© Irwin Shaw, 1982

© Перевод. Г.Б. Косов, наследники, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Когда в спальне зазвонил телефон, Деймон видел очень приятный сон. Он, еще совсем малыш, вцепившись в руку отца, шагал солнечным осенним днем на стадион Йельского университета в Нью-Хейвене, чтобы первый раз в жизни посмотреть футбол.

— Шейла, — пробормотал он, — возьми трубку, пожалуйста…

Аппарат располагался на тумбочке рядом с кроватью на стороне жены. Однако, вспомнив, что ее нет дома, Деймон застонал и с трудом потянулся через всю постель. Светящиеся стрелки маленьких часов на тумбочке показывали половину четвертого. Издав еще один стон, он не глядя нащупал трубку и поднес ее к уху.

— Деймон, — прозвучал чей-то незнакомый грубый и хриплый голос.

— Да?

— Мистер Деймон, — сказали в трубку, — я услышал хорошую новость и захотел поздравить вас одним из первых.

— Что? — переспросил Деймон, едва ворочая языком в полудреме. — Кто говорит? Какая новость?

— Все в свое время, Деймон. Я, как и многие другие, читаю газеты, и то, что узнал о вас, позволило мне заключить, что вы принадлежите к числу тех милых людей, которые всегда готовы поделиться с другими своей удачей — разделить ее с ближними, фигурально выражаясь.

— Сейчас половина четвертого — вы хоть соображаете, что делаете? Ради всего святого…

— Завтра воскресенье. Вот я и решил, что вы дома веселитесь с друзьями. Субботняя ночь и все такое. Подумал, что вы и меня, может, на выпивку пригласите…

— Заканчивайте, мистер, — устало произнес Деймон, — и дайте мне выспаться.

— Чтобы выспаться, у тебя есть еще куча времени. Ты оказался скверным мальчишкой, Роджер, и поэтому тебе для меня придется кое-что сделать. — Последние слова были произнесены с натужной игривостью.

— Что? — Деймон растерянно потряс головой, спрашивая себя, не видит ли он очередной сон. — О чем, дьявол вас побери, вы толкуете?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я толкую, Роджер. — Тон голоса из игривого превратился в угрожающий. — С тобой говорит Заловски. Из Чикаго.

— Не знаю я никакого Заловски. А в Чикаго не был уже много лет. — Деймон позволил просыпающемуся гневу прорваться. — Вы соображаете, черт побери, что делаете? Звоните посреди ночи… Я вешаю трубку…

— Не советую бросать трубку, Роджер, — сказал человек. — Мне необходимо с тобой поговорить.

— А у меня нет никакой потребности беседовать с вами. Спокойной ночи, сэр. Я прекращаю разговор.

— Как грустно быть свидетелем поступков, о которых кое-кто впоследствии пожалеет. А ты очень пожалеешь, Роджер. Как раз таким роковым шагом может стать и то, что ты не хочешь побеседовать с Заловски. Я желаю поговорить с тобой. Я настаиваю, чтобы это произошло немедленно.

— Но я не в Чикаго. Или вы, может быть, не заметили этого, набирая мой номер? — Окончательно проснувшись, он хотел как можно больнее задеть этого человека — хотя бы по телефону. — Кто вы? Один из телефонных хулиганов?

Затем ему пришло в голову, что этот придурок может оказаться одним из его приятелей, который надрался на вечеринке или в баре и теперь решил пошутить. Профессиональное занятие Деймона привело к тому, что в числе его приятелей появилось несколько весьма странных типов.

— Хорошо, хорошо, — произнес он уже спокойнее. — Что вы можете мне сообщить такого, чтобы я прислушался к вашей просьбе?

— Я вовсе не должен перед тобой оправдываться. К твоему сведению, мистер, боссом здесь выступаю я. И нахожусь я не в Чикаго, а всего в двух кварталах от тебя. Так что вылезай из своего теплого гнездышка, накинь на себя какую-нибудь одежонку и выходи на свой угол… минут через десять. Тебе хватит времени, чтобы почистить зубы и причесаться… — Человек хохотнул, но смешок этот, скорее, напоминал злобный лай.

— Я не понимаю, чего вы добиваетесь, мистер Заловски, — произнес Деймон. — Но даже если у вас есть общие дела с человеком по фамилии Деймон, то сейчас вы говорите не с тем Деймоном. Вы уверены, что не ошиблись, звоня среди ночи, и…

— Заловски не имеет привычки ошибаться. Я говорю с тем самым Роджером Деймоном, и ты это прекрасно знаешь. Поэтому тебе следует встретиться со мной через десять минут. В противном случае… — Человек откашлялся. — …Могут возникнуть последствия, Роджер, которые тебе не понравятся, очень не понравятся…

— А шел бы ты!.. — бросил Деймон.

— Давай обойдемся без грубостей, Роджер, — сказал Заловски. — И прежде чем ты бросишь трубку, выслушай мое последнее предостережение. Это — вопрос жизни и смерти. Твоей жизни и твоей смерти, Роджер.

— Имел я тебя… — ответил Деймон. — Ты, похоже, насмотрелся гангстерских фильмов.

— Ты предупрежден, Роджер. Имей в виду, я могу больше и не позвонить…

Деймон со стуком швырнул трубку на рычаг, оборвав омерзительный хриплый голос.

Разговаривая по телефону, он лежал на животе поперек кровати. Бросив трубку, Деймон резко повернулся на спину и сел. О том, чтобы попытаться снова заснуть, не могло быть и речи. Он провел руками по волосам, а затем потер глаза. Руки тряслись, и из-за этого Деймон страшно на себя злился. Хорошо еще, что жена решила провести этот уик-энд в Вермонте у матушки. Звонок ее испугал бы, а потом и рассердил. Она учинила бы ему многочасовой допрос с пристрастием, пытаясь выяснить, что он сотворил такого, что ему начали звонить с угрозами в половине четвертого ночи. В конечном итоге допрос перерос бы в одну из их редких семейных ссор, в которых она пускает в ход такие клише, как: «твои хорошо известные склонности» и «с твоим прошлым». По своей природе Шейла была женщиной спокойной, но терпеть не могла никаких тайн. В тех случаях, когда ей приходилось за него волноваться или когда чудилось, что супруг, ограждая ее от ненужных проблем, что-то скрывает, Шейла становилась вздорной бабой, способной на оскорбление. Может быть, разумнее вообще не говорить ей о звонке, подумал Деймон. До ее возвращения он изобретет предлог, чтобы поменяться с ней местами на кровати. В таком случае на телефонные звонки придется отвечать ему. Правда, это тоже вызовет у Шейлы подозрения, так как ей хорошо известна ненависть мужа к телефонным разговорам. Шейла была его второй женой. С первой он прожил меньше года и успел развестись еще до того, как ему стукнуло двадцать четыре. Вторично он женился в возрасте сорока лет, и вот уже более двух десятилетий — ровно столько продолжался их брак — Шейла измышляла (а если быть честным, то отчасти она была права) картины той мерзкой жизни, которую он вел до их встречи. Она была на пятнадцать лет моложе его, и по логике вещей ревновать следовало ему. Но разве можно искать какую-либо логику в браке?

Вероятно, это была одна из тех шалостей, которыми так любят забавляться подростки, подумал Деймон. Набрав наугад номер из справочника, они делают непристойные предложения или произносят немыслимые угрозы. А за их спиной хихикают приятели. Но голос его собеседника был не детским, и хихиканья в трубке он не уловил. Как бы то ни было, но Шейле он ничего рассказывать не станет. Этот тип сказал, что может вообще больше не позвонить. До тех пор, пока не раздастся следующий звонок, в семье будет царить мир. Оставалось лишь надеяться, что жене понравится в Вермонте и она вернется в хорошем расположении духа.

Тем временем… Тем временем что?

Он вздохнул и зажег свет. В спальне было холодно, и Деймон накинул на себя шерстяной халат, тут же припомнив произнесенные язвительным тоном слова о «теплом гнездышке». Он побрел в гостиную. Там было темно. Несмотря на то что недавно ему удалось заработать кое-какие деньги, привычка к экономной жизни сохранилась. Деймон включил все лампы. Гостиная выглядела уютной, хотя мебель была немного потертой. Все вокруг завалено книгами. Они жили на верхнем этаже особняка, превращенного ныне в муниципальный жилой дом с умеренной квартплатой, и все комнаты в их квартире были небольшими. Жена постоянно донимала Деймона, требуя избавиться хотя бы от части книг. Он со своей стороны исправно обещал ей сделать это, но книги каким-то непостижимым образом продолжали множиться.

Несмотря на теплый халат, Деймон не мог согреться, и его била легкая дрожь. Ноги у него слегка задеревенели, и передвигался он с некоторым трудом. Ему уже перевалило за шестьдесят, он был крепко скроен. Его физиономия обветрилась, как у человека, который много времени проводит на свежем воздухе. Ежедневно — при любой погоде — он совершал двухмильные прогулки от дома до офиса и обратно с непокрытой головой. А во время отпуска он один ходил в горы. Тем не менее ноги согрелись только через полчаса после того, как он выбрался из постели.

Достав с нижней полки одного из книжных шкафов телефонную книгу Манхэттена, он положил ее на стол под лампой. Деймон гордился тем, что, пользуясь очками для чтения, мог и без их помощи разбирать буквы и цифры в телефонном справочнике — при хорошем освещении, естественно.

Он открыл книгу на букву «Д» и нашел свою фамилию и адрес: Деймон, Роджер, Десятая Западная улица. Единственный Роджер Деймон, обитающий на Манхэттене. Правда, его можно было найти в справочнике и в другом месте, под другой буквой: «Грей, Деймон и Габриельсен, Литературное агентство». Грей основал фирму и пригласил Деймона в партнеры, когда тому еще не исполнилось и тридцати. Грей умер много лет назад, но, храня верность старику, Деймон не стал менять название агентства. Верность прошлому имеет свои достоинства — особенно в наше время. Фамилия Габриельсена появилась в названии агентства недавно, и произошло это благодаря весьма специфическим обстоятельствам.

Деймон закрыл справочник и вернул его на полку. Ко времени возвращения Шейлы не должно остаться никаких улик. Чтобы рассказать ей о том, что случилось, он подождет подходящего момента, если для этого вообще может быть подходящий момент.

Он отмерил себе приличную порцию виски с содовой, налив из бутылки со стола у стены, и неторопливо смаковал спиртное, глубоко погрузившись в любимое кресло. Выпивка, однако, не помогла ему разгадать то, что произошло в половине четвертого. Вообще-то в Нью-Йорке полным-полно психов. И не только в Нью-Йорке. В Америке. Во всем мире. По улицам городов рыщут убийцы. Их жертвами становятся президенты, священники, люди, ждущие поездов на железнодорожных платформах, обыватели, выходящие из церковных врат или дверей универмагов. «Жизнь и смерть, — сказал этот тип. — Твоя жизнь и твоя смерть».

Если это не розыгрыш, то где-то его поджидает незнакомец (а может быть, он его знает) с целью причинить вред. Сейчас у него нет сил строить догадки о том, кто этот человек и почему он его преследует.

Ночные мысли.

Деймона начала бить дрожь, и он вернулся в спальню, чтобы попытаться уснуть. Свет в гостиной остался включенным.

Деймон проснулся от колокольного звона. Перед этим он видел сон. И снова там был его отец — на сей раз один. Он весь светился. И этот свет шел от его улыбающегося, исполненного любви лица. Во сне он остался молодым, таким, каким был в то время, когда Деймону еще не исполнилось и десяти, и совсем не походил на худого, изможденного человека, которым стал ближе к кончине. Отец стоял, прислонившись к мраморной резной балюстраде, и кого-то манил рукой. В другой руке он держал маленькую пеструю лошадку. В жизни отец занимался тем, что мастерил детские игрушки, безделушки и всякие пустяковины вроде брелоков. Со времени его смерти прошло двадцать лет.

Звонил на сей раз не телефон. Церковные колокола. Воскресное утро. Колокола призывают Нью-Йорк вознести молитвы.

Придите все вы, верующие великого города, — придите прелюбодеи и клятвопреступники, шантажисты и биржевые жучки, пьяницы и наркоманы, грабители и убийцы, побирушки и психи из дискотек, любители бегать трусцой и профессиональные марафонцы. Приходите и вы, тюремные надзиратели, так же как и те, кто карабкается на самый верх или безостановочно катится вниз. Одним словом, приходите как истинно верующие, так и исповедующие ложную веру, чтобы преклонить колена перед Богом, который создал вас по Своему образу и подобию. Последнее, впрочем, вовсе не обязательно.

Деймон заворочался в постели. Из-за отсутствия рядом Шейлы он чувствовал себя несколько странно. Вспомнив о ночном звонке, посмотрел на часы. Девять. Обычно к семи утра он уже был на ногах. Природа оказалась к нему милостивой, одарив сном с четырех до девяти. Пять часов забвения. Воскресный дар.

Деймон рывком поднялся с постели, но вместо того чтобы отправиться в ванную, почистить зубы и принять душ, он босиком затопал в гостиную. Все лампы продолжали сиять. Деймон прошествовал к входной двери взглянуть, не валяется ли рядом с ней на полу конверт или какое-либо иное послание. Ничего.

Он внимательно изучил дверной замок. Хилое, простое устройство. Его без труда при помощи перочинного ножа мог открыть даже ребенок. За все годы жизни в Нью-Йорке Деймона не обворовывали, и он никогда не задумывался о замках. Дверь была деревянной и очень старой. Ее навесили еще во время строительства дома. Когда это было? В 1900-м? 1890-м? Ее давно следовало бы заменить новой — со стальной обшивкой, надежным замком, глазком и цепочкой. Консьержа внизу не было, и все обитатели дома, включая Шейлу и его самого, безмятежно нажимали открывающую нижний замок кнопку, как только в квартире звучал сигнал. Переговорное устройство, по которому можно было узнать, кто пришел, сломалось много лет назад. Насколько знал Деймон, ни один из его соседей жалоб по этому поводу не высказывал и не требовал, чтобы домофон привели в порядок. Невинные, испытывающие чувство ложной безопасности души. Их вечный девиз — «Завтра…».

Затем Деймон приготовил себе завтрак. Когда Шейла по воскресеньям бывала дома, она потчевала его отжатым из свежих апельсинов соком, оладьями под кленовым сиропом и беконом. На сей раз ему пришлось ограничиться чашкой кофе и ломтем вчерашнего хлеба.

Его обычный воскресный ритуал был несколько иным. Пока Шейла готовила завтрак, он выходил из дома, чтобы купить два экземпляра воскресного выпуска «Таймс». Две газеты покупались потому, что как он, так и Шейла любили решать большой воскресный кроссворд, не мешая друг другу. Супруги проводили утро, расположившись на противоположных концах кухонного стола и заполняя в дружелюбном молчании клеточки головоломки. Для них было делом чести вписывать слова сразу чернилами, не допуская помарок. Покупка двух толстенных пачек бумаги, напичканных новостями, мнениями, спортивными результатами, рекламой, похвалами и хулой, выглядела несколько экстравагантно. Однако почему не порадовать себя и не провести приятно час или даже чуть больше после воскресного завтрака?

Деймон оделся и спустился вниз по плохо освещенной лестнице. Похоже, что все его соседи любят поспать. «Интересно, кому-нибудь из них звонили посреди ночи?» — подумал он. В почтовом ящике ни писем, ни записок тоже не оказалось.

Ощупав карманы и убедившись, что ключи на месте и он сможет вернуться домой, Деймон вышел на улицу. От подъезда к тротуару вели несколько ступеней. Дул холодный порывистый ветер. День был промозглым и серым. Весна в этом году запаздывала. Деймон внимательно посмотрел по сторонам. В это воскресное утро машин почти не было, поблизости он увидел только полную даму с парой крошечных собачек и молодого человека, толкавшего перед собой детскую коляску. Никакой опасности для себя Деймон не узрел. Но лишь опытный взгляд способен сразу обнаружить зловещие приметы, напомнил себе он, и скривился, внезапно разозлившись, что стал таким подозрительным.

Перед киоском он немного потоптался в раздумье, не зная, сколько экземпляров купить — один или два. В конце концов Деймон взял два, испытывая при этом раздражение из-за объема и веса воскресного издания. Сомнительно, что Шейла сможет раздобыть в Вермонте воскресный выпуск «Таймс». Жена будет благодарна ему за то, что он думал о ней и запасся воскресным кроссвордом, хотя и знал, что у нее не будет времени на его заполнение. Он бросил взгляд на первую полосу. Имени Заловски на ней не оказалось. Не исключено, что это вообще вымышленное имя. Возможно, на самом деле он Смит или Браун, а Заловски всего лишь боевой псевдоним — маска, так сказать, — и на внутренних полосах газеты окажется статья, описывающая множество совершенных им ужасных преступлений, за которые его разыскивает полиция десяти штатов. Хотя выбор такого псевдонима, как Заловски, какое бы преступление или акт мести этот человек ни замышлял, даже Деймону показался чрезмерно хитроумной затеей. Эта мысль заставила его улыбнуться.

По дороге домой он уже взирал на прохожих без всякого подозрения. Утро постепенно начинало следовать обычному воскресному образцу, а когда облака на время разошлись и показались лучи солнца, Деймон, подходя к дому, вдруг обнаружил, что напевает какую-то приятную мелодию. Но, усевшись за кроссворд, он с трудом смог угадать лишь несколько слов. Или кроссворд был сложнее, чем обычно, или его ум был занят чем-то иным. Отбросив в сторону журнальное приложение, Деймон открыл секцию книжного обозрения на той странице, где публиковался перечень бестселлеров. «Надгробная песнь» Женевьевы Долгер стояла в списке под четвертым номером. Несмотря на название, книга оставалась в числе бестселлеров вот уже двенадцатую неделю. Деймон удрученно покачал головой, вспомнив, что лишь по настоянию Оливера Габриельсена он согласился работать с автором и попытаться продать опус. Из-за этого опуса они с Оливером едва не переругались окончательно.

Оливер Габриельсен был помощником Деймона и работал в агентстве пятнадцать лет. Читая все подряд, он обладал прекрасной памятью и тонким, хотя, может быть, несколько эксцентричным умом, который позволял ему разглядеть необычный материал. Оливер повстречал миссис Долгер на какой-то вечеринке неподалеку от Рослина на Лонг-Айленде. Одним словом, совсем не там, где обычно набредают на бестселлеры. Автором оказалась пятидесятилетняя дама, муж которой служил вице-президентом небольшого банка. У нее было четверо детей, раньше она ничего не писала и, как казалось Деймону, принялась за роман, утомившись от однообразного существования матроны из нью-йоркского пригорода. Роман являл собой бесхитростную фантазию о бедной девушке, сумевшей проложить путь наверх с помощью своей красоты, своего тела и тяги к мужчинам. В финале повествования героиню ожидал трагический конец. Это был древнейший из всех сюжетов, и Деймон не мог понять, почему Оливер так ухватился за роман. Их вкусы почти всегда совпадали, но когда Оливер сказал: «Деньги. Из этой книженции они так и прут. Давай для разнообразия отхватим и себе кусочек от большого пирога», — Деймон скептически покачал головой и произнес: «Оливер, сынок, боюсь, ты надорвался на работе или перебрал с вечеринками».

Однако для того, чтобы сохранить мир в конторе, и потому, что это было застойное летнее время, когда все бегут из Нью-Йорка, он согласился поработать с автором — безмятежной, лишенной всяких претензий душой. Деймон попытался придать книге более или менее пристойный вид, пригладил наиболее откровенные любовные сцены, отредактировал на удивление грубую речь персонажей и выправил грамматику. Дама легко принимала все изменения. Не согласилась она лишь поменять название. Деймон пугал ее тем, что такие заглавия, как «Надгробная песнь», гонят покупателей из книжных лавок, но миссис Долгер оставалась непреклонной, пропуская все его доводы мимо ушей. Он вздохнул и сдался. Следовало отдать ей должное: после оглушительного успеха книги она ни разу не позволила себе поиздеваться над его мрачными предсказаниями. Поскольку миссис Долгер все делала не как профессионал, она настояла на том, чтобы его комиссионные составили двадцать процентов от ее доходов, а не десять — обычный гонорар литературного агента. Деймон полушутя посоветовал ей держать этот акт непристойной щедрости в строжайшей тайне, если она не хочет, чтобы писательские организации всей страны объявили ей бойкот до конца ее дней.

Эта книга не принадлежала к числу тех, которыми привык заниматься он или его старший партнер Грей. Большую часть времени они тратили на то, чтобы найти новых авторов. Затем они начинали нянчиться с ними, доводя их труды до благожелательных рецензий и небольших тиражей. Довольно часто партнерам приходилось платить авторам из своего кармана, чтобы удержать их на плаву, пока они дописывали свою книгу или пьесу. Партнерам ни разу не удалось заработать много денег, а удручающее число молодых дарований, которым они помогали, оказавшись авторами единственной книги, либо спивались, либо садились на иглу. Впрочем, некоторые из них исчезали в Голливуде.

С творением миссис Долгер Деймон больших надежд не связывал и поэтому испытал чуть ли не облегчение, когда полдюжины издательств одно за другим с ходу отвергли ее писанину. Когда он был готов позвонить Женевьеве в Рослин и выразить вежливое сожаление в связи с тем, что книга не продается, какое-то небольшое издательство заявило, что готово принять роман, и выплатило мизерный аванс за первый пробный тираж. Очень скоро книга заняла верхнюю строчку в списке бестселлеров. Продажа только дешевых ее изданий принесла несколько миллионов долларов, а Голливуд купил право на экранизацию.

Полученные комиссионные казались Деймону астрономическими. Его имя впервые появилось в газетах, а на контору обрушился поток рукописей известных и хорошо оплачиваемых авторов, по той или иной причине разочаровавшихся в своих агентах. С большинством этих людей, несмотря на долгое пребывание в издательском бизнесе, он никогда ранее не встречался.

— Удачно выпали кости, — удовлетворенно произнес Оливер. — Наконец и нам досталось семь очков.

Он потребовал удвоения своего жалованья и пожелал, чтобы его имя в качестве партнера появилось на дверях офиса. Деймон с радостью удовлетворил обе эти просьбы и тут же изменил имя фирмы на «Грей, Деймон и Габриельсен», взамен попросив Оливера меньше таскаться по вечеринкам. Однако он решительно отказался переехать из двух комнат, которые Оливер именовал «жалкой пародией на офис», в другое, более подходящее (по мнению все того же Оливера) их новому статусу, помещение.

