, что для него не существовало другого мнения. Он не отвергал с ходу ни одну теорию, которая не противоречила известным фактам. Он не имел ничего против того, чтобы разные теории подходили по-разному к осмыслению мира – как это происходит с общей теорией относительности и квантовой механикой. Он был готов принимать обе теории и не прочь был балансировать между ними. Главное требование, которое Стивен предъявлял к теории, – чтобы ее предсказания можно было подтвердить либо опровергнуть с помощью наблюдений или экспериментов. «Любая картина реальности справедлива, – говорил мне Стивен, – если она согласуется с наблюдениями».

Платон верил, что мы можем познать мир математики с его ясными и неизменными законами, но никогда не получим истинного знания о мире физическом, который постигаем с помощью чувств. Стивен, по-видимому, был согласен в этом отношении с Платоном и развивал его взгляды. Подобно Канту, он признавал, что и наше физическое восприятие Вселенной, и наши концепции, формирующие математическое описание мира, зависят от структуры нашего мозга. Согласно этой точке зрения, именно природа мозга определяет образ нашего мышления и характер идей, которые мы можем пробудить к жизни. Стивен считал поэтому, что ученые вынуждены исследовать природу только весьма специфическим образом, и только ограниченное количество теорий доступно для их постижения. Поэтому мир, описываемый научными теориями, существует только в нашем воображении и бесполезно рассуждать о существовании «объективной» реальности.

Одним из любимых фрагментов Стивена в книге «Высший замысел» был рассказ, найденный мной в интернете, об одном итальянском городке. Там владельцам золотых рыбок запретили содержать бедных животных в аквариумах с искривленными стенками. Борцы за права животных посчитали такие аквариумы жестокостью, потому что мир за их пределами выглядел для рыбок искаженным. Такие истории всегда очень веселили Стивена. Он забавно вращал глазами и говорил, что случай с золотыми рыбками как нельзя лучше характеризует наши возможности в плане познания физического мира.

Ньютон научил нас тому, что тела, на которые не действуют силы, перемещаются по прямым линиям. Однако лучи света изменяют направление, переходя границу между воздушной средой и водой. Пусть некое тело двигается по прямой линии за пределами аквариума. Рыбка в аквариуме будет видеть, что оно перемещается по искривленной траектории. Теперь представим себе, как некая ученая рыбка формулирует законы движения тел во «внешнем пространстве» – пространстве за пределами аквариума. Логично предположить, что эти законы будут отражать результаты наблюдений рыбок за внешними телами – в соответствии с этими законами, тела, на которые не действуют силы, должны перемещаться по искривленным траекториям. Нам это кажется диким, но рыбки смогут вполне удовлетворительно пользоваться такими законами для определения путей движения внешних тел.

Предположим, одна чрезвычайно умная рыбка создаст новую теорию. Эта теория будет утверждать, что если на тело, находящееся за пределами аквариума, не действует никакая сила, то оно должно двигаться по прямой линии. Кривая линия только кажется кривой, скажет эта гениальная рыбка, потому что лучи света изгибаются, переходя из внешнего мира в наш мир с рыбьим населением. Вторая теория описывает те же наблюдения, что и первая, но делает это с других позиций. Если первая теория говорит, что тела двигаются по кривым траекториям, то вторая утверждает, что траектории-то прямые, а изгибается сам свет.

Хотя расчеты, сделанные в рамках обеих теорий, будут приводить к одинаковым результатам, некоторые ученые в мире рыб будут предпочитать пользоваться второй теорией. Но будут и те, которые останутся приверженцами первой. Или же они могут использовать и ту, и другую теорию – в зависимости от того, какая больше подойдет в тех или иных обстоятельствах. Среди рыб, возможно, появятся свои философы, которые будут спорить о том, какая теория больше соответствует «реальности»; некоторые, вероятно, скажут, что ни одна из них не верна.

Мы, читающие эти строки и относящие себя к человеческому сообществу, предрасположены к тому, чтобы объявить правильной вторую теорию. Потому что мы живем в мире, который является «внешним» по отношению к любознательным рыбкам. Мы для них – своего рода божества; мы создали для них вселенную и обладаем таким опытом во внешнем мире, который для них навсегда останется недоступным. Но с точки зрения рыбок, которые не в состоянии выплыть за пределы стеклянного аквариума, вопрос о том, какая теория лучше описывает окружающий мир, навсегда останется неразрешимым.

Стивен полагал, что мы находимся в положении аквариумных рыбок. Во-первых, потому, что человеческий мозг – своеобразный метафорический сосуд, ограничивающий наш способ познания мира. А еще и потому, что в современной физике мы столкнулись с ситуацией, когда появляются все новые и новые теории. Как и теории, придуманные рыбками, они рисуют различные и подчас противоречащие друг другу картины происходящих в мире явлений, хотя и согласуются друг с другом в основных аспектах, которые можно проверить экспериментально. Вспомним знаменитую дилемму «частица или волна?» как один из первых примеров альтернативного подхода к реальности. Существуют и другие примеры, и некоторые из них берут начало еще со времен Коперника.

Во II веке н. э. Птолемей сконструировал модель небесной сферы, в центре которой находилась Земля. Восемь концентрических сфер содержали, по мере удаления от центра, Луну, Солнце, звезды и планеты, которые вращались по малым кругам, эпициклам, прикрепленным к своим сферам. Такая вычурная модель нужна была для того, чтобы объяснить сложные траектории небесных тел, наблюдаемые с Земли. В XVI веке, однако, Николай Коперник предложил знакомую нам всем гелиоцентрическую модель, в которой в центре мироздания находится Солнце. Считается, что Коперник был прав, а Птолемей ошибался, потому что «реально» в центре Солнечной системы находится Солнце, а не Земля. И тем не менее можно построить геоцентрическую модель мира, которая будет описывать явления, происходящие на небесах, так же хорошо, как и гелиоцентрическая модель. С точки зрения современной физики оба подхода одинаково хороши. Гелиоцентрическая модель более предпочтительна с точки зрения ее простоты, но это скорее вопрос практичности или, если угодно, дело эстетического вкуса.

Стивен полагал, что поскольку вопрос о том, что является «реальным», а что нет, относится к разряду вечных неразрешимых загадок, то и не стоит тратить время на поиски ответа. Подобные вопросы вызывали у него на лице гримасу, как будто ему предлагали отведать тухлятины. Мы должны полагаться на теорию в той степени, в какой полученные на ее основе предсказания об окружающем мире можно проверить и подтвердить. Если есть альтернативная теория, которая описывает мир по-другому, но ее предсказания также оправдываются, мы можем доверять и этой теории тоже и при этом использовать ту картину реальности, которая лучше удовлетворяет нашей текущей цели. А если теория, успешная во многих отношениях, делает дополнительные предсказания по поводу других вселенных или измерений, не доступных для нашего восприятия, то и это неплохо – мы не должны беспокоиться о том, существуют ли «на самом деле» эти сферы. Такова была философия Стивена в физике.

Хотя Стивен и объявил, что философия мертва, он фактически заигрывал с ней, рассуждая на подобные темы. Его идеи хорошо вписывались в философский спор, имеющий давние традиции – между научным реализмом и антиреализмом. В согласии с концепцией научного реализма, научные теории должны точно описывать окружающий мир. Антиреализм же полагает, что теории призваны всего лишь привести в порядок наше чувственное восприятие окружающего мира. Идеи Стивена по поводу «реальности» являли собой нечто среднее между этими подходами. Я придумал новое имя для философии Стивена – «конъюнктурный реализм», то есть реализм, зависящий от модели.

Стивен придавал большое значение названиям, даже в физике. Он полагал, что «черные дыры» – превосходное название для коллапсаров и что широкую общественность гораздо менее впечатлили бы эти объекты, имей они название, скажем, «гравитационно полностью сколлапсировавшие тела» – именно так их иногда называли перед тем, как Уилер впервые упомянул о черных дырах.

Чтобы ввести в обиход придуманное мной название, я принес однажды утром на работу учебное пособие по философии науки, дабы устроить со Стивеном дебаты по поводу реализма и антиреализма, а уж потом внести ему на рассмотрение мое предложение. Но, когда я показал ему книгу, на его лице не отразилось ни малейшего интереса. Тогда я отшвырнул книгу в сторону и просто выпалил: «Конъюнктурный реализм». Ему понравилось название, и мы стали его использовать. Что это значило для меня? А то, что мы могли пользоваться различными теориями в различных случаях – принимая, для той или иной практической цели, различные реальности. В рамках этой концепции хорошо объяснялась вера Стивена в пилюли. Подтверждений у его модели мира, основанной на вере в витамины, не существовало, но не было и ее опровержений. Реальность, которую она отражала, вполне устраивала Стивена.

Когда Стивен закончил с пилюлями, я огорошил его своим вопросом:

– Почему вы хотите написать, что философия мертва? – спросил я его. – Это вовсе не так. Мертво то, что принято было называть натуральной философией, но не сама философия.

Натуральная философия, или натурфилософия, была предтечей всех наук. Приверженцы этой отрасли философии пытались понять природу с помощью чистого разума, без содействия эксперимента. С развитием научного метода познания натурфилософия превратилась в архаичную доктрину. Все это было для Стивена не ново, но я продолжал гнуть свою линию. Я сказал:

– Согласен, что сегодня наука помогает нам понять космос глубже, чем философия. Но ведь есть еще философия жизни. Есть такие понятия как этика, логика. Наконец, есть философия индивидуальных отраслей знания, таких как математика и физика. Эти разделы философии нельзя назвать мертвыми.

Стивен удостоил меня критическим взглядом. Очевидно, он смотрел на вещи по-иному. Глядя на Стивена в ожидании его ответа, я вдруг заметил, что спортивный пиджак, в который он был облачен, был для него велик – размера на два больше, чем требовалось. Стивен почти затерялся в нем. И брюки были слишком широки. Мне подумалось, что почти полное отсутствие мускулатуры виной тому, что для Стивена трудно подобрать подходящую одежду. Про таких говорят: «Кожа да кости».

Я сказал Стивену:

– У меня есть идея.

Он отвлекся от составления ответа и посмотрел на меня.

– Что, если нам написать так: «Философия как метод осмысления физического мира мертва»?

Стивен скорчил гримасу. Отвернулся к компьютерному экрану и продолжил работу над ответом.

В ожидании его реакции я встал, подошел к нему и стал наблюдать за тем, как он печатает. В принципе, мне это было несвойственно – и меня предупреждали, что обычно Стивен этого не любит. Но сейчас он, кажется, не возражал. Он привык к тому, что я и раньше иногда подставлял свое кресло поближе к его столу и садился рядом с ним. Он даже приветствовал это – когда я находился рядом, общение происходило побыстрее. Я мог следить за тем, как его слова постепенно возникают на экране и иногда даже заканчивал предложение за него или угадывал, куда он клонит. Когда я угадывал правильно, это сохраняло нам время – ему не нужно было допечатывать предложение. Но, если догадка была неверна, он раздражался. Если я угадывал неправильно два раза подряд, он сильно раздражался.

Я подошел к нему в тот момент, когда он как раз заканчивал печатать: «В вашем предложении нет изюминки».

Еще до того, как он успел озвучить свой ответ с помощью компьютера, я произнес:

– Это так. Звучит не очень броско. Но сказать «Философия мертва» – чрезмерно упрощенный подход.

Стивен вновь обернулся к экрану, но не стал ничего больше печатать, лишь озвучил то, что уже было напечатано: «В вашем предложении нет изюминки».

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – ответил я. – Но, если мы скажем, что философия мертва, мы восстановим против себя уйму людей.

Стивен снова посмотрел на экран и нажал на кнопку. Он мог контролировать громкость своего синтезатора, и на этот раз голос из компьютера повторил фразу «В вашем предложении нет изюминки» очень громко.

Я взглянул на Стивена. Он скривил рот в неестественной ухмылке – уголки губ были обращены не вверх, а вниз. Очевидно, он был раздосадован, что я не понимал его. Я не мог не признать, что мой вариант действительно звучал слабовато. А Стивен всегда любил крепкие словечки и оригинальные выражения.

Среди всех сослуживцев, с кем приходилось работать Стивену, он не переваривал два типа людей: тех, которые были недостаточно сообразительны, и тех, кто с ним не соглашался. Может, я был излишне педантичен? Может, я недооценил его любовь к театральным эффектам? Дон Пейдж – один из студентов, работавший со Стивеном издавна, с тех пор когда Стивен еще мог управлять своим креслом, – рассказал мне, что однажды во время спора, в котором Дон никак не соглашался признать свое поражение, Стивен в сердцах атаковал его на коляске и сбил бы с ног, если бы Дон не отпрыгнул в сторону. Я знавал Стивена в те дни, когда он уже не мог проделывать со своим креслом такие фокусы. Он не мог сбить меня с ног. Но наше разногласие не стоило того, чтобы у него хотя бы на миг возникло такое желание.

– О’кей, – сказал я. – Но мы произведем фурор.

При этих словах он перестал хмуриться, и на лице его появилась широкая улыбка. Стивен любил производить фурор.

Через несколько лет, когда наша книга увидела свет, мы поняли, что чутье не подвело Стивена. Фраза насчет философии не прошла незамеченной – ее с восторгом приняли многие читатели. Но и я тоже оказался прав – она разозлила многих других. Прежде всего философов.

Не так уж много ученых-физиков всерьез задумываются над смыслом того, что же они, в сущности, делают. Но ученые постарше, бывает, предаются размышлениям на эту тему. Весь опыт и накопленные ими знания подводят их к тому, что они начинают развивать свою собственную философию, стремясь выразить свое отношение к смыслу работы, которую совершают. Именно это и случилось со Стивеном. Его физика не была основана на философских идеях о конъюнктурном реализме. Напротив, его философские идеи – о том, что реализм зависит от описываемой модели – явились естественным продолжением его занятий физикой.

Научная карьера Стивена началась в 1966 году. Ему исполнилось двадцать четыре года, и он защитил докторскую диссертацию. Стивен показал в своей работе, что из общей теории относительности Эйнштейна с необходимостью следует возникновение Вселенной в результате Большого взрыва. Одно это уже сделало Стивена знаменитым среди космологов. Позднее, когда он осуществил свой следующий проект – объединил общую теорию относительности с квантовой теорией, – он стал первым среди равных в мире космологии. Конфликт, существующий между двумя теориями, отражает совершенно разные подходы к осмыслению Вселенной. Эти теории по-разному трактуют природу пространства и времени, понятия силы и движения; отличаются даже мнениями о том, как настоящее влияет на будущее. В том, как Стивен попытался объединить эти две теории и сгладить противоречия между ними, видны истоки его философских идей о конъюнктурном реализме. Ловко лавируя между этими двумя теориями, он первым смог приспособить их для объяснения физической сути явлений, происходящих в черных дырах, тем самым проложив путь для будущих исследователей. Кульминацией его теории черных дыр стало открытие излучения, которое теперь называется его именем – излучение Хокинга.

До того как начались мои регулярные визиты в Кембридж, мы встречались со Стивеном в Калифорнийском технологическом институте – в 2005 и 2006 годах он приезжал в Калтех, и мы работали над планом своей будущей книги. Для меня такая работа по планированию была в новинку. До этого я писал книги один, и мой редактор в издательстве Pantheon, Эдвард Кастенмейер, предоставлял мне относительную свободу действий. Конечно, у меня могли возникнуть проблемы, если бы я сказал ему, что буду писать о квантовых вычислениях, а сам написал бы трактат о женском футболе; но, если не идти на такие крайности, с ним легко было договориться. Я наскоро набрасывал план, а затем позволял сюжету развиваться, как ему заблагорассудится. Стивен написал свою эпохальную книгу «Краткая история времени», имея на руках еще менее разработанный план. Что же касается книги «Высший замысел», мы продумывали ее так тщательно, как будто это была научная статья по физике.

Стивен, очевидно, хотел обговорить все детали будущего текста еще до того, как мы начнем его писать. Но наши намерения все время менялись. Даже если мы принимали какое-то решение, то в один прекрасный день оно менялось и забывалось, как будто его и не было. Я уже начинал думать, что мы до бесконечности будем обсуждать содержание книги и никогда ничего не напишем. Однажды длинным утомительным днем, когда мы без конца переливали из пустого в порожнее, совершенно неожиданно Стивен сказал: «Пора заканчивать разговоры». Сначала я не понял, что он имеет в виду. Что, пришло время обеда? Но он говорил не о красном вине и не о тушеном мясе в горшочке. Он имел в виду, что настало время писать. Конечно, оставались детали, требующие уточнения, и темы, которые следовало обсудить, но, судя по всему, ему надоела говорильня. Так начались мои поездки в Кембридж, наша работа над книгой, в процессе которой мы обменивались набросками и встречались, чтобы тщательно обдумать каждую идею и каждое слово.

Работая со Стивеном, нельзя было проявлять излишнюю скромность, защищая свою точку зрения. При этом вы могли участвовать с ним в азартной полемике, а полчаса спустя с ним же шутить в пабе за кружкой пива. За несколько лет до смерти Стивена один из его друзей и ведущих космологов, Нил Турок, написал серию статей, в которых раскритиковал одну из работ Стивена. Хотя эта работа была предметом особой гордости Стивена, критика не повлияла на их дружеские отношения. В этом заключается культура общения в мире теоретической физики. Если даже кто-то обнаруживает изъян в ходе вашей мысли и говорит: «Мне кажется, вы используете неправильный подход, который может повлиять на обоснованность вашей во всех отношениях блистательной аргументации», – это может прозвучать так, как если бы вам попросту сказали: «Вы идиот». Но в глубине души вы все равно понимаете, что вам оказывают услугу – если идея плоха, лучше сразу дать это понять, до того как вы или кто-то другой потратите время на ее разработку и зайдете в тупик. Как теоретик, вы прекрасно отдаете себе отчет в том, что большинство ваших идей ошибочные – в конце концов, если бы все наши идеи были правильными, все нерешенные задачи в физике уже давно были бы решены. Поэтому лучше не ходить вокруг да около и сразу объявить, что идея не верна. Обижаться на это автору идеи нет смысла.

Мы работали, а предыдущий писательский опыт Стивена в виде «Краткой истории времени» неустанно угрожающе стоял за нашими плечами, порою посылая нам предупреждающие сигналы. С обсуждениями таких концепций, как световой конус и мнимое время, несмотря на все редакторские правки и свою популярность, «Краткая история…» читалась с трудом. Однажды мы со Стивеном закусывали дешевыми гамбургерами в «Бургер Континенталь» возле Калтеха. К нам приблизился студент и сказал Стивену, что «Краткая история…» – одна из его любимейших книг. Стивен ответил: «Спасибо. А вы до конца ее дочитали?» Он был уверен, что большинство людей никогда не дочитывают ее до конца, и всегда задавал этот вопрос. Это было одно из заранее заготовленных предложений, которые Стивен хранил в своем компьютере – он часто пользовался этой заготовкой. Стивен хотел, чтобы «Высший замысел» не постигла участь «Краткой истории…». Мы понимали, что в некоторые разделы книги придется включить темы по физической проблематике, которые будут трудны для понимания большинства людей, но мы хотели, чтобы эту книгу дочитывали до конца.

И вот я снова в Кембридже, в вояже под названием «Давайте покритикуем друг друга». Мы только что отобедали у Стивена. Как обычно, Элейн не было дома. Вся стряпня легла на плечи убеленной сединами Джоан. При взгляде на лицо Джоан я не мог удержаться от мысли, что у нее, должно быть, болит спина от долгого стояния у плиты. Но она была всегда весела и никогда не жаловалась.

В этот раз она потушила мясо молодого барашка в собственном соку. Джеральд, который в этот вечер выполнял обязанности «сиделки», добавил подливу в кусочки мяса, которые он измельчил специально для Стивена. Подлива помогала Стивену глотать. Тарелки, как обычно, были наполнены доверху. Кроме барашка, были поданы мятное желе, зелень и картофельное пюре – одно из самых любимых блюд Стивена. И наконец, ягоды с топлеными сливками. И вино, бутылку которого я, как обычно, достал из шкафа, в этот раз соблазнившись красивой этикеткой. Неплохое вино, не хуже других.

Вино для Стивена налили в бокал. Он глотал по ложечке зараз. Обычно от такой дозы он не пьянел. Но в этот раз немного переборщил. То же самое произошло и со мной. Наверное, виной тому был барашек. Мы сидели, как всегда, за столом в обеденной зоне, которая с одной стороны открывалась в гостиную. Снаружи к гостиной примыкал внутренний дворик. С другой стороны обеденной зоны располагалась кухня, в которой Джоан уже принялась мыть посуду. Конечно, Джоан могла бы давно уйти на пенсию, но она по-прежнему во многом помогала Стивену. Она была к нему очень привязана, а Стивен и все его сиделки платили ей взаимной любовью.

Мне вдруг пришло в голову, что все они, собственно, тоже члены семьи Стивена. Со своей дочерью, Люси, он виделся по воскресеньям. Они были очень близки. Своего младшего сына Тима он, по-видимому, видел гораздо реже. Его старший сын Роберт жил в Сиэтле. Элейн, супруга Стивена, в этот период их отношений порхала туда-сюда, как птичка колибри, нигде долго не задерживаясь. Джоан, Юдифь и сиделки Стивена ухаживали за ним круглосуточно. Они обедали с ним, укладывали его спать, возили к докторам, путешествовали с ним по всему свету и скрашивали его досуг в ненастные дни.

Стивен часто присутствовал на семейных праздниках своих сиделок – днях рождения и юбилеях. Иногда Стивен снабжал их деньгами, если им требовалось купить какие-то вещи. Одной из сиделок он дал деньги на покупку машины. Дочери другой сиделки он обещал устроить фейерверк на ее свадьбу. Будучи подростками, Стивен и его друзья любили запускать самодельные фейерверки. Стивен до сих пор был к ним неравнодушен и часто просил организовать фейерверки на своих больших званых обедах – и не просто любительские салюты, как в детстве, а настоящие фейерверки, которые принято устраивать на стадионах. Иногда кто-то из соседей звонил в полицию, приезжали стражи порядка и требовали прекратить «безобразие». Затем полицейские уезжали, и пиротехническое буйство возобновлялось.

Во время сегодняшнего праздничного обеда мне было почему-то не по себе. Джоан очень устала. Спустя некоторое время она ушла. Удалился и Джеральд – пошел в соседнюю комнату и принялся за чтение. По дороге он включил телевизор – было время новостей. Стивен любил смотреть новостные программы. Мне это казалось странным, потому что новости часто раздражали его. Вот и сейчас он скривился при виде парламентского голосования по какому-то поводу. Я спросил его – не выключить ли мне телевизор? Он поднял брови. Это означало «да», и я выключил новости.

С минуту мы сидели, молча глядя друг на друга. Я внезапно понял, почему Стивен любил приглашать меня к себе по вечерам. После обеда, когда он был накормлен и все расходились, из темноты к нему подкрадывалось одиночество. Он смежил веки. Я подумал – не заснет ли он сейчас от выпитого? Но внезапно он оживился – очевидно, некая мысль пришла ему в голову. Стивен начал печатать.

Он спросил:

– Вы сейчас здоровы?

Я кивнул головой. После моего предыдущего визита в Кембридж мне пришлось перенести операцию из-за непроходимости тонкой кишки. Однажды, вскоре после этого, я потерял сознание и попал в госпиталь. Давление у меня упало до 58/30 из-за сильного желудочно-кишечного кровотечения. Мне поставили капельницу и начали делать бесчисленные переливания крови – в общей сложности в меня влили почти семь литров. Это как если бы вы полностью поменяли масло в двигателе вашего автомобиля. Остановить кровотечение не удавалось – даже после дюжины исследований и процедур врачи не могли установить причину и найти кровоточащий сосуд. Однажды ночью, лежа в отделении интенсивной терапии, я услышал разговор врача с одним из пациентов – он просил присмотреть за мной, так как была опасность, что я потеряю много крови и не доживу до утра. Этот врач, по-видимому, пропустил в медицинском колледже те занятия, на которых учили медицинской этике – понижать голос в присутствии пациента. И предсказатель из него оказался никудышный. Через десять дней кровотечения прекратились так же внезапно, как и начались.

Лежа на больничной койке, к тому же услышав прогноз о своей скоропостижной кончине, я поневоле начал задумываться о самых разных вещах. О том, что, может быть, мне не доведется больше повидаться со своей семьей. Как сложится жизнь моих детей. Какие у них будут семьи? Я никогда не узнаю. И не смогу помочь им, если они будут во мне нуждаться. Они еще совсем маленькие – будут ли они вспоминать обо мне? Какой смысл был в моей жизни?

Перед моими глазами вспыхивали и гасли случайные образы: волны в океане, берег моря под лучами солнца, горы под снежным покровом. Обычные виды, но сейчас они доставляли мне утешение. Я взглянул в окно, и меня поразила потрясающая красота голубого неба над Калифорнией и привычный пейзаж с пальмами поблизости. Раньше я недостаточно ценил все это, принимая как само собой разумеющееся. Может быть, мне стоило чаще обращать внимание на всю эту красоту? Не слишком ли поздно я спохватился?

Я подумал: беспокоят ли Стивена похожие мысли? Много ли раз, когда он находился между жизнью и смертью, представало небо перед его мысленным взором? Думал ли он о звездах, на которые так любил смотреть? Придавали ли ему силы мысли о том, что он должен жить ради своих детей? Сожалел ли он о чем-нибудь? Его жизни угрожало столько опасностей – осложнения, связанные со трахеостомой, легочная инфекция, нарушение натриевого баланса; находиться на смертном одре стало для Стивена привычным делом. Удары судьбы, один за другим, настигали его, но он сохранял удивительное спокойствие перед лицом притаившейся за углом кончины. Все эти мысли, которые внезапно посетили меня во время кризиса, наверняка неоднократно приходили и к Стивену.

Находясь в палате интенсивной терапии, я ощутил свою крайнюю уязвимость в этом мире. Я подумал тогда: Стивен казался мне раньше таким беззащитным, но я сильно заблуждался на его счет. Мне пришло в голову, что за фасадом хрупкой бренной оболочки Стивена скрывается его несокрушимая личность. Научный эксперимент зиждется на наблюдениях и доказательствах и, несмотря на все видимые признаки и заявления врачей, доказательства говорили о том, что ничто не могло подкосить Стивена. Я же, напротив, оказался нестойким. Лежа на той больничной койке, я подумал: а что, если из нас двоих именно я, по иронии судьбы, уйду из жизни раньше, чем мы закончим нашу книгу? Мне приснился сон. Я запомнил не все, но во сне мы со Стивеном соревновались в беге на скорость. Я радостно рванул вперед на старте, а он оказался сзади, медленно продвигаясь на своем кресле с гудящим от натуги мотором. И вдруг я свалился с ног и остался лежать на беговой дорожке, а Стивен проехал мимо меня – широкая улыбка на лице и вздернутые ввысь брови.

Странно, что меня посещали такие мысли и видения на предполагаемом смертном ложе. Но они были у меня, и я рассказал об этом Стивену. Кажется, его это позабавило.

– Вы любите заключать пари, – сказал я. – Давайте держать пари о том, кто из нас уйдет первым.

Он нахмурился.

– Почему нет? – спросил я.

Он начал печатать.

– Проигравший не сможет заплатить, – был его ответ.

В этом был свой резон. Я отхлебнул вина и спросил, не будет ли он возражать, если я вытру капельку жидкости, собравшуюся у него на подбородке. Стивен не возражал.

Я часто бывал со Стивеном один на один, и сиделки постепенно приучились к тому, что его можно оставлять на меня ненадолго во время их отсутствия – я вполне справлялся с их обязанностями, если имелась в виду не очень существенная помощь. Стивен ценил внимание. Иногда он просил помочь ему усесться удобнее или поправить его очки – ему просто хотелось контакта с другим человеком. Кажется, ему нравилось, когда до него дотрагивались. Мне было понятно это желание. Он спал один, и ему не к кому было прислониться; не было никого, кто мог бы его приласкать. Он не мог даже обнять друзей при встрече или пожать руку в знак приветствия.

Стивен знал, что я попал в больницу с кровотечением. Он послал мне открытку с пожеланием скорейшего выздоровления. На открытке стояли подписи Стивена, Юдифи и еще нескольких человек. Я воспользовался случаем и поблагодарил за открытку. Я произнес:

– Забавно, что пребывание в госпитале породило у меня множество мыслей о смерти. Никогда раньше так много об этом не думал.

В его взгляде я прочел: «Добро пожаловать в наш клуб».

– Я знаю. Для вас раздумья о жизни и смерти привычны.

Он поднял брови – да. Начал печатать:

– А затем – снова к физике.

Физика. Со Стивеном всегда так – о чем бы мы ни говорили, разговор всегда возвращался к физике. Я спросил:

– Вас не расстраивает, что вы не можете писать уравнения?

Он состроил гримасу. Я так и не понял, что он имеет в виду: или то, что это его не расстраивает, или то, что ему не понравилось мое назойливое любопытство. Меня давно занимал этот вопрос, но до сих пор я не чувствовал достаточной близости со Стивеном, чтобы задать его. А теперь, после того как этот вопрос прозвучал, я надеялся, что не переступил черту.

Он напечатал:

– Мой выход из строя нарастал постепенно. У меня было время приспособиться.

– Представляете, что вы могли бы сделать в физике, если бы не ваша болезнь, – сказал я.

Его насупленные брови показали, что он с этим утверждением не согласен. Он опять стал печатать. Это продолжалось довольно долго, но я не подглядывал.

– Напротив, болезнь мне помогла. Она помогла мне сконцентрировать силы, – в конце концов сказал он.

Я изумился, что он может найти что-то положительное в своей беде. Еще я восхитился тем, что он так самоотверженно увлечен физикой. Когда Стивен пару раз был в Пасадене, он встречался с моим сыном Николаем. Тогда я сказал Стивену, что Николай – баскетболист, и он может тренироваться часами, приговаривая: «Баскетбол – это жизнь». Меня поражает то, поделился я со Стивеном, что пройдя сквозь десятилетия тяжелейших испытаний, Стивен сумел сохранить свою прежнюю страсть к физике.

– Для вас физика – это жизнь.

Стивен сморщил нос – он опять был не согласен. Потом напечатал и озвучил свой ответ:

– Любовь – это жизнь.

Замечание Стивена о том, что любовь – это жизнь, взволновало меня. Я понял: хотя его ограниченные возможности ставят барьер на пути эмоциональных и физических привязанностей, он так же сильно нуждается в человеческом общении, как и любой из нас. Вместе с тем его замечание удивило меня, потому что, если у него был выбор, он часто отдавал предпочтение именно физике. Даже еще до того, как он оказался привязан к креслу-каталке, он уединялся и целые дни напролет в одиночестве мог распутывать очередную захватившую его головоломку. Воспитанию своих детей Стивен уделял не так уж много времени. Его жена, Джейн, чувствовала себя обделенной его вниманием. И несмотря на все это, я не сомневался, что семья и родственные отношения занимают центральное место в жизни Стивена. Вновь я поразился тому, что в жизни, как и в физике, он был склонен к парадоксам.

Для Стивена парадокс в физике означал дополнительную возможность – благоприятный случай, который давал возможность что-то заново переработать, согласовать или просто понять и принять. После защиты докторской диссертации Стивен постепенно утрачивал свою физическую активность, ранее толкавшую его на разные рискованные похождения, но его приключения в физике становились все более смелыми и отважными. Шли годы, он оставил изучение проблем происхождения Вселенной и примкнул к команде искателей приключений, начинавших исследование диковинного мира черных дыр.

Кип Торн говорил мне, что даже среди тех, кто предлагал необычные подходы к изучению черных дыр, «Стивен отличался необычайно дерзкими мыслями». Эти слова говорили сами за себя. Это все равно, что сказать: «этот борец сумо необычайно тяжелый» или «эта рыбка очень мокрая». Потому что на заре изучения черных дыр, когда наши познания в области этих странных и экзотических объектов были весьма невелики, никто особенно не стеснялся, выдвигая теории в этой области. Да иначе и не могло быть. Все были первопроходцами в мире, управляемом одним из самых диковинных следствий теории относительности – утверждением о том, что не существует универсального «течения» времени, как нет и никакого «настоящего времени», общего для всей Вселенной. Нам представляется, что все вокруг нас «существует» в едином настоящем времени и события следуют одно за другим, но, как сказал Эйнштейн: «Для нас, убежденных физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь иллюзия, хотя и стойкая».

Теория черных дыр разрешает даже путешествия во времени. Она предсказывает, что если вы предпримете полет к черной дыре, поболтаетесь вокруг нее некоторое время, а потом вернетесь домой, то обнаружите, что вы прыгнули на несколько сотен или тысяч лет вперед по отношению к исходному времени вашего родного дома. Повторив этот маневр несколько раз, вы сможете проследить, как возвышаются и идут под уклон целые цивилизации, будете наблюдать события, происходящие с вашей планетой, как при ускоренной перемотке киноленты. Сегодня научно-фантастический мир черных дыр стал более привычным и сейчас каждый школьник знает, что пространство может быть искривленным. Но раньше любая гипотеза по поводу черных дыр казалась необычной и потрясающе заумной. И даже среди всех этих бесшабашных любителей острых ощущений Стивен выделялся своими дерзкими мыслями.

Первый вклад Стивена в физику черных дыр касался горизонта событий – ключевого понятия в определении этих экзотических объектов. Простыми словами черную дыру можно описать так: это область в пространстве, которая обладает настолько огромной гравитацией, что ничто не в состоянии выскользнуть из нее наружу. Область пространства внутри черной дыры ограничивается ее горизонтом событий. Говоря словами Роджера Пенроуза, горизонт событий черной дыры – это «самое удаленное [от центра черной дыры] местоположение, где фотоны [свет], пытающиеся покинуть дыру, втягиваются обратно силами гравитации». Название рождено земной аналогией – точно так же, как мы на нашей планете не видим Солнце после того, как оно заходит за горизонт, внешний – по отношению к черной дыре – наблюдатель не может увидеть ничего, что происходит внутри горизонта событий черной дыры.

В своих работах, посвященных черным дырам, Роджер Пенроуз облек это определение в четкую математическую форму. Его формулировка звучала разумно и вскоре стала общепринятой. Но тут на горизонте физики черных дыр появился Стивен Хокинг. Он смекнул, что горизонт событий Пенроуза есть не что иное, как, выражаясь словами Кипа [Торна], «интеллектуальный тупик».