— Послушай, Роджер, — горячился Оливер, — каждый, кто к нам входит, наверняка считает, что мы обставили контору декорациями к «Холодному дому», и вытягивает шею, чтобы посмотреть, не пишем ли мы все еще гусиными перьями.

— Оливер, — отвечал Деймон, — изволь объясниться, хотя ты работаешь со мной так долго, что любое объяснение кажется мне лишним. Я провел почти всю свою сознательную жизнь здесь, в этих комнатах, которые ты называешь жалкой пародией на офис. Здесь я был счастлив, и мне нравилось приходить сюда на работу. У меня нет ни малейшего желания становиться крупным воротилой издательского дела. Я обеспечиваю себе вполне достойное существование, которое, допускаю, и не вполне отвечает тому стандарту, который предпочитает современная молодежь. У меня также нет ни малейшего желания видеть перед собой множество письменных столов, зная, что сидящие за ними люди трудятся на меня. При этом не только трудятся, но и заставляют размышлять, кого еще нанять, кого уволить, как рассудить их споры и каким образом оплатить социальную страховку. Одним словом, только Богу известно, какие проблемы это порождает. Удача с «Надгробной песнью» не более чем каприз судьбы, удар одинокой молнии. Говоря по правде, я горячо надеюсь, что ничего подобного больше не произойдет. Я втягиваю голову в плечи, проходя мимо витрин книжных магазинов, а мои уик-энды отравлены, потому что я вижу название этого шедевра в воскресном выпуске «Таймс». Я получаю большее удовлетворение от десятка блестящих строк в рукописи неизвестного автора, чем от банковского уведомления о перечислении очередных платежей за «Надгробную песнь». Ты же, мой старый друг, молод и алчен, что, увы, не редкость в наши дни.

Деймон знал, что по отношению к Оливеру эти слова не совсем справедливы, но хотел более ярко выразить свою точку зрения. Во-первых, Оливер Габриельсен был совсем не молод и уже приближался к сорокалетию. Во-вторых, он не меньше, чем Деймон, любил достойную литературу. В-третьих, он не был алчным, а об увеличении своей зарплаты просил чуть ли не извиняющимся тоном. Деймон знал, что если бы не работа жены, то Оливер пребывал бы на грани нищеты. Ему также было известно, что Габриельсен частенько получает приглашения от издательств поработать у них редактором с гораздо более высоким жалованьем по сравнению с тем, что платит ему Деймон. Оливер отвергал заманчивые предложения, так как считал, что издательские дома, сулящие ему королевское содержание по сравнению с мизерным рационом Деймона, пропитаны торгашеским духом. Но поток денег, неожиданно хлынувший в их агентство, похоже, временно выбил его из колеи, а комиссионные, которые он начал получать, став партнером, заметно изменили стиль его одежды и адреса ресторанов, в которые он отправлялся на ленч. Более того, Оливер переехал из грязной квартирки в Уэст-Сайде в небольшое, но уютное жилье в восточной части Шестидесятых улиц. Деймон, как и положено, винил во всем жену Оливера Дорис, которая бросила работу и появилась в их конторе в норковом манто.

— Ты, Оливер, видимо, слишком молод, — продолжал Деймон, наслаждаясь возможностью прочитать лекцию на тему, которую так обожал мусолить его бывший работодатель мистер Грин, — чтобы понять всю прелесть умеренности, получать удовлетворение от достижения скромных целей и не страдать по поводу того, какое место ты занимаешь в этом мире. Ты еще не научился ощущать своего превосходства над теми, кто своими амбициями укорачивает собственный путь к могиле. Их честолюбивые устремления пока еще тебе не чужды. Взгляни на меня. В жизни я не болел ни одного дня, у меня нет язвы, мне не известно, что такое высокое кровяное давление, и я не знаком с психиатрами. В больнице я побывал только раз, и случилось это лишь потому, что меня сбил автомобиль, когда я переходил улицу.

— Постучи по дереву, — сказал Оливер. — Немедленно постучи по дереву.

Деймон понял, что Оливер не слишком благосклонно воспринял его нотацию.

— Видит Бог, — продолжал Оливер, — я вовсе не предлагаю тебе арендовать Тадж-Махал. Но мы не сдохнем, если у каждого из нас будет по кабинету и достаточно места, чтобы посадить еще одну секретаршу, которая могла бы разобраться с этой проклятой почтой. Кроме того, мне кажется, что единственная телефонная линия при той лавине звонков, которая обрушилась на нас в последнее время, есть не что иное, как вызов обществу. На прошлой неделе один парень из Рэндом-Хауса сказал, что названивал нам два дня, прежде чем сумел пробиться. Заявил, что в следующий раз, когда ему потребуется наладить с нами связь, он воспользуется тамтамом. Если мы установим коммутатор, то никто, поверь мне, не подумает, что ты продал свою душу филистимлянам. И не будет греховной роскошью, если раз в полгода нам станут мыть окна. Пока же для того, чтобы узнать, какая на дворе погода, мне приходится включать радио.

— Когда я уйду, — с нарочитой высокопарностью произнес Деймон, — ты можешь арендовать хоть целый этаж в Рокфеллеровском Центре, а в приемной у себя посадить победительницу конкурса «Мисс Америка». Но пока я здесь, все останется по-прежнему.

Габриельсен в ответ шмыгнул носом. Он был тщедушным светловолосым блондином — почти альбиносом и, чтобы компенсировать эти недостатки, держался чрезвычайно прямо, развернув плечи по-военному. Шмыганье носом было для него совершенно нетипичным.

— Когда ты уйдешь… — сказал он. — Да ты не уйдешь и через тысячу лет.

Они были хорошими друзьями, какими обычно бывают люди, которые встречаются каждый день для того, чтобы, усевшись друг против друга, вкалывать засучив рукава. Церемоний во время деловых споров они не признавали.

— Как уже неоднократно мной говорилось, — сказал Деймон, — я намерен уйти на покой, как только позволят обстоятельства, дабы наконец обратиться к тем книгам, которые не успел прочитать, руководя данным учреждением, пожирающим все мое время.

— Поверю лишь после того, как увижу это собственными глазами, — ответил Оливер. При этом он улыбался.

— Клянусь! Я никогда не предстану перед тобой в твоем новом королевском кабинете, — произнес Деймон. — Я буду вполне удовлетворен теми чеками, которые ты, согласно нашему контракту, будешь мне высылать. При этом я стану молиться о том, чтобы ты не нанял себе жуликоватого бухгалтера, который будет подделывать счета.

— Облапошу тебя — как пить дать. Обдеру как липку! — осклабился Оливер. — Торжественно обещаю.

— Да будет так, — вздохнул Деймон, похлопывая коллегу по плечу. — А пока пусть все остается как есть. Идя навстречу твоим чувствам, клянусь: завтра же найму мойщика окон и заплачу ему из своего кармана.

Они оба рассмеялись и вернулись к работе.

Сидя с развернутой на списке бестселлеров газетой в довольно захламленной гостиной и слушая продолжающийся колокольный звон, он припомнил разговор с Оливером и слова, которые тот произнес: «Деньги! Из этой книженции они так и прут».

Оливер оказался прав. Как это ни прискорбно.

Деймон вспомнил и то, что сказал Заловски: «Я, как и многие другие, читаю газеты». Однако Заловски не мог знать того, что львиная доля комиссионных ушла на оплату старых долгов и на самый необходимый ремонт домика на берегу пролива Лонг-Айленд в городке Олд-Лайм в штате Коннектикут. Владение перешло к Шейле по завещанию ее страдавшего старческим слабоумием бездетного дяди. Они проводили там летние отпуска, а в тех случаях, когда могли себе позволить, и уик-энды. Пребывая на отдыхе, они изо всех сил старались не обращать внимания на плачевное состояние этой развалины. Теперь дому предстояло получить новую крышу, новые водопроводную и отопительную системы и свежую краску. Все работы планировалось закончить к тому времени, когда Деймон решит, что пора уйти на покой.

Простой случай шантажа или вымогательства, подумал Деймон. Цена нескольких газетных строчек, попавшихся на глаза в трудный момент. А может быть, все не так просто?

Однако в его распоряжении есть кое-какие ходы. Он набрал номер в Рослине.

— Женевьева, — спросил он, когда леди лично подняла трубку, — вы видели сегодняшний номер «Таймс»?

— Разве это не чудесно? — сказала Женевьева. Она говорила негромким, настороженным голосом женщины, которая привыкла к тому, что муж и дети на каждом шагу ей противоречат. — Неделя за неделей. Как в сказке.

«Даже более чудесно, чем ты думаешь, любовь моя», — подумал Деймон. Но вслух он сказал:

— Вам удалось прикоснуться к душе читателя, живущего даже в самых отдаленных уголках страны.

Раньше, до того как издание в бумажном переплете разошлось таким тиражом, он залился бы краской стыда, произнося эти слова.

— Я хотел вас спросить, не звонил ли вам случайно человек по имени Заловски?

— Заловски, Заловски… — неуверенно пролепетала Женевьева. — По совести говоря, не помню. Сейчас мне звонят множество людей. Телевизор, радио, интервью… Мой муж говорит, что потребует для нас новый номер, не включенный в телефонную книгу…

Еще один секретный телефон, подумал Деймон. Преуспел — и прячься. Американский Образ Жизни.

— Заловски… — продолжала Женевьева. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Мне позвонил какой-то человек. По поводу книги. Выражался весьма туманно. Сказал, что позвонит еще раз, и я подумал, что, может быть, он предпочел связаться непосредственно с вами. Ведь вы знаете, что в нашем агентстве работают всего три человека — Оливер, секретарь и я, — нам крайне трудно удовлетворять все просьбы… Мы не похожи на другие конторы с десятками сотрудников, разными отделами и тому подобным…

— Да, я знаю. Вы говорите о тех, кто отказался от моей книги до того, как я пришла к вам. — Голос, утратив настороженность, звучал отчужденно и горько. — И при этом они даже не считали нужным придерживаться правил элементарной вежливости. Вы и Оливер оказались первыми истинными джентльменами, которых я встретила после того, как написала книгу.

— Мы пытаемся все время держать в уме старинную максиму, которую любил повторять мой прежний партнер мистер Грей. «Издательский бизнес — удел джентльменов», — говорил он. Конечно, это было давным-давно, и с тех пор многое изменилось. Тем не менее мне чрезвычайно приятно узнать, что остались еще люди, которые ценят старомодные манеры.

Деймон, беседуя с Женевьевой Долгер, всегда ощущал какую-то неловкость. Его речь казалась ему накрахмаленной и тщательно отутюженной. Деймона злило, что он не может говорить нормальным живым тоном с женщиной, которая лишь волей обстоятельств возникла в его жизни. Он никогда не был человеком, который подстраивается под собеседника. Деймон гордился своими принципами. Следуя им, он говорил своим клиентам только то, что думал — будь то похвала или хула. Если авторы возмущались критикой, злились, начинали отстаивать с пеной у рта свои позиции, он без всяких экивоков смирялся: визит в иное агентство, видимо, доставит им большее удовольствие. «Только так я и могу работать», — объяснял он клиентам. И вот теперь дама, которая принесла ему богатство, вынуждает его изъясняться так, словно его рот набит мушмулой.

— Никогда не забуду вашей помощи. Я ваша вечная должница, — произнесла Женевьева неожиданно дрогнувшим голосом. — До конца дней своих я буду помнить то, что вы для меня сделали.

— Не сомневаюсь, именно так и будет, — сказал Деймон, припоминая авторов, которые в то или иное время, обронив почти такие же слова, исчезали. Иногда стыдливо, а в иных случаях не скрывая злобы. Через некоторое время кое-кто из этих людей возникал в крупных литературных агентствах, где мог познакомиться с кинозвездами, мог попросить, чтобы за ним выслали в аэропорт лимузин, добыли в последний момент билет на бродвейский хит (несмотря на то что билеты были давным-давно раскуплены), устроили по всей стране телевизионную раскрутку или пригласили на ужин в лучший ресторан города.

— Не забудьте сообщить мне новый, секретный номер вашего телефона.

— Вы, Роджер, станете первым, кому я позвоню, — произнесла она с искренним чувством. Столь откровенное проявление эмоций начинало беспокоить Деймона.

— О… — протянул он и задал вопрос, которого она явно ожидала: — Как продвигается новая книга?

Женевьева вздохнула. Телефонный провод донес до Деймона тихий печальный всхлип.

— Просто отвратительно, — сказала она. — Похоже, я не в состоянии ее по-настоящему начать. Заканчиваю страницу, перечитываю, обнаруживаю, что это ужасно, рву в клочки и, чтобы не заплакать, отправляюсь печь пирог.

— Не стоит отчаиваться, — утешил Женевьеву Деймон. Ее слова принесли ему немалое облегчение. — Начало книги — самая тяжкая часть литературного труда. Не надо себя торопить. В спешке нет никакой необходимости.

— Вам придется учиться терпению, имея дело со мной.

— Я привык к сложностям, которые часто возникают у писателей, — сказал Деймон, размышляя, не скрестить ли на всякий случай пальцы, чтобы смягчить фальшь фразы — нелепо включать эту даму в число представителей столь аскетической и жутковатой профессии. — Проблемы как приходят, так и уходят. Что же, еще раз поздравляю. Звоните без стеснения, как только почувствуете, что вам нужна моя помощь.

Деймон положил трубку. Если повезет, подумал он, то, прежде чем закончить книгу, Женевьева испечет не менее сотни пирогов, а к тому времени он уйдет на покой и будет тихо жить в маленьком домике на берегу пролива. Что же, по крайней мере до нее Заловски не добрался, подумал он, положив трубку. Она бы наверняка запомнила его имя.

Деймон беспокойно расхаживал по квартире. Домой с работы он принес толстенную книгу, чтобы прочитать за субботу и воскресенье. Он взял рукопись, пробежал глазами несколько страниц и, ничего не поняв, отбросил в сторону. Затем Деймон отправился в спальню и весьма тщательно перестелил кровати. Этим делом он не занимался с момента вступления в брак. Каждый утешается чем может. Женевьева Долгер — выпечкой пирогов, а Роджер Деймон — уборкой постелей. Он посмотрел на часы. Шейлы не будет дома еще по меньшей мере шесть часов. Без нее воскресенья лишались всякого смысла. Деймон решил уйти из дома, чтобы убить время до ленча. Но в тот момент, когда он надевал пальто, зазвонил телефон. Прежде чем подойти к аппарату, он позволил ему прозвонить шесть раз, надеясь, что звонящему, кем бы тот ни был, надоест ждать. Но раздался седьмой звонок, и Деймон поднял трубку, ожидая услышать противный хриплый голос. Однако звонила женщина, чью рукопись он принес домой, но так и не смог начать читать.

— Я хочу лишь узнать, закончил ли ты читать мою книгу, — сказала женщина. Голос дамы — глубокий и музыкальный — являлся ее главным достоинством.

Пару лет назад у них был непродолжительный роман. Шейла, узнав об этой связи от одной из подруг, в весьма типичной для нее манере заявила, что дамочка сама повисла у него на шее. На сей раз супруга попала в точку. Во время их второго свидания женщина сказала:

— Такого сексуального лица мне не доводилось видеть ни у одного мужчины. Когда ты стремительно вошел в комнату, мне показалось, что это бык выбежал на арену.

Она провела целый год в Испании, начиталась Хемингуэя, и ее речь изобиловала позаимствованными у него образами. Сначала он даже подумал, что если она хотя бы раз употребит слово «бык», то он ни за что не прикоснется ни к ней, ни к ее рукописи. Но дамочка была настырной, и он сдался, хотя никогда не думал, что те определения, к которым прибегала она, подходят к его описанию. «Вообще-то, — вспомнил он, — в комнату тогда я ввалился довольно неуклюже». Кроме того, Деймон никогда не встречал быков с такими, как у него, светло-серыми глазами. Посмотрев позже в зеркало, ничего бычьего он в себе не обнаружил.

Тем не менее женщина оказалась довольно милой и даже с интеллектом. Кроме того, она неплохо писала и держала фигуру в прекрасной форме, ежедневно упражняясь в спортзале. Он был польщен тем, что нашлась дамочка, которая шла на такие жертвы ради того, чтобы затащить его в свою постель. В его-то возрасте! Что ж, шестьдесят лет вовсе не означают, что тот, кто их достиг, стоит на краю могилы. В одной из их редких ссор Шейла сказала с горечью:

— Ты растрачиваешь себя на женщин.

Брак не помог избавиться ему от этой слабости. Связь с писательницей была приятной — но не более того.

— То, что успел прочитать, мне понравилось, — сказал Деймон.

Он представил ее обнаженной в постели. Упругие груди. Натренированные, крепкие ноги. У него возникла мысль пригласить ее на ленч, но он тут же отказался от этой идеи. Не стоит осложнять себе жизнь и громоздить один секрет на другой.

— Постараюсь закончить сегодня вечером. Я позвоню, — сказал он.

Затем он вышел из дома и начал бесцельно слоняться по улицам Гринвич-Виллиджа. Судя по всему, слежки за ним не было. Обычно по воскресеньям они с Шейлой отправлялись на поздний ленч в небольшой итальянский ресторан, который им обоим очень нравился. Спагетти под соусом из моллюсков. Славное послеполуденное воскресное время, когда они могли расслабиться за бутылкой кьянти, чтобы забыть о стрессах минувшей недели и не думать о том, чем грозит им неделя наступающая.

Ресторан был полон, ему пришлось подождать, пока освободится столик. Владелец заведения поинтересовался здоровьем отсутствующей синьоры. Развеселая компания за соседним столом заставила Деймона еще сильнее ощутить свое одиночество, а полбутылки вина настроения не улучшили. Поглощая спагетти, он невольно вспомнил о том, что в этом ресторанчике несколько лет назад застрелили какого-то гангстера, и думал о том, как это выглядит со стороны, когда тебя убивают у всех на глазах.

Вернувшись домой, Деймон обнаружил, что из щели его почтового ящика торчит сложенный лист бумаги. Он посмотрел на бумагу с опаской и, слегка поколебавшись, осторожно прикоснулся к ней, а затем вытянул из ящика. Это была страничка из альбома для этюдов, а послание начертал жирным черным фломастером Грегор.

«Мы проходили мимо, — значилось в записке, — нажали на кнопку твоего звонка и получили отлуп. Неужели ты от нас прячешься? Друзья по воскресеньям должны сидеть дома. Мы сегодня празднуем. О причине торжества я тебе сообщу при встрече. Нам хочется разделить свою радость с товарищами. Если ты читаешь эти строки до наступления полуночи, топай к нам. Тебя ждет фиеста в венгерском стиле. Будут вино, женщины и твердые колбаски. По крайней мере одна женщина и одна колбаска. Аванти!»

Читая записку, Деймон улыбался. Поднявшись к себе, он посмотрел на часы. Еще не было трех, а Шейла не могла вернуться ранее шести. Он обожал встречи с Грегором Ходаром и с его гостеприимной, талантливой супругой. Кроме того, Деймон представлял интересы одного драматурга, пьесу которого должны были начать репетировать в сентябре. Он надеялся, что Грегор согласится оформить спектакль. Грегор как-то, повествуя о процессе своей американизации, сказал, что двинулся на Запад в 1956 году, когда в Будапешт вошли русские. Начав движение, он не смог остановиться, пока не добрался до Нью-Йорка.

— Что бы ни происходило, — делился с ним сокровенными мыслями Грегор, — человеческим существам это идет во вред. Поэтому я задал себе вопрос: «Принадлежишь ли ты, Грегор Ходар, к сонму так называемых человеческих существ?» Внимательно изучив все про и контра, я решил, что подпадаю под эту категорию, хотя, быть может, и не в число самых лучших.

Тогда Грегору не исполнилось и двадцати. Он был нищим студентом художественной школы и, прежде чем обосноваться в Нью-Йорке, пережил несколько поистине ужасающих лет. О тех временах он никогда не вспоминал и не говорил, остались ли в Венгрии близкие ему люди. Несмотря на то что Грегор гордился своим венгерским происхождением, особых сантиментов по этому поводу он не проявлял и называл своих компатриотов «цивилизованными людьми, которым потому и не везло, что они вечно оказывались не в том столетии».

— Центральная Европа, — рассуждал он, — похожа на коралловый атолл в Тихом океане. Наступает прилив, и ее не видно. Приходит отлив, и она оказывается на месте. Самое большее, что о ней можно сказать, так это то, что она мешает судоходству. Когда я пью токайское и уже изрядно наберусь, мне кажется, что в нем появляется привкус крови и морской воды.

У Грегора был высокий лоб с залысинами, с зачесанной назад и начинающей редеть темной шевелюрой. Его вкрадчивая и несколько архаичная улыбка располагала к себе, появляясь на круглой физиономии человека средних лет. Своим обликом, как сказал ему однажды Деймон, Грегор был похож на Будду, затеявшего очередную шалость.

Грегор говорил с мягким, специфическим акцентом. На его смуглом мадьярском лице сияли глубоко посаженные, полные насмешки глаза, а уголки губ, искривляясь, напоминали древний лук, предназначенный не для убийства, а для того, чтобы украшать стены жилища. У Грегора эта насмешливая манера говорить означала лишь то, что его слова не следует воспринимать серьезно. Он был преданным своему делу, одаренным художником. Его полотна выставлялись по всей стране, и, кроме того, он был оформителем множества бродвейских постановок. Творил он мучительно медленно, отвергая предложения в том случае, если пьеса не отвечала его вкусам. Поэтому он не мог позволить себе жить так, как живут богачи, а свою нищету по сравнению с той роскошью, в которой купались его более уступчивые коллеги, Грегор превратил в предмет бесконечных шуток.

Его жена Эбба, рослая, милая женщина, с обветренным лицом жительницы пограничных земель прошлого века, происходила из шведов, давно осевших в Миннесоте. Она занималась театральными костюмами. Эбба и Грегор являли собой не только славную и приятную в общении семью, но и были весьма ценной рабочей парой.

Деймон понятия не имел, что празднует Грегор, однако несколько шумных часов на обширном чердаке бывшего склада на Гудзоне, превращенном семейством Ходар в жилье и студию, были явно приятнее, чем одинокое прозябание в течение бесконечно длинного остатка воскресного дня.

На тот случай, если Шейла явится раньше, он оставил ей записку, в которой сообщал, что находится у Грегора, и призывал тоже прийти. Ей настолько нравилась эта пара, что она даже смогла спокойно высидеть несколько часов, пока Грегор писал ее портрет. Это случилось прошлым летом, когда Ходары навещали их в Коннектикуте. Грегора портрет чем-то не устроил, и он держал его на мольберте в студии, периодически касаясь полотна кистью.