Подход Пенроуза грешил двумя недостатками. Первый затрагивал самую суть теории относительности и касался разногласий в измерениях, проводимых разными наблюдателями. Согласно теории относительности, для различных наблюдателей изучаемые области пространства могут иметь разные размеры и выглядеть по-разному, и измеряемые промежутки времени также будут отличаться – нестыковка в данных будет зависеть от силы гравитации вблизи наблюдателей и от их движения относительно друг друга. Это может внести путаницу в анализ. Но этот недостаток можно преодолеть: исследователи могут договориться между собой и придерживаться методологии измерений, которая не будет зависеть от конкретного наблюдателя. Такой подход снимает многие неопределенности. Во-первых, он гарантирует, что разные наблюдатели будут открывать одинаковые законы и перед их взором предстанут одинаковые явления. Кроме того, это упрощает математический аппарат. И наконец, – возможно, это самое важное – благодаря этому подходу нам становится гораздо проще интерпретировать полученные уравнения. А если пользоваться определением Пенроуза, граница черной дыры для разных наблюдателей будет выглядеть по-разному. Например, искатель приключений, погружающийся в глубь черной дыры, скорее всего, увидит горизонт событий по-иному, чем более осторожный путешественник, оставшийся снаружи. И чему же в таком случае отдать предпочтение? У вас будут два разных горизонта – зависит от того, откуда смотреть.

Другая проблема, связанная с подходом Пенроуза, заключается в скачкообразном изменении параметров горизонта событий в рамках его определения. Например, если черная дыра станет больше за счет того, что на нее упадет порция нового вещества, горизонт событий внезапно увеличится в размерах. В сложных ситуациях – таких, как столкновение двух черных дыр – эти резкие изменения будут неожиданными и весьма трудными для интерпретации.

Пенроуз знал о существовании этих проблем, но не отказывался от своего определения горизонта событий. В начале 1971 года Стивен Хокинг предложил более продуктивный способ истолкования его природы. Стивен призвал рассматривать горизонт событий не как область пространства в данный момент времени, – как это делал Пенроуз, – а как область в пространстве-времени. Таким образом, Стивен по-новому определил горизонт событий – а именно, как границу в пространстве и во времени, за которую не могут выходить такие сигналы, как световые лучи, и не могут попасть в отдаленные области Вселенной. Он доказал математически, что благодаря такому определению устраняются оба слабых звена, имеющихся в подходе Пенроуза. Граница черной дыры будет одной и той же для всех наблюдателей, она будет меняться плавно, не испытывая никаких скачков.

В чем же заключается разница между этими двумя определениями горизонта событий? Представьте себе черную дыру и летающие вокруг нее фрагменты вещества, суммарная масса которых очень велика. Пока они носятся снаружи, но вскоре будут захвачены и поглощены черной дырой^[6]. Представьте также, что поблизости от черной дыры оказалась небольшая космическая ракета. Космонавт пытается преодолеть притяжение черной дыры и отлететь на безопасное расстояние. Для этого он включает реактивные двигатели на полную мощь, чтобы ускорить движение. Он пока еще вне черной дыры и есть надежда, что ему удастся ускользнуть от нее. Однако в тот момент, когда окружающее черную дыру вещество с огромной массой будет проглочено ею, дыра станет больше. Как только ее масса вырастет в достаточной степени, черная дыра своим притяжением захватит ракету. Космонавту не удастся вырваться из черной дыры.

Если описывать эти события с точки зрения Пенроуза, ракета вначале находится вне горизонта событий черной дыры. Мгновение спустя, когда огромная масса вещества падает внутрь, горизонт событий «подпрыгивает», и ракета оказывается внутри него. Вначале горизонт событий Пенроуза не отражает тот факт, что ракете не удастся вырваться из тисков черной дыры; это становится ясно только после того, как громадная масса «плюхнулась» в ее недра.

Что происходит с ракетой, если пользоваться тем определением горизонта событий, которое дает Стивен Хокинг? В рамках этого определения, если ракете суждено быть проглоченной черной дырой, чья масса возросла, то событие это не является сюрпризом. Дело в том, что горизонт событий Хокинга будет включать в себя ракету с самого начала. Другими словами, горизонт событий расширяется до того, как на черную дыру падает вещество. Поведение его зависит не только от состояния дел в настоящем, но и от того, что произойдет в будущем. Таким образом, здесь нарушаются законы причинно-следственных связей: следствие (увеличение горизонта событий черной дыры) предшествует причине (падению массы).

Определение горизонта событий с точки зрения Стивена требует знания полной истории пространства-времени, включая будущее, хотя на практике теми объектами, которые находятся далеко в пространстве и во времени, можно пренебречь. Такое определение, в котором нечто происходящее сейчас обусловлено развитием событий в будущем, в физике называется телеологическим. Физики позаимствовали это слово из философии – философы используют его для объяснения явлений не с точки зрения сиюминутной причины, а руководствуясь конечной целью того, что происходит сейчас.

Философы размышляли над телеологическими законами природы, по крайней мере, начиная с Аристотеля. Естествознание учит нас, что дождь начинается потому, что влага в облаках конденсируется в капельки воды, которые тяжелее воздуха. Но, по Аристотелю, у дождя иная причина: дождь идет для того, чтобы могли произрастать растения, которыми питается человек. Будущие запросы, полагал Аристотель, формируют настоящее. В большей или меньшей степени – в зависимости от склада характера – мы все принимаем решения в нашей жизни именно таким образом. Например, если вам предлагают съесть за ланчем кусочек чизкейка, можно не идти на поводу у сиюминутной прихоти, а принять во внимание меню будущего обеда. В физике, однако, силы действуют и тела реагируют на них в согласии с условиями, существующими в настоящем времени. Поэтому, хотя телеологические идеи и являются частью нашей повседневной жизни, они редко используются в физике. Телеологическое определение, данное Стивеном горизонту событий, – это сокровище, рожденное его творческой изобретательностью. Именно научное бесстрашие Стивена позволило ему пробудить к жизни и разработать идею, которая другими учеными, включая Пенроуза, была сброшена со счетов.

На первый взгляд может показаться, что нюансы того, как именно теоретики определяют понятие горизонта событий черной дыры, не очень важны. Ведь формулировка того или иного термина – это выбор физиков, а не постулат, подобный закону природы. Но принципы, которые мы изобретаем, влекут за собой идеи, которые мы выдвигаем, и выводы, которые мы делаем из этих идей. Определение, данное Стивеном, оказалось мощным рычагом для рывка вперед и было широко воспринято другими учеными. Оно послужило путеводной звездой для их интуиции и сформировало в их воображении картины процессов, происходящих в черной дыре. Стивен назвал свой горизонт событий «абсолютным горизонтом», чтобы отличить его от «видимого» горизонта событий Пенроуза. Дав новое определение горизонту событий, Стивен по существу переосмыслил не только понятие горизонта, но и подход к изучению черных дыр.

Вооружившись новым принципом по отношению к черным дырам, Стивен с неукротимым упорством начал исследовать законы, следующие из общей теории относительности и управляющие черными дырами. Он, бывало, отключался на несколько дней кряду. Джейн пыталась заговаривать с ним о повседневных делах, но его не интересовало ничего, кроме мира физики. Она хотела получить от него уверение в том, что по-прежнему важна для него, но он был глух. Он без конца ставил на проигрывателе оперу Вагнера и работал под музыку – так же, как тогда, когда он узнал свой диагноз, так же, как делали его родители, когда он был ребенком. Джейн возненавидела Вагнера. Он стал для нее «злым гением», силой, внесшей раскол в их супружескую жизнь.

Вагнер сослужил плохую службу Стивену в его семейных отношениях, но помог ему совершить прорыв в науке. Говоря языком математики – сколько в одном месте убавилось, столько в другом прибавилось. Через полтора года неутомимой работы в сотрудничестве с двумя своими коллегами Стивен сделал второе важное открытие – он открыл законы механики черных дыр. Он сформулировал их в августе 1972 года. Ему в то время исполнилось всего лишь тридцать лет. Стивен выяснил, как именно растут черные дыры при падении на них вещества и что происходит при их взаимодействии с другими черными дырами.

Законы Стивена опередили свое время. Первые наблюдения, которые подтвердили косвенно, но с большой долей вероятности, что черные дыры существуют, были проведены только около 1990 года: предположительно, черной дырой оказался небесный объект Лебедь X-1. А первое непосредственное наблюдение возмущений пространства-времени, являющихся свидетельством столкновения черных дыр, – обнаружение гравитационных волн – произошло только в 2015 году во время проведения эксперимента LIGO^[7]. За это открытие Кип Торн с коллегами получили Нобелевскую премию. Первое (почти) прямое наблюдение самой черной дыры свершилось в 2019 году, через год после смерти Стивена.

Хотя прямые наблюдения черных дыр во времена Стивена были невозможны, он был убежден, что черные дыры могут предоставить нам уникальную информацию о природе гравитации, пространства и времени, а также раскрыть секреты, которые остаются под покровом тайны в обычных обстоятельствах. Интуиция его не подвела.

Открытие законов механики черных дыр явилось важным шагом на пути к пониманию природы этих экзотических объектов. Эти законы имели странную особенность, которая также оказалась важной: они были очень похожи на законы из другой области физики, термодинамики, изучающей законы распространения тепла. По существу, все законы, описывающие поведение черных дыр, оказались идентичными законам термодинамики; надо было только заменить некоторые понятия в термодинамике на соответствующие понятия в физике черных дыр.

Рассмотрим, в частности, один из законов, действующих в мире черных дыр, – закон возрастания площади черной дыры. Согласно этому закону, при любом взаимодействии черных дыр – сливаются ли они друг с другом, поглощают ли материю, сталкиваются ли, и так далее, – общая сумма площадей всех горизонтов событий черных дыр всегда возрастает. Для обычных объектов это не так. Например, если вы возьмете два одинаковых пластилиновых шарика, сомнете их в один пластилиновый ком и затем сформируете новый шар, простая школьная математика подскажет вам, что площадь поверхности этого шара будет примерно на двадцать процентов меньше, чем сумма площадей поверхностей первоначальных шариков. Но вследствие кривизны пространства, если смять вместе две черные дыры, горизонт событий – аналог поверхностной площади – окажется больше суммы исходных горизонтов.

Физики немедленно взяли на заметку тот факт, что теорема возрастания площади поразительно похожа на второй закон термодинамики. Теорема возрастания площади утверждает, что при любом взаимодействии черных дыр сумма площадей горизонтов событий черных дыр всегда растет. Второй закон термодинамики утверждает, что при любом физическом взаимодействии энтропия (степень случайности) любой закрытой системы всегда растет. Замените термин «площади горизонтов событий» на слово «энтропия», и закон о черных дырах превратится в закон термодинамики.

Практически все физики полагали, что сходство между этими законами было просто совпадением, хотя и необычным. Но студент-магистрант из Принстона по имени Яаков Бекенштейн придерживался иного мнения. Бекенштейн предположил, что соответствие законов следует понимать буквально, а именно, что энтропия черной дыры пропорциональна площади поверхности ее горизонта событий.

Энтропия является мерой беспорядка. Например, в кубике льда молекулы воды расположены в виде правильных шестиугольников, в то время как в жидкости те же молекулы воды хаотически перемещаются. Кубик льда, таким образом, имеет относительно низкую энтропию; когда он тает, энтропия увеличивается. В общем случае, система с низкой энтропией – это упорядоченная система, или простая система, содержащая не так много составных частей, которые могут прийти в беспорядок. С другой стороны, типичная система с высокой энтропией – это сложная система, в которой господствует хаос.

Что касается черной дыры, то она казалась слишком простой, чтобы находиться в состоянии беспорядка. Однажды образовавшись, она пребывает в неизменном состоянии и покоится в пустом пространстве, как бильярдный шар в лузе. Нет составных частей – нечему приходить в беспорядок. Если никакого беспорядка в черных дырах нет, то и энтропия, следовательно, равна нулю. Идеи Бекенштейна противоречили этой картине и были встречены повсеместным зубоскальством.

Была еще одна причина, по которой теория Бекенштейна была принята в штыки. В соответствии с законами термодинамики, любое тело с энтропией выше нуля должно иметь температуру больше нуля – оно не может быть совершенно холодным. А если температура тела выше абсолютного нуля, оно должно испускать излучение, то есть будет светиться^[8].

В этом-то и заключается проблема, потому что при излучении тело выделяет энергию. Энергия берется из массы черной дыры. Другими словами, «светящаяся» черная дыра будет медленно преобразовывать свою массу в электромагнитную энергию (в соответствии со знаменитой формулой Эйнштейна E = mc²), которая будет излучаться в окружающее пространство^[9]. Черная дыра будет постепенно сжиматься и в конце концов полностью исчезнет. В каком-то смысле она попросту испарится, так как все ее содержимое истечет в виде излучения.

Сегодня мы говорим об этом излучении как об излучении Хокинга, но сам Стивен, по иронии судьбы, не верил в него в то время, когда Бекенштейн впервые завел о нем разговор. Стивен вообще забраковал идеи Бекенштейна, потому что они противоречили той картине, которую Стивен с коллегами кропотливо собрали из уравнений общей теории относительности для черных дыр. Бекенштейн признавал: из его теории энтропии черных дыр с необходимостью следует, что черные дыры излучают. Хотя он также разделял общее мнение, что излучать они не могут. Бекенштейн не понимал, как разрешить этот парадокс, но не хотел отказываться от идеи о том, что черные дыры имеют энтропию.

Повсеместные атаки, предпринятые учеными на идею Бекенштейна, показывают, каким мужеством надо обладать, чтобы в физике выдвинуть новую идею. Шансы выиграть баталию имеются только в том случае, когда у вас есть неопровержимые свидетельства вашей правоты. Бекенштейн предложил идею энтропии у черных дыр, но дальше не пошел – не захотел признать возможность, следовавшую из этого, а именно излучение черных дыр. И защитить свою идею от нападок он не смог – практически никто не разделял его мнения. Его «подбили на взлете», причем Стивен был одним из главных атакующих.

Впоследствии старую теорию черных дыр, основанную целиком и полностью на общей теории относительности, пришлось исправить с учетом принципов квантовой теории. Это привело к тому, что идея об энтропии черных дыр получила подтверждение. Сам Стивен признал свою изначальную неправоту в споре с Бекенштейном и принял, скрепя сердце, другую сторону – он подтвердил, что Бекенштейн был прав.

Когда я вышел от Стивена после обеда, покончив с барашком и вином, поговорив о моих предсмертных фантазиях в госпитале, было уже больше десяти часов вечера. Мне не хотелось сразу идти в свою комнату в старинном колледже Гонвилля и Киза. Учитывая рабочее расписание Стивена, я решил, что могу прогуляться перед сном и прийти домой попозже, чтобы сразу же лечь спать.

Стояла зима. Моя крошечная комнатка с каменными стенами, маленькими оконцами и низким потолком была довольно мрачной. Она имела особый шарм – особенно если вообразить себя летучей мышью. Но в данный момент я не чувствовал в себе желания глазеть на потолок. Я побрел от дома Стивена по направлению к знакомому пабу, до которого было примерно полчаса ходьбы. Обычно пабы в Кембридже закрывались в одиннадцать часов, но это «закрытие» имело разный смысл для разных людей. Хозяйка этого паба, сорокалетняя китаянка понимала это буквально и закрывала двери заведения. Ровно в одиннадцать. Но при этом она и ее муж-бармен, британский подданный, не требовали от посетителей, чтобы они покинули заведение. Каждый, кто успел войти до закрытия, мог сидеть, сколько ему заблагорассудится, и при этом заказывать, что угодно. Иногда последние посетители расходились часа в два ночи, а то и позже. Типичная бизнес-модель двоякого отношения к букве закона. Работала она превосходно.

Кембриджские пабы не похожи были ни на какие другие заведения подобного рода, виденные мною прежде. Посетитель или посетительница, которые рядом с вами за столиком потягивали пиво и пребывали в состоянии подшофе, скорее всего не были заурядными пьянчужками. Он или она могли оказаться студентами старших курсов по астрофизике. Мог встретиться даже известный нейробиолог. Однажды я провел весьма плодотворный вечер, слушая под обильные пивные возлияния доклад одного специалиста о состоянии дел в экономике сельского хозяйства в западной Африке. Нельзя сказать, что это моя излюбленная тема, но под крепкий портер и ассорти из орешков она прошла на удивление хорошо.

В тот вечер, о котором я рассказываю, я совершил ошибку, позволив бармену втянуть меня в разговор о моей работе со Стивеном. Я был завсегдатаем в этом пивном заведении, бармен и его супруга знали, что я работаю со Стивеном. До сих пор мне удавалось избежать разговоров на профессиональные темы, но в этот раз все пошло наперекосяк. Бармен не взял с меня денег за пиво, а когда я пригубил кружку, сказал, что в порядке вознаграждения я должен рассказать ему о черных дырах. Терпеть не могу попадать в подобные ситуации. В конце концов, я пришел сюда, чтобы отвлечься, но не успел опомниться, как оказался вовлечен в разговор о черных дырах.

К счастью, бармен оказался из тех собеседников, которые предпочитают больше говорить сами, чем слушать. Он задавал мне вопрос и, как только я начинал на него отвечать, сам же и начинал разглагольствовать. За двадцать минут он успел выложить мне все, что он знал о черных дырах. Кстати, в основном он говорил все правильно.

Да, подумал я, много воды утекло с тех пор, когда Стивен был молодым. Тогда черные дыры были экзотикой, и мало кто из физиков осмеливался дискутировать на эти темы. А теперь бармен за стойкой может преподать вам приличный урок. Он все бубнил и бубнил, его жена время от времени одобрительно закатывала глаза, а я не мог отвлечься от мысли, что именно Стивен внес такой большой вклад в развитие культуры физики, и не только физики, но и всей культуры в целом. Стивен прекрасно осознавал свою роль, особенно теперь, в пору зрелости. Вопросы, которые он ставил, имели значение не только для физиков, но и для всех нас. Я понял тогда, что бессмертную славу Стивену принесли не только его открытия в физике, но также и то, что он поделился своими открытиями с простыми людьми. Эта мысль укрепила мое чувство, возникшее впервые в госпитале после операции – чувство, что Стивен несокрушим.

1970-е годы оказались не слишком благосклонными к физическому здоровью Стивена Хокинга. Он созревал как физик, но прогрессировала и его болезнь. В начале 1970-х он почти полностью потерял контроль над движениями рук. Наступил момент, когда он начертил последний график и написал последнее уравнение. В 1970 году Стивен еще мог продвигаться на ходунках, но к 1972 году ему потребовалось кресло-каталка с мотором. У Стивена начала отказывать речь, и к 1975 году его невнятную артикуляцию могли разобрать только те люди, которые проводили с ним достаточно много времени. Ему исполнилось тридцать три.

Стивен тогда считал, что это последние годы его жизни и ему вряд ли удастся дожить до начала 1980-х. В его распоряжении остались мысли и чувства, но двигаться он мог с большим трудом. Он стал узником своего кресла на колесах и, хотя и не терял веры в себя, был убежден, что медленное физическое угасание – предвестник неизбежного. Стивен понимал, что он сможет жить только до тех пор, пока недуг не подействует на мышцы, участвующие в дыхательном процессе. Затем начнутся неизбежные воспаления легких и в конце концов его сразит приступ удушья. И все это, по его мнению, должно было случиться за считаное количество лет. Стивен надеялся, что за оставшееся время ему удастся добиться определенных успехов в физике, но по поводу своей дальнейшей судьбы он не питал никаких иллюзий.

Отдавая себе отчет в том, что времени осталось мало, Стивен задался целью найти ответы на животрепещущие вопросы – пока не прекратится его собственное существование, он решил выяснить, в чем же заключается смысл существования. Он понимал, конечно, что не сможет продолжать работать, как другие. Нужно изменить свой подход к работе, поменять весь стиль. Стивен отказывался признать себя побежденным, он приспособился к своим ограниченным возможностям. В личной жизни Стивен начал переходить к замысловатой системе невербальной коммуникации, которая была известна и понятна близким людям. В своей профессиональной деятельности он ввел два нововведения применительно к математическому аппарату, задействованному в его теориях.

Первое нововведение касалось допустимых математических приближений. Галилео Галилей привел убедительные доводы в пользу того, что книга о природе написана на языке математических уравнений, но он не упомянул, что эти уравнения мы далеко не всегда способны решить. Теория всемирного тяготения Ньютона превосходно объясняет вращение планет по орбитам, но его уравнения мы можем решить только в очень упрощенном и весьма далеком от реальности случае, когда условная солнечная система содержит всего лишь одну планету. В знаменитой квантовой механике все химические свойства атомов вытекают из одного-единственного уравнения, но имеется только один элемент, чье поведение точно можно рассчитать с помощью этого уравнения – водород, простейший из всех химических элементов. Если мы хотим рассчитать орбиты планет в нашей реальной Солнечной системе или определить химические свойства разных элементов, а не только водорода, мы должны прибегнуть к приблизительной модели – математическому эквиваленту метода «научного тыка». Эти приближения и догадки не гарантируют математической точности, но опытные физики, у которых прекрасно развита интуиция, хорошо чувствуют, какое приближение можно делать, а какое не стоит.

В физике мы довольствуемся математическими манипуляциями, которые, по нашему мнению, «должны работать», а математики имеют неприятную привычку требовать доказательства. Поэтому они иногда обвиняют физиков, что те небрежно обращаются с их святая святых, с математикой, что правда – так оно и есть. В попытках раскрыть истину, таящуюся под покровом уравнений, мы нарушаем математические законы, уклоняемся от математических стражей порядка и игнорируем постановления математического суда. Мы отсекаем целые куски уравнений, чтобы их усмирить, затем допрашиваем их и допускаем, что полученные от них признания достаточно близки к истине, которую мы восстанавливаем по кусочкам. Во всех исследованиях по теоретической физике, кроме самых простых, мы занимаемся преобразованиями, допущениями и приближениями, а затем приводим аргументы в пользу того, почему наша упрощенная модель и сделанные из нее выводы, несмотря на все это, обоснованны. Иногда это так, иногда нет. Доказательство своей правоты – непременное условие общения (иногда достаточно бурного) профессиональных физиков между собой. Часто такой спор нарушает все рамки шаблонных представлений о том, чем должны заниматься ученые. Несмотря на это, наши самолеты летают, наши лазеры излучают свет, а наши компьютеры вычисляют – и все это доказывает, что по большей части наша «халтура» в конце концов срабатывает.

Разным теоретикам свойственны различные степени толерантности в споре о том, какие слабые места или недоработки допустимы, а какие нет, чтобы не повлечь за собой сомнительные математические подтасовки. Одни в этом отношении более суровы, другие менее. Первые публикуют свои статьи только тогда, когда найдут веское доказательство в пользу своих доводов; вторые подходят к делу более безответственно. В начале своей научной карьеры Стивен был поборником более строгого научного подхода. Позднее в нем произошли изменения. Полагая, что конец близок – имея в виду свой собственный конец, – он сделал себе поблажку и, начиная с семидесятых годов, принялся допускать вольности. На то, чтобы ставить точки над i, требуется время, а у него оставалось его не так-то много. «Я хочу успеть сделать как можно больше, но если я буду дотошным, я не успею, – говорил Стивен Кипу [Торну]. – Пусть я лучше окажусь правым, чем скрупулезным».

Еще одно нововведение, которое сделал Стивен в своей работе, – ввел геометрическое описание уравнений, стал мыслить образами. Очень часто физические законы можно представить геометрически. Это не обязательно, но вполне допустимо. Связь между подходами, в одном из которых большее предпочтение отдается геометрии, а в другом меньшее, в каком-то смысле подобна изучению геометрии и алгебры в средней школе. На уроках геометрии вы имеете дело с линиями, углами, окружностями, треугольниками и другими фигурами; вам объясняют правила, как следует орудовать с ними. На уроках алгебры вы часто оперируете с теми же понятиями, но в виде уравнений – например, пишете уравнения линии, окружности, синусоиды и косинусоиды. Теорему можно доказать либо алгебраически, либо геометрически. Это справедливо и в физике. Особенно в теории относительности, основные положения которой, как показал Минковский, очень хорошо могут быть выражены в наглядной геометрической манере.

Стивен скомпенсировал свою неспособность писать уравнения, разработав свой нетривиальный геометрический язык, позволявший ему рисовать в своем воображении картины, с помощью которых он изучал те или иные физические процессы. Он постепенно натренировал себя манипулировать в уме с кривыми и интуитивно понятными графиками так же хорошо, как другие производят действия с уравнениями на доске. Процесс мышления Стивена всегда разительно отличался от того, что происходит в головах у других физиков, а теперь он сформировал свой собственный, уникальный язык.

При решении некоторых задач этот язык оказывался более эффективным, чем традиционные действия с уравнениями. В этих случаях его ограниченная дееспособность выступала не как помеха, а наоборот, помогала ему развивать сверхвозможности. Он мог увидеть то, что было недоступно взгляду других, и к нему приходили свойственные только ему озарения. Были и такие задачи, для решения которых его подход оказывался менее эффективным, чем традиционный. Он учился выбирать «свои» проблемы и сосредоточивал свои усилия на тех задачах, в которых мог проявить свое преимущество. В этих вопросах, по словам Кипа, Стивен обладал «могуществом, равным которому никто не мог похвастаться».

Путь к открытию своего излучения Хокинг проложил через Москву. Стивен приземлился в Москве в сентябре 1973 года. Он и Джейн сопровождали Кипа Торна в поездке, целью которой было повидаться с замечательными советскими физиками, которые были несколько ограничены в свободе передвижения по миру – потому, что они были либо диссидентами, либо евреями. Эти физики не могли посетить Стивена в Кембридже, но они могли совершить паломничество в двухкомнатный люкс Стивена в гостинице «Россия», неподалеку от Красной площади. В один из этих визитов Стивен и узнал об удивительной догадке, высказанной Яковом [Борисовичем] Зельдовичем, который был представителем принимающей стороны в России: Каким бы ни был человек при жизни – полным или худым, высокого роста или коротышкой, красивым или малопривлекательным, злым, невежественным или образованным, – если его подвергают кремации после смерти, от его тела остается горстка пепла. Каждый живущий человек индивидуален, в отличие от продуктов сгорания. Единственное, чем могут отличаться толстый король и изящная балерина – оставшейся от них массой горстки пепла. Звезды с размерами больше определенной величины ожидает та же участь^[10].

Когда умирает массивная звезда, когда она взрывается и из нее образуется черная дыра, практически все черты ее индивидуальности теряются. Все исчезает в небытии – элементы и частицы, из которых она состояла, состояние турбулентной плазмы во внутренних частях, слои образовавшейся у нее структуры. После коллапса только три параметра характеризуют бывшую звезду: масса, вращение и электрический заряд. Это все, что остается от «индивидуальности» звезды. И только эти три параметра описывают черную дыру; никакими другими особенностями она обладать не может.

Обычно знакомство с черными дырами на уровне популярных знаний, да и множество специальных работ по черным дырам, ограничивается простейшим случаем – черными дырами с нулевым зарядом, у которых отсутствует вращение. Единственная характеристика таких черных дыр – их масса. Но Зельдович принял во внимание вращение черных дыр. Он предложил идею, казавшуюся очень странной на тот момент, а именно: вращающиеся черные дыры должны излучать энергию.

Согласно Зельдовичу, излучаемая черной дырой энергия берется из ее энергии вращения. Излучение будет все больше и больше истощать энергию вращения, черная дыра будет вращаться все медленнее и медленнее, пока, наконец, не остановится и не перестанет излучать.

В отличие от теории Бекенштейна, идея о том, что вращающаяся черная дыра будет излучать энергию, не выглядела слишком радикальной, ломающей все устои, потому что излучаемая энергия извлекалась из вращения черной дыры, а не из ее массы. Вращающаяся черная дыра могла сохранять свою массу неизменной и все-таки излучать. Ей вовсе не нужно было истощаться и исчезать в процессе излучения.

Зельдович опубликовал свои идеи, но его аргументация была сложной, а математические аспекты вызывали некоторые вопросы. На его статью не обратили должного внимания, а потом и вовсе о ней забыли. Но, когда Зельдович рассказал Стивену о своей теории в гостиничном номере, Стивен был заинтригован. Анализ Зельдовича был основан на законах гравитации и квантовой теории. В идеале следовало бы использовать теорию квантовой гравитации, но ее еще не существовало, и Зельдович попытался осторожно совместить элементы общей теории относительности (рассматривая гравитационный аспект) и физики элементарных частиц (когда дело касалось квантового аспекта). Стивен скептически отнесся к методу Зельдовича и решил исследовать процесс с помощью своих собственных геометрических методов.

Анализ Стивена убедил его в том, что в выкладки Зельдовича действительно вкралась ошибка, но вовсе не там, где предполагал Стивен. Работа Стивена подтвердила, что вращающиеся черные дыры излучают энергию, но она также показала, что и черные дыры, у которых вращения нет, также излучают энергию. По расчетам Стивена получалось, что должны излучать все черные дыры – в полном согласии с теорией Бекенштейна об энтропии черной дыры.

Вначале Стивен подумал, что где-то в его расчетах есть ошибка. Возможно, неверно одно из приближений, сделанных в процессе работы? Но после повторного рассмотрения он не нашел ошибки. А когда Стивен рассчитал характеристики излучаемой энергии, оказалось, что они совпадают с теми, которые ожидались бы в случае правоты Бекенштейна.

Основная предпосылка Бекенштейна заключалась в том, что черные дыры должны иметь энтропию, не равную нулю. Это всех раздражало, потому что законы термодинамики предполагают: энтропия означает излучение. А все свято верили в то, что черные дыры излучать не могут. Эта вера была основана на общей теории относительности, при этом игнорировались эффекты квантовой теории. Открытие Стивена заключалось в том, что квантовые эффекты игнорировать ни в коем случае нельзя – квантовый подход существенным образом влияет на получаемые результаты. Стивен показал, что, если принимать во внимание квантовые эффекты, появляется тот самый тип излучения, который ожидается согласно гипотезе ненулевой энтропии Бекенштейна и который не может быть объяснен общей теорией относительности. Привлечение квантовой теории сделало правомерной теорию энтропии Бекенштейна.

Открытие Стивена обескуражило его самого, он некоторое время хранил молчание по этому поводу. Стивен пишет в «Краткой истории времени»: «Я боялся, что, если Бекенштейн разузнает о моем открытии, он поднимет его на щит и будет ссылаться на меня при доказательстве правоты своих идей». Но, как говаривал Ричард Фейнман, не физики диктуют природе, как себя вести, а природа раскрывает физикам свои тайны. И в конце концов Стивен вынужден был признать правоту Бекенштейна: черные дыры имеют ненулевую энтропию, которая пропорциональна площади поверхности горизонта событий; их температура не равна нулю; они медленно преобразуют вещество и энергию, которые «заглатывают», в излучение, а затем испускают его вновь в пространство, постепенно сжимаясь до тех пор, пока в конце концов полностью не исчезнут.

Стивен понимал, что стоит ему только объявить о своем открытии, и он сразу же встретится с таким же противодействием, с каким в свое время столкнулся Бекенштейн, и что ему придется с трудом защищать свою новую позицию. В отличие от Бекенштейна, уверенность Стивена была основана на убедительных расчетах. Но поскольку единой квантовой теории гравитации не существовало, у каждого физика было свое представление о том, как надо «подмешивать» квантовую теорию в общую теорию относительности и какие уравнения нужно при этом писать. Геометрический подход Стивена был знаком немногим, и поневоле многие стали бы подвергать сомнению то специфическое попурри, которое Стивен составил из двух теорий и использовал в своих выкладках. Но Стивен не боялся предстоящей битвы.

Стивен решил обнародовать свою теорию излучения черных дыр на конференции в лаборатории Резерфорда, расположенной к югу от Оксфорда. Поскольку незнакомые люди с трудом понимали Стивена, на доклад вместе с ним пошел его аспирант, Бернард Карр. Шел 1974 год, стоял февраль – унылая и холодная пора в Англии. Вначале Стивен не хотел выступать перед большим скоплением публики. Его уговорил Деннис Сиама, организатор конференции и бывший научный руководитель Стивена, которому он рассказал о своем открытии. Мартин Рис и Роджер Пенроуз тоже настаивали на выступлении. Все они с большим энтузиазмом восприняли полученные Стивеном результаты – все они были его друзьями.

Поскольку Стивен не мог полагаться на то, что его устная речь будет понятна слушателям, его стратегия заключалась в том, чтобы тезисы доклада были спроецированы на экран, тогда каждый сможет сам следить за ходом событий. Стивен не ожидал, конечно, что все сразу поймут его математические выкладки, но надеялся, что его аргументация прозвучит достоверно и убедительно. Он был уверен, что сможет ответить на любые вопросы, которые появятся у слушателей в зале после его доклада.

В этот день было много докладов. Стивен находился в лекционном зале, слушая один из них, а Джейн сидела в буфете в ожидании доклада Стивена, назначенного на одиннадцать часов. Несколько уборщиц отдыхали от работы, курили и пили кофе неподалеку. Стивен еще и не начал выступление, а Джейн уже получила оценку своего мужа от одной из этих женщин – оценку не его работы, а его личности.

– Это тот самый парень, который доживает последние дни? – спросила одна.

– Впечатление такое, как будто он трещит по швам, – ответила другая и рассмеялась.

Джейн поняла, что они говорят о Стивене. Вопреки ее желанию не обращать на них внимания, слова этих женщин заставили ее задуматься. Для Джейн состояние Стивена стало привычным. Со стороны он мог выглядеть хилым и болезненным, а ей он всегда казался нормальным. Конечно, она замечала ухудшение его здоровья, но вскоре приспосабливалась к изменениям, которые становились для нее новой нормой. Способность Джейн к адаптации была для нее благом. Это свойство характера позволяло ей находиться рядом с мужем и при этом не мучиться от постоянных мыслей о его скорой кончине. У нее были надежды и мечты, обращенные в будущее. Замечание посторонних наблюдателей о том, что Стивен стоит одной ногой в могиле, вылило на нее ушат ледяной воды.

Женщины ушли, в буфет въехал на коляске Стивен. Джейн ничего ему не сказала о подслушанном разговоре. Стивен отказался от чая – он предпочитал кофе, как и зубоскалившие о нем женщины. Через несколько минут он был на сцене, в фокусе света, читая свой доклад по слайдам на экране.

Однажды мне рассказали историю, случившуюся на семинаре в Беркли. Перед слушателями стоял докладчик, который время от времени оборачивался к доске и писал на ней одно или два уравнения, продолжая при этом говорить. В зале было примерно пятнадцать рядов кресел, порядка двух с половиной десятков сидений в каждом ряду и проход посередине. В середине доклада один известный профессор, сидевший впереди по центру, вытащил ручку и написал большими буквами «ЭТО БРЕД» на одноразовом пластиковом стакане. Он поднял стакан высоко над головой и стал медленно его поворачивать так, чтобы все сидящие за ним – но не докладчик – могли увидеть послание. Затем он поднялся и молча вышел из зала.

Физики – довольно грубый народ. Особенно нетерпимыми они могут стать, если вы выступаете против того, во что они свято верят, да еще и на малопонятном для них языке. Стивен это понимал. Он сам, в свои более зрелые годы, был склонен к эпатажу. Однажды, неудовлетворенный докладом, с которым выступал недавно защитившийся сотрудник, Стивен начал с большой скоростью кружиться по залу на своем кресле и прервал тем самым лекцию. В свои зрелые годы Стивен, будучи физически весьма уязвимым, мог противостоять любому интеллектуальному хаму. Но это будет потом. Пока еще Стивен не был таким энергичным и не занимал высокого положения на иерархической научной лестнице.

На ранних этапах карьеры молодому ученому свойственно больше бояться самому, чем быть напуганным кем-то. Другой молодой физик, возможно, действовал бы осторожнее и не стал бы выступать перед широкой аудиторией. Он мог бы просто послать свою статью в журнал Nature, где полученные им научные результаты сами постояли бы за себя. Но, если у Стивена и был слабый и дрожащий голос, причина этого заключалась в его болезни, а не в том, что он был напуган реакцией враждебно настроенной аудитории. Может быть, он и испытывал тревогу в связи с предстоящими событиями, но не собирался уклоняться от них в сторону.

Стивен зачитывал свои слайды медленно и уверенно. Наконец доклад закончился. Аплодисментов не было. Не было и возбужденного перешептывания. В зале стояла гробовая тишина. Может быть, они не следили за его докладом? Они потеряли к нему интерес? Или отнеслись скептически и пребывали в шоке? В чем дело? – его доклад поразил их, как дротик с транквилизатором? Или как электрошокер? Как выяснилось, реакция у публики была именно шоковая. Слова, сказанные о нем уборщицами в буфете, оказались самой лицеприятной критикой в его адрес в тот день.

Тишину прервал председатель собрания Джон Дж. Тейлор. Он вскочил с места и произнес:

– Ну, все это довольно нелепо. Никогда не слышал ничего подобного. Мне ничего другого не остается, как немедленно закрыть это заседание!

Этими словами Тейлор подвел черту. Он не поблагодарил докладчика, как это было принято, и не предложил слушателям задавать докладчику вопросы – как это обычно происходит после доклада.

Вскоре после своего выступления Стивен послал в журнал Nature статью под названием «Взрывы черных дыр?», в которой изложил результаты своей работы. В это же самое время и Тейлор послал в Nature статью с опровержением идей Хокинга. Статью Тейлора приняли, а Хокинга отклонили. Стивен узнал, что его статья была отвергнута потому, что Тейлор, которого редколлегия журнала попросила дать рецензию на статью, написал отрицательный отзыв. Стивен опротестовал это решение, послав статью на апелляцию. В этот раз статью послали другому рецензенту, отзыв которого был положительным. Статья была опубликована немного позднее в этом же году.

Кого-то другого, наверное, это противоборство ошеломило бы или оскорбило. Но не Стивена. Джейн вспоминала, что он отнесся к схватке с Тейлором с изрядной долей юмора. При этом Стивен укрепился в своей решимости идти своим путем наперекор всему, будь то затруднения в физическом мире или в мире физики.

В ту пору Стивен еще не пользовался тем уважением, которого он заслуживал. Им пренебрегали, и его недооценивали. В Кембридже у него не было даже своего собственного кабинета – ему приходилось делить комнату еще с одним сотрудником факультета. Конечно, он тогда еще не был суперзвездой – открытие излучения Хокинга еще не состоялось, но к тому времени он уже написал несколько больших работ. Несмотря на это, однажды на званом обеде в Кембридже один старший научный сотрудник заявил, что Стивену сделали одолжение, выделив ему вообще место для работы. «До тех пор пока Стивен Хокинг справляется со своими обязанностями, он может оставаться в университете, – сказал этот человек. – Но как только он перестанет это делать, ему придется уйти».

Однажды в Пасадене Стивен – к тому времени он еще не приобрел широкую популярность – ехал по тротуару на своем кресле. Прохожий остановил его, чтобы вручить милостыню. Стивен вызвал сострадание у прохожего, который решил при его виде, что Стивен нуждается в помощи. Прохожий обращался к Стивену так, что было ясно: он считает, что перед ним умственно отсталый человек. И так было не один раз. До того как Стивен стал знаменитостью, встречные люди часто судили о нем по внешнему виду и считали неполноценным. Их реакция была чисто интуитивной, не основанной на фактах или нюансах. Физическая немощь для них означала умственную слабость. Это не оскорбляло Стивена и не сердило. Обычно он переводил все в шутку.

В августе 1974 года, через несколько месяцев после конференции в лаборатории Резерфорда, Стивен приехал в Пасадену, чтобы провести год в Калифорнийском технологическом институте на грант Шермана Фэрчайлда для выдающихся ученых. С этой поездки у Стивена вошло в привычку каждый год посещать Калтех. Он регулярно бывал там, часто по месяцу и больше. Поездки эти были организованы другом Стивена, Кипом Торном.

Кипу было примерно столько же лет, сколько и Стивену. Кип был знатоком классической общей теории относительности – оригинальной теории Эйнштейна, без квантовомеханических «выкрутасов». На другом краю спектра калтеховских теоретиков были два нобелевских лауреата, которые специализировались по квантовой теории и по большей части игнорировали общую теорию относительности. Это были два самых влиятельных физика-теоретика своего времени, Марри Гелл-Ман и Ричард Фейнман.

Я появился в Калтехе через десять лет после того, как Стивен приезжал туда на работу в рамках программы Фэрчайлда. Мне выделили комнату рядом с кабинетом Марри. Немного дальше по коридору располагался кабинет Фейнмана. Гелл-Ман был для меня просто Марри – как, впрочем, и для большинства остальных. Широкую известность ему принесло изобретение математической схемы, которая позволяла провести классификацию и понять свойства элементарных частиц. По своему значению этот прорыв в науке можно было сравнить с достижением Дмитрия [Ивановича] Менделеева, который составил периодическую систему химических элементов.

Фейнмана в узком кругу называли Дик. Его наиболее важный вклад в науку заключался в том, что он предложил новый способ осмысления квантовомеханических принципов и новый метод вычислений в квантовой теории поля – так называемые диаграммы Фейнмана. Как и Стивен, он разработал свой собственный метод визуализации физических объектов и математических операций с ними; но, в отличие от Стивена, диаграммы Фейнмана нашли широкое применение в квантовой физике. Будучи опубликовано, изобретение Фейнмана стало стандартным приемом в теории элементарных частиц.

Марри и Фейнман были друзьями и соперниками одновременно. Одна черта характера их объединяла: они были бесцеремонны с теми докладчиками, чьи теории им не нравились. Оба они присутствовали в зале, когда осенью 1974 года в Калтехе проходил еженедельный коллоквиум по физике – тот самый, на котором Стивен выступал со своим вторым важным докладом об излучении черных дыр. Стивена в Пасадене сопровождал его аспирант, Бернард Карр, который, как и в прошлый раз в феврале, показывал слайды во время доклада.

К тому времени все уже были наслышаны о теории Стивена, и к его выступлению отнеслись вежливо. Марри почти не подавал реплики во время доклада, но он и не читал демонстративно газету – такие демарши он иногда предпринимал, когда давал понять, что ему неинтересно. Когда Фейнману не нравилось выступление, он вставал и выходил из зала; но в этот раз он присутствовал до конца, задавал вопросы, выражал свою точку зрения. Он даже пару раз небрежно записал что-то на обратной стороне конверта.

Среди физиков Фейнман слыл живой легендой. Стивен и Карр тоже были его большими поклонниками. В 1980-х годах Фейнман стал фигурой, широко известной в массовой культуре, после публикации нескольких книг забавных историй, ставших достоянием широкой публики. Он был и членом президентской комиссии, которая расследовала взрыв, произошедший в 1986 году на борту космического челнока «Челленджер». В этой комиссии он дистанцировался от правительственных чиновников и прослыл суровым критиком NASA, утверждая, что в агентстве недостаточно серьезно подходят к соображениям безопасности и недооценивают риски полетов в космос. Его единоличный вердикт о причине трагедии был таков: при запуске челнока не приняли во внимание опасность, связанную с холодной погодой. В результате произошло повреждение стенки топливного бака, когда резиновые муфты, так называемые уплотнительные кольца, потеряли гибкость. Фейнман продемонстрировал этот эффект по национальному телевидению: он устроил целое драматическое шоу, окунув уплотнительное кольцо в ледяную воду, а затем постучав им по столу. Резиновое кольцо стало жестким и стучало, как молоток.

Карр был воодушевлен тем, что Фейнман делал пометки на конверте во время выступления Стивена. Каково же было разочарование Карра, когда после доклада Фейнман выбросил конверт в мусорную корзину – вряд ли это было подходящее место для глубокомысленных идей, пришедших к нему во время интересного сообщения! И все-таки Карр подобрал этот конверт и оставил у себя в качестве сувенира. На конверте он увидел примерно с дюжину уравнений – и схематичный портрет самого Карра. Эта реликвия до сих пор у него хранится.

После лекции Фейнман заглянул в кабинет, где работал Стивен. Карр присутствовал при беседе. Фейнман был настроен скептически и сказал, что у него возникли некоторые вопросы. Искаженный голос Стивена понять было очень трудно, а слайдов для иллюстрации того, что он говорил, не было. Поэтому опять переводил Карр.

Через пару дней Фейнман, уже в другом настроении, вновь зашел к Стивену. Он использовал свои диаграммы, с помощью которых проверил и подтвердил открытие Стивена. Что касается Стивена, он в то время еще не был большим знатоком квантовой теории, да и с методами Фейнмана был знаком слабо, но впоследствии с удовольствием взял их на вооружение в своей работе. Фейнман и Стивен стали друзьями.

Шло время. За несколько месяцев, прошедших после открытия Стивена, все больше и больше физиков-теоретиков склонялось к тому, чтобы поверить в это открытие. Часто это происходило, как в случае с Фейнманом – они выводили те же самые результаты, используя свои собственные методы. Некоторые публиковали свои выводы, подтверждающие результаты Стивена. Тогда еще не существовало экспериментального подтверждения излучения Хокинга, но тот факт, что самые разные физики – каждый из них использовал свою собственную комбинацию общей теории относительности и квантовой теории – получали одни и те же результаты, в конце концов убедил всех. Идея Хокинга прижилась.

Дольше всех, по иронии судьбы, сопротивлялся Зельдович, а ведь именно он открыл для Стивена дорогу, рассказав ему о вращении черных дыр. Но и Зельдович сдался. Произошло это в 1975 году. Однажды сентябрьским вечером он позвонил Кипу Торну. Тот как раз был в Москве, но уже паковал свои вещи, так как визит его подходил к концу. Зельдович упросил Кипа приехать к нему домой. Ликующий Зельдович рассказал Кипу, как целый год он занимался математическими выкладками и после многочисленных усилий нашел-таки ошибку в своих расчетах. Исправив ее, он тоже получил результат, указывающий на излучение Хокинга. Зельдович буквально лучился от радости. Это была искренняя радость познания, которую не могло омрачить даже признание своей неправоты.

Стивен снова приехал в Калтех, как он делал это в течение десятков лет. Мы работали над нашей книгой. В 1988 году Фейнман умер. Марри было около восьмидесяти, в девяностых годах он переехал в Нью-Мексико и стал работать в институте Санта-Фе. Но Кип был по-прежнему бодр, заведовал группой численных расчетов по теории относительности. Это было новое поле деятельности, где теоретики решали уравнения общей теории относительности не с помощью математических действий, а с помощью компьютера. Недостаток этого метода в том, что вы получаете ответ в виде графиков и таблиц с числами – в них труднее разобраться, чем в эффектных математических выражениях, к которым приводит традиционный подход. Преимущество же заключается в том, что таблица с числами все же лучше, чем ничего – а очень часто вы получаете именно это «ничего» в результате попыток решить уравнения математически. Группа Кипа занималась столкновениями черных дыр между собой и столкновениями черных дыр с нейтронными звездами. Они стремились получить точные описания гравитационных волн, которые рождаются в результате таких столкновений. Это нужно было ученым из гравитационно-волновой обсерватории LIGO, сооснователем которой в 1984 году стал и Кип Торн.

В конце первого дня нашей совместной работы я пригласил Стивена к себе домой на обед. Вместе с ним я пригласил и дежурившую в тот вечер сиделку, а также Джоан, которая приехала со Стивеном в Пасадену. Мне было неловко, что я не послал приглашения всем сиделкам Стивена, а также сопровождавшим его лицам – я хорошо был знаком со всеми. Но сопровождающих лиц было слишком много, и мне поневоле пришлось ограничить круг приглашенных.

Ухаживать за Стивеном, особенно в поездках, было далеко не просто. Даже ночной сиделке приходилось не легко. Ее работа начиналась с того момента, когда Стивен отправлялся спать. Чтобы сообщить об этом, он говорил: «Сейчас мы пойдем в…». Фраза означала: «Давайте пойдем в другую комнату и начнем готовиться ко сну». Сокращенный вариант возник потому, что если у Стивена были гости, эта фраза звучала более дипломатично, чем если бы он сказал: «Сейчас я хочу идти спать». Как только Стивен это произносил, его сиделка подхватывала мысль и сообщала гостям, что для Стивена пришло время отдыха, как будто бы эта идея принадлежала целиком ей. Иногда он проделывал этот трюк только для того, чтобы избавиться от гостя, а после того, как посетитель уходил, «передумывал» ложиться и вместо этого посвящал свободное время чтению электронных писем – он любил уделять этому занятию около часа перед сном. Или, если он находился в поездке и «кутил», то мог попросить дать ему перекусить на сон грядущий. Его любимой закуской были яйца пашот и картофельное пюре.

Когда Стивен действительно отправлялся ко сну, вечерняя сиделка уходила не сразу, а оставалась еще в течение часа и помогала ночной сиделке. Во-первых, каждый вечер Стивен принимал ванну. Он любил понежиться в очень горячей воде. Стивена раздевали и, если дело происходило дома, обвязывали ремнем, поднимали и переносили в ванну с помощью подъемной лебедки на потолке – там было специальное приспособление. Пока он парился, для него грели полотенца и укладывали их на кресло. В конце купания Стивена вынимали из ванны, обматывали другими полотенцами и переносили обратно в кресло. Затем увлажняли ингалятором воздух, меняли трахеостомическую трубку, одевали в ночную сорочку и перекладывали в постель. С некоторых пор Стивен был всю ночь подключен к аппарату ИВЛ, поэтому сиделкам приходилось следить и за респиратором тоже.

Находясь в постели, Стивен был в наиболее уязвимом положении, потому что общаться с ним становилось труднее, чем обычно. Если он хотел сообщить о чем-то и не мог выразить это с помощью мимики на лице, сиделка пользовалась испытанным средством – она начинала показывать ему буквы на карточке. Сиделки Стивена были все время начеку. Когда бы он ни просыпался, они пытались понять, не нужно ли ему что-нибудь. Раз десять за ночь он показывал глазами, чтобы его повернули или поправили подушки. Он не мог, как здоровые люди, менять время от времени положение тела и постоянно испытывал от этого дискомфорт. У него болели кости. Его сиделки должны были прислушиваться к звукам, исходящим из стомы – отверстие в горле должно было быть всегда чистым, чтобы он не задохнулся. И каждые пару часов, во время сна, они «заправляли» его смесью витаминов с жидкостью, отправляя ее непосредственно в желудок через зонд. «Сколько внимания нужно новорожденному младенцу, столько же нужно и Стивену. И мы все делаем, что можем, – рассказывала его сиделка Вив. – Когда у меня кончается смена, а он все еще живой, я знаю, что выполнила свой долг. Потому что он жив. Потому что я постаралась сохранить ему жизнь».

Тем вечером, когда я пригласил Стивена в гости, он приехал ко мне со своей компанией на взятом в аренду фургончике, специально приспособленном для инвалидов. Большинство гостей уже подъехало. Мой дом, однако, не был снабжен пандусом. Я знал, что с помощью двух гостей смогу поднять его вместе с креслом и перенести на пять или шесть ступенек к входной двери. Не то чтобы это было легко: у Стивена было сверхмощное кресло-каталка, снабженное мотором, аккумулятором и вмонтированным в него компьютером. Плюс, конечно, сам Стивен. Он был невысокого роста и никогда не отличался полнотой; в тот вечер весу в нем было не больше девяноста фунтов. Так что мы могли бы справиться с переноской Стивена, но я знал, что он ненавидит здания, у которых были только ступеньки и не было наклонного ската, и поэтому соорудил нечто вроде пандуса – положил на ступеньки большую деревянную доску, специально заказанную для этого случая.

Такой самодельный пандус мог сойти с рук в частном владении, но не в публичных местах – Стивен совершенно не мог выносить, если в общественном здании отсутствовали доступные для него приспособления. Он знал, что, по сравнению с другими лицами с ограниченными возможностями, ему живется сравнительно неплохо. И, если трудности возникали у него, значит, другим приходилось еще хуже. Отсутствие удобств приводило его в гнев.

Однажды Вив повезла его к матери. Мать Стивена жила в Стратфорде-на-Эйвоне. Они пошли в ресторан, находящийся в исторической части города. Ресторан принадлежал обществу охраны памятников. Стивен захотел в туалет и сказал Вив, что ему «нужна бутылка». У них был такой код – «бутылка» означала пластиковую утку. Но для этого нужно было удалиться в туалетную комнату, а в ресторане не было туалета для людей с ограниченными возможностями. Вив решила поискать, куда бы еще они могли удалиться, но Стивен вдруг попросил, чтобы она отвезла его в помещение за кухней. Это озадачило сиделку. Она сказала, что вряд ли это хорошая идея, но Стивен повторил свою просьбу. Она уступила. Ей было проще сдаться, чем вступать в дискуссии по этому поводу.

Когда они прибыли на место, Стивен сказал:

– Мне нужна бутылка.

Вив сделала движение, чтобы выкатить кресло и поискать какое-нибудь место для уединения. Но, как только она принялась толкать кресло, Стив скорчил несколько сердитых гримас. В ход пошли и рот, и нос. Вив остановилась.

– Я хочу остаться здесь, – сказал Стивен. Голос его звучал достаточно громко.

– Вы же не можете делать это здесь! – запротестовала Вив.

Должно быть, она выразилась тоже звучным голосом, потому что показался шеф-повар.

– Что происходит? – спросил он.

– Туалет для людей с ограниченными возможностями, – сказал Стивен, по-прежнему громко.

– Извините, у нас такого нет, – ответствовал шеф-повар.

На его лице ясно читалась мысль: «Откуда они взяли, что именно здесь они найдут это?» Он покачал головой и ретировался в кухню.

– Мне нужна бутылка, – повторил Стивен, с вызовом глядя на Вив.

Вив закатила его подальше за живую изгородь, примыкавшую к задней кухонной двери, постаравшись скрыть от посторонних глаз. Стивен сделал свои дела. Она выкатила его из-за кустов.

– Теперь опорожните это, – произнес Стивен.

– Я не могу! – возразила Вив. – Здесь рядом кухня!

– Опорожните, – настаивал Стивен.

Вив покорно принялась выливать содержимое утки на землю под кустами. В этот момент снова появился шеф-повар. Когда до него дошло, что тут происходит, он пришел в ярость. Его тираду прервал Стивен. Он сказал:

– Туалеты для людей с ограниченными возможностями!

Громкий голос Стивена был подкреплен сердитой гримасой, вспыхнувшей у него на лице. Теперь уже Стивен пришел в ярость.

Шеф-повар опешил. Вив, не хотевшая, чтобы пререкание перешло в настоящую перебранку, воспользовалась паузой и поспешно покатила Стивена прочь.

Этот инцидент привел Вив в смятение. Она часто попадала в неловкие ситуации, ухаживая за Стивеном. Примерно через год Стивен снова захотел посетить тот же самый ресторан. Вив опять его сопровождала. На этот раз они убедились, что хозяин обосновал-таки в заведении туалет для людей с ограниченными возможностями…

Мне показалось, что Стивен был тронут моей заботой о нем – ведь я постарался сделать свой дом доступным для него. Он не знал, что я был в курсе того, с чем можно столкнуться, если он почувствует неуважение к себе. Он пробыл у меня довольно долго и, судя по всему, хорошо провел время. Мои друзья, за исключением одного нобелевского лауреата, который уже был знаком со Стивеном, немного робели перед ним. В те годы в Калтехе, казалось, каждый второй ученый был нобелевским лауреатом. Если правда, что в космосе бесконечно много параллельных вселенных, то не исключено, что я тоже получу Нобелевскую премию – в одной из этих вселенных.

Часто недоумевают, почему Стивену не дали Нобелевскую премию за открытие излучения Хокинга. Одного из моих друзей на вечере тоже это заинтересовало. Если бы он спросил меня об этом перед ужином, я бы ему ответил. И если бы спросил после ужина, я бы тоже нашел, что сказать. Но он спросил во время ужина. И не меня, а самого Стивена.

Вопрос вызвал у меня неловкость, но нисколько не смутил Стивена. Было уже поздно, Стивен устал и поэтому печатал ответ медленнее, чем обычно. Пока мы ждали, что он напечатает, кто-то завел разговор о банджо – нобелевский лауреат был большой поклонник этого музыкального инструмента. Мои друзья, которые считали этого ученого специалистом в области теории струн, были приятно удивлены, когда узнали, что он является экспертом по струнам не только в космологической теории. Затем, наконец, мы услышали долгожданный ответ Стивена, который при этом сделал безразличное лицо:

– Нужны наблюдения.

Обдумав этот ответ, мы поняли, что он имеет в виду. Я пояснил недостающее. Излучение пока никто не наблюдал – следовательно, нет и премии.

Порядок присуждения Нобелевских премий многим людям не нравится. Были случаи, когда премию присуждали не тому, кому надо. Обходили стороной тех, кто действительно этого заслуживал. Иногда давали премию за то, что явно на эту премию не тянуло, а настоящее открытие не замечали. Но был один постоянный принцип, которого придерживался Нобелевский комитет: теоретическое открытие не может быть удостоено премии, пока оно не будет подтверждено наблюдениями либо экспериментом (и даже тогда – к вящему неудовольствию теоретиков – премию присуждали не тому, кто высказал прорывную идею, а тому, кто провел эксперимент, подтвердивший ее).

К сожалению, наблюдения излучения Хокинга очень трудно провести по многим причинам. Например, прежде чем наблюдать такое излучение, нужно сначала определить точное местоположение черной дыры. Как я уже говорил, первым объектом, о котором почти все начали говорить как о черной дыре, был Лебедь X-1. Сотни ученых работали над экспериментальным подтверждением этой гипотезы почти двадцать лет, с начала семидесятых до начала девяностых годов, пока наконец это предположение не переросло в уверенность. Стивен поспорил с Кипом, что доказательство так и не будет найдено. Расчет Стивена был таков: на самом деле он хотел, чтобы существование черных дыр было подтверждено, но, заключая пари «наоборот», в любом случае оставался в выигрыше. С тех пор мы обнаружили много черных дыр. Судя по всему, в центре почти каждой большой галактики имеется черная дыра.

В случае с излучением черной дыры дело обстоит сложнее. Так называемая «температура Хокинга» – температура черной дыры – должна быть меньше миллионной доли градуса. Эту величину, очень близкую к абсолютному нулю, невозможно измерить, пользуясь современными технологиями. Кроме того, судя по расчетам, черная дыра теряет заметную массу примерно за 10⁶⁷ лет. Достаточно сравнить это время с современной оценкой возраста Вселенной, 10¹⁰ лет, чтобы понять, что это невообразимо долго. Ясно поэтому, что нам не удастся при жизни зафиксировать такой процесс, как сжатие черной дыры.

Косвенное свидетельство, подтверждающее существование излучения Хокинга, было получено экспериментальным путем в 2019 году, через год с небольшим после смерти Стивена. Группа физиков в израильском Технионе^[11] соорудила «звуковой аналог» черной дыры. Представьте себе жидкость, текущую со скоростью больше скорости звука^[12]. Если поместить в поток такой жидкости источник звука, следует ожидать, что звуковые волны не будут распространяться в направлении, обратном направлению потока – они не смогут «преодолеть» скорость самого потока. Получается аналогия с черной дырой, которая не дает возможности никаким сигналам, в том числе фотонам, преодолеть силу гравитации. Ученые задались вопросом: смогут ли они в этой модели получить аналог излучения Хокинга?

В этом эксперименте использовалась жидкость, состоящая из ста тысяч атомов рубидия, охлажденных до сверхнизкой температуры. Они исполняли роль черной дыры. Вместо фотонов, частиц света, выступали фононы, квантовые частицы звука. Ученые обнаружили, что некоторым фононам удается «вынырнуть» из звуковой черной дыры, а их энергетические характеристики соответствуют тем, которые предсказал Хокинг. Был получен «фононовый» аналог излучения Хокинга. Если бы Стивен дожил до этого времени, возможно, Нобелевский комитет принял бы во внимание этот аргумент, но чего он не делает, в числе прочего, так это не выдает посмертных премий.

Излучение Хокинга – очень важный пример того, как общую теорию относительности удалось применить совместно с квантовой теорией к одной и той же системе. У нас до сих пор нет полноценной теории квантовой гравитации, но, рассматривая черные дыры как математическую лабораторию для совместного испытания общей теории относительности и квантовой теории, физики смогли приблизиться к пониманию свойств и принципов этой пока еще эфемерной теории – теории квантовой гравитации.

Наутро после нашего обеда меня обуревало беспокойство. Накануне мы со Стивеном не продвинулись ни на шаг. Мы сидели бок о бок с ним, я глядел на него, а он взирал на экран своего компьютера, печатая длинные (для него) комментарии по поводу книги и по поводу того, что он хочет в ней сказать. Он начал подвергать сомнению ее основную идею. И это после того, как мы несколько месяцев потратили на разработку очень конкретного плана и оба согласились с ним! После того как мы уже написали пять из восьми глав. Периодически я добавлял свои пять копеек, он тоже не оставался в долгу. Мы обменивались идеями, иногда очень даже неплохими. Но зачем же пересматривать все? Делал ли он это для того, чтобы нарочно отложить и замедлить процесс? Думаю, нет. Психологическое состояние Стивена было совершенно нормальным, но по каким-то причинам наша книга испытывала «кризис среднего возраста».

В то утро мы договорились встретиться в «Атенеуме», – факультетском клубе Калтеха – чтобы перекусить, а потом уже отправиться к Стивену в его рабочий кабинет. Стивен появился через полчаса после назначенного времени. По правде говоря, его опоздание в тот раз произошло по моей вине, потому что накануне вечером он засиделся у меня допоздна. По его словам, у него часто случались задержки с выходом из дома – чаще, чем ему бы хотелось. И это можно было понять. По утрам приходилось сделать столько разных вещей, чтобы подготовить его. Иногда проволóчки шли одна за другой. Конечно, он мог бы позвонить и предупредить меня о своей задержке, но он никогда не звонил. Как с поездом, который опаздывает, – выбора все равно нет. Изменить это невозможно. За манерой Стивена часто опаздывать закрепился даже специальный термин: «Время Хокинга».

Все местные жители обожают «Атенеум». Красная черепичная крыша, множество арочных проемов, архитектурные элементы, которые так украшают испанские и итальянские виллы. Эпоха Ренессанса в стиле Средиземноморья. Внутри – шестиметровые позолоченные потолки, окна на всю высоту зала, нарядные люстры, повсюду темное дерево и портреты давно ушедших от нас великих ученых. Эти портреты, написанные маслом, я особенно любил. Весьма достойное место, не лишенное духа старины. Но, как и пространство-время, эпитет «старинный» воспринимается по-разному разными наблюдателями. Кембридж обязан своим основанием королевской хартии 1231 года, то есть был основан во времена Генриха III. Пристройки, которые там считаются «свежими», на несколько веков старше зданий Калтеха. Поэтому Стивена термин «старина» в применении к «Атенеуму» мог бы просто развеселить. И опять-таки, в Кембридже не было теплой солнечной зимы и повсеместного доступа для инвалидных колясок.

Хотя атмосфера в «Атенеуме» и не могла сравниться с той, что царила в колледже Гонвилля и Киза, еда соответствовала самым высоким требованиям Стивена – подобно служивым в армии, которые не маршируют на пустой желудок, Стивен не мог приниматься за работу, если как следует не поест. Сегодня подавали ростбиф, и Стивен почувствовал себя как дома. Мы находились в заключительной стадии процесса. Это означало, что все уже закончили есть, кроме Стивена.

Я немного нервничал, все утро размышляя над тем, чем мы со Стивеном занимались накануне. Это был наш первый рабочий день после его приезда, и – по здравом размышлении – я понял, что общение со Стивеном меня взволновало. Дело было даже не в том, что мы заново пересматривали принятые ранее решения, по-видимому, Стивен вообще не занимался той работой, которую обещал сделать в течение нескольких месяцев до приезда в Пасадену. Однажды в прошлом, когда я только начинал свою служебную карьеру, а у Ричарда Фейнмана обнаружили онкологию в последней стадии, он сказал мне, что заниматься самокопанием, конечно, имеет смысл; но, если человек просто счастлив, лучше этого не делать. Я счастливым себя не чувствовал и, хотя не считал себя докой по части душещипательных бесед, решил, что должен поговорить со Стивеном начистоту.

Поскольку я не хотел вступать в личные разговоры во время завтрака, – тем более в присутствии третьих лиц, – пришлось ожидать окончания трапезы. Конечно, сопровождающие лица всегда или почти всегда, были рядом со Стивеном. Сегодня за завтраком ему помогали Дэвид и Мэри. Мэри была дежурной сиделкой. В офисе Дэвида с нами не будет, и я воображал, что мое время наступит, когда Мэри тоже отлучится в ванную комнату. Я ожидал благоприятного момента, а завтрак все никак не кончался – Стивен не спешил с поглощением пищи и ел даже медленнее, чем обычно.

– Ну же, съешьте еще кусочек, – говорила Мэри.

Стивен скривился, выгнув кончики рта вниз – нет.

– Ну пожалуйста! Это та-а-а-к вкусно. Откройте рот и возьмите еще кусок. Вы можете, я знаю! Вы очень мало ели.

Она притронулась к руке Стивена, медленно, но настойчиво убеждая его – таким тоном, каким обычно разговаривают с ребенком. За Стивеном, конечно, следовало ухаживать, как за маленьким ребенком, но вовсе не нужно было разговаривать с ним в таком духе. Тем не менее некоторые сиделки невольно переходили на этот тон.

У каждой сиделки был свой стиль. Все они любили его, но каждая по-своему. Одни были серьезные, почтенные матроны. Другие пытались с ним флиртовать. Они носили обтягивающие блузки с глубоким декольте и, чтобы поправить ту или иную деталь в облачении Стивена, наклонялись так, чтобы содержимое выреза хорошо просматривалось. Мэри была не из таких. Она была солидной женщиной и манеры имела соответствующие. Мэри привыкла ухаживать за грудничками. Такой же стиль работы был и у некоторых других сиделок. По-видимому, он работал, потому что Стивен все-таки открыл рот. Она вложила туда то, что было в ложке, а затем вытерла ему салфеткой подбородок. Стивен спокойно относился и к одному, и к другому типу сиделок. У них хватало ума, чтобы не демонстрировать свои методы работы в присутствии посторонних, но они чувствовали себя вполне непринужденно наедине со Стивеном или когда находились среди друзей. Стивену нравилось внимание и тех, и других.

То, что Стивену нравилась забота, легко можно было понять. Но он также ценил и настоящую привязанность. Я почувствовал расположение к нему почти с самого начала нашего знакомства. Во-первых, надо было видеть его глаза василькового цвета, которые выдавали в нем присутствие сильного характера. Они могли лучиться теплом. Они могли участвовать в беседе. Через эти глаза с другим человеком устанавливался душевный контакт. На друзей Стивена они глядели с любовью. Тем, кто не знал Стивена, они посылали приглашение познакомиться поближе. Тех, кто был недоволен им, они обезоруживали. Когда Стивену было больно, он щурил глаза, и его боль передавалась вам. А если вам доводилось его рассердить, в его глазах появлялось выражение, заставляющее вас пожалеть о том, что вы сделали.

Ожидая окончания завтрака Стивена, я решил поговорить с Дэвидом. Наш разговор закончился поединком в армрестлинге. Несколько минут борьбы так и не выявили победителя, хотя мы усиленно кряхтели, пытаясь одолеть друг друга. Стивен наблюдал за нами, а Мэри подозвала кого-то и попросила убрать тарелки.

– Что у вас на десерт? – спросила она парня-студента, подрабатывающего в кафе помощником официанта. – Нам нужно, чтобы не было глютена.

Стивен не употреблял пищу, содержащую глютен. Но в некоторых случаях я замечал, что сиделки изменяют этому правилу – когда это было им удобно и не бросалось в глаза остальным. Никогда это не приводило к плохим результатам. Стивен как-то сказал одному своему другу, что у него нет аллергии на глютен. Тогда почему же он разрешал своим сиделкам или даже требовал от них ограничивать свою диету таким образом? Для меня это была полнейшая тайна, но я никогда не задавал вопросов на эту тему. В данном случае вообще не имело значения, с глютеном десерт или без него, потому что Стивен скорчил гримасу, означающую, что он не хочет десерта. Затем он снова стал следить за нашей борьбой.

Мне стало интересно, что о нас думает Стивен – считает ли он наше поведение ребячеством? Может быть, оно его раздражает? Это было не совсем достойно с нашей стороны. Но, кажется, он не имел ничего против. Иногда он даже получал удовольствие, наблюдая за тем, как другие делают что-то, недоступное ему. Я замечал, что в барах он любил наблюдать за танцующими молодыми людьми. Но, по-видимому, в конце концов ему надоело следить за нашим рукопашным боем, потому что он сказал:

– Давайте пойдем.

Я встрепенулся. Скоро мы будем у него в рабочем кабинете. Я решил, что как только Мэри выйдет попудрить свой носик, я приступлю к задуманному. Мы со Стивеном много о чем беседовали за время нашего знакомства, но этот разговор обещал быть совсем другого толка. Я не знал, как Стивен отнесется к разговору о проблемах личного характера. В конце концов, он был чем-то вроде рок-звезды и многие люди, если и сердились на него, то старались держать это недовольство при себе. Его весьма ограниченная способность к коммуникации тоже обычно не располагала к беседе на личные темы. Одно дело – ждать семь минут, чтобы он написал несколько предложений о квантовом происхождении Вселенной, и совсем другое – вести разговор, который грозит вылиться в выяснение отношений. Кто хотел бы выяснять отношения в медленном темпе?

Я слышал однажды, что хорошие взаимоотношения – это не те, в которых не бывает конфликтов, а те, в которых конфликты разрешают на основе взаимной любви или, по крайней мере, уважения. Если дорогой вам человек приготовил утренний кофе, который оказался слабее, чем вы любите, скажите: «Милая, как насчет того, чтобы в следующий раз положить на несколько гранул кофе больше? Так мы сумеем достичь золотой середины, и обоим будет хорошо!». Скорее всего, ответ будет такой: «Конечно, дорогой!» Но бывают ситуации, в которых обмен репликами иной: «Послушай, кофе чересчур слабый!» Нечего удивляться, если вы услышите в ответ: «В следующий раз вари его сам!» Какой тип взаимоотношений сложится у нас со Стивеном? От того, что я скажу и что он ответит, зависит, как пойдут дальше наши дела. Либо мы сможем укрепить наше взаимопонимание, либо, если что-то пойдет не так, наша будущая совместная работа превратится в ад.