— Дело в том, что ты — воплощение аристократизма, — объяснял он Шейле. — У тебя благородное лицо, фигура, характер, а секрет производства красок, которыми можно передать эти качества, в наш суровый век утерян. Да и люди перестали благородно выглядеть. Лишь некоторые собаки — ньюфаундленды, золотистые ретриверы да ирландские сеттеры сохранили породу. Потерпи. Мне необходимо побывать в пятнадцатом веке. А это путешествие не совершишь в подземке.

Грегор приветствовал Деймона крепкими объятиями, а Эбба — застенчивым поцелуем в щеку. Грегор, имевший свои представления о том, как должна одеваться творческая личность, был облачен в клетчатую фланелевую рубаху и мешковатые вельветовые штаны. На его шее красовался ярко-оранжевый, необычайно широкий, сплетенный из шерсти галстук. Поверх рубашки был неизменный толстенный твидовый пиджак шоколадного цвета. Он его не снимал даже в самые жаркие дни. Создавалось впечатление, что когда-то очень давно Грегор сильно замерз и до сей поры не может согреться.

В отличие от многих коллег-художников Грегор не превратил студию в выставку своих картин. Портрет Шейлы на мольберте был прикрыт, остальные работы стояли лицом к стене.

— Когда я пишу картину, мне страшно смотреть на то, что я уже сотворил, — пояснял Грегор. — Когда я устаю или оказываюсь в творческом тупике, у меня возникает искушение украсть что-нибудь у самого себя. Совершить автоплагиат, если можно так выразиться. Если я изрядно наберусь вечером, а вся дневная работа закончена, то я смотрю на картины. Когда наступает время снова ставить их лицом к стене, я хохочу или рыдаю.

Деймон с облегчением отметил, что вечеринка была действительно скромной. В студии присутствовали мистер и миссис Франклин, которых Деймон и до этого несколько раз встречал у Грегора. Они совместно владели художественной галереей на Мэдисон-авеню. Оба члена семейства Франклин носили значки «Бомбе нет!», и Деймон припомнил, что сегодня, если верить газетам, должна была состояться антивоенная демонстрация.

Здесь же оказалась и Беттина Лейси — приятная миловидная дама лет шестидесяти. Она давным-давно развелась с мужем и теперь содержала антикварный магазин. Гости, как и обещал Грегор, пили вино, а на столе на большом блюде были аккуратно разложены тонкие ломтики твердых венгерских колбасок, украшенных редиской.

Все обменялись приветствиями и расселись на европейский манер за большим, круглым, чисто выскобленным деревянным столом.

Деймон спросил:

— Итак, что мы празднуем?

— Все в свое время, мой друг, — ответил Грегор. — Сначала выпей.

Он налил вино в стоящий перед Деймоном бокал. Деймон бросил взгляд на бутылку. Это было токайское. Он отпил немного, но привкуса крови или морской воды в вине не почувствовал.

— Теперь, — объявил Грегор, — Беттина должна поведать нам ужасную историю. После этого мы потолкуем и о причине торжества. Прошу, Беттина… — Он сделал широкий жест рукой в сторону хозяйки лавки древностей, пролив при этом часть вина из своего бокала.

— Грегор, — запротестовала миссис Лейси, — вы все мой рассказ только что слышали.

— А Роджер не слышал, — возразил Грегор. — Я хочу узнать его мнение. У Деймона трезвый ум, и человек он честный, поэтому мне особенно ценно его мнение по тем вопросам, которые лично я понять не в состоянии. Приступайте.

— Ну что же, — начала дама не так уж и неохотно. — Речь идет о моей дочери. Насколько помню, я говорила вам, что она учится в Риме…

— Да, — ответил Деймон.

— Кроме этого, она пытается не упускать из виду и предметы старины — мебель, серебро, посуду и все такое, что может меня заинтересовать. В прошлое воскресенье неподалеку от Рима должна была открыться большая ярмарка антиквариата, и дочь сказала, что собирается туда поехать, а после написать обо всем, что видела и что мне по карману. Два дня назад от нее пришло письмо, в котором она объясняет, почему не поехала, хотя уже успела взять напрокат автомобиль.

Миссис Лейси отпила немного вина с таким видом, как будто история, которую ее вынудили поведать, настолько ужасна, что, не подкрепившись, продолжать повествование она не может.

— Проснувшись утром в воскресенье и еще не встав с постели, пишет дочь, она почувствовала нечто странное и непонятное. Такого чувства неясной тревоги или даже ужаса ей ранее испытывать не доводилось. И это без всякой на то причины. На пустом месте, как пишет она. Поднявшись с постели, дочь вдруг поняла, что у нее нет сил даже для того, чтобы приготовить себе завтрак, а при мысли о том, что ей предстоит вести машину за город, она разрыдалась. Она была одна и осознавала идиотизм ситуации, но справиться с нервами не могла. При этом, поверьте, у девочки глаза не на мокром месте. Она и малышкой очень редко пускала слезу. А теперь ее била дрожь, и на то, чтобы одеться, ей потребовался целый час. Это чувство не оставляло ее все утро, а если по правде, то и весь день. Автомобиль в агентстве она брать не стала и до вечера просидела на солнце в саду виллы Боргезе, ни с кем не разговаривая и не поднимая глаз. С наступлением темноты девочка вернулась домой, рухнула на постель и уснула глубоким сном. Она спала, не просыпаясь, до девяти утра.

Миссис Лейси вздохнула, и ее лицо омрачилось, словно она почувствовала себя виноватой в том, что не смогла утешить свою девочку в столь трудный для той день. Попытавшись улыбнуться, леди продолжила:

— Страхи, которые дочь испытывала прошлым днем, исчезли, и она, отлично выспавшись, чувствовала себя превосходно. По дороге в библиотеку, в которой работает, девочка взяла из почтового ящика газету и тут же увидела кричащий заголовок. Оказывается, в старом деревянном доме, где открылась выставка, случился ужасный пожар, тридцать человек погибли в огне.

Дама тяжело вздохнула, всем своим видом демонстрируя, что рассказ лишил ее последних сил.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание.

— Вы верите в экстрасенсов и в дар предвидения, мистер Деймон? — поинтересовался Франклин.

Мистер Франклин был добропорядочным деловым человеком, привыкшим иметь дело с реальными, поддающимися количественному учету объектами. По тону, каким был задан вопрос, Деймон заключил, что мистер Франклин не склонен придавать большого значения письму дочери миссис Лейси.

— Что же, — начал Деймон (повествование дамы, как ни странно, произвело на него впечатление более сильное, чем он мог ожидать), — Юнг, а за ним Артур Кестлер…

— Но они так ничего и не смогли доказать, — прервал его Франклин.

— А что думаешь ты, Грегор?

— Я верю во все, что невозможно доказать, — заявил художник. — А думаю я, что нам надо еще выпить.

Пока он ходил в кухню, чтобы принести очередную бутылку охлажденного вина, миссис Лейси сделала попытку объясниться:

— Прошу прощения. Я никому не хотела испортить настроение. Однако, чем бы ни было это явление, я до конца дней своих не перестану возносить хвалу Господу.

После этих слов в помещении на некоторое время снова повисло неловкое молчание. Радостное настроение на какой-то момент исчезло.

— Ну когда же мы услышим о причине празднества? — спросил Деймон, пытаясь вернуть беседу к более веселой теме. Он и сам едва удерживался от того, чтобы не пуститься в рассуждения по поводу рассказа миссис Лейси о ее дочери.

— Мы оба получили весьма щедрый грант от одного фонда, — широко ухмыляясь, объявил Грегор. — Эбба и я. Годичное путешествие по Европе, дабы освежить наши таланты в фонтанах культуры. Музеи, опера, соборы, роскошные ужины, французские вина. Все это мне как-то больше по душе, чем продовольственные талоны. Америка, бесспорно, щедрая страна. Нефтяные компании, конгресс, новые Медичи. И кроме того, от нас не требуют никаких обязательств. Мне не придется писать пейзажи с нефтяными вышками или портреты президентов корпораций и их супруг. А Эбба не будет обязана создавать наряды для их впервые выходящих в свет дочерей. Смею вас заверить, мы будем хорошими капиталистами и не позволим им нажиться на нас. Одним словом, через неделю мы отбываем. Роджер, что с тобой? Ты, похоже, не рад нашему счастью?

— За вас-то я, безусловно, рад, — ответил Деймон. — Но я надеялся, что ты просмотришь пьесу, автора которой я представляю. Ее должны поставить осенью, и я думал, она может тебя заинтересовать.

— Пьеса идет без смены декораций, и в ней всего лишь два действующих лица.

— Три, — со смехом сказал Деймон.

Удовлетворенно кивнув, Грегор продолжил:

— У Шекспира действуют тридцать, может быть, сорок персонажей, а сцен бывает чуть ли не до двадцати.

— Шекспир не имел дел с продюсерами, банками и профсоюзами.

— Бедный Вильям, — снова кивая, вздохнул Грегор. — Какого ценного опыта он лишился, и это, бесспорно, отразилось на качестве его творений. Не так ли? Роджер, друг мой. Театр в Нью-Йорке усох до размеров жареного каштана. Его можно сравнить лишь с уличным торговцем галстуками. Для оформления спектакля найми плотника или специалиста по интерьерам. Опиши мне декорации, когда пьеса будет поставлена. В это время я буду в «Ла Скала» наслаждаться «Волшебной флейтой». Спальни, уличные сцены, труппа из ста человек, статуи, адское пламя. Когда тебе попадется пьеса с подходящими к платформе поездами, храмами, дворцами, лесами, марширующими армиями, бушующей толпой, двумя сотнями разных костюмов, то зови нас. Америка — богатейшая страна мира, но во всех своих театральных постановках в качестве декораций использует лишь один предмет: кушетку психиатра. А действующих лиц в пьесе всего два — доктор и пациент. Акт первый: «Доктор, у меня проблемы». Акт второй: «Доктор, у меня по-прежнему проблемы». Все. Финиш.

— Ты слишком суров к своим современникам, Грегор, — со смехом сказал Деймон. — Хорошие пьесы еще попадаются.

— Все это убого. Очень убого, — мрачно произнес Грегор.

— Ну хорошо, я подыщу для тебя мюзикл.

— Ну да, — сказал Грегор. — Вкалываешь год. Затем второй. Делаешь тысячу эскизов. Вокруг тебя все бьются в истерике. Денег тратится столько, что на них можно шесть месяцев кормить всю Камбоджу. Один спектакль, и… фьють! Лавочка закрывается. Apres moi le deluge — через неделю меня так или иначе ждет гильотина. Я не тот человек, который способен выносить бесцельные траты. Я никогда ничего не выбрасываю, будь то обрывок бечевки или тюбик, в котором осталась капля краски.

— Грегор, — сказал Деймон, — с тобой, как всегда, невозможно спорить.

Грегор расцвел:

— Как было бы славно, если бы все поступали столь же мудро, как ты, мой друг! За это я обязательно пришлю тебе открытку из Флоренции. Тем временем, если ты найдешь художника, которому на год нужна большая и недорогая студия, присылай его ко мне. Но этот парень должен писать хуже меня. Я не получу никакого удовольствия от Европы, если буду знать, что какой-то тип, находясь в моем доме, создает шедевры. Но мне не надо и тех, кого Джим Франклин выставляет в своей галерее. Две линии на холсте размером восемьдесят на восемьдесят, с фоном из акриловой краски, созданным с помощью распылителя. Я смогу стерпеть посредственность, но не выношу профанации, — закончил он, сверкнув глазами в сторону Франклина.

— Да брось ты, — без всякой обиды отмахнулся тот, — я и тебя выставлял.

— И сколько полотен продано?

— Одно.

— Ха! — презрительно бросил Грегор. — Это ты приучил всех восхищаться геометрией. Мягкие формы, страсть художника, очарование цвета, способность любоваться прекрасными лицами и фигурами… Где они? Все! Капут!

Дискуссия явно задела Грегора за живое, и из его фраз исчез обычно свойственный ему добродушный юмор.

— Грегор, прошу тебя, — вмешалась Эбба. — Джим не несет ответственности за развитие искусства в последние полстолетия.

— Но он преумножает преступления, — мрачно проворчал Грегор. — Пятнадцать выставок в год. Ты только посмотри на них и на их значки.

Франклин машинально прикоснулся к большому круглому значку на лацкане пиджака и довольно воинственно спросил:

— Чего плохого ты находишь в том, что мы выступаем против атомной бомбы?

— Не вижу ничего плохого в том, что ты выступаешь против атомной бомбы, — громогласно заявил Грегор. — Я просто терпеть не могу значков. Хочешь знать, о чем они кричат? «Я вхожу в ограниченную группу, состав которой определяет кто-то другой. Я слушаю и поступаю так, как мне велят», — объявляют значки. «Я не отличаюсь от других, хотя и теряю при этом половину мозгов», — говорят они. — Грегор разошелся вовсю и уже не шутил. — «Шагом марш по улицам Америки!» — приказывают значки.

— Приглашаю тебя присоединиться к нам на следующей демонстрации. Увидишь все своими глазами, — произнес все еще спокойно Франклин, хотя Деймон видел, что нападки художника начинают его раздражать.

— Когда такое же число русских, чехов, венгров, восточных немцев, поляков, эстонцев, латышей, кубинцев станут маршировать с такими же значками, — сказал Грегор и судорожно вздохнул (при перечислении национальностей ему не хватило воздуха), — я пойду с вами. В то время как вы топчетесь на своих демонстрациях, в Кремле со смехом рассматривают газетные фотографии протестующих американцев, англичан и французов и посылают еще сто тысяч солдат в Афганистан. Кремль изучает тайные карты, присматривая жилье на Парк-авеню, в Хэмптоне, на Беверли-Хиллз, одним словом, в самых лучших местах Америки, для своих шпионов, которых пришлет сюда.

— Грегор, — резко бросила Эбба, — перестань разыгрывать роль венгра! Здесь тебе не Будапешт.

— Венгр не может перестать быть венгром, — ответил Грегор, — особенно после того, как увидел на бульварах русские танки.

— Ну и что? — раздраженно спросил Франклин. — Считаешь, пора начинать их бомбить?

Грегор поднес руку ко лбу, изобразив задумчивость.

— Вопрос серьезный. Прежде чем ответить, я должен выпить. — Он налил бокал до краев, сделал большой глоток и поставил бокал на стол. — Я против ядерной войны, которая обязательно разразится вне зависимости от того, кто участвует в маршах протеста. Но я стою в стороне. Людям не терпится, чтобы она началась побыстрее. Я же вижу лишь один выход: дело в выборе типа ядерного оружия. Некоторое время назад по поводу этого оружия поднялся большой шум. Мне не очень понятно, с какой стати. Речь идет о нейтронной бомбе. Тридцать пять тысяч, сорок тысяч боеголовок, и через тридцать секунд мир прекращает свое существование. Не остается ни мужчин, ни женщин, ни детей. Гибнут птицы в воздухе и рыбы в океане. Исчезают города. Но нейтронная бомба изобретена поэтом, ценителем искусства. Конечно, сказал он, закончив расчеты, знакомый мир пойдет к чертям, но после нейтронной бомбы кое-что и сохранится. Она, вне сомнения, убьет почти всех людей, но останутся дома, храмы, музеи, библиотеки, натюрморты, статуи, книги. Бомба оставит кое-что и для тех двух-трех сотен, которые выживут. Эти люди — индейцы с берегов Амазонки и эскимосы с Северного полюса — смогут повторить все сначала. Все это страшно смердит. Все желают тотального уничтожения, хотят, чтобы погибли здания, церкви, книги и картины. Если вы согласны двинуться маршем в поддержку моих идей, я иду с вами.

— Грегор, — наконец открыла рот миссис Франклин, — вы рассуждаете так только потому, что у вас нет детей.

— Верно, — тихо ответил Грегор, — детей у меня и Эббы нет. Но это не наша вина. В этом виноват Бог.

Он склонился к жене, которая всегда старалась сидеть как можно ближе к нему, и поцеловал ее в щеку.

Деймон поднялся. Беседа вывела его из душевного равновесия больше, чем он хотел показать. Он не был уверен в том, что его огорчит гибель мира, если при последнем взрыве погибнет мистер Заловски.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Шейла может появиться в любой момент, а она не любит возвращаться в пустой дом.

По пути к себе Деймон решил, что визит к Грегору был не самой удачной затеей. Во-первых, его стала снедать зависть к семье Ходар в связи с предстоящим Грегору и Эббе вояжем в Европу. Как было бы здорово, думал он, купить билеты для себя и Шейлы и улететь завтра в Париж или Рим, забыв на двенадцать беззаботных месяцев о контрактах, обязательствах, делах и угрозах. Жизнь художника все-таки имеет большие преимущества.

Во-вторых, атмосфера в студии вовсе не располагала к веселью. Рассказ Беттины Лейси о злоключениях ее дочери, мягко говоря, огорчал. За ним возникали картины ужасных смертей, хотя с ее дочкой ничего страшного не произошло. А черный юмор Грегора — если это можно назвать юмором — пробудил страхи, которые Деймон, подобно всем другим мужчинам и женщинам земли, старался в себе подавить.

Было бы лучше, думал Деймон, если бы, вернувшись после ленча домой и найдя записку, он отправился не в гости, а в бар и, немного выпив, посмотрел там бейсбол по телевизору.

Когда Шейла не появилась и к семи часам, он начал беспокоиться. Супруга твердо обещала вернуться в шесть, а она славилась тем, что всегда, с заслуживающей восхищения точностью, держала свое слово. Деймон жалел о том, что не позвонил утром в дом ее матушки и не посоветовал Шейле вернуться до заката. Ему очень не хотелось, чтобы она в сумерках шла пять кварталов, отделяющих их дом от гаража, в котором должна была оставить позаимствованную у друзей машину. Он мог бы сказать ей, что в последние дни по Гринвич-Виллиджу прокатилась волна уличных грабежей, и это в любом случае было бы не очень далеко от истины.

К восьми часам Деймон нервно расхаживал из угла в угол, уже созрев для того, чтобы звонить в полицию. Но вот послышалось позвякивание ключей. Он подбежал к дверям и, обняв супругу, крепко прижал ее к себе, едва та успела вступить в крошечную прихожую.

— Бог мой, — сказала она. — И что же это должно означать?

— То, что ты опоздала, — сказал Деймон, поднимая с пола небольшую дорожную сумку, — и ничего больше.

— В таком случае, — с улыбкой произнесла она, — я постараюсь опаздывать как можно чаще.

Улыбка совершенно преображала лицо Шейлы. Несмотря на долгие годы совместной жизни, Деймон не уставал этим восхищаться. В обычном состоянии ее лицо было смуглым и мрачным, напоминая суровые лица крестьянок с фотографий, которые можно увидеть во всех иллюстрированных альбомах об Италии. Он как-то сказал Шейле, что улыбка возвращает ее в Америку.

— Как в Вермонте? — спросил Деймон.

— Просто счастье, что у меня только одна мамочка, — ответила она. — Как дела здесь?

— Одиночество. Я сберег для тебя кроссворд.

— Дорогой ты мой… — сказала Шейла, освобождаясь от пальто. — Кроссвордом я займусь позже. А пока я хочу умыться и расчесать волосы. Тем временем ты приготовишь мне что-нибудь выпить, а затем пригласишь в хороший ресторан, где прилично кормят. С того момента, когда я последний раз была в Вермонте, мамочка успела удариться в вегетарианство. Кухонная менопауза, если можно так выразиться. — Шейла бросила взгляд на сверкающую всеми огнями люстру под потолком. Остальные лампы в комнате тоже горели. Шейла очень редко включала люстру, заявляя, что в своем возрасте она приберегает яркий свет для врагов.

— Чем ты здесь занимался? Фотографировал для журнала «Плейбой» очередную Заиньку года?

— Искал телефонный номер в справочнике, — соврал он, выключая верхний свет. — Мысль выпить мне нравится, но перекусить я предпочел бы дома. Яйцами, например, или чем другим, что сыщется в холодильнике. Ленч у меня сегодня был поздний и обильный, и я не голоден.

Итак, сложности уже начались, но объяснять, почему он предпочитает дом тому, что может ожидать их по пути в ресторан, пока не время.

— Перестань, Роджер, — сказала Шейла. — В воскресный вечер…

Не зная, как поступить, он едва не пригласил супругу сесть, чтобы все ей рассказать. Но, решив не омрачать ее возвращение домой, отказался от этой идеи. Если все сложится благоприятно, то он никогда ей всего и не расскажет.

— Ладно, ресторан так ресторан, — согласился он. — Пока я пошел готовить тебе выпивку.

Шейла внимательно на него посмотрела. Деймон сразу узнал взгляд, который именовал «больничным». Со своей будущей женой он познакомился, когда валялся на койке с ногой на растяжке, после того как его сбила машина. Он делил двухместную палату с типом по фамилии Бьянчелли, на которого тоже наехал автомобиль и который был неженатым дядюшкой Шейлы. Дядя и племянница были очень близки, главным образом потому, что оба одинаково оценивали безнадежно вздорный характер матушки Шейлы — родной сестры Бьянчелли.

Общее несчастье сдружило пациентов. Деймон скоро узнал, что Бьянчелли — невысокий, смуглый, красивый мужчина с тронутой сединой шевелюрой — владел гаражом в местечке Олд-Лайм в штате Коннектикут и приезжал в Нью-Йорк раз в год, чтобы повидаться с племянницей.

— В Олд-Лайме подобное случиться просто не могло, — говорил Бьянчелли, удрученно барабаня пальцами по загипсованной до верхней части бедра ноги. — Матушка недаром твердила, чтобы я держался подальше от больших городов.

— Я прожил в Нью-Йорке много лет, — ответил Деймон, — а шагнул с тротуара не глядя. Точно так же, как и вы.

Страдальцы посмеялись над своей неосторожностью. Дела у обоих шли на поправку, и они могли позволить себе повеселиться.

Шейла, закончив работу в детском саду при школе, каждый день навещала дядю, и именно в этой палате на двоих Деймон впервые познакомился с ее «больничным» взглядом. Каждый раз, когда племянница входила в палату, Бьянчелли старался придать своему лицу радостное и безмятежное выражение, каким бы трудным ни выдался день. А у него бывали по-настоящему тяжелые дни. Однако, едва перешагнув через порог и бросив первый взгляд на дядюшку, Шейла говорила:

— Не пытайся одурачить меня, дядя Федерико. Что сегодня не так? Тебя обидела сестра? Доктор сделал тебе больно? Выкладывай.

И каждый раз она попадала в точку. За три недели посещений она, можно сказать, усыновила Деймона. Все его попытки проявить стоицизм безжалостно отметались, и он был вынужден жаловаться на то, что сегодня ему дали недостаточно снотворного и он не мог спать или что доктор не прислушался к его словам о том, что гипс на ногу наложен слишком туго. Постоянные требования Шейлы немедленно улучшить лечение создали ей отвратительную репутацию у врачей и части медицинских сестер. Деймон с удовольствием наблюдал за тем, как она поправляет дяде подушки и уговаривает съесть принесенные ею деликатесы, требуя при этом, чтобы Деймон тоже съел свою долю. Он с интересом слушал, как она негромким сочным голосом рассказывает дяде семейные новости, забавляет его довольно ядовитыми анекдотами о комических выходках своей матушки, делится впечатлениями об увиденных спектаклях или развлекает рассказами о проделках ребятишек в своей группе. Вскоре ее посещения превратились для Деймона в главное событие дня.

Ее постоянной заботой стали вазы для той лавины цветов, которую обрушили на Деймона его многочисленные друзья и приятельницы. В тех случаях, когда ее посещение совпадало с визитами дам из круга знакомых Деймона, она вела себя с холодной корректностью, не проявляя присущей ей сердечности. Шейла была настолько правильной и добропорядочной, а ее присутствие оказывало такое умиротворяющее действие, что Деймон вполне понял слова Бьянчелли о племяннице:

— Когда она кладет мне ладонь на лоб, проверить, нет ли у меня жара, она исцеляет меня больше, чем все, вместе взятые, доктора и сестры с их инъекциями.

Пролежав в больнице две недели, Деймон пришел к выводу, что как его бывшая жена, так и все знакомые девицы и дамы по сравнению с Шейлой Бранч (это была ее девичья фамилия) нестерпимо пусты, легкомысленны и ненадежны. Одним словом, он, несмотря на разницу в возрасте (ему сорок, а ей двадцать пять), решил на ней жениться, если она, конечно, захочет взять его в мужья.

Но ее способность сопереживать и проницательность — качества, столь уместные в больнице, в семейной жизни иногда оказывались несносными. Вот и сейчас, после возвращения, едва сняв перчатки, в которых вела машину, Шейла сказала:

— Ты выглядишь ужасно. Что случилось?

— Ничего! — бросил он резко и несколько раздраженно, вспомнив, что такой тон частенько вынуждает ее прекращать допрос. — Я весь день читал, пытаясь понять, что в рукописи не так и каким образом это можно исправить.

— Нет, здесь нечто большее. — Шейла стояла на своем с крестьянским упрямством. Подобные объяснения она уже не раз от него слышала. — Ты был на ленче со своей бывшей супругой, — заявила Шейла прокурорским тоном. — Это она, а не рукопись. После встречи с ней ты всегда ведешь себя так, словно у тебя в голове бродят грозовые тучи. В чем дело? Она опять просила у тебя денег?

— К твоему сведению, я поглощал ленч в одиночестве, а экс-супруги не видел уже больше месяца, — ответил он, обрадовавшись возможности говорить честным тоном незаслуженно обиженного человека.

— Что же, — сказала Шейла, — в таком случае, когда мы пойдем на ужин, попытайся выглядеть лучше или хотя бы по-иному. — Заканчивая спор, по крайней мере на время, она произнесла с улыбкой: — Это я тот человек, который должен бы быть мрачнее тучи после двух дней, проведенных в обществе Мадонны.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал он, совершенно не кривя душой.

Ни одно агентство, конечно, не пригласило бы ее в качестве модели для журнала мод, но для Деймона Шейла, с ее суровыми и резкими чертами лица, темными, жесткими и густыми волосами до плеч, оливковой кожей, крепким телом и щедрыми формами, с течением времени стала эталоном, по которому он оценивал физические достоинства и характер остальных женщин.

Несмотря на это, Деймон чувствовал неодолимую тягу к другим женщинам — к своей иберийской красотке, например, — и получал от кратких связей с ними огромное удовлетворение. Долгие годы веселой холостой жизни развили в нем две страсти — желание работать и влечение к женщинам. Второй брак в этом отношении его не изменил. Деймон не был религиозным человеком, хотя в тех случаях, когда обстоятельства вынуждали его размышлять о Боге, он склонялся к агностицизму. Тем не менее ему не было чуждо понятие греха, если тягу к прекрасному полу можно было считать грехом. Он не упоминал всуе имя Божье, не крал, не лжесвидетельствовал, не убивал, однако время от времени не мог устоять перед тем, чтобы не возжелать жены ближнего своего. Его тяга к женщинам была очень сильной и казалась ему вполне естественной. Деймон почти ничего не делал для того, чтобы себя укротить. Правда, удовлетворяя свою страсть, он по мере сил стремился не причинить вреда ни себе, ни партнерше.

Нью-Йорк в те годы не был мировым центром воздержания. В юности Деймон был красив, а люди, бывшие привлекательными в молодости, продолжают сохранять уверенность в себе и тогда, когда время уже оставило на их внешности свой печальный след. Он не пытался скрыть эту особенность своего характера от Шейлы. В любом случае такое было невозможно, так как ей уже довелось принимать парад навещавших его в лечебнице дам и расставлять по вазам присылаемые ими букеты. Женщина из Испании сердила Шейлу своей нескромностью. По правде говоря, она раздражала этим и Деймона, и, расставшись с этой леди, он почувствовал немалое облегчение. За два прошедших с того времени года никаких новых связей у него не было.

Он не расспрашивал Шейлу о ее прежних романах и о тех, которые могли быть после замужества, но и сам никогда не просил прощения. Несмотря на то что в их жизни случались штормовые периоды, они по большому счету были счастливы, и у Деймона всегда становилось радостно на душе, когда Шейла, как, например, сегодня, переступала порог дома. Его, как последнего эгоиста, радовало то, что он значительно старше ее и может умереть раньше, чем она.

Деймон, радуясь тому, что Шейла целая и невредимая вернулась домой, еще раз привлек ее к себе и поцеловал в губы. Знакомые нежные губы, которые временами могли становиться такими упрямыми и жесткими.

— Шейла, — пробормотал он супруге в ухо, все еще не отпуская ее, — я так рад, что ты вернулась. Эти два дня показались мне веками.

Шейла улыбнулась, прикоснулась к его губам кончиками пальцев так, словно хотела, чтобы он замолчал, и направилась в спальню. Шейла шла выпрямившись, с гордо поднятой головой, не раскачиваясь из стороны в сторону. Ее походка напомнила ему, и не в первый раз, девочку, с которой у него была связь вскоре после прибытия в Нью-Йорк. Его возлюбленная была начинающей актрисой, с такими же темными волосами, как у Шейлы, и мама ее тоже была итальянкой. В своей генетической памяти она, как и Шейла, видимо, хранила воспоминания о женщинах, шагавших с тяжелыми кувшинами на голове по выжженным солнцем тропам Калабрии. Ее звали Антуанетта Брэдли, и Деймон любил ее чуть ли не целый год, полагая, что она его тоже любит. Дело дошло до того, что он даже начал поговаривать о женитьбе. Но оказалось, что девица любит вовсе не Деймона, а одного из его лучших друзей, Мориса Фицджеральда, с которым он делил квартиру на Манхэттене. Чтобы решить, за кем останется квартира, они бросили монету, и Деймон проиграл.

— Таков жребий, — произнес Морис, когда Деймон принялся паковать вещи.

Через некоторое время Морис Фицджеральд и Антуанетта Брэдли отбыли в Лондон. До Деймона дошли слухи, что они поженились и окончательно осели в Англии. Он не видел их более тридцати лет, но не забыл того, как Антуанетта вошла в их жилье и каким тоном Фицджеральд произнес: «Таков жребий».

Воспоминания заставили его вздохнуть, а добывая на кухне лед для выпивки, он припомнил те далекие довоенные и первые послевоенные дни, когда был актером и еще не утратил надежды на удачу, которая могла позволить ему прорваться в звезды. Безнадежно плохим артистом Деймон не был — он постоянно получал небольшие роли, и этого хватало, чтобы обеспечить ему вполне комфортное существование. В то время ему и в голову не могло прийти, что в будущем он может заняться чем-то иным, кроме театра, не считая кино, разумеется.

Его жизнь радикально изменилась в конце сороковых годов во время репетиции одной из пьес. Мистер Грей, представлявший в театре интересы драматурга, появляясь время от времени на репетициях, полюбил, сидя в задних рядах темного партера, шепотом беседовать с Деймоном. Беседы проходили в те долгие периоды, когда в присутствии Деймона на сцене не было нужды. Грея заинтересовало его мнение о пьесе, и Деймон не только честно заявил, что, по его мнению, спектакль провалится, но и объяснил, почему именно. Соображения артиста произвели на мистера Грея впечатление, и он сказал, что Деймон занялся театральным бизнесом не с того конца. Грей как бы между прочим заметил, что если молодому человеку когда-нибудь нужна будет работа, то для него найдется место в принадлежащем ему агентстве.

— Вы честно высказали мнение о пьесе, — сказал он. — Вы — умный, хорошо образованный молодой человек и можете принести мне пользу. На сцене вы мне не кажетесь достаточно убедительным, и я почти уверен, что вам не удастся покорить публику. Если вы попытаетесь продолжать карьеру артиста, то, по моему мнению, в конце концов пополните собой армию разочарованных неудачников.

Через две недели, когда спектакль был снят, Деймон оказался в конторе мистера Грея.

Принеся из кухни лед и готовя напитки, Деймон с гримасой неудовольствия припомнил слова мистера Грея. Сегодня, фигурально выражаясь, он снова находится на сцене перед аудиторией, состоящей из одного человека. Он постарается сыграть как можно лучше, но с годами его актерские способности не возросли, и Деймон был почти уверен в том, что выступит не очень убедительно. Ему, видимо, предстоит долгая ночь.

Деймон нетерпеливо посмотрел на часы. Он позвонил своей бывшей супруге Элейн и предложил встретиться в этом ресторане в час дня. Час двадцать. Она постоянно опаздывала, что стало одной из многих причин их развода. С тех пор она в этом отношении не изменилась. Не изменила Элейн и остальным своим привычкам. Она по-прежнему выкуривала по три пачки сигарет в день, пила с утра до вечера и просаживала на азартные игры все деньги, которые попадали ей в руки. Вокруг нее постоянно витал густой дух смеси табачного дыма с алкоголем, и самый заурядный поцелуй в щеку становился для Деймона серьезным испытанием. Она и одевалась небрежно, что делало ее похожей на девчонку из какого-нибудь Нортхэмптона, бегущую в школу дождливым утром. Даже теперь, когда ей перевалило за шестьдесят, изрядно располневшая, она могла появиться в ресторане в джинсах и в просторном, на два размера больше, свитере. То, что в молодости представлялось отсутствием тщеславия и вызывало восхищение, теперь казалось нарочитой попыткой пожилой женщины сохранить моложавость.

Когда Деймон впервые встретился с Элейн, она работала в книжном магазине. Премиленькая девчонка с веселым, озорным личиком и длиннющими рыжими волосами. Элейн обладала острым, быстрым умом и щедрым, способным на сострадание сердцем. Однако ее легкомысленное обращение с деньгами, лень и небрежность, с которыми она относилась к себе, к нему и дому, плюс три ее пагубных пристрастия погубили их брак. Они поженились торопливо, всего через десять дней после первой встречи и до этого друг с другом не спали. Открывшаяся после первой же ночи сексуальная несовместимость — они не могли удовлетворить друг друга — нанесла сильнейший удар по семейной жизни, от которого в конечном итоге они так и не оправились.

Несмотря на все это, расстались они вполне мирно и, сбросив с себя бремя физических обязательств, остались друзьями. Литературные вкусы Элейн носили эклектичный характер и были не свободны от внешнего влияния. Но иногда он просил бывшую жену прочитать рукопись, и ее советы, как правило, оказывались полезными. Деньги она стала у него просить лишь три года назад, после того как умер ее второй муж. Супруг Элейн был профессиональным игроком, и большую часть времени она проводила с ним в Лас-Вегасе или на ипподромах в разных уголках страны. В зависимости от того, насколько быстро бежали лошади или как вращалось колесо рулетки, она то купалась в роскоши, то закладывала драгоценности, которыми в периоды везения осыпал ее муж.

Деймон никогда не был скрягой. Даже испытывая недостаток в средствах до выхода «Надгробной песни», он не ворчал бы, отдавая ей незначительные суммы, если бы не знал, что деньги окажутся в руках продавцов винных лавок, букмекеров или более удачливых, нежели Элейн, игроков в триктрак. В такие дни он приходил домой мрачнее тучи, вызывая неодобрительные реплики Шейлы как в свой адрес, так и в адрес его бывшей супруги.

Тем не менее Элейн продолжала казаться ему забавным созданием. Правда, сегодня, думал он, мрачно посматривая на часы, забавного разговора явно не получится.

И вот он увидел, как Элейн идет по залу ресторана, близоруко высматривая его среди посетителей. У нее теперь была короткая стрижка, волосы, чтобы скрыть седину, были выкрашены в ярко-пурпурный цвет. Деймон, не без чувства благодарности, обратил внимание на то, что одета Элейн в пристойное темно-синее платье, а на ногах — не обычные стоптанные мокасины, а туфли на высоких каблуках. Запах, однако, остался все тот же, подумал он, чмокая ее в щеку.

Лицо Элейн оказалось на удивление моложавым, на нем почти не было морщин, и глаза, как ни странно, оставались ясными.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он, когда они сели за столик. — Очень шикарно, если позволишь мне так выразиться.

— Мы поставили на правильных лошадок, — сказала она, — а это благотворно сказывается на самочувствии. Кроме того, у меня новый приятель, и он настоял на том, чтобы я спалила все мои старые наряды.

— Хороший человек, — заметил Деймон, думая о том, что даже когда ей стукнет восемьдесят, у нее будут появляться новые приятели.

Элейн слегка придвинулась, чтобы лучше рассмотреть его.

— А ты в отличие от меня выглядишь скверно. В чем дело? Неужели от тебя отвернулась удача?

— Я попросил тебя прийти сюда не для того, чтобы обсуждать мое здоровье, — сказал Деймон. — Для этого были совсем другие причины.

— Если речь пойдет о деньгах, которые я тебе должна, — Элейн всегда делала вид, что берет деньги не просто так, а в долг, — то я, возможно, сумею выдавить их, хотя бы частично, у своего дружка. Он — реализатор.

— И что же он реализует? Исподнее белье для дам сомнительного поведения?

Элейн спокойно улыбнулась в ответ. Язвительная шутка Деймона ее совершенно не тронула. Она всегда отличалась спокойным нравом. Лишь изрядно надравшись, леди начинала оскорблять всех, кто попадал в поле ее зрения.

— Игорные автоматы. Они приносят неплохой доход, хотя ему приходится приглашать на деловые ужины весьма своеобразных джентльменов.

— Вот по этой причине я и пригласил тебя на ленч, — сказал Деймон. — Все время, что я тебя знаю, ты, со своей склонностью к азартным играм, постоянно якшалась с весьма своеобразными джентльменами. Весьма странными, с моей точки зрения, конечно. Наездники, тренеры, букмекеры, беговые жучки, профессиональные игроки и бог знает кто еще.

— Любая девушка имеет право выбирать себе друзей, — с достоинством произнесла Элейн. — Во всяком случае, с этими ребятами мне было гораздо веселей, чем с ужасными писателями, которых ты притаскивал домой. Они, кроме как о Генри Джеймсе, ни о чем и потолковать не могли. Однако если ты вознамерился читать мораль, то мне лучше сразу удалиться. — Элейн приподнялась, но он жестом попросил ее остаться на месте и сказал:

— Сиди, сиди. — Подняв глаза на стоящего перед столом официанта, Деймон спросил: — Что будешь есть?

— А разве ты не хочешь предложить мне выпить? Или ты все еще не закончил крестовый поход за мой трезвый образ жизни?

— Совсем забыл. Итак, что ты будешь пить?

— А ты что пьешь? — спросила она, показывая на стоящую перед ним маленькую рюмку.

— Херес.

— Ужасная гадость, — скривилась она. — Смерть для печени. В это время лучше всего идет водка со льдом. Ты что, забыл?

— Прекрасно помню. Одну водку со льдом, пожалуйста, — сказал Деймон, глядя на официанта.

— Еще один херес, сэр? — спросил тот.

— Ограничусь этим, — ответил Деймон. — Можете нести и остальной заказ.

Ресторан славился французской кухней, однако Элейн, даже не глядя в меню, заказала гамбургер с жареным луком.

— Как вижу, ты все еще предпочитаешь эту отраву, — сказал Деймон.

— Стопроцентная американская девочка, — со смехом ответила Элейн. — Или стопроцентная американская леди, учитывая мой возраст. Итак, с какой стати тебя вдруг так заинтересовали мои малопочтенные друзья?

Деймон сделал глубокий вдох и начал говорить внятно и медленно — так, чтобы Элейн все поняла. Он передал ей слово в слово свой телефонный разговор с Заловски, прервавшись лишь на секунду, когда официант вернулся с водкой. Запомнить ночную беседу было совсем не трудно.

По мере продолжения его рассказа Элейн мрачнела все больше и больше. Она не притронулась к рюмке до тех пор, пока он не замолчал. Затем, одним глотком ополовинив рюмку, она сказала:

— Ну и сукин же сын этот твой ночной тип. Неудивительно, что у тебя такой вид. Имеются ли у тебя знакомые по фамилии Заловски?

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет. Я спрошу Фредди — так зовут моего друга, — но боюсь, что шансов мало.

— Не позволяет ли себе Фредди слегка развлечься, занимаясь вымогательством в свободное от реализации игорных автоматов время?

— Вполне возможно, — ощущая некоторую неловкость, ответила Элейн, — но только в сфере своего бизнеса.

Она прикончила водку и постучала ногтем по рюмке, чтобы показать проходящему мимо официанту, что желает повторить.

— О тебе ему, естественно, известно, — продолжила она, — но это его трогает не больше тех событий, которые произошли еще во времена Гражданской войны. Литературные агенты, в отличие от агентов ФБР, его не занимают, а круг чтения ограничен программками скачек.

— Ты бываешь в Чикаго?

— Время от времени, когда в Арлингтоне проводятся большие скачки или когда Фредди просит сопровождать его в деловой поездке. Мы останавливаемся там по пути в Лас-Вегас.

— Не исключено, — сказал Деймон, — что кто-то решил меня разыграть, и по его представлению, эта гнусность — не более чем шутка.

— Мне это розыгрышем не кажется, — покачала головой Элейн. — Не хочу тебя пугать, но дело, по моему мнению, весьма серьезное. Смертельно серьезное. Как ты намерен поступить, когда он опять позвонит?

— Не знаю. Может, у тебя есть какие-нибудь соображения?

— Дай подумать. — Элейн отпила водку из второй рюмки и закурила сигарету, стараясь рукой отогнать дым в сторону. — Я знакома с детективом из отдела расследования убийств, — немного помолчав, сказала она. — Не хочешь, чтобы я с ним поговорила? Узнаем, как, по его мнению, тебе следует поступить.

— Словосочетание «расследование убийств» мне что-то не очень по душе, — ответил Деймон.

— Прошу прощения, — обиделась она, — но других копов я не знаю.

— Конечно, поговори с ним. И большое тебе спасибо.

— Я позвоню и скажу, что он посоветовал.

— Но только звони в офис. Я не хочу, чтобы жена поднимала трубку, когда Заловски позвонит в следующий раз.

— Послушай, неужели ты не рассказал ей о том, что тебе угрожали?

Уловив в ее голосе нотки осуждения, Деймон признался:

— Мне не хотелось ее волновать без особой необходимости.

— Как это «без особой необходимости»? Неужели ты не можешь сообразить, что опасность грозит не только тебе, но и ей? Или ты считаешь, что если охота на тебя сорвется, то охотник пойдет с горя записываться в бойскауты? Нет, он постарается захватить ее.

— В подобных делах у меня нет такого опыта, как у тебя, — бросил Деймон, понимая, что Элейн права и что он реагирует на ее упрек необоснованно резко.

— То, что я несколько раз в год посещаю Вегас, не дает тебе права говорить со мной так, будто я королева мафии и ее главный ствол, — с неподдельным гневом сказала Элейн. — Я просто исхожу из обычного здравого смысла.

— Думаю, что ты права, — неохотно признал он. — Я ей все скажу.

«Дома мне предстоит еще одна незабываемая ночь», — думал Деймон, проследив за тем, как официант ставил перед Элейн ее гамбургер, а перед ним — филе из палтуса.

— Ты не собираешься заказать немного вина? — спросила Элейн.

— Ах да, конечно. Чего бы ты хотела?

— Чего ты хочешь? Вино обычно выбирает хозяин, а, как мне кажется, приглашал на ленч ты.

— Я не люблю пить в середине дня, — сказал он.

Когда бы он ни находился рядом с Элейн, ему всегда было трудно говорить так, чтобы его слова не выглядели ханжескими.

— Полбутылки «Божоле», — сказала она официанту.

В старые времена она заказала бы целую бутылку. Не исключено, что Элейн становится более умеренной, подумал он.

— Заловски из Чикаго… — произнесла она так, словно говорила сама с собой, одновременно обильно сдабривая свой гамбургер кетчупом. — Ты не представляешь, как он может выглядеть?

— Я разговаривал с ним по телефону всего пару минут, — ответил Деймон, — но попытался по голосу мысленно нарисовать его портрет. Сорок — сорок пять лет. Плотного сложения. Одевается вызывающе броско. Никаких намеков на образование.

— И что ты уже сделал? — спросила Элейн.

— Я мало что могу сделать. По крайней мере сейчас. Ах да! Я обратился за разрешением на ношение оружия.

— Не думаю, что это удачная мысль, — с недовольной миной заметила Элейн. — Знаешь, что бы я сделала на твоем месте, Роджер? Я бы начала составлять список.

— Какой список?

— Список людей, которые могут иметь на тебя зуб — психов, являвшихся в твою контору и получивших от ворот поворот, типов, считающих, что ты их когда-то надул, дамочек, которых ты списал за ненадобностью, а также мужей и возлюбленных тех дам, которых ты не успел вовремя списать…

Элейн улыбнулась, и ее лицо снова обрело шаловливое выражение, как у женщины без возраста.