Вдруг откуда ни возьмись появился Марри Гелл-Ман. Надо полагать, приехал из Нью-Мексико. С тех пор как он уехал из Калтеха в девяностых, я всего несколько раз встречался с ним в разных местах. Каждый раз при очередной встрече с ним я отмечал, что в волосах его прибавлялось седины, а сам он все больше сутулится. Ему еще не было восьмидесяти, но его ум был уже не такой острый, как раньше. Я говорю это вовсе не для того, чтобы отобрать у него пальму первенства по физике. В отличие от Марри, Стивен выглядел так, как будто годы над ним не властны. За те годы, что я был дружен со Стивеном, я не замечал за ним никакого увядания, особенно в области интеллекта. Уменьшалась только его скорость общения и его способность к чтению из-за замедления визуального контроля.

Я поздоровался с Марри, а он повернулся к Стивену и с широкой улыбкой, держась при этом на некотором удалении, сказал с энтузиазмом:

– Привет, Стивен! Так приятно вас видеть!

Стивен ничего не ответил, но внимательно посмотрел на Марри, изобразил на своем лице огромную улыбку и подержал ее так некоторое время.

– Не хочу отнимать у вас время, – продолжал Марри. – Я просто увидел, что вы здесь, и захотел поприветствовать. Выглядите превосходно!

Стивен еще раз улыбнулся. На этот раз улыбка была непродолжительной, но во взгляде читалась признательность.

С этими словами Марри вышел. Стивен был многим ему обязан. В августе 1985 года, когда Стивену сделали трахеостомию, стало ясно, что без круглосуточного ухода он скорее всего не выживет. Но Британская государственная служба здравоохранения не собиралась оплачивать такие услуги, а сам Стивен тоже не мог позволить себе держать сиделок за свой счет. Кип предложил, чтобы Стивен обратился за финансовой поддержкой в Фонд Макартуров^[13]. Марри, который в то время работал в Калтехе, был членом исполнительного совета Фонда. И для Стивена начали выделять великодушную цепочку грантов, которые помогали ему нанимать сиделок в те дни, когда он еще не стал всемирно известным благодаря своим книгам.

Эти гранты несколько отличались от тех, которые обычно выделялись. Считалось, что он давал так называемые «гранты для гениев» – единовременные премии нуждающимся и непризнанным молодым людям, подающим надежды в искусстве или науке. На практике это означало, что «гранты для гениев» очень часто давались тем, кто уже стал знаменитым и явно не был беден. Стивену, когда он стал получать эти гранты, было сорок три года. Он мог претендовать на гранты с тем же успехом, что и остальные получатели, хотя к нему еще не пришла слава – он только что начал писать «Краткую историю времени» – и он реально нуждался в деньгах.

Таково положение дел в физике – за открытия денег не платят. Вы публикуете свою работу, а взамен получаете хорошую должность и удовлетворение от своего изобретения. Вы должны быть довольны уже тем, что у вас есть постоянное место работы и вам вообще платят зарплату, хоть и не очень большую, за работу, которую вы делаете с удовольствием. В 1985 году жалованье Стивена составляло двадцать пять тысяч долларов в год. Это не очень много для человека с диагнозом бокового амиотрофического склероза (БАС). К счастью, Стивен к тому времени открыл свое «излучение Хокинга», которое позволило ему подняться достаточно высоко в глазах, по крайней мере, физической общественности, если не всего мира. Имя его и ранее было достаточно широко известно, но после признания излучения черных дыр впечаталось в историю науки крупным шрифтом. Поэтому Фонд Макартуров был рад помочь и выделил Кембриджскому университету деньги для оказания Стивену необходимой помощи.

Стивен и Джейн были рады, но в то же время они переживали за других больных с диагнозом БАС, которым не довелось открыть излучение Хокинга. Эти люди в разных странах могли рассчитывать только на то, что им предлагала местная служба здравоохранения – на койку в доме инвалидов, где они лежали изолированные от всего и вся, отрезанные от внешнего мира, практически без надлежащего ухода и без стимула к существованию. В такой обстановке любая из критических ситуаций, которые неоднократно случались со Стивеном в последующие годы, могла бы оказаться фатальной. Стивен сказал однажды, что без круглосуточного обслуживания он продержался бы ровно пять дней.

Сиделки, заботившиеся о Стивене в те годы, что мы с ним были знакомы, не были санитарками или медсестрами. Но в прежние годы именно медсестры ухаживали за ним. Одной из соискательниц на работу по гранту Фонда Макартуров в 1985 году оказалась Элейн Мейсон, высокая женщина с длинными волнистыми рыжими волосами. Она работала в то время сиделкой в Адденбрукском госпитале, но предпочитала ухаживать за одинокими хронически больными пациентами. У нее был длинный послужной список, включая четырехлетний уход за человеком, получившим ранения в войне 1971 года в Бангладеше. Элейн подала заявку на работу по гранту Фонда. Ее заявка была удовлетворена.

Я упоминал различные методы, применяемые сиделками, ухаживающими за Стивеном. Элейн использовала их все. Она была хорошо подкована в медицинском отношении, что не раз и не два помогло в последующие годы сохранить жизнь Стивену. Иногда она, играя, обращалась с ним, как с ребенком. И, конечно же, флирт был ее сильным местом. Вскоре она стала любимой сиделкой Стивена. В то время ему слегка перевалило за сорок. Элейн каталась на скейтборде, ей было за тридцать. По легенде, в тот самый момент, когда Стивену присуждали звание почетного доктора Гарвардского университета, ей стало скучно и она пошла колесом. Если Стивену доставляло удовольствие смотреть, как кто-то выполняет физические упражнения, то Элейн обожала их делать сама. Может быть, одна из причин, которая связала их, заключалась в том, что она обладала той экспансивностью, которую проявлял бы и сам Стивен, имей он возможность управлять своим телом.

К чести Элейн надо сказать, что ее не отталкивало физическое состояние Стивена. Как раз наоборот: оно ей импонировало. Ее первый муж Дэвид Мейсон говорил, что Элейн по-настоящему хотела только одного: найти кого-то, кто бы нуждался в ней. В отличие от Джейн, Элейн сопровождала Стивена в большинстве его поездок за рубеж. Ей нравилось, что он путешествует, занимается физикой, пишет книги и даже просто разговаривает – несмотря на те огромные усилия, благодаря которым ему это дается. Ей нравилась его выносливость. Она терпеливо выслушивала его, высоко ценила время и энергию, которую он тратил ради общения с ней, и проникалась к нему все более и более теплыми чувствами.

Между тем его жена Джейн уже восемь лет встречалась с другим. Его звали Джонатан Хеллайер Джонс, он был регентом хора в местной церкви, куда ходила Джейн. Стивен был вполне способен иметь интимные отношения с женщиной, но с некоторых пор его физическая связь с Джейн прервалась. Из-за своего физического состояния он всегда играл роль пассивного партнера в интимных отношениях и был очень уязвим. Он был настолько хрупок, что Джейн даже стала бояться, что сексуальная активность может принести ему смертельный вред. Интимная близость с ним стала для Джейн пугающим и малосодержательным занятием. Даже мысль об этом стала выглядеть в ее глазах неестественной, и ее желание затухало. Как она говорила – у него потребности ребенка, а «тело, как у жертвы холокоста». Их взаимное влечение угасло, а супружеские обязанности Джейн превратились в обязанности сиделки – она кормила его, купала, чистила ему зубы, расчесывала волосы, одевала. Стивен был полностью погружен в свою работу, а Джейн обеспечивала все его практические нужды и при этом чувствовала, что он воспринимает это как должное. Она и Хеллайер Джонс стали любовниками.

Джейн рассказала Стивену о своем любовном приключении. Стивен ничего не имел против. Она не хотела предавать огласке свои отношения с новым возлюбленным и просила сохранить их в тайне. Семья таким образом расширялась, включая нового члена. Родился «новый порядок». Но Джейн никак не ожидала следующего расширения, которое произойдет, когда Стивен включит в семью Элейн.

Если Стивен и Джейн в своих взаимоотношениях прошли долгий путь от влюбленной парочки до стиля общения ребенка с няней, то теперь Стивен вместе с Элейн следовали обратным курсом. Родился «новый порядок». Появилась комбинация, по сложности не уступающая созвездиям на небе. Она включала в себя Стивена, Элейн, Джейн и Джонатана, трех детей Хокингов, а также их различных родственников. Ситуация усугублялась еще и тем, что Элейн была по-прежнему замужем за Дэвидом Мэйсоном.

То, что Стивен, уподобившись Джейн, тоже заведет себе кого-то на стороне, ей вовсе не нравилось. Джейн была знакома с законами симметрии из работ Стивена, но симметрия в отношениях была ей явно не по вкусу. Однако некоторое время они так и жили, одной-большой-счастливой семьей. Это «некоторое время» продолжалось довольно долго. Стивен переехал жить к Элейн в 1990 году, а через десять лет они с Элейн построили дом, в котором Стивен прожил до конца своей жизни. Свадьбу они сыграли в 1995 году, вскоре после того, как Элейн развелась с Дэвидом, а Стивен развелся с Джейн. Тогда ему было сорок восемь лет.

После свадьбы Элейн перестала быть официальной сиделкой Стивена. Она по-прежнему помогала ему во всем и ухаживала за ним, но делала это скорее как жена, а не как сиделка. Она не хотела быть нянькой, которая режет для него мясо на мелкие ломтики и кормит его из ложечки – нет, но она любила готовить для него изысканную еду. Она предпочитала делать карри и жаркое, готовила рольмопсы и покупала горы фруктов – все, что ему нравилось. Если он желал что-то особенное на обед, а у них дома не хватало нужных ингредиентов, чтобы это приготовить, она бежала в магазин и доставала все необходимое. Она любила ходить с ним в гости. Бывало, их приглашали на какую-нибудь особую вечеринку; она покупала новое платье и, когда он вечером появлялся дома, выбегала к нему поздороваться, а потом с радостным криком – «Стивен, я сейчас тебе кое-что покажу!» – взлетала вверх по ступенькам, переодевалась и устраивала демонстрацию мод. Она любила держать его за руку, а он очень ценил эту привязанность и отвечал ей взаимностью.

Хотя Элейн не могла спать вместе со Стивеном в одной постели, иногда она спускалась к нему среди ночи – просто для того, чтобы взглянуть на него, посидеть рядом и прикоснуться к нему. Стивен был для нее даром небес. «Я помогала Стивену, но и он помогал мне, – говорила она мне. – Я воспитывалась в неблагополучной семье. Родители не очень-то баловали нас своим вниманием». По ее словам, она не была влюблена в Дэвида. «Я любила его, но мы не были влюблены друг в друга. Я вышла за него замуж, потому что мне было двадцать пять, а он был первым мужчиной, который попросил меня выйти за него. Так и получилось. Тогда я не понимала, что такое любовь. А в Стивена я влюбилась, и он в меня. Он принял и полюбил меня такой, как я есть – мою внутреннюю сущность».

В начале 1960-х годов, накануне выпуска из колледжа в Оксфорде, Стивен был нерадивым и апатичным студентом; конец 1970-х ознаменовался для него лидирующей ролью, которую он стал играть в квантовой гравитации и космологии. Стивен никогда не соглашался, когда кто-то говорил, что он «второй Эйнштейн»; хотя у них было много общего и подходы часто совпадали – как к физике, так и к жизни. Оба они были гении, оба оригиналы и фантазеры, оба имели исключительный талант – увидеть то, что действительно важно, среди множества фактов и событий. Но они жили в разные времена, перед физикой стояли разные задачи и в личной жизни они сталкивались с разными трудностями. Поэтому трудно сравнивать их. Нетрудно, однако, увидеть, что масштабы их влияния на физику тоже разные.

Эйнштейн совершил широчайший и революционный вклад на нескольких фронтах. Вдобавок к специальной и общей теориям относительности, он фактически получил первое свидетельство в пользу существования атомов. Он был первым, кто признал, что квантовая гипотеза Макса Планка – это универсальная истина, действующая в природе повсеместно, и использовал ее вне той узкой области, в которой она была открыта. Эйнштейн внес большой вклад в науку, причем не в одну какую-то область физики; он переформатировал всю физику. Про Стивена Хокинга такое сказать нельзя.

Исследования Стивена в области черных дыр и происхождения Вселенной в основном были ограничены космологией, общей теорией относительности и поисками теории квантовой гравитации. По крайней мере, если судить по числу людей, которые занимались этими темами, они составляли небольшой сегмент сообщества физиков. Конечно, невозможно предположить, каких успехов достиг бы Стивен, доведись ему проживать в другую эпоху и/или если бы он был здоров. Что касается второй возможности, то сам Стивен считал, что он сделал бы даже меньше, будь он здоров; он был бы менее нацелен на результат, если бы над ним не маячила угроза неминуемой скорой кончины.

Большинство физиков полагало, что излучение Хокинга – это самое большое открытие Стивена. Сам Стивен был не из их числа. Он отдавал предпочтение другой своей идее, названной им «Вселенной без границ», считая ее наиболее важным вкладом в науку. Эта идея возникла у Хокинга в 1980-е годы, когда он раздумывал над квантовым происхождением Вселенной. Но эта гипотеза Хокинга среди физиков не прижилась. Она была такая заумная, что однажды после того как Стивен прочел доклад о ней в аудитории, состоящий из нескольких сотен физиков, один его коллега заметил: «Возможно, человек двадцать в этой аудитории поняли, о чем он говорил. Это было безумно сложно».

Вначале у меня вызывало удивление такое отношение Стивена к его вкладу в науку. Но когда я вспомнил о причинах, по которым он вообще занялся физикой, то понял смысл его суждений. Понять, что стояло у истоков Вселенной, для Стивена было равносильно поискам Священного Грааля. Он хотел знать, откуда мы все произошли. Он считал, что «Вселенная без границ» – то объяснение, которое ему удалось найти.

Идея «Вселенной без границ» естественным образом выросла на основе более ранних изысканий Стивена. Эта идея стала кульминацией его двадцатилетней работы. Первые две исследовательские программы Стивена, касающиеся происхождения Вселенной и законов черных дыр, были основаны целиком на общей теории относительности. Принципы квантовой теории при этом в расчет не принимались. После того как Стивен познакомился с результатами исследований в квантовой механике, он применил полученные знания к черным дырам, переработал свои более ранние идеи и открыл «излучение Хокинга». Теперь, вооруженный квантовой теорией, он вновь подошел к проблеме происхождения Вселенной. Так родилась его «Вселенная без границ» – теория, предложенная им совместно с Джеймсом Хартлом, другом Стивена. Он работал в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре – в двух часах езды к северу от Калтеха.

В основе замысла «Вселенной без границ» лежит на первый взгляд странная идея. Я уже рассказывал о том, что квантовая теория занимается крошечными объектами. Обычно она используется для изучения очень малых физических систем, таких как атом или молекула, элементарная частица или компактное скопление подобных объектов. Если эту теорию кто-то захочет применить к целой Вселенной, естественно, он будет думать, что границы ее приложимости будут исчерпываться ранней Вселенной, когда весь космос умещался внутри атома. Но у Стивена были более честолюбивые замыслы – он захотел рассмотреть Вселенную как замкнутую квантовую систему на протяжении всей ее истории, от микроскопических размеров в самом начале до современного вида в ее огромной протяженности. Для этого Стивен решил воспользоваться тем же методом, который впервые применил Фейнман в своих исследованиях по квантовой механике и который принес ему Нобелевскую премию в 1965 году.

По первоначальному замыслу, квантовые теории призваны описывать состояние физической системы с помощью некоего математического построения – волновой функции. Волновая функция включает всю информацию, известную о системе. Эта информация позволяет нам вычислять различные вероятности – например, вероятность того, что, проведя соответствующие измерения, мы обнаружим частицу в определенном месте в пространстве, с тем или иным импульсом или энергией. В лучшем случае, мы будем иметь дело с вероятностью; квантовая теория не гарантирует, в отличие от ньютоновских законов, что мы получим точный результат в результате измерений.

Но и это еще не все. Волновая функция – это не просто справочное руководство, описывающее систему в какой-то данный момент времени. Физические системы изменяются со временем, и волновая функция меняется соответственно: зная волновую функцию в данный момент времени, с помощью математического аппарата квантовой теории можно вычислить волновую функцию в любой другой момент. Это очень важный аспект квантовых теорий, потому что физиков обычно интересует такая проблема: пусть у нас есть система, находящаяся в «начальном состоянии»; какова вероятность того, что она окажется в том или ином «конечном состоянии» через некоторое время?

Схема, которую я описал, с большим успехом применялась для объяснения свойств атомов и состоящих из них химических элементов. Потом появились другие квантовые теории, квантовые теории поля, которые описывали взаимодействия между элементарными частицами. Например, поведение электрона, позитрона и фотона можно описать в теории поля, называемой квантовой электродинамикой. Однако оказалось, что процесс вычислений в квантовой электродинамике чрезвычайно сложен. И тут, нежданно-негаданно, в конце 1940-х годов Ричард Фейнман сформулировал новый подход к квантовой теории. Он совершенно отличался от прежнего метода, используемого в квантовой механике.

Фейнмана не волновали волновые функции. Чтобы определить, с какой вероятностью система^[14] окажется в том или ином конечном состоянии, Фейнман предложил рассматривать все возможные траектории или истории, по которым она может эволюционировать из начального в конечное состояние. Затем нужно сложить все вклады от каждой траектории (истории) по специальным правилам. Этот метод иногда называется фейнмановским суммированием по траекториям.

Для иллюстрации этой идеи предположим, что вы хотите вычислить вероятность того, что квантовая частица, начав свой путь в лаборатории в Калтехе, попадет через какое-то время в детектор, установленный в лаборатории на Луне. Согласно методу Фейнмана, нужно рассчитать все вклады от всех возможных траекторий, по которым могла бы пройти частица, направляясь из одной лаборатории в другую. По пути она могла бы, например, залететь за Юпитер и вернуться обратно или покружить несчетное число раз вокруг Земли. И даже такие траектории, которые нарушают законы физики, надо сложить: частица могла бы облететь всю Вселенную со сверхсветовой скоростью или даже очутиться в прошлом, путешествуя из начального в конечное состояние. Большинство траекторий с нашей точки зрения выглядит нереально. Фейнмановские правила однако гласят, что траектория по прямой линии вносит наибольший вклад, а «абсурдные» пути почти ничего не привносят в суммарный результат. И тем не менее, существует бесконечный набор таких путей, и от каждого из них что-то прибавится – не важно, будет это «что-то» маленьким или большим^[15].

Стивен, без сомнения, восторгался элегантными идеями Фейнмана. Но он и сам был такой же «белой вороной», как Фейнман – любил будоражить окружающих своими идеями, а потом прилагать все силы, чтобы убедить их в своей правоте. Когда Фейнман впервые рассказал о своем методе на конференции в 1948 году, он встретился с таким же непониманием и сопротивлением коллег, что и Стивен, впервые заявивший о своем излучении черных дыр. Такие выдающиеся физики, как Нильс Бор, Эдвард Теллер и Поль Дирак, заявили, что метод Фейнмана – полная ерунда.

Взгляды Фейнмана, конечно, были принципиально новыми; его теория на первый взгляд могла показаться даже скандальной. Никто не хотел всерьез думать о траекториях частиц, которые совершают зигзаги по всей Вселенной. Фейнман, как и Стивен, в своих математических выкладках «срезáл углы» и пренебрегал математической строгостью. Например, при суммировании по траекториям приходилось нарушать некоторые фундаментальные математические принципы, но Фейнмана это мало волновало. Как и Стивен, Фейнман предпочитал мыслить образами, а не уравнениями, и этот не знакомый для других физиков подход прибавлял им скептицизма, подливая масла в огонь. «Это было похоже на магию», – сказал как-то физик Фримен Дайсон.

Но Дайсон с коллегами в конце концов убедились, что методу Фейнмана можно дать строгое математическое обоснование и что – несмотря на то, что его теория рисует другую картину происходящего – ее предсказания относительно результата экспериментов всегда совпадают с теми, которые следуют из прежних формулировок квантовых теорий. Фейнман не предлагал новых законов в квантовой физике. То, что он предлагал, – это новый взгляд на квантовую физику, новый способ понимания квантовой Вселенной, который привел к новым невероятным предвидениям.

В некоторых областях, таких как физика элементарных частиц, концептуальная картина Фейнмана и его методы расчета параметров исходя из теоретической модели оказались намного эффективнее старых подходов. Сегодня фейнмановский метод является стандартным инструментом теоретической физики. Стивена познакомил с этим методом сам его создатель – во время годичной стажировки Стивена в Калтехе в качестве стипендиата фонда Фэрчайлда. Десятью годами позже Стивен применил фейнмановский метод, создавая свою теорию «Вселенной без границ». Единственная разница (но очень существенная) между подходами Стивена и Фейнмана состояла в том, что у Стивена роль элементарной частицы играла вся Вселенная, потому что Стивен пытался проследить квантовую историю космоса, а не электронов и фотонов.

Как применить квантовую теорию ко всей Вселенной? При попытке это сделать возникает много вопросов. Один из них касается определения местоположения. Ведь когда теоретики приступают к анализу движения элементарной частицы с помощью фейнмановского метода суммирования по траекториям, они хотят иметь дело с наблюдаемыми параметрами – такими, как положение частицы в пространстве. Но Вселенная не имеет «положения в пространстве» – Вселенная сама есть это пространство.

Вместо того чтобы задумываться о положении в пространстве или о других переменных величинах, которые интересуют физиков элементарных частиц, теория Стивена сосредоточивается на величинах, относящихся к геометрии пространства-времени – точнее, на его кривизне, определенной в каждой точке. Что это означает? Возьмем пространство, в котором мы живем. В нем три измерения – из любой точки на поверхности Земли мы можем двигаться на север или на восток, на восток или на запад, вверх или вниз, а также по любому промежуточному пути между этими направлениями.

Математика предоставляет нам возможность описания этого трехмерного пространства и, по сути, пространства с любым количеством измерений. Она также дает определение того, что физики имеют в виду, когда говорят об искривленном пространстве в противоположность плоскому пространству.

Вообразить кривизну трехмерного пространства довольно сложно. Давайте отвлечемся от одного из направлений – например, от вертикального – и представим себе мир, в котором есть только два направления – север/юг и восток/запад. Если представить себе этот двумерный мир, расположенный на плоскости, мы получим плоское двумерное пространство. Именно этот тип пространства мы изучаем на уроках геометрии в средней школе. Здесь действуют правила, одно из которых, например, гласит, что сумма углов треугольника равна 180°.

Если теперь представить себе, что направления север/юг и восток/запад пролегают не на плоскости, а на поверхности шара, мы получим искривленное двумерное пространство – математик скажет, что у этого мира положительная кривизна. Поверхность, напоминающая по форме седло, будет представлять собой, наоборот, отрицательно искривленное пространство.

Типы пространства с положительной или отрицательной кривизной подчиняются другим геометрическим законам, чем те, которые мы изучаем в средней школе. Например, сумма углов в треугольнике, расположенном в пространстве с положительной кривизной, всегда больше 180°, а в отрицательно искривленном пространстве – меньше 180°. Такие отклонения помогают физикам определять кривизну реального трехмерного пространства, в котором мы живем.

Вообще говоря, пространство может иметь положительную кривизну в одних точках и отрицательную кривизну в других так, как будто бы крошечные кусочки сферы и седловины «сшиты» и плавно переходят друг в друга. И величина кривизны, как положительной, так и отрицательной, может тоже меняться. Пространство может быть слегка искривлено в одних точках и серьезно деформировано в других – примером может служить изрезанный земной ландшафт, на котором холмы чередуются с долинами. Это и имеется в виду, когда говорят о «кривизне, определенной в каждой точке». На этот самый ландшафт и его эволюцию со временем Стивен и обратил внимание, разрабатывая свою концепцию Вселенной без границ. В своей теории он не собирался прописывать все детали того, как ведет себя энергия и материя, входящая в состав космоса – звезды, частицы, планеты, люди. Его заботила форма самого физического пространства.

Рассчитывать форму Вселенной, которую она принимает с течением времени, – так же, как в случае с эволюцией частицы, – имеет смысл с начального состояния. Никто не знает, каково было первоначальное состояние Вселенной; здесь Стивену и Хартлу пришлось строить догадки. Они сделали предположение, что, если уйти очень далеко в прошлое, огромное давление материи и энергии, сосредоточенной в малом пространстве, фундаментально поменяет все наши понятия – время настолько исказится, что полностью преобразуется и фактически станет еще одним пространственным измерением.

Именно Стивен показал в своей диссертации, что «классическая» теория Большого взрыва, основанная на общей теории относительности, приводит к сингулярности и в некоторый момент времени различные величины – например, кривизна – становятся бесконечными. А теперь, когда Стивен с Джимом Хартлом смоделировали квантовую историю Вселенной новым образом, они обнаружили, что предсказанная Стивеном сингулярность, которая должна была бы появиться в начале времен, отсутствует.

В свое время законы квантовой теории воодушевили Стивена на пересмотр его первоначальной теории черных дыр, в результате чего появилось «излучение Хокинга». Теперь эти законы требовали пересмотра сценария, который он ранее предложил для рождения Вселенной.

Объясняя новую теорию, Стивен любил пользоваться метафорами. Представьте себе, что вы находитесь на железной дороге в некотором месте, а прямые рельсы уходят от вас вперед и назад и где-то имеют начало и конец. Представьте себе также, что двигаясь назад, к началу железнодорожного пути, вы попадаете в прошлое. В этом сценарии, перемещаясь назад во времени, в конце концов вы доберетесь до точки, где начинается время – там кончается железная дорога. Эта точка символизирует сингулярность, про которую Стивен говорил в своей докторской диссертации. Но, если принять во внимание квантовую теорию, говорил Стивен, лучше пользоваться другой аналогией, в которой железная дорога лежит уже не на плоскости, а на поверхности сферы. Движение к южному полюсу этой сферы будет означать перемещение в прошлое, а к северному полюсу – в будущее. Теперь предположим, что вы начали двигаться назад во времени – по прямой линии, к югу. В этой ситуации вы никогда не достигнете точки, где начинается время. «Границы» у времени нет, как нет начала и нет сингулярности.

Такую картину нарисовал Стивен, исходя из своих идей. Она отвечала на вопрос, заданный Стивеном самому себе в то время, когда он только начинал заниматься физикой: как возникла Вселенная? Он получил удивительный ответ: начала у времени, в том смысле, как мы видели только что, не было, потому что времени не существовало – вместо времени было пространство.

Теория «Вселенной без границ» имела для Стивена эпохальное значение, и не только потому, что она отвечала на важный для него вопрос, но и потому, что поднимала другой, не менее важный. Как он написал в своей «Краткой истории времени»: «Пока мы считали, что у Вселенной было начало, мы могли предполагать, что у нее был творец. Но если Вселенная является самодостаточной, если у нее нет ни границ, ни края, то тогда ей не нужны ни начало, ни конец: она просто есть, и все. И где же тогда находится создатель?». К этому вопросу мы вернулись позже в книге «Высший замысел».

Кабинет, который предоставили Стивену в Калтехе, был очень скромным. Стены, выкрашенные в беловатый цвет с желто-серым оттенком, металлический стол, маленькое окно – скромная комнатка для визитеров, приезжающих на короткий срок. Мой кабинет, в другом здании, был более комфортабельным и жизнерадостным, но, когда Стивен приезжал в наш город, я проводил больше времени в его кабинете. Я сидел с ним, когда мы работали, и часто приходил туда до его прибытия и оставался после его ухода.

Все то время, которое прошло после нашей последней встречи со Стивеном, он редко писал мне. Я немного переживал, что он редко мне отвечает, но знал, что ему трудно писать электронные письма, что это для него очень медленный процесс, к которому он прибегает только в случае крайней необходимости. Я думал, что он работает над главами книги, которые достались ему в результате нашей договоренности, и что он читает те главы, которые я посылаю ему. Мы планировали просмотреть все то, что каждый из нас уже написал, во время его текущего визита, а затем перейти к следующим главам.

Поэтому я был очень удивлен, когда накануне с утра он приступил к обсуждению глобальных тем – тех самых, о которых мы изначально собирались писать в нашей книге. Я-то думал, что с ними уже все улажено. День клонился к вечеру, и мне становилось все более не по себе по мере того, как я понимал, что со времени моего последнего визита в Кембридж он практически не думал о нашей книге. Нам был назначен крайний срок, до которого мы должны были сдать нашу книгу, но дедлайн пока маячил далеко впереди. Если Стивен и дальше собирается работать над книгой, только тогда, когда я стою над его головой, скорее всего, кто-то из нас окажется у последней черты еще до того, как мы ее закончим.

Мы прибыли в кабинет Стивена, и уже через несколько минут его сиделка Мэри вышла из комнаты. Как только она оказалась вне пределов слышимости, я приступил к неприятному объяснению. Я старался казаться непринужденным.

– Не правда ли, прекрасный был обед? В «Атенеуме» замечательно обслуживают. Между прочим, полагаю, вы прочли то, что я написал после моего последнего посещения Кембриджа?

Стивен поднял брови, что означало «да», и улыбнулся. То есть он работал над книгой. Я почувствовал некоторое облегчение. Хорошо, что я не пустился с места в карьер выяснять с ним отношения. Как глупо было с моей стороны думать, что он пренебрегает своими обязательствами. Он вновь начал печатать. Примерно через минуту компьютер произнес:

– Да, ланч был хорошим.

Я попытался скрыть разочарование.

– А что насчет нашей книги? – спросил я.

Он снова начал печатать.

– Я был занят, – прозвучало в ответ.

– Вы прочли хоть что-то из того, что я вам присылал?

Он скорчил гримасу: «Нет».

– Вы что-нибудь написали сами?

Новая гримаса, новое «нет».

Я не знал, что и сказать. Я вложил столько труда в написание моих глав, несмотря на то, что много времени уходило на преподавание и научную работу. Вдобавок я еще писал и свою собственную книгу «Неосознанное», находясь в середине процесса. Мне было известно, что у Стивена дел еще больше, к тому же надо учесть огромные трудности, которые возникают у него, когда он что-то делает – не имеет значения, что именно. Я подумал, что мне следует проявить участие, но ничего не мог с собой поделать – начал сердиться. К счастью, моя безотчетная реакция вылилась в слова, которые выражали нечто среднее между моими чувствами и мыслями.

– Я разочарован вашей бездеятельностью, – сказал я.

Сказав это, я испытал разочарование в себе. Кто я такой, чтобы разговаривать со Стивеном Хокингом в таком духе?

На его лице появилось странное выражение. Я попытался расшифровать, что оно означает. О чем он думал? Лицо не было сердитым. Такое выражение могло бы появиться на морде собаки после того, как хозяин ее ударил. Обиделся ли он на мои слова? Сожалел ли о происшедшем?

– Я не хочу работать над книгой, если вы не собираетесь в этом участвовать, – сказал я. – Мы должны работать над ней вместе.

Он поднял брови в знак признательности. Это выглядело как дружеское «да». Обстановка разрядилась.

Я придвинул свое кресло поближе к нему и взял его за руку. Почувствовал, какая она теплая и беспомощная. Похоже, мой непроизвольный жест растрогал его. У меня возникло ощущение, что ему понравился мой поступок. Тень улыбки промелькнула у него на лице, или мне только показалось? На секунду наши взгляды встретились.

– Нужно ли мне приехать и пожить в Кембридже, пока мы вновь не войдем с колею? – Я постарался смягчить свой тон.

Он немедленно отреагировал гримасой – «нет». Ему определенно не понравилась эта идея. Я не понял – то ли это означало, что он не может позволить себе тратить на книгу столько времени, то ли его покоробило от мысли, что я буду постоянно надоедать ему. В любом случае, на мое предложение последовал отказ.

Я отпустил его руку. Щека его начала подергиваться – он печатал.

– Я признаю свою бездеятельность, – сказал он. – Я не мог заставить себя работать, не было вдохновения.

Я расстроился при этих словах.

– Если вам скучно, может быть, мы не будем продолжать?

Он знаком отверг это предложение.

– Наша вчерашняя работа меня оживила, – был его ответ. – Мне кажется, я теперь знаю, как будет развиваться повествование. В дальнейшем я буду активнее.

В середине нашего разговора появилась Мэри и молча села в кресло, не обращая на нас внимания.

В течение следующего часа Стивен объяснял мне, что надо изменить в содержании глав, которые в принципе у нас уже были готовы. В новой версии первые пять глав менялись не сильно, но все равно он сделал их детальный разбор. Затем он предложил внести большие изменения в шестую и седьмую главы – они числились в нашей текущей разработке. В конце всех этих объяснений он сказал:

– Это по поводу первых семи глав. Давайте пока сосредоточимся на них.

По нашему первоначальному плану, мы должны были написать восемь глав. Если мы сильно поменяем шестую и седьмую главы, заключительная тоже должна будет измениться. На основании того, что сказал Стивен, я предположил, что, когда мы доберемся до восьмой главы, мы будем импровизировать по ходу.

В последующие годы совместной работы со Стивеном я испытаю еще много разочарований. Это будут и паузы в работе, и его опоздания, когда он будет приходить на час или два позже объявленного времени, и его скрупулезная педантичность, с которой он будет настаивать на проверке каждого предложения, и дальнейшие переработки глав, которые мы уже написали, и болезни, которые будут тормозить нас на нашем пути. В Кембридже я временно пристрастился к курению, присоединяясь к сиделкам Стивена, когда они выходили «подымить»; я нуждался – как никогда прежде и ни разу потом – в психологической разгрузке и притоке энергии, которая поступала в организм, если несколько раз затянуться Camel без фильтра. Наша «последняя черта», к которой мы должны были сдать книгу, будет сдвинута несколько раз. И все-таки мы продвигались вперед, хотя и медленно. С течением времени счет на страницы возрастал, а взаимопонимание между нами росло, и у меня никогда больше не возникало потребности выяснять с ним отношения.

Шел 1985 год. Питер Гуззарди сидел в дешевом, взятом напрокат автомобиле на стоянке возле дешевого отеля. Он ждал автора, который поселился в этом отеле. Он привык к дешевым отелям.

Как и большинство других редакторов Нью-Йорка, он любил путешествовать экономклассом. Издательское дело не приносит чересчур больших прибылей. Эта последняя поездка привела Гуззарди в Чикаго, в город, где стояла жаркая и влажная погода. Весна считается лучшим временем года в Чикаго, но уже в мае город напоминал одну большую парилку.

Гуззарди чувствовал себя превосходно. Ему было сорок лет, и он был счастлив, что занялся издательским делом. В издательстве Bantam он занимал должность ведущего редактора, но вершина карьеры была у него еще впереди. Два года назад его компания начала переквалифицироваться из издательства, печатающего романы в мягкой обложке, в респектабельный издательский дом.