— Боже, ну и списочек это будет… — продолжила она. — Да, не забудь заглянуть и в прошлое. Некоторые люди тихо пестуют свои обиды многие годы, а к старости становятся невротиками. Им может не повезти в жизни, и они примутся искать виноватого. Или они посмотрят фильм, где хороший парень мстит врагу или страдает отвергнутая женщина. Да мало ли что еще… Это может быть какой-нибудь безумный писатель, притащивший тебе когда-то рукопись. А ты, даже не удосужившись прочитать ее, отослал опус назад с формальной отпиской в одну фразу. Теперь этот парень прочитал «Надгробную песнь», увидел ее в списке бестселлеров и решил, что это плагиат и ты украл его идею. Господи, я провела без тебя столько лет, но могла бы с полпинка составить порядочной длины список. И не ищи ответа на загадку в фамилии. Она может абсолютно ничего не значить. Когда будешь говорить с детективом — его фамилия Шултер, — не стыдись поведать ему о своих амурных похождениях. Он может найти какую-нибудь зацепку. Выудить деталь, которая прошла мимо твоего внимания…

Элейн вдруг замялась, держа перед собой высоко поднятую вилку. Затем, видимо, преодолев нерешительность, она продолжила:

— Было бы неплохо, если бы ты попросил свою жену хорошенько оглянуться на ее прошлое. Как я слышала, она женщина красивая, или была красивой, а я не знаю ни одной красивой женщины, которая не хранила бы в тайне от всех мешок страданий или ни разу не напоролась на подлинного мерзавца. Кроме того, она наполовину итальянка, а ты знаешь, какие связи имеют итальянцы — связи, которые они не склонны афишировать.

— Умоляю, оставь итальянский след в покое. Ее дядя владел гаражом в Коннектикуте.

Эти слова были отголоском их прежних сражений. Элейн происходила из добропорядочной немецкой семьи, осевшей в Висконсине, что объясняло ее целомудрие до брака, которое после расторжения их союза куда-то испарилось. Элейн твердо верила во врожденную непорядочность итальянцев, греков, евреев, стюардесс авиалайнеров, ирландцев и шотландцев. Если бы ей довелось встретить болгарина или выходца из Монголии, то она наверняка решила бы, что эти типы тоже не заслуживают доверия.

Элейн с каменным выражением лица следила за тем, как официант наливает вино. У молодого человека была темная шевелюра, и он напоминал обитателя Средиземноморья. Деймон надеялся, что парень не слышал слов его бывшей супруги об итальянцах.

Официант удалился. Элейн наполовину опустошила бокал и возобновила свою речь.

— Итак, дядя имел гараж в Коннектикуте, — сказала она. — Держу пари, там сыщется еще восемь дядюшек, которые в жизни не видели гаража, но зато имеют представление о вещах, которые время от времени вызывают живой интерес полиции.

— Я сказал, не трогай ее итальянское происхождение.

— Ты попросил меня помочь. — Теперь она чувствовала себя оскорбленной. — Какой смысл говорить тебе то, что я думаю, если ты не хочешь меня слушать?

— О’кей, о’кей, — устало проговорил он, — я составлю эти списки.

— И внимательно изучи список своей жены, — напомнила Элейн. — Надеюсь, что, закончив его читать, ты все еще останешься женатым человеком. И еще, пожалуйста, — голос ее стал мягче, — береги себя. Не позволяй, чтобы с тобой что-то случилось. Я должна быть уверена в том, что ты в порядке и находишься где-то неподалеку. Сегодня, впрочем, как и всегда, я страшно рада тебя видеть. Не знаю, правда, почему. Будем притворяться, пока не кончится вино, что у нас с тобой романтическая, ностальгическая встреча и что ты мой расчудесный старинный любовник, чье разбитое сердце болит вот уже тридцать лет, с того момента как мы расстались.

Она наполнила свой бокал и, подняв его как для тоста, сказала:

— А теперь забудем, хотя бы на время, о делах и попытаемся получить удовольствие от того, что можем пить и есть, сидя рядом и не испытывая желания прикончить друг друга. Скажи, как по-твоему, не пора ли мне сделать очередную подтяжку?

Деймон медленно шагал на работу, перебирая в уме все то, что во время ленча, отрываясь от рюмки, говорила Элейн. Он шел, не замечая окружающих. Имена людей, которых он встречал в течение своей долгой жизни, никак не желали выстраиваться в его голове в четком, логическом порядке, как того требовала Элейн. Они кружились перед его мысленным взором в странном хороводе. В какой-то момент Деймон вдруг заметил, что к нему приближается немного сутулый, невысокого роста старик с толстенными очками на носу. Старец был в черном пальто с меховым воротником. Среди всех знакомых Деймону людей такое пальто носил лишь один человек — Харрисон Грей.

— Харрисон! — воскликнул он и, протянув для пожатия руку, заспешил навстречу старику.

Тот, несколько опешив, одарил его недоумевающим взглядом. Такое обращение, видимо, его слегка напугало. Спрятав руки за спину, старик произнес:

— Вы, наверное, ошиблись, сэр. Меня зовут Грегор.

Деймон отступил назад, растерянно щурясь, и даже тряхнул головой, чтобы прочистить мозги.

— Прошу прощения, — выдавил он, чуть ли не заикаясь. — Вы очень похожи на моего старого друга. Не знаю, чем были заняты мои мысли. Мой друг умер…

Старик посмотрел на него с подозрением и втянул воздух носом, как бы желая уловить запах спиртного.

— Я пока не умер, — заявил он обиженно. — Надеюсь, вы способны это заметить.

— Простите меня… сэр, — запинаясь сказал Деймон. — Видимо, я замечтался.

— По меньшей мере, — проскрипел старик. — А теперь, если позволите…

— Конечно. — Деймон отступил в сторону, чтобы дать своему собеседнику пройти.

Когда старик скрылся из виду, Деймон еще раз тряхнул головой и продолжил путь, чувствуя, как на спине проступает холодный пот. Он шел в офис, внимательно глядя, куда ставит ногу, а прежде чем переходить улицу, убеждался в том, что по ней не мчатся машины. Однако, подойдя к зданию на Сорок третьей улице, Деймон остановился и тупо уставился на выходящих и входящих людей. Он почувствовал, что не может войти в дверь, подняться на лифте, чтобы увидеть мисс Уолтон и Оливера Габриельсена за их столами. У него не было сил притворяться, будто все идет как обычно и что его сотрудники могут рассчитывать на его поддержку, продолжая заурядный рабочий день.

Останавливать мертвецов на улице! Он представил недавнюю сцену, его начала бить дрожь. Когда-то именно в этот час он и мистер Грей частенько отправлялись на ленч в ресторан «Алгонкин», расположенный в одном квартале к северу от их конторы. Очень часто ленч заканчивался тем, что они перемещались из обеденного зала в бар, где мистер Грей тихо выпивал рюмку бренди. Он делал это много лет и очень привязался к этому заведению.

Деймон почти машинально прошел на Шестую авеню, ныне именуемую «Авеню Америк» (Эй, амиго, а ты знаешь, что такое Америка? И сколько их всего, этих Америк?), свернул на Сорок четвертую улицу и вошел в бар гостиницы «Алгонкин», где после смерти мистера Грея появлялся крайне редко. В принципе бар ему нравился, и Деймон не позволял себе углубляться в поиск причин, в силу которых он после смерти друга и партнера стал избегать это заведение.

Ушедшие из жизни имеют свои права. Место, где Деймон мирно беседовал со стариком в тихое послеобеденное время, навеки зарезервировано для него. В баре, кроме Деймона, никого не было, и бармен был ему не знаком. Он заказал коньяк, а не свой обычный скотч, припомнив, что мистер Грей (как странно, что даже после столь продолжительной дружбы он думает о нем как о мистере Грее, а не как о Харрисоне) больше всего любил «Бисквит Дюбошэ». Аромат напитка растревожил его память, и на какое-то мгновение он увидел рядом с собой мистера Грея. Присутствие старика не вселяло ужас или печаль, совсем напротив, оно привносило тепло, покой и утешение.

Последний раз он видел мистера Грея живым на вечере в честь десятилетия его совместной жизни с Шейлой. В их доме собралась небольшая компания из нескольких особенно симпатичных ему клиентов агентства и старинного приятеля Мартина Крюйза, который когда-то тоже был клиентом, но затем отбыл в Голливуд. Мартин стал высокооплачиваемым сценаристом, а все его дела вел специальный менеджер. В Нью-Йорк он прибыл для встречи с режиссером, и Деймон страшно обрадовался, услышав по телефону его голос за день до юбилея. Они были добрыми друзьями, а Мартин — порядочный и одаренный человек — всегда оказывался к месту в любой компании. Мартин написал два превосходных романа о жизни маленького городка в Огайо, в котором он родился и вырос. Но обе книги расходились еле-еле, и Крюйз сказал Деймону и мистеру Грею, что отправляется на Западное побережье.

— К дьяволу все это. Я сдаюсь, — заявил он. — Мне надоело умирать от голода. Количество ударов, когда долбишь головой каменную стену, должно иметь предел. Единственное, что я умею делать, это писать. Если кто-то желает платить мне за это деньги, то Бог им в помощь. Я попытаюсь не сочинять дерьмо, но если они захотят получить именно его, я выдам им навоза полной мерой.

Деймон знал его веселым, остроумным человеком, но теперь, во время приема аперитива перед ужином, он уже через несколько минут с грустью убедился в том, что его друг превратился в надутого, претенциозного пустозвона, непрерывно рассказывающего дурацкие анекдоты из жизни режиссеров и кинозвезд и затыкающего свой фонтан лишь для того, чтобы истерично хихикнуть. Слушая его, Деймон пребывал на грани нервного срыва.

Когда-то Мартин был крепко скроенным, немного склонным к полноте молодым человеком. Теперь же перед Деймоном стоял иссушенный, слегка смахивающий на скелет тип. Деймон догадался, что сценарист по меньшей мере два часа в день истязает себя аэробикой, а ест лишь фрукты и орехи. И все это для того, чтобы сохранить как можно дольше фигуру балетного танцора. Мартин был подстрижен под пажа, волосы его блестели, имели неестественный цвет черного дерева и полностью прикрывали уши. На нем были черная водолазка и черные брюки. На его груди болталась массивная золотая цепь. Туалет довершал пиджак желтовато-коричневого или, может быть, бежевого цвета. Мальчик из маленького города в Огайо, который он когда-то описал в своих книгах, благополучно исчез.

Не пробыв в комнате и десяти минут, он успел поведать собравшимся, что последняя картина, которую он только что закончил, влетела в семерку, а следующая вообще явится эпическим творением, и им повезет, если они уложатся в десятку. Деймон не сразу понял, что семерка означает семь миллионов, а десятка — десять миллионов долларов.

Мистер Грей, явившись позже других гостей, ясно дал понять, что не одобряет этого человека, заявив:

— А, великий Крюйз! Вернулся наконец, чтобы принять парад своих несколько потрепанных, но все же верных ему войск.

Деймон осознал, что приглашение сценариста на ужин было ошибкой.

Мистер Грей отступил на шаг и, оглядывая Крюйза так, как смотрят на экспонат в музее, с издевательским восхищением произнес:

— Это что, униформа «Парамаунт»?

После этого Деймон понял, что Мартин Крюйз больше ему никогда не позвонит, сколько бы раз ни появлялся в Нью-Йорке.

Тем не менее вечер оказался очень приятным. Крюйз откланялся рано, выпив лишь содовой с лимоном, отщипнув кусочек от ломтика печеной ветчины и поковырявшись вилкой в салате, который Шейла положила ему на тарелку.

На следующее утро Роджер и Шейла уезжали на месяц в Европу, и друзья, уже побывавшие там, наперебой перечисляли места, которые семейство просто обязано посетить. Те, кто еще не был в Европе, громко им завидовали.

Мистер Грей произнес торжественную речь и подарил Деймону дневник в кожаном переплете, в который тот должен был заносить свои путевые впечатления. Шейле же он вручил похожий на логарифмическую линейку прибор в замшевом футляре. При помощи его можно было быстро переводить метры и сантиметры в ярды и дюймы, а также легко считать, сколько стоит иностранная валюта в долларах США.

Вечеринка закончилась поздно, но Деймон видел, что мистеру Грею страшно не хочется уходить. Поэтому, перед тем как попрощаться с другими гостями, он налил ему третье бренди и шепнул:

— Побудьте еще немного.

Шейла отправилась в спальню, чтобы упаковать кое-какие вещи, а Деймон, приготовив себе выпивку, погрузился в кресло, стоящее у торца кушетки, на которой расположился мистер Грей.

— Я должен извиниться, Роджер, что так поступил с Крюйзом, — сказал мистер Грей. — Ведь он все-таки был одним из твоих гостей.

— Чепуха, — ответил Деймон. — Каждый, кто является на вечеринку в Нью-Йорке в подобном наряде, заслуживает того, что получил Мартин.

— Я просто не смог сдержаться, — сказал мистер Грей. — Ты знаешь, я ничего не имею против кино. На самом деле я его даже люблю. И ничего не имею против людей, которые делают фильмы. Но когда такой талантливый человек, как Крюйз, ведет себя подобным образом… За последние десять лет он и двух связных слов не написал. Я искренне скорблю. Какая никчемная растрата, мой дорогой, какая потеря времени. В нашей конторе появлялись писатели, которым я сам советовал отправляться в Голливуд и не возвращаться. Я знал, что они будут чувствовать себя счастливее, перерабатывая чужой материал и освободившись от тяжкого бремени творчества. Кроме того, они будут за это получать хорошие деньги, что немаловажно, ибо я вполне понимаю стремление некоторых людей к материальным благам. И что самое важное, наш язык не пострадает, если они посвятят свою жизнь сочинению сценариев. Другим я советовал ехать в Голливуд, чтобы сделать одну картину — ради денег и для приобретения опыта. Я знал, что эти люди вернутся и займутся тем делом, для которого были рождены.

Отпив с грустным видом бренди, мистер Грей продолжил:

— Что же касается Крюйза, то здесь я испытал личное разочарование. Я думал, что формирую его талант и характер по своей модели. Увидев его одноактную пьесу на одной из тех презентаций, которые устраивает Библиотека Союза актеров, я с ним встретился и сказал, что он по природе своей не драматург, а романист. Пока он писал свою первую книгу, я целый год финансировал его. Крюйз был одним из самых многообещающих молодых людей, когда-либо появлявшихся в моем агентстве. И кем же он стал? Загоревшим на солнце петушком, кукарекающим на птичьем дворе. — Гримаса отвращения искривила его губы. — Стоит ли продолжать? В нашей профессии разочарование — тот товар, который мы можем получить с каждой утренней почтой.

Он неторопливо отпил бренди и помолчал несколько мгновений, задумчиво уставившись на тускнеющие янтарные угли в камине.

— И не только в нашей профессии, — с горечью добавил мистер Грей. — Например, мой сын.

— Что? — не скрывая удивления, спросил Деймон. Он знал, что мистер Грей когда-то был женат, но о сыне старик никогда не упоминал.

— Мой сын… — повторил мистер Грей. — Он торговец зерном. Фьючерсные сделки или что-то в этом роде. Во время войны он сумел сколотить состояние. А затем его преумножить. Выждал, когда цены рванут вверх, и продал зерно умирающим от голода миллионам людей в Европе и Азии. В юности он обладал блестящим умом, приближаясь к гениям. Сферой его деятельности были математика и физика. Он мог стать яркой звездой любого университета страны. Сын был единственным золотым плодом моего во всем остальном ужасного брака. Он использовал свой талант, но не по назначению. Крутился как белка в колесе и заключал сделки, обращая себе на пользу любое движение рынка и все прорехи в законах. Не так давно я прочитал, что сын стал самым молодым мультимиллионером Америки, сколотившим состояние собственными руками. И сделал он это с хладнокровием охранника концентрационного лагеря. Так было сказано в журнале «Тайм».

— Мне не попадался этот номер, — сказал Деймон.

— Я не ношу экземпляра в кармане, чтобы хвастаться этой информацией перед своими друзьями, — горько улыбнулся мистер Грей.

— Я даже не знал, что у вас есть сын.

— Разговор о нем причиняет мне боль.

— Вы и о своей жене почти ничего не рассказывали. Я решил, что это для вас неприятная тема.

— Жена умерла молодой, — пожал плечами мистер Грей. — Не очень большая потеря. Я был застенчивым мальчиком, а она почти блаженной. Она оказалась первой девочкой, позволившей мне ее поцеловать. Думаю, что и умерла она от стыда. Стыда за то, что существует и занимает место на планете. С момента рождения в ней не теплилось даже искорки подлинной жизни. У нее была душа рабыни. Сын, как я полагаю, стал тем, кто он есть, глядя на свою мать. Он, видимо, поклялся сделать все, чтобы превратиться в ее противоположность. А меня он презирает. При нашем последнем разговоре он сказал — и эти слова все еще звучат в моих ушах, — он сказал, что если я готов всю жизнь грызть сухую корку, сидя в углу, то он на это не согласен. — Мистер Грей издал короткий смешок и продолжил: — Итак, я все еще торчу в углу, а мой сын — самый молодой мультимиллионер в Америке, сколотивший состояние своими руками. — Мистер Грей вздохнул, допил бренди и вопросительно посмотрел на Деймона: — Как ты полагаешь, я могу выпить еще рюмку?

— Конечно, — ответил Деймон и наполнил его бокал.

Мистер Грей низко наклонил голову и вдохнул аромат напитка. Деймону показалось, что старик плачет и пытается это скрыть.

— Ну так, — наконец сказал он, не поднимая головы, — я задерживаю тебя не для того, чтобы ты рыдал со мной о моей неудавшейся личной жизни. Поздняя ночь и старец, немного перебравший бренди… — Конец фразы повис в воздухе. — Если тебе не трудно, Роджер… Я оставил портфель в прихожей, не мог бы ты его принести?

Деймон не торопился возвращаться с портфелем, давая возможность мистеру Грею осушить слезы. Он слышал громкое сморкание старика. Портфель оказался тяжелым, и Деймон недоумевал, что носит в нем мистер Грей и с какой стати он притащил такой груз на вечеринку.

— А, вот и мы, — весело произнес мистер Грей, когда Деймон вошел в комнату. — Ты нашел его.

Он поставил рюмку и водрузил портфель на колени. Обычно он был набит рукописями, которые старик уносил домой, чтобы читать их по вечерам или в уик-энд. Мистер Грей ласково погладил потертую кожу и латунный замок. Затем, открыв портфель, он извлек оттуда небольшой флакон каких-то пилюль. Вытряхнув на ладонь одну, он поместил ее под язык. Деймон заметил, как трясутся покрытые сетью набухших вен и россыпью коричневых пятен руки старика.

— Бренди заставляет сердце сильно биться, — произнес мистер Грей так, словно извинялся за то, что, будучи гостем, употребляет продукт из собственных запасов. — Доктора меня предупреждали, но кто может прожить без греха? — Его голос как-то сразу окреп, а руки перестали дрожать. — Какой это был замечательный вечер! А Шейла, как всегда, выглядит просто великолепно. Неужели прошло десять лет? Боже, и куда только они улетают? — Мистер Грей был свидетелем на их бракосочетании. — Вы отлично подходите друг другу. Будь я моложе, я страшно завидовал бы твоему счастью и на твоем месте сделал бы все, чтобы это счастье не разрушить.

— Догадываюсь, на что вы намекаете, — чувствуя некоторую неловкость, вставил Деймон.

— Все эти неожиданные исчезновения из офиса во второй половине дня, телефонные звонки…

— Шейла и я достигли взаимопонимания, — сказал Деймон. — Своего рода молчаливого соглашения.

— Я вовсе не осуждаю тебя, Роджер. По правде говоря, я находил какое-то странное удовольствие в твоих послеобеденных эскападах, пытаясь представить, что значит быть красивым и цветущим, подобно тебе, и что может чувствовать мужчина, которого домогаются женщины… Эти фантазии скрашивали мне даже самые унылые дни. Но ты уже немолод, пламя страсти пылает не так ярко, и у тебя есть нечто более ценное, что следует бережно хранить…

— Разве не вы только что сказали: «Кто может прожить без греха»? — со смехом спросил Деймон, пытаясь перевести беседу на более легкомысленную тему. — А я ведь крайне редко пью бренди.

Мистер Грей тоже рассмеялся. Теперь они стали похожи на давних друзей, которые делятся в раздевалке спортивного зала своими мужскими похождениями.

— Ну ладно, — сказал мистер Грей. — По крайней мере действуй так, чтобы каждый раз уносить ноги без потерь.

Лицо старика стало серьезным, и он еще раз открыл портфель, который все еще держал на коленях. На сей раз он извлек на свет туго набитый пакет из плотной желтой бумаги.

— Роджер, — негромко начал мистер Грей, — я намерен просить тебя об огромной услуге. В этом конверте заключены годы работы и вся жизнь, полная надежд. Здесь — рукопись. — Он смущенно рассмеялся. — Я только что закончил эту книгу. Мою единственную книгу. Вряд ли я успею создать еще одну. В молодости я мечтал стать писателем. Пробовал писать, но ничего не получалось. Я прочитал слишком много чужих книг и мог понять, что мои творения ровным счетом ничего не стоят. Поэтому и занялся самым лучшим после сочинения книг делом. Так, во всяком случае, полагал. Я решил стать и капитаном, и кораблем, и лоцманом для продвижения в свет трудов хороших писателей. В некоторых случаях мне сопутствовал успех, но суть, как оказалось, заключалась не в этом. С возрастом я стал думать, что, проплавав столько времени в море слов, наблюдая за течением жизни, критикуя и редактируя, я, возможно, набрался достаточно мудрости, чтобы создать нечто такое, что поможет мне легче пережить закат моей жизни. Ты отправляешься в счастливое путешествие. Но могут выдаться и дождливые дни, когда ты не сможешь выйти из отеля. Возможно, тебе предстоят длинные дни в поезде или бессонные ночи. Ты можешь устать от чужой речи. Одним словом, надеюсь, что к возвращению домой ты успеешь ее прочитать. До этого времени никто — даже машинистка — не видел этой книги. — Он глубоко вздохнул и положил руку на горло, как бы пытаясь снять спазм. — Если ты скажешь, что книга удалась, я покажу ее другим. Если же ты найдешь сочинение скверным, я предам его огню.

Деймон взял пакет. На нем округлым почерком было выведено: «Харрисон Грей. «Одиночное плавание»».

— Мне не терпится прочитать, — сказал он.

— Умоляю, — пробормотал мистер Грей, — не вздумай взглянуть на первую строку до тех пор, пока не окажешься по меньшей мере в трех тысячах миль отсюда.

Путешествие одарило их всем, на что они надеялись, и даже сверх того. Они передвигались без всякого плана, лишь по настроению и находя новую радость в том, что все двадцать четыре часа в сутки принадлежали друг другу. Взявшись за руки подобно юным любовникам, они свободно бродили по набережным Сены и по берегам Тибра, по залам дворца Уффици, по тропам в Альпах Швейцарии и по мостам через каналы Большой Лагуны в Венеции. Они молча стояли перед собором в Шартре и взбирались на самый верх монастыря «Мон Сен-Мишель». Они вслух читали друг другу то, что Генри Джеймс писал о Париже, Раскин о Венеции, а Стендаль о Риме. На открытом воздухе, озаряемые весенним солнцем, они ели рыбный суп-буйабес в ресторане высоко над гаванью Антиба и поглощали тонкую лапшу с приправами на побережье Лигурийского моря.

Если бы не рукопись мистера Грея, то лучшего отдыха представить было невозможно. Когда Шейла спросила Деймона о книге, тот сказал, что она вполне на уровне. Но он соврал. Книга висела на нем мертвым грузом. Харрисон Грей, еще совсем молодым человеком, несколько месяцев плавал на паровом трампе среди островов в южной части Тихого океана, и книга, написанная в форме романа, была воспоминанием о тех экзотических путешествиях. Труд мистера Грея казался Деймону скучнейшей пародией на роман Конрада «Мальчишка».

Мистер Грей — утонченный человек, с изысканным вкусом, обладающий абсолютным слухом к слову, безошибочно указывающий на неточности в характере воображаемого героя, мгновенно улавливающий малейшую напыщенность или фальшь, бесконечно преданный литературе и делавший все для ее процветания, написал книгу столь банальную и примитивную, что Деймон, читая ее, чуть ли не рыдал, а душа его обливалась кровью. Он с трудом продирался через страницы, ни на одной из которых не было даже двух фраз, следующих друг за другом в нужном ритме и несущих в себе музыку и душу английского языка. Близился конец путешествия, и Деймон страшился того момента, когда, вернувшись домой, он придет в офис и встретит там своего старого любимого друга.

Но мистер Грей в который раз поступил как джентльмен и избавил Деймона от встречи. Когда в первый раз после возвращения, держа под мышкой рукопись, Деймон вошел в контору, на пороге его встретила рыдающая мисс Уолтон. Она в то время была почти изящной дамой, с кокетливо опущенной на лоб челкой волос мышиного цвета. Борясь со слезами, мисс Уолтон сказала, что не знала, где можно найти его в Европе, чтобы сообщить о том, что мистер Грей на прошлой неделе умер.

Той ночью, несмотря на то что Нью-Йорк уже был во власти лета, Деймон развел камин в гостиной и принялся страницу за страницей отправлять «Одиночное плавание» в огонь. Это было единственное, чем он мог почтить память своего друга.

Предаваясь воспоминаниям, Деймон все время смотрел на стоящий на стойке бара коньяк. Затем он вздохнул, поднял рюмку, осушил ее одним глотком, расплатился с барменом и вышел из отеля.

На сей раз он не стал шагать домой обычные две мили. Ему предстояла длинная тревожная ночь с женой — ночь признаний, объяснений и страхов, — и у Деймона не было ни малейшего желания встретить на улице по пути домой еще кого-нибудь из известных ему мертвецов.

Он остановил такси и, не вступая в беседу с шофером, доехал до дома.

Когда утром, уходя на работу, он целовал Шейлу, та казалась спокойной, но несколько утомленной и погруженной в себя. Это была изнурительная ночь, которая началась с того момента, когда он, едва переступив порог, услышал:

— Что должна означать твоя затея с пистолетом?

— Как ты узнала о пистолете? — ответил он вопросом на вопрос, уже сожалея о том, что даже один день держал ее в неведении о случившемся.

— У меня был ленч с Оливером. Он беспокоится о тебе не меньше, чем я.

— Ну ладно, — сказал он. — Садись. Надо поговорить. И разговор будет долгим.

Затем в тех же словах, что и в разговоре с Элейн, он сообщил ей о ночном телефонном звонке. Он также пересказал Шейле большую часть (но отнюдь не все) из того, что бывшая супруга говорила о составлении списка людей, потенциально способных причинить ему вред. Из страха обидеть Шейлу и опасаясь, что та может заподозрить его в недоверии, он не упомянул о совете составить перечень и ее личных знакомых. По несколько иным соображениям он опустил и имя звонившей ему не так давно женщины из Чикаго. Когда-то у него была с ней связь. Ее семья, как и она сама, могли планировать месть, либо угрожая физической расправой, либо прибегая к шантажу и вымогая крупные суммы.

— Мне не хотелось об этом спрашивать, Шейл, — сказал он после многочасовой дискуссии, которая давно уже шла по кругу без всяких, как ему казалось, результатов, — но нет ли человека, имеющего зуб на тебя и пытающегося достать тебя через меня?

— Эта идея принадлежит Элейн? — спросила Шейла.

— Что-то в этом роде.

— Очень на нее похоже, — с горечью заметила Шейла и тут же поинтересовалась: — Опять клянчила деньги?

— Нет. Она обзавелась богатым дружком.

— Хвала небесам за их крошечные милости, — не скрывая иронии, сказала Шейла. — Посмотрим, смогу ли перечислить своих врагов… Да, конечно. В одной из моих групп есть пятилетний малыш, который меня ненавидит, так как я его поставила в угол на десять минут. Злодей был наказан за то, что довел до слез маленькую девочку. — Она улыбнулась и закончила: — Час, однако, поздний. Моя голова в тумане. Поэтому сейчас пошли спать, а утро, как известно, вечера мудренее.

Но вот наступило утро обычного рабочего дня, а она казалась озабоченной и подавленной. По морщинкам под глазами Шейлы Деймон мог безошибочно определить, что она плохо спала. Деймон и сам провел отвратительную ночь. Ему снова снился отец с игрушечной лошадкой в руке. Отец, улыбаясь, стоял у мраморной балюстрады и манил сына к себе.

У дверей они еще раз поцеловались — это был долгий поцелуй, — и Шейла сказала:

— Береги себя.

— Естественно, — ответил он, спустился по лестнице и вышел на улицу, где завывал холодный весенний ветер. В другое время Деймон нашел бы эту погоду бодрящей и весьма подходящей для долгой прогулки. Но сегодня он поплотнее закутался в плащ, высоко поднял воротник, прикрыв уши, и быстро зашагал, стараясь сохранить тепло. Люди, которых он встречал на пути, казались ему изможденными и враждебно настроенными, а если их лица и выражали что-либо иное, то в массе своей это было выражение всепоглощающей ненависти и внутреннего убеждения в том, что весь мир или по меньшей мере Нью-Йорк заселен их врагами.

И в конторе было не лучше. Как только Оливер появился на работе, Деймон, закрыв дверь, отделяющую их рабочую комнату от помещения, где находилась мисс Уолтон, резко, почти срываясь на крик, произнес:

— Вот уж не знал, что ты превратился в старую бабу и стал трепать языком по всему городу. Мне казалось, у нас есть договор — то, что происходит в этом офисе, здесь и остается.

— О… — протянул Оливер, — значит, Шейла успела тебе сообщить, что мы вчера встречались за ленчем?

— Естественно. А ты в этом сомневался?

— Послушай, Роджер, — спокойно ответил Оливер, хотя Деймон видел, что он обижен, — твое поведение после возвращения Шейлы из Вермонта весьма озадачило ее, так же, как, впрочем, и меня. Один пистолет, Бог мой, чего стоит! Ты же много лет срываешь голос, требуя принятия закона о контроле за оружием. Я видел твою подпись под десятком обращений к конгрессменам.

— Ну и что… просто я изменил свою позицию, — сказал Деймон по-прежнему чересчур громко. — И вообще это не повод для того, чтобы болтать у меня за спиной.

— Деймон, обсуждение с твоей супругой проблем, не имеющих ни малейшего отношения к агентству, вряд ли можно называть пустым трепом, — возразил Оливер.

— Почему ты уверен, что это не имеет отношения к конторе? Может быть, черт тебя побери, совсем наоборот! — Выпаливая все это, Деймон чувствовал, что не прав, но остановиться не мог. — Поэтому впредь держи свой проклятый язык за зубами.

Оливер повернулся и молча двинулся к своему столу. «Еще одно очко не в мою пользу», — подумал Деймон.

За все утро они больше не сказали друг другу ни единого слова. Деймон лишь делал вид, что трудится, бесцельно перекладывая с места на место бумаги на своем столе. Когда прозвучал звонок из приемной, было уже почти одиннадцать.

— На проводе миссис Деймон, — сообщила мисс Уолтон.

Деймон удивился. Шейла взяла себе за правило не звонить ему на работу, а если и звонила, то делала это около пяти часов, зная, что рабочий день заканчивается. Обычно она просила его что-то купить по дороге домой, а иногда — если находилась вблизи агентства — предлагала поужинать в ресторане или сходить в кино.

— Соедините, — распорядился Деймон.

— Роджер, — начала Шейла без всяких предисловий, — я думала о том, что ты сказал по поводу моих потенциальных врагов.

— Ты имеешь в виду пятилетнего мальчишку, которого поставила в угол? — спросил Деймон. — Неужели дитя становится опасным? — Это была неудачная шутка. И он знал об этом…

— Я счастлива, что ты пребываешь в столь развеселом расположении духа, — раздраженно ответила Шейла. — У меня, увы, иное настроение.

— Извини.

— В прошлом году произошло нечто такое, о чем мне следовало бы помнить. Тогда около школы начал болтаться какой-то мужчина, предлагая детишкам конфеты и спрашивая у малышей, не хотят ли они пойти с ним, чтобы полакомиться мороженым и выпить крем-соды. Некоторые мамаши, как тебе известно, приходят за своими детьми довольно поздно, а воспитатели слишком заняты для того, чтобы торчать на улице и ждать, когда эти милые дамы изволят появиться. Мы запрещаем малышам подходить к калитке, но на тех, кому четыре-пять лет, подобные предупреждения действуют слабо. Одним словом, это стало меня беспокоить, и как-то во второй половине дня я, спустившись вниз, сказала этому типу: мне не нравится то, что он слоняется около школы и заговаривает с детьми. На вид этому человеку около пятидесяти лет, и одет он вполне прилично, но тем не менее мне он никакого доверия не внушал. Мужчина притворился оскорбленным, заявил, будто он одинокий пенсионер и обожает детей. И в отличие от меня не видит ничего плохого в том, что ребенок полакомится конфетой.

После этого он стал появляться не так часто, но время от времени я замечала, как он прогуливается около школы незадолго до окончания занятий. Я рассказала обо всем полицейскому, тот этого мужчину предупредил, что арестует его, если хотя бы раз увидит рядом со школой. Через некоторое время я случайно встретила этого типа на улице перед нашим домом. Он посмотрел на меня и сказал: «Сука ты лесбиянская, топай докладывать об этих словах полиции». Я тогда рассмеялась, — продолжала Шейла, вздыхая, — а он ушел. До сегодняшнего утра я об этом не вспоминала. Но только что, разбирая ящик стола, я нашла листок, на котором записана фамилия — ее сообщил мне тот полицейский. Ты хочешь ее узнать? Может, это и не имеет значения, но все же…

— Говори.

— Фамилия Маквейн. Имени я не знаю. Это произошло так давно, и тогда казалось, что невозможно… — Ее голос оборвался, и конец фразы повис в воздухе.

— Все, увы, возможно. Спасибо, Шейл.

— Прости, что помешала тебе работать, но я подумала…

— Ты совершенно права.

— Как с утра дела в агентстве?

— Как по маслу.

— Надеюсь, ты не орал на Оливера? — В ее голосе слышались тревожные нотки.

— Имела место небольшая дискуссия. — Деймон видел, как напряглась спина Оливера. Он знал, что тот догадывается, с кем и о чем идет беседа.

— О боже, — сказала Шейла. — Ну и каша заварилась.

В их беседу неожиданно вмешалась мисс Уолтон.

— Мистер Деймон, на линии вас ждет еще один человек, — сообщила она. — Джентльмен представился как Шултер. Говорит, что звонит по важному делу, но не может ждать, так как находится в уличном телефоне-автомате.

— Шейла, я должен прервать разговор, — сказал Деймон, — не беспокойся, если я сегодня чуть задержусь.

— Чтобы сделать для тебя день более светлым, сообщаю тебе самую свежую новость. Этим утром мой маленький недруг заявил, что очень любит меня.

— Как и весь остальной мир, — ответил Деймон и услышал, что она положила трубку на рычаг.

В его трубке послышался треск — мисс Уолтон возилась со старенькой консолью, переключая босса на другую линию. Затем прозвучал мужской голос:

— Говорит детектив Шултер.

Голос звучал хрипло. Почему-то он напомнил о том, как бывает, когда мозолистой ладонью водят по старой древесной коре.

— Слушаю вас, сэр.

— Миссис Спарман просила меня вам позвонить.

— Кто?

— Элейн Спарман.

— Ах да! — Деймон совсем забыл, что фамилия нынешнего мужа Элейн была Спарман. Для него она по-прежнему оставалась миссис Деймон.

— Я тут неподалеку. В закусочной, что рядом с вами на Шестой авеню. Не могли бы вы заскочить?

— Когда?

— Да прямо сейчас. Мне в вашем районе необходимо потолковать еще с некоторыми личностями, и сделать я это должен до ленча.

— Буду через десять минут. Как я вас узнаю?

— Я буду единственным сыщиком во всем заведении, а на мне написано, что я коп, — рассмеялся Шултер. — Ну хорошо. Я одет в серое пальто, а в руках у меня свежий номер «Уолл-стрит джорнэл».

— Понял и большое спасибо.

— Рано меня благодарить. Пока я для вас ничего не сделал. Увидимся через десять минут.

Деймон некоторое время сидел, глядя перед собой и строя догадки о том, какой зловещий повод мог привести мистера Шултера из Отдела расследования убийств в эту часть города, чтобы потолковать, по его выражению, с «некоторыми личностями». Деймона также интересовало, не явилось ли знакомство Элейн с детективом следствием профессиональной деятельности последнего. «Интересно, каким может быть детектив, читающий «Уолл-стрит джорнэл»?» — задавал себе вопрос Деймон. Наконец он поднялся со стула и, не говоря ни слова Оливеру, вышел в приемную, взял пальто и попросил мисс Уолтон принимать для него все сообщения, добавив при этом, что не знает, когда вернется. Лифт поднимался мучительно долго, и Деймон все давил и давил на кнопку вызова, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Мистер Шултер говорил таким тоном, что было ясно — десять минут есть десять минут. Деймон опасался, что, появись он через одиннадцать минут, мистера Шултера он уже не застанет.

Но он не опоздал и, войдя в закусочную, сразу увидел плотного мужчину в сером пальто, который сидел за столом один и, потягивая кофе, читал «Уолл-стрит джорнэл».

— Мистер Шултер? — спросил Деймон, останавливаясь у стола.

Шултер поднял голову. Детектив оказался обладателем монументального квадратного подбородка, поросшего синевато-черной щетиной, о которую, видимо, ломались бритвы. У него были крошечные, глубоко посаженные глаза, в которых то и дело возникало выражение недоверия и легкого презрения ко всей человеческой расе. Когда сыщик взглянул на Деймона, тому показалось, что два корабельных орудия обратили стволы на него, чтобы дать залп. «Этому человеку вечно приходится иметь дело с двуличием, и в ответ он привык открывать огонь», — подумал Деймон.

— Присаживайтесь. — Сыщик аккуратно свернул газету и положил рядом с собой. Он не спросил, что хочет выпить или съесть Деймон. Обмен подобными любезностями Шултер, видимо, считал пустой тратой времени. — Миссис Спарман сообщила, что вам угрожали по телефону, — сказал он. В голосе полицейского звучала такая скука, словно Деймону давным-давно следовало бы знать, что угрожают не только ему, драгоценному, но и всем остальным обитающим на земле людям и что это заурядное явление, на которое, как и на погоду, повлиять крайне сложно. — Она передала мне суть того, что сказала вам по телефону эта личность. Зацепиться почти не за что, если, конечно, у вас нет соображений о том, кто мог звонить в такое время.

— Итак, — начал Деймон, — я литературный агент и…

Мистер Шултер кивнул, а стволы в орудийной башне нацелились прямо на Деймона.

— Миссис Спарман все объяснила насчет вашей работы.

— Мне удалось прокрутить одно весьма прибыльное дело с книгой прежде неизвестного автора. В издательских кругах это наделало много шума, пришлось дать несколько интервью, мои фотографии появились в газетах.

— Эти проклятые газеты, — понимающе кивая, заметил Шултер. — Все беды идут от них. Я проиграл несколько железных дел из-за того, что они стали распускать языки до того, как я собрал все доказательства для суда. Итак… эта неустановленная личность считает, что располагает какими-то фактами и что вы готовы платить, лишь бы он не разевал пасть. Вы согласны с такой оценкой ситуации, мистер Деймон?

— Да.

— Имеется ли у вас еще какая-нибудь идея? Почему эта личность назвала вас «скверным мальчишкой»?

Шултер холодно смотрел на Деймона, и тому было ясно, что сыщик стремится уловить знак — подергивание щеки или движение губ например, который дал бы ему понять, хочет ли Деймон соврать или намерен говорить правду.

— Ни малейшего понятия.

В ледяных глазах сыщика невозможно было прочитать, верит ли тот своему собеседнику или нет.

— Не называла ли эта личность… этот мистер Заловски конкретной суммы?

— Нет.

— Но он сказал, что вам придется заплатить за то, что вы оказались «скверным мальчишкой».

— Да.

— «Заплатить» — не всегда означает деньги. Иногда имеют в виду месть.

— Я думал об этом.

— Имеете ли на этот счет предположения?

— Не до конца.

— Как прикажете понимать ваши слова?

Шултер спрашивал настолько жестко и напористо, что Деймону стало казаться, что, закончив допрос, детектив нацепит на него наручники и отведет в полицейский участок.

— Это надо понимать так, — продолжил Деймон, — что большинство людей не может определенно назвать тех, кто полагает, будто их каким-то образом обидели или причинили вред.

— Все-таки попытайтесь. Не на примере большинства, а исходя из опыта своей жизни.

— Не совсем своей, — сказал Деймон. — Моя жена вспомнила об одном событии утром и рассказала о нем по телефону как раз перед вашим звонком.

— Ваша жена? Миссис Спарман о ней упоминала. И что же она вспомнила?

Шултер смотрел на свои часы, а Деймон, как мог кратко, рассказал ему о мужчине, который ошивался около школы, о том, как жена заявила в полицию, и о встрече рядом с домом, когда тот человек назвал ее «лесбиянской сукой».

— В своем столе она нашла обрывок бумаги, на котором записана его фамилия, — сказал Деймон. — Маквейн. Имя не известно.

Шултер презрительно фыркнул, выражая тем самым свое отношение к преступной безответственности тех, с кем он вынужден иметь дело.

— Знает ли она имя полицейского, которому жаловалась и который, как она утверждает, предупредил этого человека?

— Уверен на все сто, что не знает, — извиняющимся тоном произнес Деймон.

— А номер служебного жетона?

— Я спрошу, но думаю, что он ей не известен.

Шултер раздраженно покачал головой:

— И когда только люди научатся помогать полиции, если действительно хотят, чтобы она их защищала…

— Ни я, ни моя жена, — так же сердито сказал Деймон, — ранее не имели никаких дел с полицией. В вопросах преступности мы — полные невежды.

— Когда-нибудь обязательно бывает первый раз, — заметил Шултер.

Он произнес это таким тоном, словно Деймону и его супруге предстояло пережить серию событий, которые вынудят их подходить к проблемам преступности более профессионально.

— Как бы то ни было, — продолжил детектив, — но я пропущу этого Маквейна через компьютер. Посмотрим, что получится. — Бросив на Деймона осуждающий взгляд, он спросил: — Ну, что еще?

Не зная, как начать, Деймон глубоко вздохнул.

— Пару месяцев тому назад мне звонили из Гэри. Это в Индиане… Звонила дама. На работу. Я никому не сказал ни слова и не желаю, чтобы об этом узнала моя жена. Я хочу попросить вас, чтобы вы мне пообещали не говорить ничего, что могло бы…

— Угрожают вам, мистер Деймон, — ледяным тоном произнес Шултер. — Вам — а не мне. Я сделаю что могу, но обещаний давать не стану. Поэтому рассказывайте, ничего не скрывая, если действительно хотите, чтобы я вам помог.

В ресторане было жарко. Деймон достал носовой платок и стер со лба пот. Детектив не снял свое тяжелое пальто, и не было никаких признаков того, что жара его беспокоит. Казалось, он вообще безразличен к проявлению любых климатических крайностей.

Деймон огляделся и, убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы его услышать, сказал:

— Это — женщина. — Деймон понизил голос почти до шепота. Шултер, чтобы уловить его слова, вытянул шею и склонил голову. — Молодая замужняя женщина, — продолжал Деймон. — У меня с ней была связь. Ее муж в то время был тренером школьной футбольной команды в Гэри, а она приехала в Нью-Йорк, чтобы повидаться с родителями. Тогда я ее и встретил. Она… Она забеременела. От меня. Они не могли иметь детей. Пытались, как она мне сказала, но ничего не получалось. От аборта она отказалась, решив сохранить ребенка. Сказала, что убедит мужа в том, что дитя от него.

— Так вот оно что, — удовлетворенно протянул Шултер, — вы действительно оказались скверным мальчишкой.

— Я не чувствую за собой вины, — ответил Деймон. — Она просто воспользовалась мной. Существует же и искусственное оплодотворение. Не более того.

— Это довольно сильно отличается от осеменения в клинике. — В глазах детектива в первый раз промелькнула веселая искорка. — Не могли бы вы сказать, как ее зовут?

— Думаю, что могу. Миссис Джулия Ларч.

— Возможно, здесь существует какая-то связь, — задумчиво произнес Шултер.

— Она живет в Гэри. Ночной же звонок был из Чикаго.

— Гэри недалеко от Чикаго. Давайте немного разовьем эту тему. Откуда вам известно, что ребенок появился на свет?

— Ко мне в офис пришло письмо от нее.