Автор, которого ожидал сейчас Гуззарди, внесет большой вклад в это преобразование, но Гуззарди этого еще не знал – он пока не встречался ни с самим писателем, ни с его книгами. Когда Гуззарди услышал, что автор приедет из Кембриджа в Чикаго, чтобы сделать доклад в Фермилабе^[16], где находится ближайший ускоритель элементарных частиц, он специально решил прилететь сюда, чтобы представиться автору и обговорить последние детали контракта. Они договорились об условиях в принципе, но контракт еще не был подписан.

Все, что Гуззарди знал об авторе, умещалось в небольшую заметку о нем, напечатанную в New York Times. В статье рассказывалось об увлеченности автора физикой и о том, как он занимается популяризацией науки. Очевидно, автору нравилось быть в центре внимания. Прочитав это, Гуззарди подумал: «Этот парень должен написать для нас книгу». Вот почему он приехал сюда. Замысел идеально подходил для воплощения в жизнь амбиций издательства Bantam по превращению в респектабельную издательскую организацию.

Книга должна была называться «Краткая история времени». История не столько о времени, сколько о космологии и о попытках создания теории квантовой гравитации – многообещающей теории, которая могла бы послужить началом объединения всех фундаментальных физических законов в единую теорию. Звучит не очень-то понятно, и в 1985 году еще было совсем не ясно, захочет ли кто-нибудь об этом читать. Имя автора никому ничего не говорит. Если бы не очерк в газете New York Times, мало кто за пределами мира физики услышал бы вообще это имя – Стивен Хокинг.

Научно-популярные книги еще не пользовались большим спросом на рынке книжной продукции. Хотя один раз в несколько лет появлялась какая-нибудь интересная новинка. В 1977 году была издана книга «Первые три минуты», рассказывающая о Большом взрыве и следах, которые он оставил во Вселенной. В 1980 году вышла книга «Космос» Карла Сагана – но этот ученый к тому времени уже приобрел достаточно широкую известность благодаря выступлениям по телевидению. А в начале 1985 года Фейнман опубликовал свою первую книгу смешных историй под названием «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». Книга имела неожиданный и шумный успех. Не исключено, что и Гуззарди набрел на что-то важное. Но все те книги были очень хорошо написаны и легко читались. Никто не знал, какой окажется эта новая книга, да и проект ее, представленный автором, был довольно сумбурным. Некоторые части книги были чересчур перегружены техническими деталями, в то время как другие, наоборот, выглядели чрезмерно упрощенными.

В самом издательстве Bantam мнения по поводу книги разделились. Единственное, в чем редакторы сошлись друг с другом, так это в том, что они переусердствовали – объявили конкурентную войну за издание книги и выиграли ее, предложив автору цену 250 000 долларов. Издательство Cambridge University Press, которому Стивен первоначально хотел передать права на печатание книги, предлагало десятую часть этой суммы. Некоторые сотрудники издательства Bantam видели в «Краткой истории» большой потенциал, другие не были настроены так оптимистично. Но, если бы даже эта книга принесла издателям одни убытки, благодаря ей издательство заработало бы определенный престиж. Поэтому и было сделано такое предложение автору.

Гуззарди ждал Стивена, а тот возвращался со своей лекции в Фермилабе. Стивен говорил о «Вселенной без границ» – эта тема для него с некоторых пор стала излюбленной. Очевидно, место действия не было должным образом оборудовано для тех, кто передвигался на колесах, потому что газета Chicago Tribune сообщала, что при появлении Стивена сотни физиков в аудитории разом смолкли – они осознали, что этот обмякший, похожий на куклу человек, которого внесли в аудиторию двое мужчин, и есть Хокинг. Происходило событие, достойное пера драматурга: для многих слушателей в этой аудитории тема, о которой собирался рассказывать Стивен, была настолько же поразительной, как и его внешний облик. Перед ними предстал человек, который сделал себе имя, доказав, что Вселенная началась с сингулярности, а теперь он же заявлял, что сингулярность отсутствовала, потому что в дело вмешались квантовые эффекты.

В этом был весь Стивен; в конце концов, кто, как не он, утверждал, что черные дыры не могут излучать, а затем доказал, что они излучают. Майкл Тернер, известный астрофизик, сотрудник Фермилаба и Чикагского университета, говорил: «Большинство ученых, сделав большое открытие – типа сингулярности – держатся потом за него и сопротивляются переменам. Хокинг с жаром доказывал, что его прежняя работа не верна. Он уникум».

Гуззарди надеялся, что история интеллектуальных исканий Стивена, пытавшегося понять истоки бытия – со всеми его взлетами, падениями и головокружительными кульбитами – ляжет в основу книги «Краткая история времени». Первоначальный расчет был на то, что именно повествование о личности самого ученого, без упора на историческую канву или технические детали, сможет сделать книгу популярной. Конечно, коммерческий успех придет к книге только в том случае, если Гуззарди сможет добиться от Стивена легкого для чтения текста.

Гуззарди ждал в машине, потому что ему сказали, что Стивен скоро появится. Через некоторое время подъехала и припарковалась невдалеке еще одна арендованная машина экономкласса. Гуззарди увидел, как молодой водитель выходит и извлекает из машины кресло-коляску. Затем парень подходит к машине с той стороны, где сидит пассажир, открывает дверцу и наклоняется внутрь. Когда он выпрямляется, то держит в руках нечто, что впоследствии Гуззарди охарактеризовал как «чучело гороховое». Гуззарди продолжал наблюдать за тем, как парень несет страшилу к коляске, опускает и усаживает в эту коляску. Поднимает правую руку страшилы. Медленно и осторожно кладет его руку на рукоятку, управляющую креслом. Водитель – тот самый аспирант двадцати с небольшим лет, который сопровождает Стивена в поездке и переводит на лекциях его невнятную речь. Он усадил Стивена в кресло-коляску, дальше Стивен может передвигаться самостоятельно.

Коляска немедленно сделала два полных оборота вокруг оси и покатила ко входу в отель. Парень заметил, что Гуззарди наблюдает за ними, и спросил:

– Вы Питер Гуззарди?

Гуззарди кивнул.

– Это Стивен Хокинг.

Гуззарди с аспирантом отправились вдогонку за Стивеном. Им пришлось прибавить шаг и перейти на бег, чтобы не отставать от него, хотя со стороны это выглядело странно – зачем кому-то приспичило спешить в этот отель?

Гуззарди проследовал с аспирантом и Стивеном в крошечную комнатку. Стивен уже получил известность в среде физиков, о нем печатали статьи в прессе, но он еще не стал знаменитостью и по-прежнему нуждался в средствах. Поэтому он обычно останавливался в таких отелях, реклама которых обязательно включала слова «с кондиционером», потому что их вид внушал подозрение, что кондиционера может и не быть. Несмотря на скромность обстановки, Гуззарди был смущен. Он ожидал встретить самого умного человека в своей жизни и думал, что Стивен окажется внушительным и надменным.

В номере отеля Стивен произнес несколько слов, обращаясь к своему аспиранту. Гуззарди услышал что-то вроде «Дарт Вейдер с насморком». Он не понял смысла фразы, а парень не потрудился объяснить. Нервничая, Гуззарди подумал, что ему надо произвести хорошее впечатление с самого начала. Он решил разрядить обстановку и заговорил первым:

– Привет! Счастлив видеть вас здесь! Очень рад с вами познакомиться! Надеюсь, что ваша лекция прошла успешно! И надеюсь, что вы путешествовали с комфортом!

Это были легкие, ни к чему не обязывающие фразы, но Гуззарди проговорил их с энтузиазмом, широко улыбаясь. Стивен ответил. Гуззарди опять не понял, что он сказал. На этот раз парень повторил невнятные слова Стивена. Ответ был такой:

– Вы принесли контракт?

После объяснения, произошедшего у нас со Стивеном, работа наладилась и мы с пользой провели несколько месяцев, оставшихся до конца его визита в Калтех. Оба работали не покладая рук, складывая страницы в стопку, как блины. И вот снова – Кембридж, день за днем я сижу бок о бок с ним, и мы перечитываем заново все то, что каждый из нас написал после совместной работы в Калтехе.

Один раз я задал ему вопрос по физике, а Стивен не спешил мне отвечать. Это было для него не свойственно. Казалось, я поставил его в тупик своим вопросом. Это было забавно. Но затем я понял, что он просто заснул. Позже я узнал, что подобное случалось и в присутствии других коллег. А в этот раз его сморил сон, потому что он поздно вернулся из Лондона накануне; следующий день после таких поездок обычно протекал в замедленном темпе. Когда, поспав пару минут, Стивен открыл глаза, я спросил, не хочет ли он кофе. Он жестом показал, что хочет.

Дон, его сиделка, восседала на оранжевой кушетке, уткнувшись носом в журнал. Она наверняка слышала мой разговор со Стивеном, но не шелохнулась. Поэтому я сам подошел к кухонному столу, чтобы сделать кофе. Она была не в настроении, потому что намечалась очередная поездка за границу, а ее не включили в список сопровождающих лиц. По крайней мере, пока. Но команда еще не была полностью сформирована. Стивен иногда менял свои решения.

Сиделки Стивена любили ездить с ним в заграничные поездки. Они всячески интриговали, чтобы добиться своего назначения в команду избранных. Путешествия обычно бывали интересными, некоторые – весьма экзотическими, а издержки покрывала принимающая сторона. Они жили в приличных отелях, при этом получали хорошие надбавки за то, что на время отказывались от привычного образа жизни и ехали в качестве сопровождающих. За организацию работы всех сиделок, как в Кембридже, так и в поездках, отвечала старшая сиделка; но Стивен часто вносил поправки, и все об этом знали. Поэтому все стремились добиться расположения Стивена, а старшую попросту игнорировали. Роль последней напоминала работу кассирши в ресторане бесплатного питания. Никакого особого смысла в этой работе не было, и она ненавидела ее. В обязанности Сэма, ассистента по компьютерным и техническим проблемам, входило и координирование подготовки к поездке, но он оставался более бесстрастным. Он следил со стороны за развитием событий и только закатывал к небу глаза.

Сиделки старались всячески угодить Стивену. У них было много возможностей походатайствовать за себя во время личного общения с ним. Он не мог ни уйти прочь, ни даже отвернуться. Единственное, что было доступно Стивену – строить гримасы. Стивен поднаторел в этом деле, и его гримаса иногда выглядела, как рычание льва, но он был скуп на комедиантство. Сиделкам достаточно было слегка обворожить Стивена, и они получали хороший шанс добиться всего, что им заблагорассудится. Могло показаться, что Стивеном легко манипулировать, но это было не так. Он всегда был в курсе происходящего, и, если и поддавался на уговоры, это случалось только потому, что он прекрасно относился к своим сиделкам.

Когда кофе был готов и я начал наливать его, Дон вдруг вскочила со своей кушетки.

– Леонард! Вам не нужно этим заниматься! Позвольте мне, – заявила она, как будто не слышала просьбы Стивена.

С этими словами она перехватила у меня инициативу, нацепила на себя обаятельнейшую из улыбок и понесла Стивену кофе.

– Поздно вернулись, и теперь приходится расплачиваться за это? – вопрошала она, поднося к его рту ложку с горячей жидкостью.

Она использовала самый дружелюбный голос из своего арсенала, подкрепив его улыбкой, но это не могло меня одурачить. Примерно так обращались ко мне мои дети, когда хотели заполучить мороженое. Стивен понимал все это, но наслаждался вниманием. С помощью мимики он ответил «да»: он расплачивался за то, что поздно лег спать. Он поднял брови и широко улыбнулся – давал понять, что вчерашний вечер стоил того, чтобы за него расплачиваться сегодня.

– Ваша беда в том, что все хотят видеть вас на званых обедах, а вы не можете отказаться, – сказала Дон.

Не знаю, заканчивала ли Дон колледж, но если она и получила степень бакалавра, то явно защищала диплом по подхалимству.

Еще несколько ложек кофе последовали одна за другой, и тут вошла Юдифь. Она увидела, что мы устроили кофе-брейк, и решила воспользоваться перерывом. В отличие от большинства сиделок, она не отличалась угодничеством.

– Извините, Леонард, – сказала она. – Мне надо утрясти всего лишь несколько вопросов.

Итак, на очереди еще одна брешь, тормозящая нашу работу. Она была в курсе, что я не любил такие заминки. Много раз я заглядывал к ней в кабинет поболтать – и пожаловаться, – когда другие прерывали нашу работу. Юдифь, в отличие от остальных, всегда справлялась со своей работой очень эффективно, стараясь не вклиниваться в наш рабочий процесс. Во всяком случае, мне особенно не на что было жаловаться, так как Стивен изо всех сил старался подстроить под меня свое расписание, когда я приезжал к нему.

У Юдифи оказался целый список дел «для утряски». Поскольку Стивен мимикой мог ответить только «да» или «нет», она проговаривала все возможные варианты ответов. Со стороны это выглядело как игра в «двадцать вопросов»^[17].

– Вы хотите встретиться с представителем благотворительной компании? В понедельник? Во вторник? В среду? Понятно, в среду, да? Три часа дня подойдет? Итак, договорились – в среду?

Она обсудила с ним целый ряд вопросов. Среди них – общение с представителями прессы, исследовательские гранты, конференции, поездки и приглашения на участие в финансовых операциях. Она спросила у Стивена, хочет ли он публично отвечать на некое провокационное заявление, сделанное членом Парламента. Требовалось уточнить время, когда он в воскресенье сможет увидеть Люси, свою дочь.

Наконец, Юдифь спросила, готов ли Стивен подписать некий юридический документ. Она принесла штемпельную подушечку и, когда он ответил «да», покатала его большой палец по подушечке, а затем прижала его к контракту. Под отпечатком пальца она написала: «Засвидетельствовала Юдифь Кроусделл» – и поставила дату. После этого Юдифь ретировалась в свой кабинет. К этому времени я уже привык к тому, что Стивен постоянно находится на виду, но сейчас я получил еще и представление о том, как сильно он зависит от милости окружающих. Увидев, как Стивен «подписывает» документы, я понял, как просто было бы похитить эту его подпись. Хорошо, что Юдифь была для него человеком, на которого он мог всецело полагаться.

За всеми этими разговорами прошло двадцать минут. Но кофе взбодрило Стивена, и мы вернулись к работе. Мы обсуждали «Краткую историю времени», повествующую о том, как возникла и развивалась Вселенная. Книга, в частности, рассказывала о том, как удалось сделать те или иные открытия, в особенности отмечался вклад Стивена. Но уровень научных достижений, освещаемых в «Краткой истории…», соответствовал 1980-м годам. «Высший замысел» должен был копнуть глубже. Предполагалось, что эта книга будет рассказывать о сравнительно новой M-теории, которая в тот момент уже отпраздновала десять лет с момента своего появления, и о результатах, полученных Стивеном в начале 2006 года. Кроме того, в «Высшем замысле» мы намеревались затронуть вопросы о том, почему законы природы именно таковы, каковы они есть, и почему существует Вселенная. Это привело бы нас к ответу на вопрос: «Нуждалась ли Вселенная в Творце?», которым Стивен заканчивал свою книгу «Краткая история времени».

Когда Стивен наконец вернулся к нашему обсуждению, он напечатал:

– Мы должны иметь в виду, что наша книга призвана ответить на вопрос, существует ли высший замысел – свод законов, управляющих Вселенной. Это включает и вопрос о Боге.

– В конце «Краткой истории» вы говорите, что, если мы, физики, сможем создать единую теорию, мы «узнаем о намерениях Бога». Вы дали намек, что, возможно, верите в нечто вроде Бога, – сказал я.

Он скорчил гримасу: «Нет». Либо он не думает, что дал такой намек, либо он вообще не хотел давать такого намека.

– Не в библейского Бога, – продолжал я, – а в бога как воплощение законов природы.

Он начал печатать.

– Можно дать богу и такое определение, но это вводит в заблуждение. Это не то, что люди обычно имеют в виду, говоря о Боге, – сказал он. – Излишне называть законы природы богом, потому что это ничего не объясняет.

– Нам не нужно напрямую затрагивать этот вопрос, – сказал я. – Но, когда мы говорим, что у законов физики нет исключений, мы утверждаем, что не признаем обычное определение бога, согласно которому он вмешивается в жизнь людей.

– Не хочу, чтобы на меня вешали ярлык – ни атеиста, ни деиста.

– Но это так или иначе произойдет, – не сдавался я.

В этот момент вошел Патрик. Начиналась его смена дежурства у Стивена.

– Привет, Стивен, – поздоровался он. – Как сегодня ваше самочувствие?

Вокруг Стивена всегда было много людей, и они обращались к нему в любой момент, как только им заблагорассудится. Поэтому меня удивляло, как он вообще в таких условиях успевает работать. С другой стороны, Стивен вовсе не обязан был отвечать каждому. И он продолжил разговор со мной, не обращая внимания на Патрика.

– Наша точка зрения такова, что ученые должны быть уверены в повсеместном выполнении законов природы, – сказал Стивен. – Это не вопрос веры. Эта уверенность базируется на опыте.

– Я только хотел сказать вам спасибо за то, что вы включили меня в список людей, которые отправляются в поездку, – сказал Патрик, игнорируя тот факт, что его проигнорировали.

Тут встрепенулась Дон.

– Как ты попал в список? – спросила она и посмотрела на Стивена: – Вы же говорили, что еще не решили!

Патрик принялся объяснять, почему для него очень важно, что его включили в список. Дело кончилось тем, что они с Дон все-таки сумели отвлечь на себя внимание Стивена. Он внимательно слушал, как Патрик и Дон доказывали друг другу, почему именно ему (или ей) необходимо ехать и какие обещания им давались. Стивен мог прекратить эту перепалку, сказав буквально пару слов, но он предпочитал просто смотреть. Он любил такие театральные представления. Люди рядом с ним, как актеры самых разных амплуа, проигрывали разнообразные роли. Он и сам играл роль постановщика своей собственной мыльной оперы. Я потихоньку начинал сердиться. Вначале кофе, потом Юдифь, а теперь еще и это. Я сделал знак рукой Дон и Патрику. Они поняли мой намек и угомонились.

Стивен продолжил печатать. Ему нужно многое сказать, и последующие двадцать минут он занимался тем, что оформлял свои мысли. Я наблюдал за тем, как он печатает, и, хотя и испытывал нетерпение, не пытался вмешиваться и своими догадками помочь закончить его предложения. Мы обсуждали важную тему, и я хотел, чтобы он выразил отношение к ней своими собственными словами. Наконец я оторвал взгляд от экрана его компьютера и попытался освободить свой ум и расслабиться. Наконец он нажал на кнопку – выбрана функция речи. Его компьютерный голос читает все, что он напечатал:

– Закон перестает быть законом, если вы разрешаете богу вмешиваться. Бог может играть две роли. Одна – это выбор первоначальных условий для Вселенной. «Вселенная без границ» избавляет нас от необходимости этого выбора. Я писал об этом в «Краткой истории времени». Бог может играть и другую роль – отвечать за выбор законов и следить за тем, чтобы Вселенная подчинялась этим законам. В последней главе нашей книги мы покажем, что для этой цели тоже нет необходимости привлекать Бога.

Аргументацию в пользу этой позиции Стивен приводил в своей последней работе.

– Я хочу высказать свою точку зрения, не становясь при этом на ярую антирелигиозную позицию, подобно Ричарду Докинзу, – продолжал Стивен. – Мне только что прислали его книгу «Бог как иллюзия». Если хотите взглянуть на нее, обратитесь к Юдифи. Я согласен с большинством тезисов этой книги, но считаю, что не нужно быть таким агрессивным.

Стивен очень щепетильно относился к чувствам верующих и не хотел оскорбить или рассердить читателей, которые верили в Бога. Я думаю – хотя у нас не было разговоров на эту тему, – что он не хотел затронуть прежде всего чувства отдельных членов своей семьи. Джейн писала о разводе со Стивеном: «Вера в высшую силу всегда была моим подспорьем и неиссякаемым источником моей силы… Могла ли я позволить, чтобы физика, олицетворяющая рациональную мысль, с ее презрением и пренебрежением к высшим силам, разрушила главный стимул моей жизни?» Я могу совершенно точно сказать, что у Стивена не было ни презрения, ни пренебрежения к тем, кто верил в «высшие силы». К сожалению, Джейн считала, что такое отношение неразрывно связано с физикой как с наукой. И конечно, разрушение «главного стимула» в жизни вашей жены не сулит ничего хорошего для совместной жизни.

Я не мог понять, почему Джейн считала, что Стивен отрицательно относится к религии. Я знал, что чувства Элейн в этом отношении были совсем другими. Элейн тоже была религиозна, может быть, даже больше, чем Джейн. Элейн была протестанткой, и, когда ее попросили сопровождать Стивена на аудиенцию к папе римскому, она согласилась с большой неохотой, сказав, что не будет пожимать ему руку. При обручении она сказала Стивену: «Ты никогда не будешь первым для меня, потому что первым всегда будет Бог». На это Стивен ответил: «Я не возражаю быть вторым после Бога».

Если общая теория относительности и квантовая теория могли поладить друг с другом, то уж Стивен и подавно мог поладить с божественными силами. После женитьбы он часто сопровождал Элейн в церковь. Несколько раз церковная служба производила на него такое впечатление, что он не мог удержаться от слез. Дома Элейн склонялась к его лбу или брала его за руку и молилась рядом с ним. Иногда он просил ее помолиться за Люси или за внука. Бывало, она молилась о здравии Стивена.

Недавно я, однако, услышал, что после десяти лет совместной жизни – а перед супружеством их связывали еще десять лет взаимных отношений – браку Элейн и Стивена грозит полный крах. Сиделки любят поболтать, и я не мог не услышать об этом из их уст. Если они были участниками его мыльной оперы, то и он был участником их зрелища. Одно я знаю совершенно точно: вопросы религии никогда не были причиной противостояния между ними.

Иногда болтовня сиделок по-настоящему тревожила; кое-что из того, что они говорили, почти наверняка было враньем. Пару лет назад ходили слухи о том, что Элейн плохо обращается со Стивеном. Различные небольшие ушибы, которые были замечены на теле у Стивена, якобы были делом ее рук. Рассеченная губа. Синяк под глазом. Она вроде бы посадила Стивена слишком низко в ванну, и вода затекла в отверстие в его горле. Вокруг Стивена образовались два лагеря. Его сын Тим и дочь Люси, по-видимому, верили всем этим россказням. В них верило и большинство сиделок Стивена. Сестра Стивена, Мэри, и его друзья Кип Торн и Роберт Донован говорили, что это чушь. Главное, что сам Стивен настойчиво отрицал все эти факты плохого обращения с ним; было предпринято даже полицейское расследование, которое не нашло «никаких доказательств, которые бы подтверждали любые заявления о том, что кто-либо совершал какие-либо уголовно наказуемые деяния против профессора Хокинга».

Что бы там ни было, происходило на самом деле или не происходило, все соглашались в одном: отношения между Элейн и Стивен подвергались сильной штормовой качке. Сначала – «ты сумасшедший, я тебя ненавижу и больше никогда не хочу тебя видеть», а потом – «я тебя люблю больше всего на свете и никогда не смогу жить без тебя».

Я встречался с Элейн несколько лет назад на Франкфуртской книжной ярмарке, куда мы со Стивеном приехали, чтобы поддержать нашу книгу «Кратчайшая история времени». Но с тех пор я ее ни разу не видел на обедах в доме у Стивена. Ее либо вообще не было дома, либо она оставалась у себя наверху во время моих посещений. Но однажды было по-другому. Когда мы выполнили свою дневную порцию работы, Стивен, как обычно, пригласил меня к себе домой. Он сказал, что в этот раз Элейн сама приготовит нам обед.

Однажды Стивен назвал дом, в котором они жили вместе с Элейн, «домом, который построила «Краткая история времени». По имеющимся данным, он стоил более трех с половиной миллионов долларов. Это много, но если он был куплен на деньги от «Краткой истории времени», то их должно было хватить с лихвой. Из оставшихся денег почти все уходило на содержание сиделок. Да, Стивен получал много, но обычно он содержал штат из девяти сиделок, которые стоили ему сотни тысяч долларов каждый год. Грант Фонда Макартуров подошел к концу, а гонорары за книгу тоже постепенно иссякали. Поэтому, чтобы прокормить маленькую армию помощников, Стивен постоянно находился в поисках заработка.

Стивен понимал, что с возрастом стоимость ухода за ним будет только возрастать, в то время как его способность зарабатывать деньги будет уменьшаться. Именно с таким видением будущего в начале 1980-х годов он и начал работать над книгой «Краткая история времени» – за два года до того, как издательство Bantam и Питер Гуззарди появились на авансцене.

Сначала Стивен написал книгу «Крупномасштабная структура пространства-времени» для издательства Кембриджского университета. Астроном Саймон Миттон, бывший в ту пору директором по науке в этом издательстве, с конца 1970-х годов пытался убедить Стивена написать книгу по космологии, ориентированную на широкого читателя. Стоимость медицинских услуг все возрастала и, глядя на присылаемые ему счета, Стивен в 1982 году все-таки решил попробовать осуществить эту идею. Он написал черновик одного раздела предполагаемой книги и показал его Миттону. Хотя издательство Кембриджского университета и было академическим издательством, печатающим научно-техническую литературу, Миттону хотелось, чтобы эта книга была написана более доходчивым языком. Текст Стивена был под стать учебнику, и даже после того, как он переписал первую версию, положение не улучшилось. Обе версии были перегружены уравнениями. Именно тогда Миттон сформулировал свое, ставшее теперь знаменитым, предостережение: «Каждое уравнение в книге сокращает ее продажи вдвое». Неужели Стивен не понимает, что широкий круг читателей не имеет научной степени по математике?

Несмотря на свое недовольство первыми образцами литературного стиля Стивена, Миттон был уверен, что популярная книга по космологии будет иметь успех. Он поговорил с другими сотрудниками издательства, и решено было сделать Стивену специальное предложение. Стивен четко дал понять, что его не устраивает обычный крошечный аванс. Даже издательства, ориентированные на широкую публику, не могут похвастаться обилием денежных средств, а в академических издательствах тем более не хватает денег. Тем не менее, поторговавшись немного, Миттон и Стивен сошлись на сумме в двадцать пять тысяч долларов. Эта сумма намного превышала любой аванс, который Кембриджское издательство когда-либо предлагало своим авторам.

Миттон составил контракт, но вместо того чтобы лично принести его на подпись Стивену, пока он не передумал, – а именно так позже поступит Гуззарди, – просто прислал его Стивену по почте. Это была фатальная ошибка. Стивен так и не подписал контракт и никогда больше не заговаривал с Миттоном о книге.

Жизнь, как и квантовая физика, полна неопределенностей. Намерение, направленное на достижение одной цели, иногда приводит к другой. Стивен вполне мог подписать контракт на книгу «Краткая история времени» в академическом издательстве – книгу, которая стоила бы очень дорого и почти не имела бы продаж. Громадным успехом считалось бы, если бы удалось продать десять тысяч экземпляров. Стивен согласился на этот контракт, получил его и подписал бы его, если бы не последующая цепочка событий, которая началась с того, что Гуззарди прочел некий очерк в газете New York Times.

Кроме Гуззарди, статью в этой газете прочел, по крайней мере, еще один человек в Нью-Йорке, имеющий непосредственное отношение к издательскому делу. Это был Ал Цукерман, президент литературного агентства Writers House с десятилетним стажем. Он сказал себе: «Этот парень должен написать книгу». Воспламененный этой идеей, Цукерман вышел на контакт со Стивеном. Это случилось до того, как Стивен успел подписать контракт с Кембриджским издательством. Цукерман уговорил Стивена не торопиться; он полагал, что сможет добыть для него больший гонорар. По просьбе Цукермана Стивен подготовил проект книги; этот проект Цукерман отослал в Bantam и другие нью-йоркские издательства, после чего инициировал конкурентную борьбу между ними на повышение гонорара для автора. В результате Гуззарди вышел победителем из этого соревнования.

Благодаря Цукерману Стивен получил право напечатать книгу в коммерческом издательстве с хорошими возможностями для сбыта и получить при этом в десять раз больший аванс. Но это было не все. Он познакомился с Гуззарди, блестящим издателем, который мог посвятить книге гораздо больше времени, чем мог позволить себе издатель академической прессы, и который знал, как привлечь внимание гораздо более широкой аудитории.

Следующие четыре года Гуззарди и Стивен вместе работали над книгой. Гуззарди безжалостно отсылал обратно Стивену страницу за страницей с редакторскими замечаниями. Гуззарди хотел, чтобы книга включала в себя диалоги и содержала сведения личного характера, а все черновые варианты Стивена грешили тем же недостатком, что и предложенный проект книги. Длинные куски текста были сухи и неинтересны, стиль неровный; некоторые части, казалось, были написаны на уровне восприятия двенадцатилетних школьников, а другие – для выпускников физического колледжа или даже для коллег Стивена. К великому неудовольствию Стивена, Гуззарди неутомимо критиковал его записи. Наконец книга приобрела приемлемый вид: хотя ее по-прежнему было сложно читать, но при известной работе мысли читатель мог понять основную идею. Стивен преодолел все трудности. Когда «Краткая история времени» в 1988 году была опубликована, спрос на книгу не смог удовлетворить всех желающих. Сейчас по всему миру продано более десяти миллионов экземпляров.

Мы со Стивеном направлялись домой после нашей совместной дневной работы. Ехали в его фургончике, которым управлял Патрик. Фургон был специально спроектирован по заказу Стивена. За эту цену Стивен мог бы иметь роскошный спортивный автомобиль, но он бы в него не поместился. Автомобилю требовалась значительная реконструкция, чтобы он мог возить Стивена. Пассажирские сиденья в салоне удалили. Машину снабдили встроенным металлическим пандусом с мотором, который поднимал и опускал этот пандус. Идея заключалась в том, чтобы можно было вкатить кресло-коляску Стивена и расположить ее за передним сиденьем для пассажира. Дорожный просвет был маловат, поэтому приходилось ездить осторожно. Вкатив кресло со Стивеном внутрь, его нужно было развернуть к лобовому стеклу и подкатить вперед. С помощью нескольких лямок и металлических крюков кресло закреплялось, чтобы свести к минимуму риск повреждений при ударе или аварийной ситуации. Голова фиксировалась с помощью специального ремня на застежке. И все это надо было проделать, чтобы совершить пятиминутное путешествие длиной в полторы мили до дома Стивена на Вордсворт-гроув, 23.

Мы въехали на дорожку, ведущую к дому. Патрик вынул Стивена из машины, и мы направились к входной двери. Дом был внушительным и элегантным; он больше соответствовал по духу такому знаменитому человеку, как Стивен, чем его обиталище в Кембриджском университете. Патрик вернулся к машине за тяжелыми сумками с медицинским оборудованием, а я позвонил в дверь. Элейн открыла. Ей было за пятьдесят, она была лет на десять моложе Стивена.

– Привет, Элейн, – сказал я.

С моих губ были готовы сорваться слова: «Рад снова встретиться с вами», но она упредила мою попытку непринужденного приветствия. Полностью меня проигнорировав, она посмотрела на Стивена.

– Кто это? – сердито спросила она и затем обратилась ко мне: – Кто вы такой?!

– Леонард, – сообщил я извиняющимся тоном. – Мы встречались…

– Кто вы такой?!

– Я пишу книгу вместе со Стивеном…

– Вы издатель?

– Нет, я соавтор. Я…

Она снова проигнорировала меня и повернулась к Стивену.

– Ты привел его – на обед?

Она сказала это возмущенным тоном. Такой тон, может быть, допустим, если вы по секрету что-то шепчете кому-то на ухо. Она это обвинение практически выкрикнула.

– Неплохо было бы дать мне знать заранее, – продолжала она. – Но ты никогда этого не делаешь! Потому что ты – Стивен Хокинг, и тебе нет нужды об этом заботиться! Так вот, в доме недостаточно еды!

Я сделал попытку удалиться, но встретился взглядом со Стивеном и по его глазам понял, что он просит меня остаться. На его лице не отразилось ни тени досады или извинения. Наоборот, я заметил быстрый промельк улыбки, как будто бы он услышал от Элейн: «Привет, дорогой! Как здорово, что ты пригласил друга на обед!»

Я сказал Элейн, что есть не хочу, но буду рад посидеть с ними и составить Стивену компанию. Она немного успокоилась.

– Не моя вина, что так все получилось, – сказала она и, проигнорировав Стивена, пригласила меня войти.

В этот момент появился Патрик с медицинскими сумками и повез Стивена в ванную комнату.

– Простите меня, – сказала Элейн, дождавшись, когда они покинут комнату. – Просто последние двадцать лет я, как рабыня, у него на побегушках. С меня довольно.

Элейн привела меня в обеденную зону рядом с кухней. Я достал из шкафа вино. Патрик вкатил Стивена, и мы начали обедать. Элейн подала первое. Все молчали, только сконфуженный Патрик безуспешно старался поддерживать разговор. Он чувствовал какое-то напряжение за столом, но, поскольку не присутствовал при разыгравшейся сцене, не понимал, в чем дело. Он кормил Стивена и делал вид, что все идет, как обычно, время от времени отпуская вежливые реплики.

Так прошло несколько минут. Вдруг Элейн схватила свою тарелку и поднялась из-за стола.

– Я так больше не могу, – сказала она.

С этими словами она поднялась на второй этаж, держа тарелку в руке. Я был обескуражен.

Когда-то, еще во Франкфурте, был случай, когда она произвела на меня похожее впечатление. Я ее увидел тогда впервые и захотел сфотографировать. Хотя это происходило на публике, она повела себя так, как будто я был Любопытным Томом^[18]. «Нет!» – взвизгнула она. Вначале я подумал, что она сердится, но вскоре выяснилось, что она сильно обижена. «Я ничто и никто!» – продолжала она. Я начал горячо извиняться; она смягчилась, как будто осознав, что немного переиграла, и захотела объясниться: «Извините меня, – сказала она. – Я просто не хочу, чтобы меня снимали. Я ничего собой не представляю. Я невидимка, как воздух». Тогда мне показалось, что она готова была заплакать.

Тот инцидент, признаюсь, озадачил меня. Не помышляя о плохом, я, видимо, насыпал ей соль на рану. Но почему она так отреагировала? Считала ли она съемку вторжением в свое личное пространство? Она имела репутацию отнюдь не стеснительной персоны и не была интровертом. Зачем же придавать этому слишком большое значение? Было ли это чувство обиды? Пыталась ли она этим сказать: «Как кто-то смеет обращать на меня внимание сейчас – слишком мало, слишком поздно?»

Намного позже, после смерти Стивена, мне довелось разговаривать с Элейн обо всем этом. Она созрела для серьезного разговора и смогла прояснить для меня смысл тех сцен, невольным участником которых я стал. «Стивен – как актер. Ему нужно было быть центром внимания, центром Вселенной. Он это любил. Это придавало ему энергии. Он любил людей. У него была очень трудная жизнь, но он был невероятно храбрым человеком. Он никогда – никогда! – не жаловался, но нуждался в том, чтобы быть центром внимания. И я, да, возможно, возмущалась этим. Не все время, но бывали моменты, когда я уставала или когда одна из сиделок вдруг начинала с ним флиртовать, или еще что-нибудь в этом духе. Но все это было временное. Негодование скоро проходило. Глубоко внутри, он был моей единственной любовью», – сказала она. Я поверил ее словам.