Деймон закрыл глаза, и перед его мысленным взором опять предстало это послание — сильно наклоненные буквы, написанные неуверенным почерком, на голубой, пахнущей духами бумаге. «Поздравляю, — прочитал он тогда, немного сморщив нос. Его раздражал сильный аромат плотной бумаги. — Ты стал отцом восьмифунтового мальчика». Он вспомнил чувство стыда и одновременно восторга, которое испытывал, разрывая письмо и конверт на клочки и отправляя их в корзину для мусора. Элейн и он, осознав с самого начала, что их браку не суждена долгая жизнь, делали все, чтобы предотвратить беременность. Шейла хотела иметь ребенка, но все их усилия кончились ничем. Решив не причинять друг другу лишней боли, они не стали выяснять, кто из них страдает бесплодием. Теперь же Деймон по крайней мере мог не сомневаться в своей состоятельности. Он, оставшийся единственным ребенком в семье, после того как его старший брат Дейви умер от лейкемии в возрасте десяти лет, теперь тоже имел сына. Он не знает и, видимо, никогда не узнает имени своего ребенка, но кровь и плоть его продолжат существовать на земле.

Шултер что-то спрашивал, и Деймону пришлось открыть глаза.

— С чего это вдруг после стольких лет молчания она решила вам позвонить? — спросил детектив. — Гром с ясного неба?

— Примерно год назад я получил от нее еще одно письмо. Она с ребенком собиралась в Нью-Йорк и хотела, чтобы я с ними встретился. Она сообщала адрес подруги, по которому я мог ей писать без опаски.

— Вы видели ребенка?

— Нет. Я написал ей, что все это осталось в далеком прошлом и будет лучше, если мы не станем осложнять друг другу жизнь, — ответил Деймон. — Я вдруг понял, что ничего не знаю об этой женщине. Находясь тогда в Нью-Йорке, она могла переспать с десятком мужчин, и ребенком отца мог быть кто угодно. По телефону она сказала, что сохранила мое письмо, но его случайно нашел муж.

Шултер удовлетворенно кивнул.

— Урок первый, — сказал он, — никогда не оставляйте следов в письменной форме. Впрочем, продолжайте. Что еще сообщила вам по телефону эта леди?

— Она так рыдала, что с трудом могла говорить. Ее речь была довольно бессвязной, но из обрывков слов я понял, что муж бил ее до тех пор, пока она не выложила все. Не знаю, правда это или нет. Она сказала, что муж поклялся при первой же встрече стереть меня в порошок и якобы потребовал, чтобы я давал деньги на ребенка, если не хочу, чтобы со мной случилось самое плохое.

— И вы заплатили?

— Послал ей чек на тысячу долларов.

— Это была ошибка, — заметил Шултер. — На чеке есть ваше имя и все такое прочее.

— Я просто не знал, как поступить, — устало сказал Деймон.

«Истина и ее возможные последствия — совсем не игра, — подумал Деймон. — От них пахнет кровью».

— У вас есть ее адрес?

— Да.

Деймон извлек из кармана маленькую записную книжку, написал адрес, вырвал страничку и вручил ее Шултеру.

— Я позвоню в Гэри знакомому капитану полиции, — сказал детектив, — и попрошу навести справки об этом парне.

— Только попросите его, ради всего святого, быть тактичным и хранить конфиденциальность.

— Тактичность и конфиденциальность… — Рот сыщика чуть искривился в подобии улыбки. — Чтобы понять значение этих слов, капитаны полиции должны заглядывать в словарь. Что вы собираетесь делать, когда Заловски позвонит вам в следующий раз?

— Я надеялся, что вы подскажете, как мне следует поступить.

Шултер сделал глоток давно остывшего кофе, немного подумал и произнес:

— Во-первых, я посоветовал бы вам подсоединить к телефону магнитофон. Во-вторых, когда он позвонит, договоритесь о встрече на следующий день. Затем дайте мне знать, и я попробую оказаться поблизости в надежде, что он меня не заметит.

— Когда он звонил, — сказал Деймон, — то требовал встречи через десять минут. На углу. Предполагаю, что и в следующий раз он поступит так же. У меня не будет времени связаться с вами.

Шултер с силой выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, произведя нечто похожее на свист.

— Машинку для записи того, что он скажет, купить не сложно. Их продают во всех лавках, торгующих электронным оборудованием. — Он посмотрел на часы и отодвинул чашку. — Мне пора. Если в вашем прошлом сыщутся и другие миленькие истории вроде приключения с миссис Ларч, то вы могли бы записать их — с именами и датами — и при нашей следующей встрече передать мне.

С этими словами детектив — массивный и надежный человек, который не истекает потом даже в теплом пальто, — встал со стула и водрузил на голову темно-коричневую фетровую шляпу с узкими полями, казавшуюся до смешного крошечной на его огромном черепе.

— И еще кое-что, — произнес он, когда Деймон поднялся. — Миссис Спарман сообщила мне, что вы хотите обратиться за разрешением на ношение огнестрельного оружия.

— Да. Именно так.

— Сколько вам лет, мистер Деймон?

— Шестьдесят пять.

— Вам когда-нибудь доводилось держать в руках револьвер или пистолет?

— Нет. В жизни не притрагивался ни к чему, что может стрелять.

— Где вы были во время войны?

— Служил в торговом флоте.

Шултер кивнул понимающе и сказал:

— В таком случае от револьвера вам будет больше вреда, чем пользы. На улицах города полно оружия. Торговый флот, значит? — В его тоне, вне всякого сомнения, слышалось презрение. — Дополнительная плата за дни в зоне боевых действий. Крутая работенка, как мы тогда говаривали.

— А где вы были во время войны?

— Первый корпус морской пехоты. Сверхурочных нам не платили.

— Но вы же тогда были совсем юнцом. Сколько вам сейчас? Пятьдесят?

— Пятьдесят семь, — ответил Шултер. — Поступил в корпус, когда мне было семнадцать. Благословенные дни в южной части такого романтического Тихого океана. Я и сейчас пару раз в год желтею. Ну я пошел. У меня нет времени на рассказы о своей жизни. Эти чокнутые жиды в «Алмазном квартале» открыто таскают кейсы, в которых камней на двести тысяч баксов. Им не хватает лишь плаката на спине — «Бери меня!». И при этом они еще удивляются, что их мочат. На их месте я нанял бы взвод пехотинцев из израильской армии патрулировать Сорок седьмую улицу. Мне предстоит трудный день. Надо потолковать с закадычными дружками двух покойников. — Он поправил на начинающей лысеть голове свою нелепую шляпенку. — Задержитесь здесь на пару минут после того, как я выйду. Не хочу, чтобы нас вместе видели на улице. И будем надеяться на лучшее.

Не снизойдя до рукопожатия, бывший морской пехотинец прошествовал мимо бара и, раскачиваясь как матрос во время шторма, двинулся к выходу.

Роджер медленно побрел по Шестой авеню, припомнив, что чуть дальше к северу, неподалеку от Пятидесятой улицы, находится большой магазин электроники. После беседы с лейтенантом Шултером Деймон чувствовал себя разбитым. Ему казалось, что он подвергся чересчур энергичному массажу. Пользы от встречи с Шултером почти не было, а вопросов она породила больше, чем дала ответов. А как оценить ту боль, которую он испытывал, когда вел свой вынужденный рассказ о Джулии? По прошествии стольких лет она, рыдая, явилась из прошлого, чтобы донимать его проблемами, в которых нет его вины.

В памяти Деймона встал вечер, когда они впервые встретились. Он и Шейла отправились на вечеринку, где все разговоры в основном вращались вокруг литературы. Кто-то, узнав, что Джулия когда-то работала библиотекарем в Нью-Йорке, высказал сожаление о том, что она уехала из этого города. К общей беседе Джулия присоединялась лишь изредка, но и из немногих произнесенных слов становилось ясно, что она прочитала множество романов современных авторов, знает о книгах, упоминавшихся гостями, и хорошо знакома с самыми свежими сплетнями и слухами. Обитая в Гэри, Джулия ухитрялась быть в курсе событий, читая множество журналов и переписываясь с оставшимися в Нью-Йорке друзьями из окололитературного и театрального миров. Она была прехорошеньким крошечным созданием, правда, немного блеклым и выцветшим. И очень, очень застенчивым. У Деймона не осталось о ней каких-то определенных впечатлений — ни хороших, ни плохих.

В их жизни с Шейлой тогда наступил трудный период. Он много пил. Причиной этому было скверное состояние дел и уход нескольких наиболее выгодных клиентов. Три или четыре раза в неделю он до поздней ночи засиживался с друзьями, которые, как он знал, не подведут и способны уже к полуночи надраться до полного отупения. Ему самому частенько приходилось брести домой на слабых ногах и, прежде чем открыть дверь, долго и безуспешно тыкать ключом в замочную скважину. Все его объяснения выглядели убого, и Шейла выслушивала их с ледяным молчанием. Вот уже несколько недель супруги не занимались любовью. Вернувшись с той вечеринки, они вяло пожелали друг другу спокойной ночи, и Шейла сразу же выключила лампу на своей тумбочке. В этот момент Деймон почувствовал желание, а его пенис напрягся в мощнейшей эрекции, и он потянулся к жене, чтобы приласкать ее. Та оттолкнула его ищущую руку.

— Ты опять пьян, — сказала она зло. — Я не занимаюсь любовью с пьяницами.

Он лежал на спине, погрузившись с головой в пучину жалости к себе. Все идет не так, как надо, думал он, все катится под откос. Этот брак долго не продлится.

Утром он не стал ждать, когда Шейла приготовит завтрак, и перекусил в кафетерии по пути на работу. Каким-то чудесным образом он сумел избежать похмелья. Размышляя на свежую голову, он пришел к выводу, что вина за его поведение в последнее время лежит не только на Шейле, но и на нем. Начало разладу в их семейной жизни положила ссора из-за денег. Он стал приносить их очень мало, а Шейла всегда зарабатывала какие-то крохи. Между тем пачка неоплаченных счетов неуклонно росла. Как раз в это время один издатель с сомнительной репутацией, разбогатевший после публикации порнографических скандальных романов, предложил Деймону работу, рассчитывая с его помощью приступить к изданию более респектабельных книг. Издатель обещал хорошие деньги, но сам был настолько вульгарен, что, по мнению Деймона, даже десяток Деймонов не смогли бы добавить этому типу респектабельности. Он отклонил предложение, но совершил глупость, рассказав о нем Шейле. Та разъярилась.

— Ты всегда был размазней, дорогой муженек, — сказала она. — Цельность натуры — вещь прекрасная, кто спорит, но ею, увы, нельзя платить по счетам. Если бы тебе хоть раз, подобно мне, пришлось иметь дело с несчастными, забитыми и агрессивными детьми, ты бы узнал, что существуют люди, готовые на самую отвратительную и грязную работу, лишь бы не умереть от голода.

— Оставь эти мелодрамы.

— Не я, а ты разыгрываешь мелодраму. Готов на любые жертвы ради того, чтобы не погас священный огонь высокой литературы. О’кей, храни невинность, и пусть прогремит троекратное ура в честь драгоценной цельной личности Роджера Деймона. Я слишком хорошо тебя знаю и способна понять, что ради меня ты не пожертвуешь ничем. Убирайся в свою жалкую контору, которая представляется тебе чистым храмом искусства, потягивай трубку и жди, когда к тебе с готовым контрактом в руке пожалует очередной Томас Стерн Элиот!

— Шейла, — произнес он печально, — ты совсем не похожа на себя, ты говоришь не своим голосом.

Речь жены была отражением слов сына мистера Грея, который при последней встрече презрительно сказал отцу, что тот грызет сухую корку, сидя в углу, и вполне этим доволен.

— Одно я могу поведать тебе, муженек, совершенно точно, — злобно произнесла Шейла. — Нищета — как раз тот инструмент, который радикально меняет голос женщины.

После этой ссоры он и стал пить по ночам с друзьями — «мальчиками», как презрительно именовала их Шейла.

Для оправдания семейной бури годится любой предлог, думал тогда Деймон, однако он был слишком честен для того, чтобы взваливать всю вину за раздоры на супругу.

Вспоминая выражение злобного упрямства, которое не сходило с ее лица вот уже несколько месяцев, Деймон думал о том, что Шейла не только внешне похожа на итальянскую крестьянку, но и вести себя стала, как деревенская баба. Это было отвратительно, и хотя Деймон не знал, чем в конечном итоге все обернется, он был уверен в одном: дальше терпеть подобное положение он не в силах.

Он уныло сидел за своим письменным столом, разбирая счета и с негодованием вспоминая, как Шейла оттолкнула его в постели этой ночью. Зазвонил телефон. Он поднял трубку. На проводе оказалась Джулия Ларч. Когда она назвала свое имя, Деймон с большим трудом смог скрыть удивление.

— Я не перестаю вспоминать о том, насколько приятной для меня была вчерашняя встреча с вами, — прощебетала она, — и о том, насколько приятнее могло бы стать наше новое свидание.

— Вы очень добры, миссис… хм… миссис Ларч, — ответил Деймон.

— Я видела вас во сне, перед тем как проснуться, — продолжала она с тихим смехом. — А пробудилась я всего десять минут назад.

— Надеюсь, это было не самое плохое сновидение, — сказал Деймон, начиная испытывать смущение и надеясь, что сидящий за своим письменным столом Оливер не догадывается о том, что говорят на противоположном конце провода.

— Очень эротическое, — снова рассмеявшись, ответила она.

— Приятно слышать.

— Вот я и подумала, каким прекрасным завершением моего отдыха в Нью-Йорке мог бы стать ваш визит ко мне. Приходите прямо сейчас, пока я не забыла свой сон. Мы займемся любовью.

— Что же… Я… я… — замялся Деймон. — Звучит очень соблаз…

— Я остановилась в отеле «Борден» на Восточной Тридцать девятой улице. Номер четыреста двадцать шесть. Дверь будет открыта. — С этими словами она повесила трубку.

Деймон медленно вернул на место трубку и с горечью почувствовал, что прозвучавший по телефону чувственный голос пробудил желание. Несколько недель воздержания давали о себе знать.

— Что-нибудь важное? — поинтересовался Оливер.

— Нет. Просто один человек хотел попрощаться.

Деймон просидел еще пять минут, глядя в ряды зловещих цифр на листке. Затем, отложив бумагу в сторону, он резко встал из-за стола, вышел на улицу и направился через весь Манхэттен на Восточную Тридцать девятую улицу, где его ждала открытая дверь.

Придя на работу, он первым делом принес извинения Оливеру за вчерашнюю вспышку.

— Каждый время от времени имеет право проявить чувства, — ответил Оливер, которого извинения Деймона вогнали в краску. — Шейла казалась такой встревоженной, а если сказать по правде, то и я начал беспокоиться. — По-детски улыбнувшись Деймону, он добавил: — Небольшая вспышка ярости очищает атмосферу.

— Что же, — усмехнулся Деймон, — Шейла теперь знает все или по крайней мере все, что известно мне. Поэтому в ежедневных сводках о состоянии дел в конторе больше нет необходимости.

Деймон произнес эти слова без нажима, но Оливер все понял.

— Как прикажете, босс, — сказал он. — «Омерта», как говорят на Сицилии. Закон молчания. Но если тебе когда-нибудь потребуется моя помощь…

— Спасибо, — прервал его Деймон, — со мной все в полном порядке.

Затем Деймон отыскал в справочнике номер телефона Натана Брауна, театрального продюсера, и позвонил ему. Ждать ответа пришлось довольно долго.

— Прошу прощения, мистер Деймон, что вынуждаю вас терять столько времени, — сказала секретарша, когда он назвал свое имя (судя по голосу, женщина была в полном смятении, и казалось, она вот-вот разрыдается). — Здесь с утра такое творится… Похоже, весь мир нам звонит. Вы можете представить, что происходит. Соединяю вас с мистером Брауном.

Раздался щелчок, и на противоположном конце провода возник мистер Браун.

— Последние его слова были о вас, — вспомнил Браун. — Он сказал буквально следующее: «Перед самым ленчем я встретил прекрасного старого друга. Это доброе предзнаменование. Вы не знакомы с Роджером Деймоном?..» Прежде чем я успел ответить, он начал валиться со стула. Это было ужасно. Я хотел поддержать его, но не смог, и он оказался на полу. В ресторане вдруг стало тихо, как в могиле, и, наверное, официант вызвал «скорую», потому что я услышал сирену, как мне показалось, всего через несколько секунд, хотя в тот момент это меня удивило. Я утратил чувство времени. Медики делали все что могли, но ничего не помогало, и они его унесли. Это ужасная потеря для всех нас… Такой прекрасный и талантливый человек.

— Кто занимается организацией похорон? — По дороге на работу Деймон взял себя в руки и теперь говорил без всяких эмоций.

— Вернувшись в офис из больницы, после того как все было кончено, — сказал Браун, — я рискнул позвонить по его номеру в Лондоне. Трубку подняла какая-то женщина. Я не знал, кто это мог быть, жена или еще кто-то, и задал вопрос. Женщина ответила, что она его друг — друг очень близкий, — и сказала, что ей известно желание Мориса быть похороненным в Англии. Я записал ее имя и вам его сообщу вместе с номером телефона. Возможно, вы захотите ей позвонить.

— Обязательно, — ответил Деймон и повторил вопрос: — Так кто же занимается похоронами?

— Я, — сообщил Браун. — Или по крайней мере пытаюсь заниматься. Все это так сложно. — Его голос звучал устало и неуверенно. Продюсер пришел, ожидая начала репетиций, а оказалось, что он явился как раз в то время, когда занавес упал после завершающего акта несостоявшегося спектакля. — Может, вы хотите взглянуть на тело? Оно в…

— Нет, — оборвал его Деймон. — Благодарю вас, но я не хочу смотреть на тело.

Известие о том, что Морис умер, он еще мог вынести, но холодного физического свидетельства его смерти Деймон видеть не желал. Пусть с этого момента его друг останется лишь памятью, скрытой в гробу. Он не станет протестовать против того, чтобы отправиться в одиночку к леди, которая поднимает телефонную трубку в Лондоне. Отныне он будет принадлежать только этой женщине. Ведь до этого ей приходилось делить его с другой возлюбленной, утонувшей много лет назад в Ирландском море и с памятью о которой он жил все эти годы. Просто жестоко навязывать ей встречу со старинным американским другом любимого — другом, который ненароком может выболтать нечто такое из прошлого покойного, что она не желала слышать.

— Вы случайно не знаете, какого вероисповедания он придерживался? — донесся до него вопрос мистера Брауна.

— Католик, — ответил Деймон, — но не очень усердный. Сомневаюсь, что он верил в непорочное зачатие.

— Да, теперь такие времена, — вздохнул мистер Браун, видимо сожалея об упадке веры, что имело место со времен Моисея и Иисуса Христа. — Тем не менее я попросил больничного священника совершить обряд соборования. Так, на всякий случай.

— Полагаю, что это ему не повредит, — сказал Деймон, пытаясь вспомнить, был ли Морис хотя бы раз на обедне.

— Полагаю, что будет уместно устроить через пару недель нечто вроде гражданской панихиды. В небольшом театре. Вне всяких конфессий. Коллеги-актеры его очень любили, несмотря на то что большую часть своей сценической жизни он провел в Англии. На панихиде мы можем воспроизвести те записи из Шекспира, которые он делал для Би-би-си. Те, кто его знал, выступят с кратким надгробным словом. Может быть, вы, как самый старый друг…

— Простите, нет, — прервал его Деймон. Он припомнил спичи, с которыми Фицджеральд выступал в тот вечер, когда они бросали монету, и подумал, что даже та веротерпимая публика, которая соберется помянуть Мориса, вряд ли будет счастлива их услышать.

— Был ли у него любимый псалом? Или, может быть, стихи?

— Когда я его знал, он больше всего любил «Плаванье в Византию». Но с тех пор его вкусы могли измениться.

— Не могли бы вы прочитать эти стихи, мистер Деймон?

— Нет. Пригласите актера. Если я стану их читать, он перевернется в гробу.

Мистер Браун издал короткий печальный смешок.

— В театре мы не привыкли к подобной скромности, — сказал он. — Да, кстати. Нет ли среди ваших клиентов молодого яркого драматурга, мечтающего прорваться на сцену и желающего иметь продюсера?

Бизнес. Всегда бизнес. Даже в тот момент, когда тело мертвого друга грузят на самолет, чтобы отправить в полет через океан. Представление продолжается. Забудь результат последнего забега и начинай готовиться к следующему.

— Увы, нет, — ответил он.

— Я вынужден отказаться от постановки пьесы, которую мы начинали репетировать, — произнес, вздыхая, мистер Браун. — Я не вижу никого, кто мог бы его заменить.

Прекрасная надпись на могильном камне, подумал Деймон. «Здесь покоится Морис Фицджеральд. Незаменимый».

— Скажите, номер дамы в Лондоне у вас под рукой?

— Вот он.

Мистер Браун продиктовал Деймону телефон, и Деймон записал его на листке бумаги.

— Вы помните, конечно, что разница во времени между Лондоном и Нью-Йорком шесть часов, — сказал мистер Браун. — Мой звонок ее разбудил. Она казалась на удивление спокойной. Британская флегма. Моя супруга в подобных обстоятельствах принялась бы разрывать на себе одежды и терзать свою плоть. Разные национальные обычаи. Но горе, полагаю, везде одинаково.

До этого момента у Деймона с мистером Брауном было лишь шапочное знакомство. Ему довелось видеть как очень хорошие, так и скверные спектакли, поставленные этим человеком. Но сейчас Деймон понял, что мистер Браун ему определенно нравится. На его плечи неожиданно легло бремя крайне неприятных обязанностей, и он нес этот груз без всяких жалоб.

— Дайте мне знать, когда состоится панихида, — сказал Деймон. — Я хотел бы на ней присутствовать.

— Конечно, — ответил Браун. — Благодарю вас. Это печальный день для нас всех.

Деймон вдруг почувствовал смертельную усталость, и на него навалилась чуть ли не наркотическая сонливость. Он с вожделением посмотрел на кожаный диван, стоящий у одной из стен офиса. Кожа на диване растрескалась, поскольку он находился здесь с первых дней существования конторы мистера Грина. Этим предметом мебели пользовались лишь в тех случаях, когда в помещении одновременно было два или три посетителя. Одному Богу известно, сколько слов надежды слышал диван и сколько раз он был свидетелем крушения этих надежд.

— Оливер, — сказал он, — тебя не затруднит попросить мисс Уолтон не тревожить нас звонками? Я хочу прилечь и подремать несколько минут.

— Без вопросов, — чуть встревоженно ответил Оливер, так как ни один из них никогда не спал на диване. — С тобой, Роджер, все в порядке?

— Просто немного сонный. Скверно провел ночь.

Оливер передал мисс Уолтон просьбу босса, а сам босс растянулся на диване.