Можно придумать много слов, чтобы охарактеризовать Стивена. Храбрый. Упрямый. Недоверчивый. Человек с прекрасной зрительной памятью. Страстный. Дурашливый. Непреклонный. Гениальный. Любитель повеселиться. Но те, кто знал его достаточно близко, понимали, что прежде всего он был уязвимым. Ему причиняли мучения потовые железы. Из-за стомы всегда сохранялся риск задохнуться. Его друзья или жена могли предать его. Все что угодно могло причинить ему вред, он был беззащитен перед всеми. Чем больше я узнавал его, тем больше приходил в восхищение от того всепрощения, с которым он принимал все это. Но у всего этого была и оборотная сторона. Тот, кто был связан со Стивеном, тоже становился уязвимым. Потребности его тела могли вмешаться в любой момент, любые планы могли измениться в одно мгновение. Состояние хаоса было нормой. Временем было невозможно управлять. Общение происходило спорадически и в очень медленном темпе. Физика имела наивысший приоритет для Стивена, а все остальные дела быстро накапливались и оставались незавершенными. Благодарности были редки и как бы между прочим. И для новой супруги оставался еще багаж его первого супружества.

Выйти замуж за Стивена означало отказаться от части самой себя. Не то чтобы у Стивена было холодное сердце, но он брал в плен теплом своей души. Я спросил себя: каково это – служить подспорьем человеку, когда он в ответ не может оказать никакой поддержки? Очень трудно поддерживать такую связь, надо постоянно идти на жертвы, удовлетворяя его нужды, равно как и находясь в лучах его славы. Легко ощутить себя закабаленной, потерять ориентацию в жизни, почувствовать себя униженной.

Я испытывал к Стивену большое расположение и полагал, что наша работа чрезвычайно взаимовыгодна. Но я не хотел бы быть его соседом по комнате, няней или женой. Представляю, как жизнь рядом с ним может свести с ума. Я представил себе, что именно это и происходило с Элейн, по крайней мере, время от времени. Возможно, и с Джейн тоже. Я встречался с Джейн только пару раз и поэтому не могу судить.

Внезапный уход Элейн из-за стола подействовал на нас угнетающе. Не думаю, что ее протест был вызван какими-то нашими словами. Ее прежние огорчения, должно быть, терзали ее, пока наконец не вылились наружу. Я не знал, как мне реагировать. Наверняка и Патрик не знал. Он просто сказал: «Прекрасный салат!» – и продолжил кормить Стивена.

Вечер давно наступил, и, когда мы, обслуживая сами себя, покончили с обедом, приготовленным Элейн, я был рад, что могу уйти. Хорошо было бы опрокинуть пару-другую кружек пива в известном мне ночном пабе, и я торопился уйти, потому что надеялся за полчаса успеть дойти туда, пока в одиннадцать не закроются двери и новых посетителей перестанут впускать. Я попрощался, но в тот момент, когда уже был готов покинуть дом, Стивен захотел мне что-то сказать. Я подождал, пока он печатал.

– Нам дали маленький аванс, – сказал его голос.

Я пожал плечами:

– Я тоже подумал, что это маловато, но был уверен, что вы с Алом обо всем договорились.

Ал – это Ал Цукерман. И тридцать лет спустя после выхода «Краткой истории…» он все еще был агентом Стивена. Стивен снова начал печатать. Странно, что он заговорил об этом только сейчас.

– Мы должны были получить в два раза больше, – сказал Стивен.

Я рассмеялся.

– Я тоже думаю, что мы сплоховали. Я все время удивлялся, почему вы не запросили больше.

Стивен скорчил гримасу. Это меня смутило – ведь я же согласился с ним. Затем он сказал:

– Я хочу, чтобы вы поговорили с Алом и сказали ему, что мы хотим двойной аванс.

Я был потрясен. Как мы могли попросить у Ала больше денег? Мы согласились с авансом. У нас на руках был контракт. Мы уже написали большую часть книги. Предложение Стивена выглядело таким же абсурдным, как его идея о том, что черная дыра излучает.

– Но… Я не понимаю, как мы можем это сделать, – сказал я.

Я не из робкого десятка, но сейчас был сконфужен. Брать назад свое слово и отказываться от контракта – в этом было что-то неправильное. Но сказать Стивену, что я не хочу этого делать, тоже было неудобно. На его лице снова появилась гримаса.

– Ал будет очень расстроен, – сказал я. – Никто так не делает.

– Если Алу это не понравится, пусть Ал идет в… – ответил Стивен.

Я знал, что это довольно беззлобное британское ругательство. Люди в пабах иногда говорили так о премьер-министре. В каком смысле употребляется это выражение, я все же до конца не понимал, и странно было слышать, как компьютер его произносит. И не менее странно было то, что Стивен говорит так о человеке, которому он обязан своей писательской карьерой. По крайней мере, смысл сказанного был ясен.

Некоторое время я раздумывал. Стивен казался непреклонным и твердым, как алмаз. Наконец я сказал:

– О’кей. Я собирался остановиться в Нью-Йорке по пути домой. Я переговорю с Алом и дам вам знать.

Патрика наш разговор, по всей видимости, забавлял.

– Добро пожаловать в мир Хокинга, – сказал он и, обернувшись к Стивену, спросил: – А мне вы сможете удвоить жалованье?

«Краткая история времени» вышла из печати 1 апреля 1988 года, в День смеха. Стивена, которому к тому времени исполнилось сорок шесть лет, коллеги уже считали одним из величайших физиков-теоретиков среди людей его поколения. Будь он, к примеру, знаменитым баскетбольным игроком, певцом или генеральным директором банка, при такой известности он зарабатывал бы вполне достаточно, чтобы хватало на жизнь. Но для Стивена вся жизнь до Дня смеха 1988 года была сплошной борьбой за существование. И дело было даже не в том, что нужно было платить за жилье. Речь шла о том, чтобы просто остаться в живых. Чтобы кто-то поддерживал его жизнь. Свеча, стоит ее зажечь, может гореть ровно, пока не догорит до конца. Но свеча Стивена нуждалась в постоянном уходе. Час за часом, день за днем, год за годом проходили в опасениях, что эту свечу может задуть случайный порыв ветра.

Если быть точным, для представления книги «Краткая история времени» следовало воспользоваться скромным заголовком, примерно таким: «Ведущий физик объясняет свои теории». Но средства массовой информации растрезвонили о выходе книги, объявив Стивена Хокинга – человека, который не мог передвигаться самостоятельно – «Властелином Вселенной». Стивена Хокинга, атеиста, провозгласили «отважным физиком, знающим замысел Бога». Раздутые заголовки статей нужны их авторам, чтобы обеспечить количество продаж. Это всего лишь бизнес; с таким же успехом строгая академическая статья, в которой говорится, что Солнце взорвется и превратится в красный гигант через пять миллиардов лет, может быть снабжена заголовком «Ученые говорят, что мир движется к концу». Но рекламная шумиха нужна была не только для того, чтобы покупали газеты со статьями: была разрекламирована книга и была создана реклама для Стивена.

В глазах общественности Стивен быстро превратился не только в одного из величайших физиков своего поколения, но и заслужил славу величайшего ума со времен Платона. Некоторые коллеги Стивена подсмеивались над всем этим ажиотажем и были рады за Стивена. Другие роптали. Один из роптавших заявил в статье, появившейся в 1988 году в лондонской газете Sunday Times, что в список из двенадцати лучших физиков XX столетия Стивен не входит. Сам Стивен был согласен с этой оценкой. Он знал, что в Калтехе, еще будучи молодым, он котировался под номером три среди физиков на четвертом этаже [радиационной] лаборатории Лауритсена, после Марри Гелл-Мана и Ричарда Фейнмана. И все-таки Стивен был рад оказаться среди тех представителей своей области науки, о которых много говорят. А еще важнее было то, что он нуждался в деньгах, которые приходят вместе со славой, – возможно, нуждался в них более, чем какой-либо другой физик, живущий с ним в одно время. Психологи спорят о том, приносят ли деньги счастье. Стивену деньги принесли жизнь.

Но пришедшая к Стивену слава не опьянила его. У него, конечно, были свои амбиции – как и у большинства умных и образованных людей, – но он очень хорошо понимал, что как бы он ни был мудр, природа все равно мудрее. Все теоретики знают это по опыту. Книга, однако, изменила жизненный путь Стивена в физике, потому что обретенная им известность отнимала у него много времени. Интенсивная активность в прессе, многочисленные приглашения на разные мероприятия, которые он стал получать после публикации «Краткой истории…» – не говоря уже о разрыве с Джейн и последующей женитьбе на Элейн, с которой он переехал в новый дом – явились причиной того, что в 1990-е годы продуктивность Стивена как физика заметно упала.

Наиболее заметный вклад в науку, который совершил Стивен в течение десяти лет после публикации «Краткой истории…», был связан не с прорывом в физике, а с тем, чтобы добиться известности для одной идеи, высказанной ранее. Дело началось с того, что в 1997 году он и Кип Торн заключили пари с Джоном Прескиллом, коллегой Кипа в Калтехе. Пари касалось проблемы, которую Стивен впервые затронул в 1975 году.

С точки зрения физики, любая частица материи несет в себе закодированную информацию. В атоме гелия, например, закодирована информация о том, что это не водород или какой-либо другой элемент, а именно гелий. Пари было заключено относительно того, что будет происходить с информацией, которую несло в себе вещество, ставшее частью черной дыры – ведь позднее черная дыра начинает испаряться в процессе излучения Хокинга. Эту проблему часто называют информационным парадоксом черных дыр. Благодаря репутации, приобретенной Стивеном, его пари стало темой многочисленных заголовков в СМИ по всему миру и способствовало возрождению интереса среди физиков к теме информационного парадокса.

Физика занимается предсказанием будущего. Не того будущего, которое связано с развитием человеческого общества или падением и ростом акций на бирже, – эти вещи практически непредсказуемы и пусть ими занимаются другие дисциплины. Мы, физики, работаем с материей и энергией в их простейших формах. Частицы. Свет. Разные вещества. Жидкости. Мы создаем теории этих объектов и выводим законы, которым они следуют. Это делается для того, чтобы понять, как различные системы, состоящие из материи и энергии, взаимодействуют друг с другом и развиваются с течением времени.

Итак, если главная задача физики – предсказание, неудивительно, что основное требование, предъявляемое к физическим теориям, – способность рассчитать последующее состояние системы, если известно ее текущее состояние. Здесь и вступает в игру информация – под «состоянием» системы физики понимают совокупность данных об объекте, а данные и есть информация.

Мы видели, что в квантовой теории основная информация о системе закодирована в ее волновой функции. Эта волновая функция изменяется с течением времени, отражая эволюцию состояния системы, и, если мы знаем волновую функцию в некоторый момент времени, по правилам теории можно рассчитать, какой будет волновая функция в любой другой момент времени. Таким образом, если мы знаем волновую функцию атома в настоящий момент времени и хотим узнать вероятность того, что через минуту он будет обладать теми или иными свойствами, мы можем воспользоваться волновой функцией.

Не менее важно то, что мы можем проделать вычисления «наоборот» – с помощью волновой функции, известной в некоторый момент времени, восстановить, какой она была в более раннее время. И о прошлом, и о будущем можно извлечь информацию из волновой функции. Физики называют эту особенность унитарной эволюцией или просто унитарностью. Свойство унитарности – один из наиболее фундаментальных принципов математики и физики квантовой теории.

Речной песок, перемешанный с водой, не делает воду соленой. В отличие от песка, морская соль, смытая океанской волной во время прибоя, растворится в воде. Различные вещества в природе могут претерпевать разные преобразования, но каждое вещество, каждая молекула, частица и каждый атом имеют свои особенности и характеристики, по-разному реагируя, когда их погружают в воду, пытаются сжечь или подвергают удару. В принципе, даже от двух горящих книг дым будет отличаться, отражая особенности печатной продукции. Это следствие унитарности, которое означает, что, анализируя результат процесса, мы можем (в принципе) узнать начальное состояние системы: если вода в стакане соленая, мы понимаем, что не песок, а соль подмешана в воду.

Именно эта особенность отличает черные дыры от любого другого объекта во Вселенной. Если подбросить в черную дыру крупинки соли и песка, они немного увеличат ее массу, но этим дело и ограничится: никакого другого изменения с черной дырой не произойдет. Таким образом, характеристики, которые отличали одно вещество от другого, более не существуют. И, поскольку эффект от «вброса» в черную дыру этих двух веществ будет одинаков, снаружи нельзя будет в дальнейшем определить, что же именно упало в черную дыру. Начинаются проблемы с унитарностью: получается, что, если черная дыра поглотила материю, мы не можем больше использовать информацию о текущем состоянии системы, чтобы восстановить ее прошлое. Прошлое скрыто от нас. Оно просто стерто.

Но поглощает ли на самом деле черная дыра материю? Рассмотрим мысленный эксперимент. Допустим, Кип и Стивен находятся в космических кораблях, каждый в своем. Они исследуют пространство, находясь на некотором удалении от черной дыры. Кип решает посмотреть, на что похожа черная дыра изнутри, и «ныряет» на своем корабле под горизонт событий, попутно отмечая все, чему он при этом становится свидетелем. С грустью приходится констатировать, что он, оказавшись под горизонтом событий черной дыры, ни с кем не сможет поделиться своими открытиями, потому что и он сам, и его послания навсегда останутся под этим горизонтом. Именно такой сценарий часто описывают в научно-популярной литературе, когда рассказывают о физике черных дыр. Но рассматривать события с точки зрения Кипа здесь не совсем уместно. Чтобы понять суть проблемы потери информации, следует рассматривать события с точки зрения Стивена, который остался снаружи и наблюдает за Кипом.

С точки зрения Стивена, Кип никогда не упадет в черную дыру. Действительно, наблюдатель, который сохраняет определенную дистанцию на подлете к черной дыре, никогда не увидит окончательное падение в нее никакого объекта. Это происходит потому, что в восприятии этого наблюдателя само время поблизости от черной дыры начинает замедляться. Если бы удаленный наблюдатель мог услышать тиканье часов на космическом корабле, приближающемся к черной дыре, он убедился бы, что часы эти тикают все реже и реже. И точно так же объекты, приближающиеся к черной дыре, будут двигаться все медленнее и, наконец, замедлятся настолько, что наблюдателям со стороны будет казаться, что они вообще остановились^[19]. Итак, хотя отважный наблюдатель – в нашем случае это Кип Торн, падающий в черную дыру, – и фиксирует происходящие внутри события со своей точки зрения, сторонний наблюдатель – Стивен – увидит, что все объекты, включая Кипа, замедляются и затем останавливаются на границе с черной дырой. Стивену будет казаться, что Кип застрял на ее поверхности.

Два наблюдателя и две версии событий, противоречащих друг другу. Это странно. Но с точки зрения физики здесь нет никакой проблемы, потому что наблюдатель, падающий внутрь, и наблюдатель, остающийся снаружи, не контактируют друг с другом. С таким же успехом они могли бы существовать в двух различных, параллельных вселенных.

Что касается принципа унитарности, здесь важно то, что для нас, удаленных наблюдателей, объекты никогда не завершат свой процесс падения в черную дыру. Они никогда не будут «проглочены», и поэтому информация, которую они несут, не теряется. Принципу унитарности ничто не угрожает.

И вот здесь появляется излучение Хокинга. Согласно расчетам Стивена, черная дыра будет излучать энергию. Излучение, характерное для любого нагретого тела, но оно не будет содержать никакой информации. Более того, Стивен предсказал, что по мере сжатия черной дыры процесс этот будет ускоряться и, в конце концов, произойдет мощный взрыв, в котором черная дыра исчезнет, не оставив следа. В этот момент теряется вся информация, и принцип унитарности нарушается. Математические уравнения квантовой теории говорят, что этого не может произойти, а теория Стивена им противоречит. Это и есть информационный парадокс черной дыры. По теории черных дыр, предложенной Стивеном, должен наступить такой момент, когда нарушается квантовомеханический принцип, позволяющий проследить за эволюцией системы.

Странным образом этот факт – наличие излучения Хокинга нарушает основной постулат квантовой теории – оставался незамеченным целых два десятка лет. Затем, в 1990-е годы, на него обратили внимание, а потом и заговорили в полный голос – после того как Хуан Малдасена, американский физик аргентинского происхождения, совершил прорыв в теоретических исследованиях, а Стивен заключил свое знаменитое пари. В этом пари Стивен и Кип утверждали, что информация полностью теряется и что постулаты квантовой теории должны быть пересмотрены – пока неизвестно, с каких позиций, – чтобы объяснить эту потерю. Джон Прескилл, напротив, утверждал, что вычисления Стивена неверны. Он полагал, что виной всему оказалось одно из математических приближений, использованных Стивеном, которое привело к ошибочному выводу о потере информации, хотя на самом деле этого не происходит.

По мнению Прескилла, если бы можно было точно решить эту задачу – с помощью теории квантовой гравитации, которая, как все надеются, когда-нибудь появится, – или если бы кто-то нашел лучшее приближение к точному решению, тогда выяснилось бы, что информация тем или иным образом истекает из черной дыры.

Некоторые ученые, разделявшие точку зрения Прескилла, думали, что Стивен ошибся в характеристиках своего излучения. Может быть, это не типичное тепловое излучение, как полагал Стивен, а излучение особого типа, которое кодирует информацию? В конце концов, поскольку с точки зрения внешнего наблюдателя объекты никогда не упадут в черную дыру, а навсегда останутся снаружи, можно задать такой вопрос: что произойдет с этой оболочкой из вещества, когда черная дыра исчезнет? Никто не знает ответа на этот вопрос. Можно ли показать, что в результате процесса испарения удерживаемая там информация восстановится? И на этот вопрос никто не знает ответа. Еще одна популярная теория основывалась на предположении, что излучающая черная дыра не исчезнет полностью – как утверждал Стивен, – а оставит после себя нечто, содержащее всю информацию.

Теоретики были неистощимы на новые идеи, но и Стивен не сидел без дела. В 2004 году, через семь лет после заключения пари, он был готов представить важное сообщение о своих последних изысканиях по поводу темы столь давнего спора. Решением этой проблемы, от которого Стивен получил настоящее удовлетворение, он вновь застал врасплох все научное сообщество.

Как я и обещал Стивену, на обратном пути из Кембриджа я завернул в агентство Writers House, чтобы повидаться с Алом Цукерманом. За 20 лет, прошедших с того времени, как Ал «открыл» Стивена, агентство разрослось и теперь размещалось в двух смежных кирпичных зданиях на 26-й Западной улице, рядом с Бродвеем. Эти старые четырехэтажные здания, почти без окон, когда-то были жилыми домами. Одни стены сломали, другие достроили, и два дома соединили, превратив в одно здание, давшее пристанище почти двум дюжинам литературных агентов. Здание имело свое лицо, хотя и слегка помятое.

Ал был таким же непоколебимым, как и здание, в котором он работал. Ему шел восьмой десяток, он давно занимался книгопечатным бизнесом. Весьма импозантная внешность, и одежда под стать всему облику. Густые брови соответствовали его внешности. Мой агент, Сьюзан Гинзбург, также работавшая в агентстве Writers House, пошла со мной на эту встречу.

Сьюзан даже не намекнула Алу на тему нашей встречи, о чем мы собираемся с ним говорить. Возможно, если бы она сказала заранее, Ал вообще не пустил бы нас в свой офис. Так или иначе, мы пришли и начали разговор с обычных, ни к чему не обязывающих фраз. Пока губы мои произносили пустые по содержанию фразы о паршивой погоде в Кембридже, внутренне я собирался с духом, чтобы сообщить о том послании, которое я привез оттуда. О послании Стивена. Конечно, изложить эту новость гораздо проще, чем суть пресловутого «излучения Хокинга», но я ожидал, что моей новости будет оказан такой же холодный прием. Физики повторяли фразу «черные дыры не излучают» как мантру, а Стивен ниспроверг эту непреложную истину. Фраза «вы не можете забрать назад свое слово и просить об удвоении уже согласованного аванса» звучала для меня не менее непреложным принципом делового мира. Похоже, Стивен собирался ниспровергнуть и эту аксиому.

– Что? Я не могу сообщить об этом издательству Bantam, – заявил Ал, когда я наконец изложил ему цель моего визита.

Затем, вполне предсказуемо, он продолжил в том духе, как я и ожидал:

– Так не делают. У нас с ними контракт. Вы согласились с этим контрактом. Мы дали им наше слово.

– Я знаю, – ответил я смущенно.

Ситуация сложилась странная. Я понимал, что если кто-то и может выполнить просьбу Стивена, то только Ал; с другой стороны, именно Ал понимал всю одиозность этой идеи. Я чувствовал себя очень скверно, но все-таки решил идти до конца. Я смирился с тем, что буду настаивать на требовании выплатить нам больше денег. Это было странное чувство – смириться с тем, что нужно добиваться дополнительных денег.

– Почему вдруг он просит об этом сейчас?

– Я не знаю. Но он хочет именно этого.

– В издательстве Bantam рассердятся, если я попрошу еще! Они сойдут с ума, – изрек Ал тоном прорицателя.

– Да, Ал, но они ведь согласятся, как ты думаешь? – спросила Сьюзан.

– Они не согласятся, потому что я не буду просить их соглашаться. Я просто не могу этого сделать, – гнул свою линию Ал.

Мы все трое сидели и смотрели друг на друга, как участники телевикторины, у которых спросили, как называется столица Ботсваны. Сьюзан первой нарушила тишину:

– Утро вечера мудренее. Давайте созвонимся и вернемся к этому вопросу завтра или в один из ближайших дней.

– Для меня утро не мудренее вечера, – отрезал Ал. – Просто скажите Стивену, что я сказал «нет».

– О’кей, – сказал я. – Но, Ал, вы должны узнать еще кое-что. Это между нами. Стивен выражает недовольство.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ал.

Я не хотел поднимать эту тему, но придется. Тем более что это правда.

– Некоторое время назад он сделал одно замечание. Он обеспокоен, что вы стали менее напористым.

– Менее напористым? Дело тут вовсе не в напористости. Нет никакой разницы, какой аванс вы получаете. В любом случае, вы получите за книгу вполне определенную сумму. Если не сейчас, в виде аванса, то потом, в качестве гонорара. Книга великолепна. Она разойдется в количестве не менее миллиона экземпляров. Просто передайте ему: я сказал, что эта идея с авансом – плохая, потому что аванс не имеет значения.

– Я могу сказать ему. Или вы можете написать ему по электронной почте.

– Хорошо, я напишу, – парировал Ал.

На этом можно было кончать разговор. Но я решил, что откроюсь Алу до конца.

– Должен заметить, что Стивен еще кое-что сказал, – добавил я. – Он сказал, что если Ал не справится, то пусть Ал идет в….

– Я была шокирована, услышав это от Лена, – подхватила Сьюзан. – Я уверена, Стивен не имел в виду ничего особенного. Это просто одно из этих британских выражений.

– Он действительно сказал: пусть Ал идет в…? – недоверчиво переспросил Ал.

– Извините, – продолжал я. – Очень неловко говорить об этом. Но именно это он и сказал.

Мне было ужасно неудобно. Как, должно быть, болезненно воспринимает эту колкость Ал, если она исходит от Стивена – человека, для которого Ал столько всего сделал! Наступило мертвое молчание. Провалиться бы мне на этом месте, подумал я, и очутиться… Даже в кресле дантиста с работающей бормашиной мне было бы сейчас уютнее! Ал обратил свой пристальный взгляд сначала на Сьюзан, а потом на меня. Его густые брови поднимались и опускались. Затем он пожал плечами и сказал:

– Бывало, меня посылали и подальше.

Ал улыбнулся и спросил, как поживают мои дети. На этом наше собеседование закончилось. Услышав в свой адрес нелицеприятное выражение от Стивена, Ал решил «прощупать почву» в издательстве Bantam. Видимо, почва оказалась хорошо возделанной, потому что вскоре я узнал, что нам удвоили аванс за книгу.

Когда мне довелось поговорить со Стивеном на эту тему в следующий раз, меня поразило почти полное отсутствие реакции с его стороны. Казалось, он все это время нисколько не сомневался, что издательство уступит; а раз так, то зачем лишний раз думать об этом? Мне кажется, он очень хорошо понимал – а я об этом тогда не задумывался, – что Стивен Хокинг был тем человеком, благодаря которому дела у издательства Bantam пошли в гору. Ал тоже оказался прав. Книга «Высший замысел» расходилась очень хорошо и в долгой перспективе мы не ощутили бы особой разницы, получи мы в свое время не двойной, а первоначально обговоренный аванс.

Я был со Стивеном на следующий день после того, как они с Элейн побывали в суде и она приняла предложение Стивена по бракоразводному процессу. Ему только что исполнилось шестьдесят пять. Они решили развестись еще в октябре прошлого, 2006 года, но Элейн все еще не переехала из дома Стивена. Впрочем, виделись они редко, так как жили в двух разных плоскостях – она наверху, а он на первом этаже. Стивен не настаивал на отъезде Элейн; «он чересчур добрый», – так говорила Юдифь. Я думаю, что была и другая причина. Я думаю, Стивен скучал по Элейн. То, что вы не можете жить вместе с кем-то, еще не означает, что вы можете жить без этого человека.

Почти весь день в глазах у Стивена стояли слезы. Несмотря на это, мы сделали большую часть работы. Некоторые пытаются заглушить свою печаль куревом и выпивкой; для Стивена утешительницей была физика. Позже Юдифь и Джоан говорили мне, что мое присутствие помогло Стивену восстановить душевное равновесие, что на него благотворно действовали наши с ним дискуссии. Это было приятно слышать, но это вряд ли соответствовало действительности. Сам Стивен никогда не стремился поговорить об этом со мной.

Оказывала или нет наша совместная работа благотворное влияние на Стивена, но в тот день я, по крайней мере, был на подъеме. Мы говорили о «тонкой настройке Вселенной». Я как раз закончил читать книгу, посвященную именно этой теме. Книга эта была для меня своего рода откровением. Разные физики-теоретики анализировали, что произошло бы со Вселенной, если бы физические законы выглядели немного иначе, чем сейчас у нас. Насколько сильно можно изменить законы, чтобы оставить при этом во Вселенной «лазейку» для возникновения жизни? Согласно расчетам этих ученых, не такое уж было большое у Вселенной пространство для маневра.

Ранее мы со Стивеном обсуждали тему тонкой настройки, но до того, как я прочел эту книгу, я не осознавал, насколько тонкой должна быть эта настройка, чтобы мог существовать мир, подобный нашему. По-видимому, весь этот космос с его звездами, планетами, углеродными атомами и другими атрибутами, необходимыми для жизни, был бы невозможен, если бы законы были хотя бы чуточку другими. Стоит изменить интенсивность сильного ядерного взаимодействия, например, на полпроцента, силу электрического взаимодействия на четыре процента или массу протона на две десятых процента – и мы не сможем существовать. Я раздумывал о том, как вся физическая вселенная Стивена перевернулась вверх тормашками, когда он узнал о своем диагнозе; но он все-таки нашел способ в ней выжить. А его психологическая вселенная тоже перевернулась вверх дном после развода с Элейн. Я был уверен, что и это он переживет. Однако жизнь в космосе, судя по всему, не была такой выносливой.

В промежутках между приступами горя, которые периодически сотрясали Стивена, мы разговаривали с ним о глубинном смысле концепции тонкой настройки. Такой искусный баланс между частицами, силами и законами, похоже, мог быть достигнут только двумя путями. Один – это вмешательство Бога. В этом случае нас спасает вера, что Вселенная настроена именно так, а не иначе, в соответствии с высшим замыслом. Второе объяснение основывается на идее мультивселенной. В этом случае мы принимаем точку зрения, что существует множество вселенных, каждая со своим набором законов. В этой концепции тонкая настройка лишается ореола загадочности, потому что в некоторых вселенных – очень похожих на нашу собственную – жизнь возможна, в то время как в других она не способна возникнуть. Поскольку мы существуем, очевидно, мы оказались именно в одной из таких вселенных, где наше существование допустимо.

Представьте, что в центре обширной пустыни находится небольшое озеро, в котором живет сообщество рыб. Нет никакого особенного чуда, что они там обитают, потому что озеро с его живительной водой – единственное место посреди массы песка в горячей и сухой пустыне, где они могут выжить. Именно такую точку зрения мы и представили в книге «Высший замысел».

Важно отметить, что к идее мультивселенной Стивен пришел не потому, что хотел избежать необходимости божественного вмешательства. Мультивселенную Стивен вывел «на кончике пера», занимаясь своими исследованиями, далекими от темы тонкой настройки. Но тот факт, что концепция мультивселенной хорошо увязывалась с проблемой тонкой настройки, заинтересовал его. Стивен был яростным противником той точки зрения, что если наука пока не может объяснить какое-то явление, то его следует отнести к разряду сверхъестественных, не подвластных научному объяснению. Именно поэтому он так высоко ценил свою теорию возникновения Вселенной – она затрагивала как раз ту область, к которой наука до сего времени не смела приближаться. Отважившись на исследования в этом направлении, Стивен укреплял саму идею научного подхода, и это вселяло в него особую гордость. Идея тонкой настройки интересовала его постольку, поскольку укладывалась в эту парадигму.

Хотя дискуссии на эту тему глубоко захватывали нас обоих, мне трудно было не заметить затаенного чувства грусти, овладевшего Стивеном. Я знал – он думал, что никогда больше не сможет никого полюбить так, как Элейн. Я знал также, что и она испытывает подобные чувства к Стивену. По-видимому, он боялся остаться один. Стивен испытывал двойственное чувство по поводу разрыва отношений с Элейн. Он окончательно пришел к этому решению только после длительных разговоров с Кипом и Робертом Донованом. Только с их совета и одобрения он решил, что прекращение супружества может положить конец его неприятностям. Кто первый инициировал процесс развода – он или она, – было неясно; в любом случае, как сказал мне Роберт, как только Стивен принял решение, именно он взял на себя организацию бракоразводного процесса. И все же, как только Стивен начинал думать об Элейн, у него на глаза наворачивались слезы.

После работы Стивен попросил меня, как обычно, составить ему компанию за обедом. В этот раз обед должен был состояться в ресторане для членов научного общества колледжа Гонвилля и Киза, в старинном комплексе зданий старого Кембриджа. В одном из этих зданий жил я. Своими внутренними стенами эти здания, возведенные еще в 1353 году, образовали два больших четырехугольных двора. Моя комната выходила окнами в один из этих внутренних дворов. Все эти строения обладали своим неповторимым лицом. Там имелись все удобства – отопление, водопровод, электричество, – какие только можно пожелать в каменном здании XIV века.

Если знать, в каком именно здании расположен ресторан для членов научного общества колледжа, то добраться туда было проще простого. Просто надо подняться по старым деревянным ступенькам, на которых написано «Лестница для научных сотрудников». Была и другая лестница, которая вела в другие апартаменты и предназначалась для менее привилегированных членов колледжа; там обедали студенты. Для людей с ограниченными возможностями существовал только один путь наверх: со скрипом ползущий, явно видавший лучшие дни лифт, вход в который находился там же, где и лестница для научных сотрудников. Великолепные панели, которыми он был облицован, с течением времени приобретали все более величественный вид. Этого, однако, нельзя было сказать о моторах, которые приводили лифт в движение: они со временем только дряхлели. Каждый раз, когда я поднимался в этом лифте, мне приходилось преодолевать страх. Кабина лифта была довольно маленькой, в нее помещалось только кресло Стивена, поэтому мы вкатывали его внутрь и нажимали на кнопку, а дальше он поднимался один. Затем мы пешком поднимались на верхний этаж и извлекали Стивена из кабины лифта. В первый раз, когда я присутствовал при этой операции, она показалась мне несколько рискованной – вдруг лифт застрянет? Но для Стивена это было обычным делом, он проделывал такое восхождение сотни раз.

Мы начали вечернюю трапезу в старинной, затейливо украшенной комнате, потягивая херес. Закончили мы тоже в старинной, затейливо украшенной комнате, потягивая портвейн. Эти комнаты были знакомы Стивену еще со времен его студенчества, но тогда, чтобы попасть туда и отведать вкус горячительных напитков, ему требовалось приглашение члена научного сообщества. Стены обеих комнат были украшены портретами именитых людей. Я рассмотрел один из них подробно. На нем был изображен Уильям Брантуэйт, который стал магистром колледжа Гонвилля и Киза в 1607 году. Во времена Брантуэйта колледж специализировался на изучении медицины. По иронии судьбы, правила колледжа предписывали не допускать в свои стены людей, имеющих серьезные заболевания. Кроме того, в колледж был закрыт доступ инвалидам и «уродам, немым, хромым, калекам и уроженцам Уэльса». У Стивена были все эти недостатки, исключая последний пункт. Ему повезло – он жил в другую эпоху. К счастью для меня, запрет не касался тех, кто находился в состоянии опьянения – на голодный желудок херес ударил мне в голову.

Сам обед между выпивками проходил в третьей комнате, с не менее изысканным интерьером. Это и был ресторан для членов научного сообщества. Довольно странный по форме, очень длинный и при этом узкий, он имел высокие потолки с перекрещенными балками кремового цвета, на которых были изображены замысловатые фигуры, раскрашенные в разные цвета. Вдоль всей наружной стены комнаты располагались окна, которые перемежались колоннами коринфского ордера. Фриз внутренней стены украшал барельеф с батальными сценами. Греки, сражающиеся с амазонками? Может быть.

Обеденный стол из орехового дерева, на шестьдесят четыре места, растянулся почти на всю длину комнаты. Нас было десять человек – вполне респектабельная группа для круглого стола в китайском ресторане, но в этой величественной комнате, со столовыми приборами на десять персон, в которой пятьдесят четыре места оставались незанятыми, я чувствовал себя гостем в городе-призраке. Я посмотрел на Стивена – он был как дома. Что для одного призраки, то для другого традиция, подумал я.

Элегантный фарфоровый сервиз. Пресная и пережаренная еда. Вырезка из говядины, морковь, зеленая фасоль, картофель приготовлены в той старинной, традиционной манере, благодаря которой старинная, традиционная английская кухня и заслужила свою репутацию. Судя по всему, те же блюда подавались на обед Брантуэйту. Обслуживание тоже в стиле ретро. Чересчур услужливые официанты. Как только вы делали из хрустального стакана один глоток, еще не успев толком проглотить его, как вам тут же подливали еще. За обедом присутствовало десять человек, официантов было трое, но прислуживали только двое.

Третий, худощавый человек среднего возраста, исполнял роль дворецкого. Вся его фигура застыла в позе сдержанного внимания, двигались только руки, с помощью которых он жестикулировал и давал указания двум остальным официантам. Эти двое были женщины, они подчинялись ему, как марионетки своему кукловоду. Все происходило торжественно, но в полнейшем молчании. Однажды, на одном из наших семейных обедов, я попросил моего младшего сына Алексея передать мне булочку. Неожиданно он схватил ее и бросил мне через стол, а я поймал. Получилось забавно – я ничего не имел против такой шутки. Наш теперешний обед был совсем другого толка.

За столом царило праздничное настроение, несмотря на все формальности. Однажды, когда я начал резко терять вес, доктор сказал мне: калории – это жизнь, вы должны есть, чтобы остаться в живых. Для Стивена трапезы означали больше, чем простой прием пищи. Он не возражал, если мясо было слишком сухим. Обильная подливка, с которой сиделка смешивала мясо перед кормлением, всегда спасала дело. Но Стивену нужно было не только мясо, ему нужна была компания.

Я сидел рядом со Стивеном. По другую руку от меня сидел словоохотливый мужчина, бывший когда-то британским послом в Польше. По-видимому, на этой должности ему приходилось пить много водки: ее наливали, хотел он того или нет, и требовали пить до дна. Сейчас он стал более воздержан в напитках и находился в другой должности – магистра колледжа Гонвилля и Киза. Мне пришло в голову, что почти ровно через четыреста лет после Уильяма Брантуэйта я сижу рядом с человеком, находящимся в той же должности. Бывший посол, он же теперешний магистр колледжа, очень любил поболтать. Он без конца рассказывал об искусстве держаться в рамках приличий на официальных польских приемах и умении тайком опорожнять рюмки с водкой, выливая их в горшки с цветами.

Эта тема, казалось, заинтересовала Стивена. Я вспомнил, как он, будучи еще студентом, рассказывал своему другу Роберту, как нужно вести себя во время роскошных обедов в Кембридже, сопровождаемых обильными возлияниями, чтобы не было плохо на следующий день: надо хорошо закусывать и отказываться от портвейна и коньяка, предлагаемых в самом конце. В Кембридже отказаться можно, потому что церемония угощения выпивкой обязательно начинается с вопроса: «Не желаете ли вы?..» В Варшаве, очевидно, подобные церемониальные нюансы опускались за ненадобностью. У Стивена, судя по всему, было свое мнение на этот счет. Видно было, что он хочет присоединиться к разговору и что-то сказать, но слишком занят пережевыванием жесткого мяса и поэтому воздерживается.

Наша беседа об уклонении от пития водки, вряд ли соответствовала лучшим академическим традициям Кембриджа, а я с трепетом думал, что мой путь пересекся в этих стенах с перипетиями судьбы ныне действующего магистра колледжа Гонвилля и Киза – человека, которого в силу его положения мы, сидящие здесь четыре века спустя, могли по праву считать Уильямом Брантуэйтом начала XXI века.

Если я почувствовал свою причастность к истории Кембриджа просто в силу, что находился здесь, то как должно было быть приятно Стивену, который своими открытиями сам творил эту историю. Здесь, в колледже Гонвилля и Киза, я ощущал себя как на другой планете, а Стивену было удобно, он чувствовал себя довольным и счастливым. В этом месте он жил и работал со времени учебы в аспирантуре, еще до того, как оказался прикован к креслу-каталке. Он всегда любил Кембридж и его кембриджские коллеги-физики любили его. Он мог устроиться на гораздо более высокооплачиваемую работу в Калтехе или в каком-нибудь другом престижном университете, но именно здесь был его дом. На пути сюда он выглядел взволнованным и бледным. Здесь, среди портретов и традиций, я увидел, что с него начало спадать напряжение.

После обеда мы перешли в комнату, где нам подавали портвейн с сыром. Стивен сделал несколько глотков. За обедом он был молчалив, а здесь немного разговорился. Напечатав фразу на своем компьютере, он улыбнулся, когда компьютерный голос произнес:

– Я больше никогда не женюсь.

– В разводе всегда виновата противоположная сторона, – сказал я.

Он снова улыбнулся.

Когда Стивен влюбился в Элейн, он понимал, что нашел в ней отражение своей собственной радости жизни. Что бы он ни делал, куда бы он ни ехал, он знал – ей доставляет удовольствие быть рядом с ним. И для него это тоже было удовольствием. В те времена их обуревали чувства, и взаимная любовь помогала его духу воспарить над ловушкой беспомощного тела.

Теперь он остался один на один перед лицом будущего. Если ему повезет, и он проживет еще долго, он будет стареть без нее. И все-таки, сидя здесь, за этим великолепным столом, где все дышит традициями и пронизано вековой историей, Стивен ощущал себя комфортно. Как верующий получает утешение, зная, что судьба его находится в руках Бога, так и Стивена всегда умиротворяло осознание своего места в высшем замысле, осознание плана, предначертанного природой, да и всей Вселенной, для человеческого рода. Я видел, что принадлежность к университетскому кругу с долгой и изысканной традицией служит для него не меньшим утешением. Традиция помогала ему обрести перспективу. Она помогала ему смириться с тем, что он был вынужден позволить Элейн уйти. Он понимал, что их совместная жизнь закончилась; он понимал также, что пройдет не так уж много лет и закончится его собственная жизнь, – и он присоединится к другим ученым, канувшим в лету, и будет продолжать жить в своих бессмертных идеях и в памяти, олицетворенной в портрете на университетской стене.

В 2004 году, когда Стивен пришел к выводу, что судьба пари, заключенного им по поводу информационного парадокса черной дыры, разрешилась, он собрался выступить на 17-й Международной конференции по общей теории относительности и гравитации. Ему понадобилось семь лет, чтобы разобраться в вопросе, и он ехал на конференцию отнюдь не для того, чтобы провозгласить свою победу. Он собирался признать свое поражение. В очередной раз он хотел публично признаться, что хочет поменять свою позицию, потому что ошибался в важном вопросе.

Конференция проходила в торжественном концертном зале Дублинского королевского общества. Это собрание сильно напоминало встречу, проходившую в 1962 году в Варшаве, на которой присутствовал и был осмеян Фейнман. Однако теперь, сорок два года спустя, конференции по общей теории относительности и гравитации не привлекали «массу остолопов», а только самых лучших и ярких ученых. Во многом такое положение вещей сложилось благодаря работам Стивена, выполненным в 1960-е – 1970-е годы.

Хотя Стивен был одним из основных разработчиков в этой области, участники конференции были преисполнены, как писал один блогер, «скептического любопытства» в отношении того, что он собирался сказать. Учитывая достижения Стивена, они не собирались нападать на него, как стая пираний, с которой ему довелось познакомиться в молодости, когда он провозгласил об открытии «излучения Хокинга». Но, по словам одного из участников, никто из физиков в аудитории «не верил в то, что Хокинг может внезапно пролить новый свет на проблему, которую в течение нескольких десятков лет разные ученые атаковали под разными углами. Одна из причин заключалась в том, что лучшая работа Хокинга была выполнена почти тридцать лет назад».

Но совсем другим было отношение средств массовой информации. Они запросили так много пропусков на конференцию для своих представителей, что некоторым было отказано в допуске под предлогом того, что они посещали предыдущие конференции. Количество пропусков было ограничено, и ряду представителей прессы пришлось участвовать в конкурентной борьбе друг с другом за право получения пропуска. Более того, организаторы конференции наняли людей из специальной фирмы, чтобы не пускать незваных гостей, и потратили на это почти десять тысяч долларов.

Исследования Стивена всегда отличались особой сложностью и, в силу своего специфического подхода, были трудны для понимания даже для физиков-теоретиков. Мой сотрудник Тодд Брун, защитивший докторскую диссертацию в Калтехе под руководством Марри Гелл-Мана, говорил мне, что он слушал спецкурс по гравитации, читаемый там Джоном Прескиллом. Первые две четверти курса были посвящены общей теории относительности; их целью было познакомить студентов с основными понятиями в этой обширной области. Вся третья четверть курса была отдана единственной теме – расчетам излучения Хокинга, выполненным самим Стивеном. Этот факт удивлял меня не менее, чем само излучение Хокинга: Стивен, который не мог своей рукой написать ни единого уравнения, смог создать теорию, которая заняла целую четверть курса для студентов-старшекурсников.

Подход Стивена к проблеме потери информации черной дырой оказался таким же сложным и хитроумным, как и его нетривиальное исследование об излучении черных дыр. Физики часто изучают элементарные частицы, анализируя результаты так называемых опытов по рассеянию. В этих опытах участвуют две частицы – или два пучка частиц, – которые направляются «в лоб» друг другу. Их столкновение приводит к очень сложным взаимодействиям, отдельные детали которых проследить очень трудно. К счастью, проверку той или иной теории элементарных частиц можно осуществить, просто посылая частицу в район столкновения и анализируя результат, полученный после всех хаотичных столкновений. Именно такие исследования – хлеб насущный для физиков, занимающихся элементарными частицами. Стивен приспособил этот подход к изучению черных дыр – так же, как в своей докторской диссертации он для этой же цели «экспроприировал» методы Пенроуза, применявшиеся им для изучения Большого взрыва.

Для решения проблемы потери информации Стивен мысленно представил себе следующую картину: пусть множества частиц сталкиваются друг с другим специфическим образом – так, что в месте встречи образуется огромная концентрация материи и энергии, достаточная для образования черной дыры. Стивен проанализировал, каким будет в рамках теории результат столкновения всех этих частиц друг с другом. «Посылаем частицы и излучение из бесконечности [то есть, с очень далекого расстояния] и измеряем то, что возвращается в бесконечность, – сказал он в своей дублинской речи. – Нам нет дела до области посередине, где концентрируются сильные поля [где происходят сложные взаимодействия]».

Хотя идея сама по себе проста, анализ довольно сложный. Чтобы его выполнить, Стивен использовал фейнмановский метод суммирования по траекториям. Вспомним, что метод Фейнмана предписывает сложение всех вкладов от всего бесконечного множества путей, которые могут возникнуть в процессе, – все возможные «истории» изучаемой системы из частиц. Рассматривая все возможные эволюции процессов столкновений, Стивен пришел к выводу, что, хотя подавляющее большинство возможных историй включает образование черной дыры, в нескольких историях черная дыра не образуется. Стивен сказал, что этот вывод явился для него настоящим озарением: «Я покажу, что эта возможность открывает путь для сохранения информации», – сказал он.

В тех эволюционных историях, в которых не происходит образования черной дыры, очевидно, нет и потери информации черной дырой. Большая часть доклада Стивена была посвящена доказательству того, что суммирование всех траекторий – включая и те, в которых не было потери информации, – открывает путь для извлечения информации; она «тайком» возвращается в наш космос благодаря историям, в которых черная дыра не образовалась. Но простая логика скрывает под собой кошмарную математику, и вычисления Стивена, с помощью которых он пришел к этому выводу, были довольно мудреными. Начать с того, что эти вычисления зависели от нескольких приближений – громадных упрощений, которые вызывали закономерные вопросы; но Стивен должен был их сделать для того, чтобы задача вообще поддавалась решению. Стивен рассказал об этих приближениях в своем докладе и пообещал, что статья со всеми деталями появится позже.

После рассказа о своих идеях Стивен признал, что проиграл пари. Он объявил, что был неправ, что потери информации не существует и что унитарность – а следовательно, и квантовая теория – не нарушается. Он подарил Джону Прескиллу его выигрыш – энциклопедию, «из которой по желанию в любой момент можно извлекать информацию».

После доклада Кип Торн, который держал пари на стороне Стивена, отказался признать поражение. «На первый взгляд аргументы выглядят привлекательными, – сказал Кип. – Но я не видел деталей расчетов».

Джон Прескилл принял поражение Стивена, равно как и энциклопедию, но он также не разобрался в аргументации Стивена. «Буду честен, – сказал он. – Я не понял суть доклада». Он тоже подтвердил, что ему нужны детали, чтобы убедиться в выводах Стивена.

Такая реакция была типична для многих слушателей. И те, кто был за Стивена в этом споре, и те, кто был против, жаждали деталей. Прежний Стивен, возможно, и предоставил бы детали, но теперешний Стивен, который решил, что у него осталось не так много времени, чтобы позволить себе вольность придерживаться строгих позиций, попросту ими не располагал. Он сформулировал основные идеи и затем поручил своему аспиранту выполнить изнурительные расчеты, подтверждающие эти идеи, – под своим руководством. К несчастью, аспирант не завершил эту работу. «Он был не очень-то сильным аспирантом», – сказал про него Кип.

Стивен дал согласие на участие в Дублинской конференции, когда большая часть расчетов уже была выполнена, и Стивен был уверен, что они дадут желаемый результат. Но работа по окончательному подтверждению его идеи так никогда и не была завершена, а Стивен, убежденный в положительном ответе, не собирался тратить на это свое драгоценное время – он считал, что времени на этой планете у него осталось не так уж много. Так что его расплывчатый доклад в Дублине и изложение этого доклада в материалах конференции – это все, что он когда-либо сказал по данной теме.

Сообщения о докладе Стивена и его признании в проигрыше попали на первые страницы новостных изданий по всему миру, но это был просто ажиотаж в прессе, много шума почти из ничего. Ко времени доклада Стивена в Дублине почти все физики уже пришли к убеждению, что информация не теряется – хотя никто, включая Стивена, не мог этого доказать. А из тех людей, которые придерживались противоположного мнения, никто не был переубежден докладом Стивена.

Меня поразило, насколько сильна власть ярлыков, которые приклеивают к человеку. До того, как Стивен стал известным, незнакомые люди, встретившись с ним впервые, отводили взгляд, потому что судили его по внешности и считали физически и умственно неполноценным. Когда же его провозгласили современным Эйнштейном, пресса начала тиражировать любое его высказывание. Если бы на конференции в Дублине выступала менее заметная фигура, Стивен просто внес бы свою лепту в общий водоворот идей, которыми физики обменивались друг с другом по данной теме, и уж, конечно, газеты не пестрели бы заголовками о его докладе. Шумиха в прессе возникла только потому, что Стивен к тому времени создал себе имя.

Для самого Стивена выступление было радостным событием и имело судьбоносное значение. Для большинства людей признание своей неправоты – не повод открывать шампанское; но Стивена – как в свое время Зельдовича, в конце концов признавшего излучение Хокинга, – не интересовало по большому счету ничего, кроме восстановления истины. Стивен радовался, потому что понял нечто, ранее непонятное для него, нечто, очень важное для физики в целом.

Сегодня, когда прошло более полутора десятков лет после конференции в Дублине и более сорока лет после открытия излучения Хокинга, число сторонников идеи потери информации стало еще меньше. Как сказал Стивен, практически все физики считают, что, «если вы прыгнете в черную дыру, энергия вашей массы вернется в нашу Вселенную» в некоторой форме, хотя и искаженной, но «содержащей информацию о том, что вы собою представляли».

Хотя мы считаем, что потери информации не происходит, все же не существует окончательного объяснения того, что в действительности происходит. Кроме сценария, предложенного Стивеном, существует так много теорий, что авторы обзорных статей классифицируют не отдельные теории, а их различные группы, каждая из которых содержит множество вариантов. Сам Стивен оставался верен своему выводу, который поддерживал точку зрения большинства, хотя и пытался расширить свою первоначальную аргументацию – он работал, пытаясь найти новые, альтернативные решения, которые подкрепили бы его вывод. Он работал над этим эпизодически до последнего часа. Этой же теме была посвящена его последняя статья, напечатанная посмертно в 2018 году^[20].

Весна 2010 года. Пять лет назад мы начали планировать книгу «Высший замысел», а четыре года назад начали ее писать. Я поднялся по лестнице, очутился на факультете прикладной математики и теоретической физики и повернул в сторону кабинета Стивена, как я делал столько раз на протяжении последних лет – и каждый день за последние несколько недель. Но этот раз был особенный. В этот день мы должны были поставить последнюю точку в нашей книге.

Мы уже пропустили все назначенные нам сроки, и большие шишки в издательстве Bantam, похоже, потеряли всякое терпение. Ничего нам не сказав, они включили книгу в каталог по плану продаж. Мне это напомнило ситуацию с рождением моего сына Николая. По-видимому, он прекрасно проводил время в утробе матери и не собирался покидать ее даже после отведенного ему на это времени. Наконец доктор решил положить этому конец, назначил жене кесарево сечение и решительно извлек его на свет. Примерно то же самое сделало с нами издательство. Мы обещали закончить книгу через полтора года, а прошло четыре. Настало время для ее выхода в свет.

Мне была понятна точка зрения издательства. Если бы наша рукопись была ребенком, ей уже пора было бы отправляться в детский сад. Созревание человеческого плода – одно из чудес в нашей жизни, но, когда дело касается написания книги, магия задействована в меньшей степени. Подошел ли срок сдачи нашей рукописи? Была ли она полностью готова? Я думал, да, и это притом, что я слыл излишним перфекционистом. Но Стивен все еще продолжал возиться с книгой. Он перещеголял меня в перфекционизме. Тем временем были назначены даты выхода книги в свет и всех связанных с этим мероприятий и распланированы рекламные кампании для привлечения внимания к книге. Менеджеры по продажам уже начали афишировать книгу, а книжные магазины разместили соответствующие заявки. Запущенную махину остановить было практически невозможно. Издательство довольно прозрачно дало нам понять, что дальше терпеть отсрочки с предоставлением рукописи оно не намерено. Иначе мы будем пенять на себя.

Как мы будем пенять на себя, я не знал. Мы были близки к завершению, но Стивен никак не давал мне понять, что дедлайн что-нибудь значит для него. Он казался совершенно невосприимчивым ко всем пинкам со стороны окружающего мира. Он уже наелся ими досыта – от своих докторов, своего собственного тела, своих жен. Однажды, вскоре после развода с Элейн, пресса сообщила о заложенном взрывном устройстве в Tiger Tiger, известном ночном клубе Лондона. Сообщение оказалось ложным, но люди, желавшие остаться живыми и здоровыми, предпочли держаться в этот вечер от клуба подальше. Стивена это не остановило – от отправился туда и даже пофлиртовал с девушкой в баре. Его не так-то просто было запугать предупреждением об опасности. Поэтому когда он заявил, что, если понадобится, мы и десять лет будем работать над книгой, я принял его слова за чистую монету. И всякий раз, когда я вспоминал их, мне становилось дурно.

Дверь в кабинет Стивена была закрыта, и я заглянул к Юдифь.

– Леонард! – воскликнула она. – Большой день для вас!

Моя ответная реакция ей подсказала, что ничего особенно хорошего я не жду.

– Ну, не надо расстраиваться. Посмотрите, как мало вам осталось! Вы справитесь. Вы уже почти справились.

– Можете сделать мне одолжение и не пускать сегодня никого к Стивену?

– Я буду стоять как скала! – ответила она. – Но, конечно, если Стивен сам позовет кого-нибудь, я не смогу его остановить.

– Все в ваших руках!

Юдифь расцвела от моих слов: она гордилась тем, что все в ее руках.

Через несколько минут Кэти, сиделка Стивена, открыла дверь в его кабинет.

– Леонард, – сказала она, – он готов видеть вас.

Когда я впервые предложил Стивену написать вторую совместную книгу, основанную на его текущей работе, я имел в виду теорию, выдвинутую им в 2003 году – так называемую космологию «сверху вниз»^[21]. Написав несколько глав и заложив фундамент книги, мы разъяснили суть теории в шестой главе «Высшего замысла», она называлась «Выбираем нашу Вселенную». Это была самая трудная часть в книге. Она не была заключительной, как вначале планировалось; после нее были дописаны еще две главы. Но мы продолжали корпеть над шестой и работали над ней в то последнее утро предположительно последнего дня.

Концепция космологии «сверху вниз» родилась из гипотезы «Вселенной без границ», которую Стивен выдвинул в 1980-е годы. И та, и другая идея была призвана изучить эволюцию Вселенной сквозь призму квантовой теории. И в том, и в другом случае, как и в решении проблемы потери информации, Стивен делал акцент на фейнмановскую сумму по историям, делая модельные расчеты с учетом квантовой теории.

Как я уже говорил, сумма по историям обычно используется в физике элементарных частиц, где термин «история» относится к пути, по которому частица следует через пространство^[22]. В космологии «сверху вниз», как и во «Вселенной без границ», роль частицы играет вся Вселенная. В традиционном подходе нужно принимать во внимание все возможные траектории частиц, а Стивену в своих расчетах пришлось рассматривать все возможные истории Вселенной. Другими словами, чтобы рассчитать вероятность появления во Вселенной того или иного свойства, он должен был сложить все возможные пути, по которым могла бы проходить эволюция Вселенной. Это был необычный подход, он очень сильно отличался от всего, что мог вообразить Фейнман.

Если бы только можно было решить математические уравнения, лежащие в основе метода Фейнмана, этот метод в принципе мог бы пролить свет на причину любого наблюдаемого во Вселенной явления. Но, как обычно, точно эти уравнения решить невозможно. Для облегчения задачи Стивен рассматривал очень упрощенную космическую модель, принимающую во внимание только макроструктуру Вселенной. В этом был свой смысл, потому что его интересовали только крупномасштабные свойства Вселенной – он не собирался рассчитывать траектории отдельных атомов и молекул на Земле или где-либо еще во Вселенной.

Концепция «сверху вниз» хорошо укладывается в общую картину. Обычно в космологических моделях физики задают некое начало для Вселенной и затем рассчитывают ее эволюцию от этого начала во времени. Стивен называл такой метод «подходом снизу вверх». Он не любил его, потому что в одной из своих более ранних работ, посвященной «Вселенной без границ», он пришел к выводу, что Вселенная не имела единственного, четко выраженного начала.

Этот вывод был следствием одного из самых знаменитых и странных аспектов квантовой теории, а именно: объекты – как правило – не имеют четко выраженных свойств, а обладают только вероятностными свойствами. Например, в некоторый предначертанный «час ноль» ваша квантовая версия с одинаковой вероятностью может быть как на кухне, на первом этаже вашего дома, так и наверху, в ванной комнате. Мы, физики, говорим, что вы в вашем «начальном состоянии» находитесь ни на кухне, ни в ванной, а в некоей суперпозиции этих двух состояний. Согласно уравнениям квантовой теории, шансы на то, что вы окажетесь еще где-то в доме в более поздний час, будут зависеть от обоих состояний этой первоначальной суперпозиции. Таким же образом, утверждал Стивен, первоначальное состояние квантовой Вселенной являлось суперпозицией различных возможностей, и мы должны принимать во внимание их все, чтобы понять наше настоящее. По мнению Стивена, все это делало подход «снизу вверх» несостоятельным.

Стивен считал, что ко Вселенной нужно применить фейнмановский метод и включить в рассмотрение все ее возможные варианты происхождения. Это означает, что истории, входящие в фейнмановскую сумму, зависят только от состояния Вселенной в настоящее время. Как любил говорить Стивен, это означает, что настоящее определяет прошлое, а не наоборот. Вот почему его анализ назывался «сверху вниз», а не «снизу вверх».

Даже с помощью сделанных упрощений Стивен не мог решить уравнения, к которым приводил этот анализ. Но он смог определить некоторые свойства, которые должно иметь решение, и извлечь смысл из своей модели. Он был восхищен тем, что ему удалось найти. Из его точки зрения, если она была верна, следовало, что спонтанно, буквально из ничего, появилось бесконечное количество вселенных – мультивселенная. И перед каждой из этих неисчислимых вселенных лежало свое будущее. Эта совокупность вселенных аналогична различным траекториям частиц при обычном применении фейнмановской теории. Законы природы, которым будет подчиняться каждая данная вселенная, будут зависеть от истории этой вселенной. Будут вселенные с такими наборами законов, какие только душе угодны – например, протон будет весом с кирпич или гравитация будет настолько сильной, что типичная звезда сгорит всего лишь за один земной год.

Из уравнений теории Стивена следует, что большинство из этих вселенных будут расширяться на ранних стадиях, но это расширение будет недолгим. Затем эти вселенные сколлапсируют и опять превратятся в горячие плотные шары, из которых они и возникли. В этих вселенных не образуются ни звезды, ни галактики – у них просто не будет на это времени. Но некоторые вселенные, с «правильными» законами, вырастут достаточно большими и смогут избежать коллапса.

В некоторых из этих вселенных возникнут условия, подходящие для жизни, и среди них найдутся такие, в которых действительно возникнет жизнь. Если существа, которые появятся в этих вселенных, окажутся достаточно умны, чтобы расшифровать законы природы, они обнаружат, что эти законы имеют весьма специфический вид – они таковы, что позволяют им существовать. Мы и есть такие специфические создания, живущие в специфической вселенной. Об этом мы и говорили в нашей книге «Высший замысел».

После работ, связанных с сингулярностью Большого взрыва, открытием физических законов черных дыр и испарением черных дыр (эта гипотеза, в частности, породила проблему потери информации), последними самыми большими творческими инициативами Стивена стали гипотезы о «Вселенной без границ» и «космологии сверху вниз». Но они оказались и наименее авторитетными среди ученых. Как это часто бывает, когда работы ведутся на переднем крае науки, некоторые коллеги проявляют открытый скептицизм в отношении предположений, сделанных Стивеном. Некоторые с подозрением отнеслись к его математическим приближениям. Другие не поняли его теорию. И наконец, были и такие, кто просто отдавали предпочтение альтернативным теориям.

По сей день все еще отсутствует окончательный вердикт в отношении обеих инициатив Стивена. Стивен предполагал, что из анализа космического микроволнового фонового излучения можно получить подтверждение его идеям, но такой анализ зависит от технологий, которые пока не существуют. Поэтому, подобно большинству теорий современной космологии, гипотезы о «Вселенной без границ» и «космологии сверху вниз» очень привлекательны с точки зрения математики, но весьма сложны для проверки.

Обычно Стивен появлялся в своем кабинете ближе к полудню. Как правило, день его начинался с ответов на письма, пришедшие по электронной почте, а также с чтения заинтересовавших его статей, выложенных на сайте arXiv.org – хранилище статей по физике, астрономии и математике. Ученые из этих областей обычно выкладывают там свои результаты параллельно с представлением статей в академические журналы. До выхода статьи в журнале может пройти несколько месяцев; за это время можно познакомиться с основными результатами на сайте. С другой стороны, на сайте нет редактирования, есть только поверхностный отбор. Статьи, которые там находятся, могут нуждаться в исправлении. Они могут никогда и не появиться в печати. Несмотря на это, Стивен проглядывал их почти каждый день.

Однако в этот, предположительно последний, день работы над книгой Стивен пожертвовал своим уединением перед обедом, и мы приступили к работе раньше, чем обычно. Приближался полдень, я понимал, что вскоре наступит полуторачасовой перерыв, и поэтому стремился поскорее закончить обсуждение шестой главы. Я хотел, чтобы после обеда мы занялись другими делами. Я боялся, что в противном случае глава «Выбираем нашу Вселенную» полностью поглотит всю нашу послеобеденную вселенную.

Была пятница. Официальный дедлайн наступал в восемь часов вечера по кембриджскому времени. В Нью-Йорке в это время будет три часа дня. Спасибо, что не раньше, хотя и три часа дня мне представлялись странным выбором. Я представил себе старомодный пресс-центр, наподобие того, что нам показывают в фильмах, в котором сгрудились полчища сотрудников издательства, ожидающих до последнего момента от нас важных известий, чтобы потом напечатать миллион копий и немедленно разослать их по газетным киоскам. Конечно, в действительности все происходит совсем по-другому, но ощущения у меня были именно такие.

По просьбе Бет Рашбаум, редактора издательства, среди прочих проблем в нашем последнем обсуждении мы должны были поговорить о том, как нам рассказать о Фейнмане. Бет Рашбаум была нашим Питером Гуззарди и оказывала неоценимую помощь, когда требовался взгляд со стороны – мнение о книге людей, не относящихся к научному сообществу. Поскольку и Стивен, и я были в свое время знакомы с Фейнманом, а его имя неоднократно встречалось в книге при обсуждении важных аспектов, она хотела, чтобы при первом его упоминании мы сказали о нем несколько слов. Я предложил Стивену свой вариант – несколько слов о широком и глубоком влиянии работ Фейнмана во многих областях физики, о его любви к физике вообще, а не только к вызывающим повышенный интерес пограничным исследованиям, которые привлекают большинство ученых его масштаба.

Стивен сделал «отрицательное» выражение лица и начал печатать свое видение этого замечательного человека.

– Давайте скажем так: он был колоритной личностью и любил играть на барабанах бонго в стрип-клубе неподалеку от Калтеха, – сказал Стивен своим компьютерным голосом и улыбнулся.

Должен признаться, Стивен сумел схватить самую суть характера Фейнмана – насколько это возможно сделать в одной фразе. Необычно, но кратко, симпатично и в самую точку – классический образец стиля Стивена. Это можно оформить в виде своеобразного хайку, подумал я:

Колоритная личность

Играет на барабанах бонго.

Стрип-клуб возле Калтеха.

В книге мы не скупились на сведения о том, в чем заключается смысл фейнмановского подхода к физике; большая часть этих сведений окажется сложной для широкого круга читателей. Поэтому почему бы не снабдить Фейнмана характеристикой, которая обезоружит людей еще до того, как они возьмутся за чтение трудных для понимания мест?

– О’кей, – сказал я. – Давайте так и сделаем.

Так мы и сделали, слегка отредактировав текст.

В этот момент в комнату вошла высокая, крепкая женщина. На вид ей можно было дать почти сорок лет. Это была Диана, бывшая сиделка Стивена. В тот день только ей удалось пройти мимо Юдифи. У нее в руках была «Повесть о двух городах» Диккенса – книга, которую она читала Стивену вслух. Как раз для него, подумал я, потому что лучшие времена всегда тесно переплетались для него с худшими временами в его жизни. Стивен всегда любил книги. Он вырос среди книг, книгами был заполнен весь дом, книги стояли в два ряда в книжных шкафах повсюду. Его родители за столом всегда читали книги, даже когда он приглашал к обеду своих друзей. Их пример оказался для Стивена заразительным.

– Если вы не возражаете, я бы почитала Стивену во время ланча, – сказала Диана.

Любезно, конечно, с ее стороны предупредить меня; но, что бы я ни сказал, она все равно поступит по-своему. По выражению лица Стивена было видно, что он приветствует ее вторжение. Я и не возражал, потому что общаться с ним во время еды все равно было трудно.

Диана часто читала Стивену, иногда в течение нескольких часов кряду. Он особенно любил классику. Прошли годы. Когда здоровье Стивена серьезно пошатнулось, кто-то посоветовал ему выбрать для чтения книгу покороче. Стивен выбрал «Войну и мир».

Надежда на то, что можно оттянуть ланч, с приходом Дианы растаяла. Кэти выкатила Стивена из-за письменного стола, и мы, все четверо, покинули кабинет, направляясь в нижний холл, а затем через мост к ближайшему зданию, в котором размещался кафетерий. Перед входом Кэти красноречиво посмотрела на Диану. Я смутился, но потом понял, в чем дело. Вместо Кэти коляску Стивена взяла Диана и повезла его в кафетерий. Кэти осталась снаружи и вытащила из сумочки пачку сигарет.

Я составил Кэти компанию и позаимствовал сигарету из ее пачки. Мы закурили, стоя возле знака «Курить запрещается»; все-таки мы были снаружи. Тем хуже для знака, подумал я.

– Ненавижу сигареты, – сказал я.

– Кто же их любит? – согласилась Кэти, глубоко затянувшись.

– Нет, в самом деле. Я никогда не курил раньше, пока мы не начали работать со Стивеном над этой книгой.

– Я тоже раньше не курила, до того, как кое-что не произошло.

Я посмотрел на нее, не понимая, что она имеет в виду. Она сделала еще одну затяжку и пожала плечами.

– Вы не одиноки, – сказала она мне. – Стивен может оказывать на людей такое воздействие.

Несколько минут мы молча курили. Затем она сказала:

– Нам стоит пойти и спасти Диану.

– А что, Диане надо, чтобы ее спасали?

– На самом деле она счастлива провести некоторое время наедине со Стивеном, – сказала Кэти. – Не так-то часто можно застать Стивена одного. Но к Диане он привязан. Некоторые сиделки ревнуют, а я – нет. Он был одинок. Люди думают, что, кроме физики, ему ничего не надо, но это вздор. Ему повезло, у него появилась она.

Мне тоже так казалось. После развода с Элейн Стивен стал другим. В свое время развод с Джейн произошел из-за того, что они оба отдалились друг от друга. Джейн нашла себе приятеля на стороне, а Стивен обрел Элейн. Хотя они и пытались удержаться вместе, образовав неуклюжую «четверку», законы супружества и сердечные привязанности настойчиво требовали разделиться и жить парами. И они отделились друг от друга, как молекула, которая делится на две части, потому что одна из связей ослабевает. Разрыв Стивена с Элейн произошел по другой схеме. Когда Стивен разводился с Элейн, у него никого не было. Он превратился в одинокий атом без всяких связей, плавающий в сиротливом вакууме пространства.

После ухода Элейн его отношения с окружающим миром складывались, как в пословице: «Вода, вода повсюду, а я умираю от жажды». Вокруг него были сиделки, много сиделок; коллеги, поклонники и журналисты не оставляли его в покое; но полноценных дружеских отношений у него ни с кем не было. Его лучшие друзья, Кип и Роберт, жили за пределами Англии. Он не мог позвонить им и вдоволь пообщаться по телефону – этим он отличался от обычных людей, ведь мы можем себе позволить общаться с нашими друзьями, сколько душе угодно. Стивен остался один, ему не с кем было разделить свою жизнь, некому излить душу; каждый день и каждую ночь он ощущал свое одиночество. Довольно трудно найти родную душу, если ты знаменит, но для Стивена в его положении все выглядело еще безрадостнее. Время от времени он по-прежнему виделся с Элейн, и они даже несколько раз съездили вместе в отпуск. По слухам, он просил ее вернуться к нему. Но потом появилась Диана.

Как и Элейн, Диана вначале была одной из сиделок Стивена. Затем она нашла другую работу, но там платили мало, и Стивен разрешил ей поселиться в средней спальне на верхнем этаже своего дома. Они разделяли страсть к литературе и музыке. Диана читала Стивену вслух книги по его выбору. Она прилично играла на пианино. Он купил для нее инструмент, и она в награду услаждала его продолжительными музыкальными вечерами.

Мы вошли в кафетерий, и я увидел Диану со Стивеном в дальнем конце зала, напротив линии раздачи. Это было огромное помещение, со множеством окон, в длину гораздо больше, чем в ширину. Довольно высокий рифленый потолок, выгибающийся вверх и составляющий примерно двадцать футов в высоту в центре. Я так и не смог решить – имитация ли это обеденного зала в космическом корабле «Энтерпрайз» или на военном корабле у древних римлян. Я выбрал себе сэндвич. Кэти распаковывала еду, которую она купила для Стивена, а Диана читала для него вслух.

Дети Стивена с предубеждением относились к Диане. Она была на тридцать девять лет моложе Стивена и страдала от маниакально-депрессивного психоза. Но если Диана и была психически не совсем здорова, это совершенно не волновало Стивена. Может быть, он привык к этому. Говоря об Элейн, он однажды выразился так: «Она взбалмошная. Но это было время, когда я помогал кому-то. Всю мою взрослую жизнь люди всегда помогали мне». Была ли у него особая склонность к неуравновешенным женщинам? Не уверен. Думаю, Диана была интеллигентной и хорошо начитанной женщиной. Насколько мне довелось ее узнать, с ней было приятно поболтать. Но в то время она принимала свои лекарства.

Некоторые люди считали, что Диана охотилась за деньгами Стивена. Грустно, если люди думают, что деньги – единственное, что мог предложить Стивен. Знаю, что у людей были причины так думать, так же как были причины подвергать сомнению искреннюю привязанность Элейн к Стивену. Физическое состояние Стивена не придавало ему чрезмерного обаяния. Но физическое влечение может привести к любви – или, наоборот, может быть результатом любви. Возможно, это и произошло между Дианой и Стивеном. Скептики задавались вопросами: разве можно влюбиться в того, кто не может ни двигаться, ни разговаривать? Какое будущее у такой любви?

Мне кажется, у Дианы со Стивеном была глубокая внутренняя связь, она нашла в нем родственную душу. «Такого выразительного лица, как у него, больше ни у кого не было, – сказала она мне однажды. – Бровь изгибается сюда, рот подергивается туда… Я знаю его так хорошо, что как будто читаю его мысли. Я могла бы написать целую книгу о том, как нужно общаться со Стивеном».

Диана произнесла эти слова, и в ее голосе почувствовалась искренняя теплота. В другой раз она говорила мне, что хотела бы поменяться местами со Стивеном. Хотела бы подарить ему свое здоровье и стать парализованной вместо него. В этот момент я поверил в ее искренность, потому что глаза ее при этих словах наполнились слезами. Может быть, я был остолопом. Может, и Стивен им был, как и те исследователи гравитации, о которых Фейнман отзывался с таким пренебрежением на варшавской конференции несколько десятилетий тому назад. Может, и нужно быть остолопом, чтобы думать о чем-то настолько отстраненном, как происхождение Вселенной, или связать свою жизнь с неустроенной женщиной, которая целиком посвящает себя вам.

Вернувшись после обеда в кабинет Стивена, мы продолжили работу, но она продвигалась медленно. Стивен делал многочисленные мелкие исправления то тут, то там – нудный и кропотливый труд. Некоторые изменения касались графического оформления. Для художественного оформления книги я привлек к участию Питера Боллинджера, специалиста по компьютерной графике в футуристическом стиле. Мы оба со Стивеном считали, что он проделал великолепную работу. Но теперь Стивен просил изменить некоторые цвета и по-другому сформулировать подписи под некоторыми рисунками.

По-моему мнению, эти последние исправления не так уж сильно улучшали книгу. Но и вреда они не наносили. Они просто кое-что меняли. Против большей части исправлений я не возражал. С другой стороны, я беспокоился о том, что мы приближаемся к финишу по «асимптотической» кривой. Этот математический термин означает, что вы все ближе и ближе подходите к чему-то, но никогда не достигнете этого, по крайней мере, за ограниченный промежуток времени. Если каждую секунду вы проходите половину расстояния до финишной черты, то вы приближаетесь к ней асимптотически. Прекрасно, если вы находитесь в мире математики. В деловом мире все обстоит гораздо хуже.

Книга, конечно, была не совершенна. Она была отражением наших мыслей и идей, о многом, изложенном в ней, можно было поспорить. В частности, трудно было не согласиться с тем, что мы писали о теории, которая была еще в разработке. То есть оставались такие теоретические аспекты, которые даже для Стивена еще были не ясны. Однажды я приехал в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, чтобы уточнить несколько вопросов с Джимом Хартлом, который часто сотрудничал со Стивеном, он присоединился к Стивену в его работе над космологией «сверху вниз». Он провел специально для меня мини-семинар о тех аспектах их совместной со Стивеном работы, которые меня интересовали. Затем я написал об этом в своей статье. В мой следующий приезд в Кембридж Стивен сказал мне, что написанное мной неправильно. Я был уверен, что правильно понял лекцию Джима, и поэтому настаивал на своем. Когда я начал приводить Стивену мои доводы, он скривился и напечатал следующее предложение: «Джим рассказал вам то, о чем мы думали в то время. С тех пор мы поняли, что ошибались».

Ланч взбодрил Стивена, и мы продолжали вносить исправления весь день, прерываясь только на чай, прием витаминов и бананового пюре, а также на походы Стивена «на кушетку». Вот уже семнадцать часов. Я сказал об этом Стивену – он поморщился. Он не хотел это обсуждать. Восемнадцать часов минуло, затем девятнадцать часов. Мы работали медленно, методично, шаг за шагом – точно так же, как последние четыре года, как будто этот день и этот последний час ничего особенного собой не представляли.

В 19: 45 я встал и направился в кабинет Юдифи. Кажется, она работала над финансовой документацией для Стивена. Финансы были в ее компетенции. Она даже помогала Стивену вести переговоры по контрактам и управлять инвестициями. Я это знаю, потому что иногда она советовалась со мной.

Юдифь отложила бумаги в сторону и дипломатично накрыла их файлом, чтобы скрыть от моего любопытствующего взгляда. В этом был смысл, но никакого значения это не имело. Конфиденциальность не была сильным местом Стивена; у него было достаточно много сиделок и других помощников – любопытных и разговорчивых. Думаю, что спустя четыре года нашей совместной работы я знал о его финансовом положении лучше, чем о своем собственном. Я и не стремился особенно входить во все детали своих финансов – по крайней мере, пока у меня были средства к существованию.

– Леонард! – с энтузиазмом воскликнула она наконец.

Мгновение спустя она поняла по моему виду, что ее энтузиазм несколько неуместен.

– Что-то не так? – спросила она.

– Все не так, – ответил я.

Должно быть, я выглядел таким же одержимым, как преступник, которого упекли в сумасшедший дом и которого Юдифь когда-то лечила арт-терапией на острове Фиджи. Тот самый пациент, который оттяпал голову своему отцу.

– Простите, – сказала Юдифь. – Я знаю, насколько важно было соблюсти дедлайн. Я действительно думала, что вы закончили.

Уверен, что выражение на моем лице изменилось; уверен также, что оно было не из приятных. Я попросил ее выяснить, можно ли продлить мое проживание в колледже Гонвилля и Киза, а также отложить мой рейс. Я вспомнил о всех делах, которые мне придется отложить, если я не приеду домой в запланированное время. Я подумал о реакции издательства Bantam. Я содрогнулся, представив себе грядущие последствия. По расписанию я должен был уехать на следующий день, в субботу. Я предполагал, что мы закончим сегодня, но теперь я поражался себе – как я мог быть таким оптимистичным тупицей? Итак, я огорошил Юдифь и вернулся в кабинет Стивена.

Стивен как раз перешел к очередной иллюстрации. Это был триптих, представляющий основную идею теории струн (M-теории). На каждой из трех панелей триптиха в футуристическом стиле был нарисован стакан с розово-голубым напитком и с торчащей из него соломинкой. На левой панели изображение было дано крупным планом, на средней панели – с промежуточного расстояния, а на правой панели – дальним планом. Соломинки на левом и среднем рисунках выглядели, как полые цилиндры, а на самом правом – в виде линии. Идея заключалась в том, что, если объект, подобный соломинке, рассматривать издалека, он может казаться одномерным, то есть линией, хотя на самом деле имеет более высокую размерность.

Стивену что-то не нравилось в этой иллюстрации. Чтобы угадать, в чем дело, я испробовал метод «двадцати вопросов». Безуспешно. Он прервал меня на полуслове и начал печатать. Вечер. Часы показывают 7: 59. Я подумал о том, что мне очень нравится этот триптих. Он отображает важный технический аспект в простой манере. Мне не приходило в голову, в чем может заключаться возражение Стивена. Наконец он закончил печатать, и компьютер озвучил причину его недовольства.

– Соломинка на крайней правой панели слишком длинная, – сказал он.

Мне захотелось закурить. Мне захотелось заплакать. Я поискал глазами на столе Стивена иллюстрацию, на которую он ссылался, но не увидел ее. Должно быть, он говорил о ней по памяти. Я достал гранки иллюстраций из своего портфеля и нашел среди них ту, о которой шла речь. Стивен был прав. При дотошном сравнении соломинка на крайней правой панели выглядела слишком длинной по сравнению с высотой стакана. Я смотрел на нее десятки раз и не заметил этого. В этот момент я почти возненавидел Стивена. Черт побери, что с ним такое? У кого еще найдется такой ум?

Я попытался успокоиться. Сделал глубокий вдох. Сделал пометку, что нужно сказать художнику про соломинку. Я сказал Стивену, попытавшись убрать напряжение из своего голоса:

– О’кей. Что-то еще?

Он нахмурился. Чем теперь он был недоволен? У меня не было ни малейшего понятия. Стивен что-то напечатал.

– Время 8: 00, – сказал он. – Мы закончили.

Я не ожидал такого поворота. Что-то пролепетал – не помню, что именно. Но очень хорошо запомнил ответ Стивена:

– Мне нужны жесткие сроки. Иначе я никогда не закончу.

Он нацепил на лицо широкую ухмылку. Я поглядел на него и подумал, что должен что-то ответить, но у меня не было слов. Стивен продолжал печатать.

– Книга хорошая. Спасибо, что вы писали ее вместе со мной. Давайте вместе пообедаем.

Обед у Стивена дома еще варился или тушился – в общем, был в процессе готовки под присмотром сиделки. Диана села за пианино и стала играть классическую пьесу. Стивен сидел рядом, погрузившись в музыку. Я не знал эту пьесу, но знал шкаф, в котором хранилось вино. Подойдя к нему, я вытянул неоткупоренную бутылку коньяка. Крепкого алкоголя в шкафу было немного; я никогда не видел, чтобы Стивен пил крепкие напитки. Но там был этот коньяк – по-видимому, чей-то подарок, как и вино.

Мне не хотелось мешать Стивену и обращаться к нему с вопросом – могу ли я открыть бутылку. Поэтому я открыл ее сам. Взяв с обеденного стола бокал, я плеснул себе немного, так, как обычно пьют коньяк. Затем подумал и налил еще – представил, что наливаю вино. В самом деле, если это винный бокал, почему бы не наполнить его до краев? Я не стал предлагать Стивену коньяк. Я знал, что он не будет его пить, так же, как знал и то, что я хочу выпить. Затем я пододвинул стул поближе к пианино и уселся рядом со Стивеном.

Диана играла с душой. Она могла играть мягко, но там, где нужно, играла страстно, даже яростно. Некоторые пассажи неистово отлетали от ее пальцев. В одном месте она взяла фальшивую ноту, но не остановилась и продолжала играть дальше. «Я предпочитаю слушать твою игру, пусть даже с ошибками, чем безупречное исполнение по радио», – сказал ей однажды Стивен. Может быть, он имел в виду, что предпочитает живой звук той музыке, что доносится из его великолепных наушников, но я понял эту фразу по-другому. Я воспринял ее как признание в любви. Стивен любил Джейн, и он любил Элейн. Он отличался глубокой проницательностью в физике, но со всей своей проницательностью не мог понять, что случилось со всеми этими чувствами. Существовали ли они еще, и если да, то где? Или они исчезли безвозвратно? Размышляя над такими материями, вполне можно превратиться в циника, но Стивен не был циником. По-видимому, он влюбился в третий раз.

Видя, как Диана смотрит на Стивена, я понимал, что их любовь взаимна. Стивен тоже чувствовал это. Она любила Стивена, и его было за что любить. Временами у Дианы бывали расстройства психики, но за те годы, что она жила в доме у Стивена, осложнений стало меньше. Стивен знал о ее проблемах с душевным здоровьем и принимал ее всю как она есть. Так же, как и она принимала его. Вначале она была заботящейся о Стивене сиделкой; теперь она чувствовала, что и он заботится о ней. Ей нравилось, когда он просил ее подержать его за руку, поцеловать в щеку или прилечь рядом с ним в постель. Ей нравилось ходить вместе с ним в парикмахерскую делать прически. Ей нравилось посещать вместе с ним ферму в усадьбе Уимпол и смотреть, как кормят свиней. Стивен проявлял живой интерес к космологии, но он проявлял живой интерес и к свиньям. Диана предполагала, что его предки по одной линии могли быть фермерами, разводившими свиней. Скорее всего, она была права: эту часть жизни Стивена она знала довольно хорошо.

Я почти допил содержимое своего бокала. Вместе с коньяком в меня вливались тепло и покой. Мне нравилось умиротворение, которое пришло вслед за эйфорией. Мне нравился уют, который я чувствовал у Стивена в доме. Мне нравилось то чувство любви, которым была пронизана вся комната. Мне нравилось, что никуда не надо идти, в особенности потому, что идти куда-то сейчас, в моем теперешнем состоянии, было бы весьма затруднительно. Больше всего мне нравилось то, что мы покончили с книгой.

Но и самое счастливое из ощущений имеет свою оборотную сторону. Глядя на Стивена, который нежился на музыкальной волне, я четко понял, что кончилась целая эра в моей жизни и что в ближайшие годы мне вряд ли удастся часто с ним встречаться. Мы со Стивеном сблизились, но когда теперь снова пересекутся наши пути? Несколько лет мы шли с ним одной стезей, написали две книги, спорили, сотрудничали, делили наши трапезы и делились нашими мыслями – неужели наша связь теперь угаснет, как те чувства, которые Стивен испытывал когда-то к своим бывшим супругам? Да, останутся его ежегодные визиты в Калтех, и, возможно, я тоже буду изредка наезжать в Англию. Но после тесных связей последних лет этот возможный сценарий наших будущих встреч показался мне всего лишь бледным отражением того, что нам довелось испытать вместе со Стивеном.

От этих мыслей мне сделалось грустно. Как мог мой душевный подъем, вызванный окончанием работы, так быстро угаснуть и так легко превратиться в призрачный мираж? Я подумал, что неплохо бы выпить еще, но дотянуться до бутылки на столе оказалось не так-то просто. Я поудобнее откинулся на стуле и, как и Стивен, всецело отдался музыке, которую наигрывала Диана. Жаль, что я так и не спросил у нее, как называлась та музыкальная пьеса.

Издательство Bantam опубликовало нашу книгу «Высший замысел» в сентябре 2010 года. Художник так и не укоротил соломинку на иллюстрации, но это не имело особого значения. Утром 2 сентября я отводил свою дочь Оливию в школу, когда зазвонил мобильный телефон.

Звонила Юдифь, она была крайне встревожена.

– Леонард! – завопила она в трубку. – Нам нужна ваша помощь!

У меня в голове не укладывалось, зачем я мог им понадобиться.

– Вы не читали Times?

– New York Times? – уточнил я. – Да, я ее читал.

– Да не New York Times, – закричала она в трубку. – Лондонскую газету Times! Вы ее видели?

– Юдифь, кто здесь читает лондонские газеты?!

– Ну, поищите в Google и посмотрите, какой они напечатали заголовок! «Хокинг заявляет: Бог не создавал Вселенную». Поднялся большой переполох!

– Это неверно, – возразил я. – Мы сказали, что для создания Вселенной не обязательно присутствие Бога, а вовсе не то, что физика доказывает, что он не создавал ее.

– Ну, репортеры нас совсем одолели, и Стивен не может совладать с ними. Нам требуется ваша помощь! Вы должны дать интервью.

Так это все и началось. Мы предполагали, что книга привлечет к себе внимание, но понятия не имели, что начнется такой шум. Вы осознаете, что ваши слова дошли до ушей людей, когда о книге по физике начинают говорить по телевизору в разделе спортивно-развлекательных программ или в мужском журнале Men’s Health.

«Высший замысел», несомненно, разбудил воображение многих людей. Большинство реагировало на книгу положительно, но в некоторых кругах нас критиковали с пеной у рта. Некоторые нападки были личного свойства и, очевидно, были вызваны нашими взглядами на акт творения. Людям, не знавшим Стивена, представлялось, что они понимают его мотивы. Его обвиняли в том, что он использует свою инвалидность как маркетинговый ход и пытается извлечь выгоду, делая нападки на Бога. Стивен только улыбался, выслушивая все эти критические замечания. Думаю, что если бы неприятности можно было измерять по шкале с диапазоном от единицы до «все, что ниже моей шеи, абсолютно бесчувственно», то все эти личностные наскоки на Стивена набрали бы очень мало баллов.

В 2013 году Стивен попросил Диану стать его женой. К этому времени она уже давно выехала из его дома, но они оставались по-прежнему очень близки. Однажды вечером после обеда Стивен сделал ей предложение. Начал он такими словами: «Я не могу встать на одно колено», – продолжил признанием в любви, а потом спросил, согласна ли она стать его женой. Вскоре после этого, в день ее рождения, они поехали к ювелиру и вместе выбрали кольцо. Затем они пошли в ресторан и устроили себе праздничный обед.

Но свадьбе так и не суждено было случиться. Стивен тосковал без общения с Дианой, но его желание сохранить гармонию в семье оказалось сильнее, чем желание вступить с ней в брак. По-видимому, его дети не смогли преодолеть свои разногласия с Дианой или отрешиться от подозрения, что она охотится за его деньгами. Я не разделял их подозрения, но знаю, что в основе этой неприязни лежала их любовь к Стивену.

Когда Стивен женился на Элейн, на свадьбе из всех детей присутствовал только один его сын, Роберт, который жил в Сиэтле. Между Элейн и двумя другими детьми Стивена от первого брака, жившими неподалеку от них, в течение всех лет ее брака со Стивеном сохранялись напряженные отношения. Во время семейных встреч возникали щекотливые ситуации, во время которых страдали оба – и Стивен, и Элейн. Стивен не захотел снова накалять семейные отношения и объявил недействительным свое предложение Диане. Она была глубоко опечалена, но они сумели остаться друзьями. Стивен попросил Диану сохранить кольцо. Она до сих пор хранит его.

Постепенно утих ажиотаж, вызванный выходом нашей книги. Вместе с ним, увы, свелись к минимуму мои контакты со Стивеном. Как я и опасался, годы шли и нам становилось все труднее поддерживать наши отношения. Сэм, ассистент Стивена в мире компьютеров, сменил работу. Джоан, старшая и самая преданная сиделка, умерла. Юдифь вышла на пенсию. Я не был знаком с новым персональным помощником Стивена, поэтому лишился важного источника общения и возможности узнавать последние новости. От случая к случаю мы переписывались со Стивеном по электронной почте, но пару раз, когда я приезжал в Англию, он был в отъезде. Я виделся с ним только во время его ежегодных посещений Калтеха. После 2013 года здоровье Стивена ухудшилось, и этот канал общения тоже оборвался.

Последний раз я навещал Стивена в Пасадене – в доме, где он остановился, – и провел воскресный день с ним, Кипом и несколькими другими людьми. Одни приезжали, другие уезжали. Среди них был Базз Олдрин – второй астронавт, ступивший на Луну. Время тянулось неспешно, мы мало ели и много болтали. К тому времени скорость обмена информацией со Стивеном резко упала – он мог печатать меньше одного слова в минуту. Формулировка даже простых предложений требовала от пяти до десяти минут. Но Стивен не потерял способности улыбаться и сердиться. В эту последнюю встречу наша беседа с ним в основном протекала в виде большой игры в «двадцать вопросов». Но было и еще кое-что. В какой-то момент мы – главным образом, по моей инициативе – начали предаваться воспоминаниям о работе над книгой «Высший замысел». Потом я затронул тему творческого пути Стивена и спросил его, что он больше всего ценит среди своих открытий, достижений и произведений. Прошло несколько минут, прежде чем Стивен ответил. Когда прозвучал ответ, мы услышали: «Моих детей».

Я застыл, увидев на экране компьютера последнюю новость: «Умер Стивен Хокинг». Он умер в своем доме на Вордсворт-гроув 14 марта 2018 года. С последней нашей встречи прошло более четырех лет. Кип Торн видел его в ноябре, а Роберт Донован в декабре 2017 года. Роберт сказал, что Стивен не выглядел чрезвычайно больным, но тем не менее ожидал собственной скорой кончины. Он обратился к юристу, чтобы привести в порядок свои дела.

Я надеялся увидеть Диану на церемонии прощания со Стивеном, но она не пришла. Оказалось, что ее не включили в список гостей, который составляла семья Стивена. Погребение прошло несколькими месяцами позже. На этой церемонии Дианы также не было. Рано утром она приехала в Вестминстерское аббатство, где должно было состояться погребение, и присутствовала на мессе, начинавшейся в 7: 30. Как правило, на такого рода мероприятиях присутствует пара десятков верующих. Столько же было и в тот раз. Погребение должно было произойти через несколько часов после утренней мессы. Предполагалось, что в нем будут участвовать более тысячи человек. К тому времени прибыли охранники, вооруженные полицейские и различные представители власти, которые занимались тем, что отводили приглашенных на их места и выводили наружу тех, кто не был приглашен.

Дианы снова не было в списке приглашенных, и ей не разрешили войти. Она обратилась к одному из официальных лиц с просьбой, чтобы ей разрешили присутствовать, но он ей отказал. «Мы должны соблюдать достоинство», – ответил он ей. И она осталась стоять снаружи, в толпе людей, окруживших аббатство. Она затерялась в этом море совершенно чужих для Стивена людей. Никто из них не читал Стивену вслух часами напролет, не вытирал пот с его лба, не носил его обручальное кольцо, не лежал с ним в одной постели и не обнимал его. Она вслушивалась в отголоски заупокойной службы, долетавшие до нее, и глубокое чувство грусти становилось сильнее стократ от сознания того, что она здесь отверженная.

Когда погребальный обряд закончился, толпа рассеялась, но Диана не могла двинуться с места. Выходящий из церкви Нил Турок, друг Стивена, заметил ее и подошел к ней. Он поручился за нее перед стражами порядка, и они вместе прошли внутрь. Диана не могла удержаться от слез, в последний раз оказавшись рядом с ушедшим Стивеном.

Подобно другим женщинам, которых любил Стивен, Диана отличалась глубокой верой. Однажды он сказал ей: «Религия существует для тех, кто боится темноты». Он не хотел оскорбить ее; он шутил в своей обычной лукавой манере. Она возразила – все боятся темноты. Стивен согласился, сказав, что, по крайней мере, как приближение к реальности это так и есть. Когда он умер, Диана нашла утешение в вере. «Я должна верить, что увижу его снова, – сказала она. – Я не могу поверить в то, что, кроме Вселенной, ничего нет. Вселенная не может быть такой жестокой. Я с нетерпением жду того часа, когда смогу присоединиться к нему, где бы он ни находился».

Разные люди иногда спрашивают меня: как мог Стивен так долго – несколько десятков лет – бороться с судьбой? Ведь это так естественно – впасть в отчаяние при виде неминуемо надвигающейся смерти. Я отвечаю, что вера была его самым главным оружием. Он мог не верить в Бога, но он верил в себя. Он верил, когда вечером ложился в постель, что проснется на следующее утро. Он верил, когда ложился в госпиталь, что выйдет оттуда; что, несмотря на предписания докторов, может совершать путешествия по всему миру и выжить при этом. Он верил, что любящие его люди любят его самого, а не его деньги или славу. Он верил, что жизнь каждый день сулит ему больше радостей, чем еженощные муки, которые он терпел, забываясь ненадолго беспокойным и болезненным сном, и ежедневные унижения, которые он испытывал, когда его кормили с ложечки и купали другие люди.

После смерти Стивена я разыскал бумаги, которые остались у меня с того времени, когда мы работали вместе – старые записи, черновики глав книги, распечатанные мной и снабженные комментариями Стивена. Наткнулся на открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, посланную им после той схватки со смертью, которую я выдержал в госпитале. Я вспомнил его участие и то, сколько силы мне придала простая мысль о том, что ему доводится регулярно выдерживать не менее грозные житейские бури.

Мне не хватало Стивена. Мы прошли вместе с ним через многие испытания, и они сделали меня лучше. Мы никогда не разговаривали о философии жизни, которой он придерживался. Но по мере того как я узнавал его все лучше и лучше, тесно общаясь с ним на протяжении нескольких лет, моя собственная вера в себя укреплялась; я верил, что исполнятся мои надежды и мечты, что я смогу добиться их осуществления, несмотря на все невзгоды на моем пути – невзгоды, которые неизбежно встают на пути каждого человека. Часто мы сами ограничиваем свои шансы на успех тем, что ставим себе слишком скромные цели. Стивен был не таков. Даже то, что он просто появлялся в своем кабинете каждый день, оказывало на меня большое влияние. Его пример показывал, что нужно быть более терпимым к проблемам в своей жизни и быть благодарным за все хорошее, каким бы малым это хорошее ни было.

Мы можем привыкнуть практически ко всему и можем претворить в жизнь если не любые, то очень многие свои начинания, даже те, о которых думаем, как о несбыточных. Жизнь бок о бок со Стивеном помогла мне понять эту простую истину и осознать, что нам не стоит ждать изнурительной болезни, которая вдохновит нас на то, чтобы с максимальной пользой использовать время, отпущенное нам на Земле. Что касается меня, то я по-прежнему занимаюсь физикой и пишу книги.

Тем, кто не знал Стивена достаточно близко, могло показаться, что его повседневная жизнь напоминает восхождение на гору Эверест. Познакомившись со Стивеном, я понял, что он сам и был горой Эверест. Невозмутимый гигант, невосприимчивый к течению времени и способный противостоять даже самым неистовым ураганам, в которые он оказывался втянут по воле неукротимой природы.

Время потихоньку сокрушает всех нас, но, когда я видел, с каким упорством Стивен пролагает по жизни свой путь, я был практически убежден в том, что он может управлять отпущенным ему жизненным сроком. Услышав о том, что Стивен перешел в лучший из миров, я не мог отделаться от ощущения, что вовсе не смерть победила Стивена, а просто он сам решил, что пора перестать отбивать ее атаки. Он сделал достаточно много в своей жизни, многое повидал, прожил хорошую, наполненную жизнь; ему везло на друзей, у него была любовь, были дети. И физика. Он нашел смысл своей жизни и черпал силы даже в страданиях, которые вдохновили его на помощь другим людям с аналогичными недугами. И в конце, когда болезнь вновь обострилась, он попрощался, сложил оружие и упокоился в мире.

Я писал эту книгу, основываясь на собственном опыте и на сведениях, полученных из интервью с пятнадцатью людьми, хорошо знавшими Стивена. Каждая из этих бесед длилась от полутора до восьми часов. Это близкие друзья Стивена, его сиделки и коллеги: Сэм Блэкберн, Бернард Карр, Юдифь Кроусделл, Роберт Донован, Диана Финн, Питер Гуззарди, Джеймс Хартл, Элейн Хокинг, Дон Пейдж, Мартин Рис, Вивиан Ричер, Эрхард Зайлер, Кип Торн, Нил Турок и Радка Виснакова.

Что касается сведений общего характера, то частично я их почерпнул из двух биографических источников:

1) Китти Фергюсон. «Стивен Хокинг: жизнь и работа» (Лондон, Transworld, 2011);

2) Майкл Уайт и Джон Гриббин. «Стивен Хокинг. Жизнь среди звезд» (Нью-Йорк, Pegasus, 2016).

Некоторые детали, касающиеся жизни Стивена в семидесятых и восьмидесятых годах, были взяты мной из книг:

1) Джейн Хокинг. «Музыка, способная перемещать звезды» (Лондон, Pan, 2000);

2) Кип Торн. «Черные дыры и складки времени» (Нью-Йорк, Norton, 1994).

Наконец, я отобрал несколько фактов из статей:

1) Дэвид Абрамсон. Спасая Стивена Хокинга (Harvard Magazine, 9 мая 2018);

2) Джуди Бахрах. Прекрасный ум, безобразные возможности (журнал Vanity Fair, июнь 2004);

3) Бернард Карр. Стивен Хокинг: воспоминания одного друга (журнал Paradigm Explorer, 2018/I, 9 – 13).

В основном я использовал эти источники только для пояснения исторического контекста или для уточнения фактов и высказываний Стивена.

Я не ставил себе целью написать очередную биографию Стивена – ни в годы, которые предшествовали его кончине, ни сразу после его ухода. О нем уже много всего написано, и я не хотел пересказывать своими словами то, что и так известно о его жизни. Но в один прекрасный день мой агент Сьюзан Гинзбург сказала мне, что мой редактор Эдвард Кастенмейер хочет побеседовать со мной на эту тему. Я хотел отклонить эту очередную просьбу так же, как я уже отклонял просьбы, поступавшие из других издательств. Но звонок Эдварда удивил меня: он спросил, не хочу ли я написать мемуары. Идея поделиться личными воспоминаниями пришлась мне по вкусу, но я сомневался – будет ли это кому-нибудь интересно? Но, подумал я, если даже он напрасно рассчитывает на большой успех и все-таки хочет напечатать эту книгу, я с удовольствием ее напишу. И мы начали работать над книгой. Я благодарен Эдварду и Сьюзан, которые не только поверили в этот проект, но и помогали мне оформить концепцию книги. Спасибо им за блестящее руководство на протяжении всего пути. Благодарю Донну Скотт – мою жену и домашнего редактора, чьи советы были для меня не менее ценными.

Я также благодарен моим друзьям и коллегам, которые прочли книгу и высказали справедливые замечания о тех фрагментах, которые касались научно-технических аспектов. Теоретическая физика – прекрасная, но трудная наука, которой занимаются влюбленные в свое дело люди. Без такой любви трудно набраться терпения и проявить ту настойчивость, которая необходима для продвижения вперед. Благодарю вас всех, тех, кто не пожалел для меня своего времени – невосполнимого ресурса в погоне за новыми открытиями: Тодда Брюна, Дэниэла Кеннефика, Дона Пейджа, Санфорда Перлисса, Эрхарда Зайлера, Кипа Торна и Нили Турок. Я также благодарен и вам: Робу Бергу, Кэтрину Брэдшоу, Юдифи Кроусделл, Касиане Ионите, Натану Л. Кингу, Сесилии Милан, Алексею Млодинову, Николаю Млодинову, Стэнли Оропесу, Вэту Рашбауму, Фреду Роузу, Джулии Сайрес, Пегги Боулос Смит, Мартину Дж. Смиту, Эндрю Веберу и Мариане Захар – тех, кто прочел рукопись и посоветовал, какие изменения следует в нее внести. Более всех прочих я в долгу у Стивена Хокинга, чей выбор пал на меня как на человека, с которым он сотрудничал по работе; благодарю его за дружбу, которой он наградил меня, и теплоту, которой он делился со мной на протяжении всех лет, что мы знали друг друга. Его уход оставил после себя черную дыру в жизни всех тех, кто был его другом.

Леонард Млодинов – физик-теоретик, работал в Институте Макса Планка и в Калифорнийском технологическом институте. Его книги переведены более чем на тридцать языков и проданы в количестве более миллиона экземпляров. Бестселлер «Неосознанное» завоевал литературную PEN-премию Уилсона за популяризацию науки. Его книга «Прогулка пьяницы» была отмечена газетой New York Times в списке самых незаурядных книг. В соавторстве с Дипаком Чопра написал книгу «Война мировоззрений», в соавторстве со Стивеном Хокингом – две книги, «Высший замысел» и «Кратчайшая история времени». Его перу принадлежат также книги «Эластичность», «Прямоходящие мыслители», «Радуга Фейнмана» и «Евклидово окно». Писал сценарии для телесериалов «Макгайвер» и «Звездный путь: следующее поколение».

При условии, что расхождение не вызвано экспериментальными ошибками или недостатками приближенного метода, применяемого для формулировки предсказания.

Две необъяснимые аномалии в современной физике – темная материя и темная энергия. Удастся ли их со временем объяснить в рамках современных теорий, придется ли улучшать эти теории или потребуется совершенно новый подход? Никто не знает.

Имеется в виду «неизменность» в космическом масштабе. Очевидно, что в малом масштабе происходят изменения, которые являются частью природы: планеты вращаются, скалы падают, а люди живут и умирают.

Космологическая постоянная действует только на очень больших масштабах. Во времена Эйнштейна не существовало технических возможностей для ее измерения; вводить ее или нет – был свободный выбор Эйнштейна. Ситуация изменилась в 1998 году, когда выяснилось, что этот член в уравнениях необходим.

Пространство состоит из точек, которые можно задать с помощью широты, долготы и высоты. Разница между этими координатами у двух разных точек показывает, насколько далеки они друг от друга. Пространство-время состоит из «событий» – точек пространства с привязанными к ним моментами времени. Расстояние между событиями зависит как от разницы в пространстве, так и от разницы во времени между ними.

Масса этих осколков, по техническим соображениям, должна быть сконцентрирована в сферической оболочке, но для нас эта деталь сейчас не важна.

L I G O (Laser Interferometer Gravitational Wave Observatory – «лазерно-интерферометрическая гравитационно-волновая обсерватория»). Об открытии было объявлено в 2016 году.

Хотя и не обязательно в видимом диапазоне частот.

Если черная дыра вращается, ситуация будет несколько сложнее, но данная тема выходит за рамки этой книги.

Только у очень массивных звезд имеется достаточно большое гравитационное поле, чтобы образовать черные дыры после коллапса. Наше Солнце относительно «легкое», его ожидает гораздо более спокойная кончина – перерождение в белого карлика.

Израильский технологический институт в г. Хайфе. – Прим. пер.

Звук распространяется в разных веществах с разной скоростью. Здесь речь идет о скорости звука в специфической среде.

Один из крупнейших частных благотворительных фондов США. – Прим. пер.

Под системой в квантовой механике понимается, например, элементарная частица или совокупность частиц. – Прим. пер.

Макроскопические тела, с которыми мы имеем дело в повседневном мире, являются совокупностью огромного количества молекул. Для таких тел вклады от большинства траекторий гасят друг друга и остается траектория, которая подчиняется законам Ньютона. Физики сказали бы, что происходит «декогеренция путем сопряжения до внутренних степеней свободы» (См.: Todd A. Brun and Leonard Mlodinow. Decoherence by coupling to internal vibrational modes. /Physical Review A 94, 2016).

Национальная ускорительная лаборатория им. Энрико Ферми. – Прим. пер.

Разговорная комнатная игра, направленная на развитие дедуктивного метода мышления и сообразительности. – Прим. пер.

Peeping Tom – персонаж одноименного английского фильма, тайком подглядывающий за женщинами. – Прим. пер.

Общая теория относительности гласит, что колебания световых волн, испускаемых объектами, находящимися рядом с черной дырой, из-за замедления времени будут все более медленными. Частота колебаний, в конце концов, уменьшится настолько, что объекты, испускающие этот свет, нельзя будет обнаружить с помощью современных технологий. Поэтому вопрос о том, упали эти объекты в черную дыру или все еще висят над горизонтом событий, становится практически неразрешимым и даже бессмысленным.

Haco, S., Hawking, S. W., Perry, M. J., et al. Black hole entropy and soft hair [Энтропия черной дыры и мягкие «волосы»]/ Journal of High Energy Physics, 2018.

См.: Stephen Hawking. Cosmology from the Top Down. The Davis Meeting on Cosmic Inflation, 2003.

Строго говоря, в квантовой теории поля сумма вычисляется по конфигурациям поля.