Деймон уснул сразу, но отдыха сон ему не принес. Его посетили странные, сложные, полные чудовищной эротики сновидения. Во сне он видел себя в огромной постели, в которой ему никогда не приходилось лежать прежде. С ним вместе в постели находились Антуанетта Бредли — молодая и пышная — и выкрикивающая непристойности Джулия Ларч. Обе женщины пребывали в экстазе, предаваясь с ним яростной любви, а Морис, в одежде и со стаканом в руке, чуть насмешливо взирал на этот спектакль. Именно с таким видом он смотрел вчера на Деймона в магазине электроники. Здесь же каким-то непостижимым образом оказался и отец. Залитый золотым сиянием, папаша стоял у балюстрады и, улыбаясь, манил сына к себе.

Открыв глаза, Деймон ощутил себя еще более разбитым, чем тогда, когда укладывался на диван. Картины предательства и похоти, обвинительные выкрики, сладострастие живых и мертвых — одним словом, все то, что владело его подсознанием те несколько секунд, которые он провел в глубоком забытьи, потрясли Деймона.

Оливер с тревогой смотрел на него из-за своего стола.

— Это был тот еще отдых, — сказал он. — Ты непрерывно издавал какие-то ужасные звуки.

— Я видел отвратительный сон, — ответил Деймон, сел и протер глаза. — Вечером, видимо, придется полистать Фрейда.

— Мне казалось, что ты рыдаешь…

— Это были не рыдания, — усмехнулся Деймон. — Совсем напротив.

Он подошел к своему столу. Ноги его, казалось, были налиты свинцом. Затем он нажал кнопку, поднял трубку и объявил мисс Уолтон, что опять готов принимать звонки.

— Какой-то мистер Шултер звонил вам не так давно, — сказала мисс Уолтон. — Я сообщила ему, что вы заняты, и он оставил номер.

Она продиктовала ему номер телефона, и Деймон его записал. Хорошо, что хоть Шултер не навестил его во сне, подумал он. Слава богу, что хоть от этого он был избавлен. Деймон не стал просить мисс Уолтон соединить его с лейтенантом и набрал номер сам. Он не хотел, чтобы секретарша пустилась в догадки о том, какие дела у него могут быть с детективом из полиции Нью-Йорка.

Услышав мужской голос в трубке и слова: «Отдел расследования убийств…», Деймон окончательно убедился в том, что поступил правильно, набрав номер самостоятельно.

— Лейтенанта Шултера, пожалуйста, — сказал он. — Мистер Деймон отвечает на его звонок.

— Приветствую вас, мистер Деймон, — раздался голос Шултера, очень похожий, как показалось Деймону, на голос Заловски. — У меня для вас имеются кое-какие новости. Мы пропустили вашего мистера Маквейна через компьютер и нашли некоего Маквейна, живущего на Западном Бродвее неподалеку от вас. Похоже, это тот самый Маквейн. Он подвергался аресту по жалобе воспитательницы детского сада при школе в Нижнем Манхэттене. Воспитательнице не понравилось, что этот человек шляется около детей. При обыске на голени его правой ноги обнаружен закрепленный большой охотничий нож.

— Его посадили?

— Получил шесть месяцев за тайное ношение холодного оружия. Исполнение приговора отложено. Если у него еще раз найдут нож, то он отсидит на всю катушку.

— Спасибо, лейтенант, — сказал Деймон.

— Есть ли у вас какие-нибудь новости для меня? Новые звонки?

— Нет. Все еще жду.

— Я просил вас составить список. Он готов?

— Пока еще работаю, — ответил Деймон.

— На вашем месте, — проворчал Шултер, — я бы не стал с этим тянуть.

— Я передам вам его через день-два.

Шултер что-то буркнул в ответ, словно не верил, что получит список через два дня.

— Я поговорил со своим приятелем в Гэри, — более внятно произнес он. — Он провел некоторую хм… проверку. Какое словцо вы тогда употребили?

— Конфиденциальность.

— Вот, вот… Но я, правда, выразился по-иному. Сказал ему, чтобы он работал втихаря и не превращал наше расследование в дело федерального значения. Он сказал, что видел этого типа Ларча, что тот действительно футбольный тренер и его все обожают, так как команда третий сезон кряду выигрывает первенство.

— Приятно слышать. Мне как-то сразу легче стало, — сказал Деймон и тут же понял, что совершил ошибку, так как Шултер вновь что-то буркнул, но на сей раз гораздо громче.

Деймон понял: лейтенант не тот человек, который склонен легко воспринимать шутки, если они касаются его профессиональной деятельности.

— Кстати, — спросил Шултер, — вы успели купить ту электронную штуковину, о которой я вам говорил?

Только в этот момент Деймон вспомнил, что оставил покупку вчера на стойке бара.

— Да, — сказал он, — я приобрел автоответчик.

— Какой, к дьяволу, от него толк? — осведомился Шултер. — Неужели вы полагаете, что мистер Заловски оставит сообщение о том, что хочет вас шантажировать или намерен прострелить вам череп?

— Продавец сказал, что единственный аппарат, который имеется в продаже, подает сигнал и голосом предупреждает, что разговор записывается. Не знаю, есть ли от него толк или нет.

— Знаете, что меня больше всего радует, мистер Деймон? Больше всего меня радует то, что вы не служите под моим началом в отделе расследования убийств. Хорошо. Подключайте свою проклятую машину, и посмотрим, что из этого получится. Когда список будет готов, звоните.

В трубке послышался громкий стук. Создавалось впечатление, что лейтенант, прекратив разговор, с силой приложился трубкой об аппарат.

Деймон задумчиво посмотрел на диван и поднялся со стула.

— Я выйду на несколько минут, — сказал он Оливеру. — Я кое-что забыл вчера в баре и только сейчас об этом вспомнил.

Оказавшись на свежем воздухе, Деймон порадовался тому, что вынужденная прогулка позволила ему покинуть офис и избежать не только соблазна снова завалиться на диван, но и взглядов Оливера, которые тот бросал на босса, когда ему казалось, что босс этого не замечает.

Было всего лишь одиннадцать часов, но бар уже был основательно заполнен поклонниками утренних возлияний из окрестных домов. За стойкой суетился все тот же бармен, который обслуживал его прошлый раз. Когда Деймон спросил, не передавал ли ему кто-нибудь коробку, забытую им вчера на стойке, лицо бармена обрело каменное выражение, и он крикнул своему коллеге, обслуживающему клиентов у другой стойки, рядом с входом:

— Эй, Эдди! Мы не находили вчера коробки? Джентльмен говорит, что забыл ее здесь. Когда это случилось, мистер?

— Что-то около четырех-пяти часов, — ответил Деймон.

— Эдди, он думает, что это было в четыре-пять часов.

— Я об этом ничего не слышал, — покачав головой, ответил второй бармен.

— Он ничего не слышал, — громко повторил первый, словно подозревал, что Деймон туговат на ухо. — Прошу прощения. А сегодня у вас нет желания чего-нибудь выпить?

— Идея выглядит весьма привлекательно, — сказал Деймон.

— Чего желаете, сэр?

После того как Деймон превратился в клиента, к бармену вернулась его профессиональная обходительность.

«Больше всего я желаю, — подумал Деймон, — сбежать из этого заведения, уехать из Нью-Йорка и обосноваться в далекой, чужой стране, где я не был бы знаком ни с одним из ее мертвецов. Я желаю валяться на берегу океана и слушать шепот волн, рассказывающих об их бесконечном путешествии».

— Виски с содовой, — произнес он.

Рядом с ним у стойки бара тихо расселись покойники. «Чего вы желаете, леди и джентльмены? Стаканчик «Джека Дэниелса», разбавленного водичкой из фонтанов Лурда? Антуанетта, как смотришь на то, чтобы опрокинуть фужер морской воды, слегка сдобренной запоздалым раскаянием? А ты, старый дружище Морис, фонтанировавший Шекспиром? Не желаешь ли пирога с элем? А вы, мистер Грей, наверное, не откажетесь от порции коньяка, облагороженного эликсиром забвения? Это поможет вам забыть вашего торгаша-сына. Остались лишь вы, миссис Ларч. Вы живы и еще скачете где-то в Гэри, штат Индиана. Но в то же время вы, нарушив запрет, слоняетесь во сне среди могил. Не хотите ли испить бокал нектара в честь того утра плотских утех в нью-йоркском отеле? Или вы, может быть, предпочтете шампанское, чтобы отметить день рождения?»

Деймон потряс головой, отгоняя тревожные видения. Необходимо вернуться в страну живых. К Маквейну с его охотничьим ножом; к Шейле, наливающей за утренним столом кофе; к Элейн, сделавшей подтяжку и выкрасившей волосы в пурпурный цвет; к новому приятелю Элейн; к миссис Долгер, стоящей у духовки, в которой жарятся пироги; к лейтенанту Шултеру, бродящему меж убиенных евреев. К тому, кто требует от Деймона как можно быстрее составить список мужчин и женщин из реального, осязаемого мира, тех мужчин и женщин, которые могли бы войти в этот бар с намерением пристрелить Деймона.

— Может быть, желаете еще одно виски, мистер Деймон?

«Весьма соблазнительное предложение, — подумал мистер Деймон. — Весьма. Особенно в это время дня, в этом месте и в сложившихся обстоятельствах».

— Еще скотч, пожалуйста.

Меньше недели назад он был умеренно счастливым существом с хорошим здоровьем, довольным как своим браком, так и уютом собственного дома. Его уважали собратья по профессии, а он сам беспечно шагал в любую погоду по улицам Нью-Йорка, обращаясь к полицейским только для того, чтобы спросить дорогу. Всего пять дней назад время и сознание того, что одно поколение сменяет другое, следуя вечному и неизменному ритму, смягчали его воспоминания о тех, кто ушел из жизни. И вот человек, которого он никогда не видел, опустил в щель автомата монету в десять центов, набрал номер, и все могилы разверзлись. В результате он, Роджер Деймон, начал средь бела дня беседовать с призраками; узнал, что женщина, которую в свое время любил, уже десять лет как покоится на дне моря; встретил друга, называвшего его когда-то братом (встреча напомнила об одном из самых трудных моментов его жизни), пожал ему в знак примирения руку и пригласил на ужин, который так и не состоялся, потому что буквально через несколько минут после рукопожатия друг упал мертвым между сменами блюд в фешенебельном ресторане.

«Мисс Отис сожалеет». Популярная песенка. Она не может прийти на чай. Осмелится ли он теперь вообще пожать кому-нибудь руку? Может быть, потребовать, чтобы все щели в уличных телефонах заделали, а десятицентовые монеты изъяли из обращения? А может, следует ходить по улицам с повязкой на глазах, чтобы не видеть во плоти людей, давно превратившихся в прах? Может ли он дать себе приказ установить на сновидения цензуру? Кто он такой? Обычный агент, содействующий изданию книг, пьес и рассказов — той безобидной беллетристики, прочитав которую, для того чтобы перестать оплакивать гибель персонажа, достаточно перевернуть страницу? Или он агент неизвестной силы, посыльный смерти, одного прикосновения которой — реального или воображаемого — хватило, чтобы превратиться в пророка или, скорее, в бессознательного хранителя знаний о смертях и трагедиях, как прошлых, так и предстоящих?

Он превратился в медиума, стал своего рода эхолотом, настроенным на психические волны, проникающие в самые потаенные сны и обнаруживающие такие признаки смертельного распада, как тени давно погибших кораблей, слышащие затихающее эхо, которое может быть всем чем угодно: криком китов, болтовней рыбьих стай, пением дельфинов или шепотом русалок. Язык этих тварей был ему неведом, но он твердо знал, что они произносят лишь одно слово: «Берегись».

Он не был Гамлетом, и Призрак отца не поднимался из своей могилы, упрекая и призывая к мщению. Его отец купался в ярких лучах полуденного летнего солнца и манил сына к себе, держа в руке лошадку. Не был он и древним греком — спутником Улисса. Тени мертвых собратьев по оружию или родителей, лишенных радостей похоронного обряда, не тянули к нему рук из их последнего убежища в потустороннем мире.

Он был вполне современным человеком, проникшим в самые отдаленные уголки Вселенной, потомком ящеров и обезьян, существом, которое не зависело от благосклонности или враждебности богов или богинь, существом, верящим лишь в то, что видел, слышал, обонял, осязал и мог выразить в количественном виде. И вот теперь эта вполне рациональная личность чувствовала, что ее затягивает в холодное, укутанное туманом море некрофилии.

Он вспомнил дискуссию в студии Грегора. «Вы верите в экстрасенсов и в их предвидения?»

Я верю во все, что невозможно доказать.

А может быть, он, Деймон, не более чем дорожный указатель на пути в некий сверхъестественный Освенцим, где уничтожают людей, которых он когда-то любил и которые любили его, а заодно и тех, которые едва соприкоснулись с ним, шагая по жизни своим путем? Кто он, объект кары или ее орудие? А если он стал тем, или другим, или ими обоими, то почему? Супружеская неверность? Несколько часов бесстыдного распутства? Зачатие бастарда? Самодовольство? Эгоистическое равнодушие к людским страданиям на всех континентах планеты? Кто диктует законы и каковы эти законы теперь, когда двадцатое столетие после смерти Христа приближается к своему завершению?

И какое сообщение лично для него скрыто во всех этих событиях? Кто в силах ему сказать? Что могут сообщить ему жена, друг или священник? Неужели детектив из отдела расследования убийств способен расшифровать тайный смысл загадки и на простом, грубом английском языке объяснить, в чем все-таки дело? Неужели на его спине, как на спине мертвого еврея, торговца драгоценностями, начертано: «Бери меня!»

Деймон задумчиво смотрел поверх стойки. Вдоль стены за ней тянулось длинное зеркало, в котором виднелось его отражение. Зеркало было старым, стекло потрескалось и потемнело, приобретя серебряный отлив. Деймону его лицо казалось далеким и бестелесным. Создавалось впечатление, что оно плавает в клубах какого-то зловещего тумана. «Если я и должен пить, — подумал он, — то это следует делать в более пристойном месте. — К последней порции он едва притронулся. — Вообще-то я не имею права транжирить деньги, — думал Деймон, — очень скоро они могут понадобиться мне все до последнего цента».

Открытая записная книжка все еще лежала перед ним на стойке. Взглянув на нее, он увидел, что правая страница пуста, если не считать надписи в самом ее верху: «Возможные враги — личные».

Ему никогда не приходила в голову мысль о том, что у него могут быть личные враги. Совсем иное дело Махендорф, но даже и о нем Деймон забыл, не прошло и года. Память любит проделывать странные фокусы, а забвение часто является средством, при помощи которого разум защищает от душевной боли и от чувства сожаления об утраченных возможностях.

Личные враги. Теперь, заставив себя вспомнить, кто бы это мог быть, он записал два имени — Фрэнк Эйзнер и рядом в скобках — Мелани Дил.

Очнулся он на полу. Все вокруг было пропитано запахом пролитого пива и сигарет. Вокруг валялись окурки, до него доносился гомон многих голосов. На Деймона сверху смотрели встревоженные лица, и кто-то четко произнес:

— Не поднимайте его, у парня может быть сломана шея.

На какое-то мгновение он решил, что упал в обморок, и хотел было принести извинения нависающим над ним лицам, но язык отказывал ему. И тут он все вспомнил. Когда он вернулся из телефонной будки к тому месту, где оставил выпивку и открытую записную книжку, рядом с ним оказались два нещадно орущих друг на друга человека. Он припомнил, что спор шел о деньгах. Затем один из спорящих — тот, что меньше ростом, с физиономией усохшей обезьяны, — схватил со стойки бара бутылку и замахнулся на противника. Тот, защищаясь от удара, поднял руки и с воплем: «Вонючий вор!» — нырнул за спину Деймона.

— Тише, тише, — сказал Деймон и, чтобы прекратить драку, инстинктивно попытался перехватить занесенную руку с зажатой бутылкой. Он промахнулся. Обезьянья рожа развернулась и с силой врезала бутылкой прямо в лоб Деймону. Оглушенный Деймон рухнул грудью на стойку, а затем, видимо окончательно потеряв сознание, сполз на пол.

Какая-то жидкость, теплая и липкая, заливала его глаза и рот. Во рту ощущался привкус соли. Деймон попробовал сесть. Нависшие над ним лица будто плавали в тумане на фоне грязного потолка из оцинкованного железа.

— Со мной все в порядке, — произнес он заплетающимся языком, вытирая глаза и губы. Взглянув на руку и увидев на ней кровь, Деймон пробормотал: — Кровь агнца. Если можно так выразиться…

Он был смущен тем, что оказался в центре внимания людей, которые зашли в бар, чтобы мирно выпить перед ленчем. Он так ненавидел всякие сцены и вдруг оказался в центре одной из них. Кто-то помог ему встать на ноги. Чтобы снова не упасть, Деймону пришлось схватиться за стойку. Записная книжка, как он успел заметить, была пропитана красной жидкостью. Кровь агнца и окровавленная бумага. Бумага — главное, с чем связано все его существование, — превратилась вдруг в жертвенный алтарь. Баран, заблудший в чащобе.

— Приятель, — сказал бармен, — из этого урока вам следует сделать первый и самый главный вывод: никогда не выступайте в качестве рефери в кабаке, когда в ход пошли кулаки.

— Учту на будущее, — слабо улыбнулся Деймон и спросил: — Где тот парень, который это сотворил?

— Оба давно смылись, — ответил бармен. — Благородные джентльмены. Один из них, прежде чем убежать, оставил десятку, — удрученно продолжал бармен, демонстрируя банкноту. — Сказал, что очень сожалеет, так как хотел прикончить своего дружка. Они хорошо одеты. Хотя теперь по одежке разве что-нибудь определишь?

Из кухни примчалась женщина с аптечкой первой помощи в руках.

— Вам лучше присесть, мистер, — сказала она. — Дайте мне промыть ссадину.

Прежде чем она усадила его на стул, он успел бросить взгляд на свое отражение в зеркале за стойкой. На него оттуда смотрел все тот же призрак. В темноте зеркала не было видно крови.

Деймон тяжело опустился на стул, женщина принялась промывать рану влажной тканью, отчего лоб заломило сильнее. Гомон стих, и все вернулись к своим стаканам.

— Похоже, все не так уж и плохо, — заключила женщина.

Это была толстая негритянка, пропахшая перегорелым маслом. Обрабатывая рану, она действовала уверенно, но в то же время очень осторожно. Совсем как руки Шейлы в больнице, подумал Деймон.

— Слава богу, что хоть бутылка не разбилась, — сказала женщина. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — ответил Деймон.

Вообще-то он ничего не чувствовал, если не обращать внимания на то, что все вокруг него колыхалось как на волнах, а в ушах, пробиваясь сквозь негромкий ровный гул, звучали слова: «Чикаго, Чикаго». До этого ему ни разу не приходилось бывать в нокауте. Сейчас он решил, что это вовсе не такое уж неприятное состояние. Оно напоминало чем-то парение на огромной высоте и рождало ощущение эйфории. Все когда-нибудь случается в первый раз, думал он, испытывая чувство благодарности к добрым рукам женщины, которая хлопотала над его раной.

— Все будет прекрасно, миленький, — приговаривала женщина, закрепляя липким пластырем повязку на лбу. — Боюсь только, что с вашей одежкой ничего не поделать. Обязательно позвоните жене. Скажите ей, что вид у вас не совсем такой, как был утром, когда вы уходили на работу.

— Я люблю вас, леди, — сказал Деймон, — и хотел бы пригласить вас к себе домой.

Женщина залилась сочным, раскатистым смехом.

— Давненько я не слышала таких слов, — призналась она, — а ведь мне довелось выхаживать уйму типов, пострадавших куда больше, чем вы. Теперь вам надо малость посидеть, чтобы узнать, годны ли вы для того, чтобы немного прогуляться.

Деймон поднялся. Ему казалось, что если он останется сидеть на стуле, то никогда не сможет встать, и это его встревожило. Усилием воли он заставил себя подняться на ноги.

— Прежде надо допить. — Он старался произнести эти слова как можно четче.

Женщина посмотрела на него жалостливо и сказала:

— В вашем возрасте, миленький, я бы позволила молодым самим разбираться в ихних спорах. — Сложив пластырь и бинты в аптечку, она добавила: — Если нужна помощь, то я на кухне. Моя фамилия Валеска.

— Валеска, — повторил он, придя в восторг от такой фамилии и размышляя, откуда она могла появиться. — Вы — мой добрый ангел, хотя и темнокожий. У моей жены руки такие же, как и у вас. Позвольте… — Он склонился и поцеловал высокий, без морщин лоб под шапкой седых волос.

Она рассмеялась все так же раскатисто.

— Насчет ангела и рук вашей жены не знаю, но что черная, так уж это точно, — сказала она и направилась к себе на кухню.

Деймон сурово огляделся, как бы запрещая взглядом другим клиентам приходить ему на помощь. Мужчины правильно восприняли сигнал. Они отвели глаза и обратились к своим напиткам. «Меньше всего, — думал он, злобно глядя в затылки пьющих, — мне нужны сейчас ваши насмешки или сочувствие старику, который нарушил неписаный кодекс города Нью-Йорка и вмешался в потасовку: темнокожая леди благородно окрестила ее спором молодых». Деймон обратил внимание на то, что посетители, стоявшие рядом с ним, инстинктивно очистили место. Деймон поднялся и довольно устойчивой походкой направился к стойке бара, где еще стояла его выпивка и лежала открытая и теперь залитая кровью записная книжка. Он увидел, что во время скандала к его стакану никто не прикоснулся, но лед успел растаять, и первый глоток виски показался на вкус талой водой.

— Бармен, — сказал он твердым голосом, — еще одну порцию, пожалуйста.

Бармен, казалось, забеспокоился.

— Вы в этом уверены, мистер? — спросил он. — У вас ведь может быть сотрясение или еще что.

— Порцию «Блэк энд уайт», — уточнил Деймон. — Если вас не затруднит.

— Что же, это ваша голова, мистер, — пожал плечами бармен, отмерил порцию виски, положил в чистый стакан лед и подал Деймону маленькую бутылочку содовой.

Роджер пил виски медленно, чувствуя, как возвращаются силы. «Инъекция алкоголя спасает жизнь, — подумал он, держа стакан в руке. — Возможно, теперь мне следует напиваться каждый день». Он вытер носовым платком кровь со страниц записной книжки, и имена Махендорфа, Мелани Дил и Эйзнера чуть заметно проступили через бурые пятна. Когда Деймон попросил счет, бармен ответил:

— Заведение платит, мистер.

— Как вам будет угодно, сэр, — согласился Деймон. — Благодарю.

Он твердой походкой направился к двери, чувствуя на спине косые взгляды посетителей, которые с неодобрением взирали на его пиджак и воротник рубашки, покрытые пятнами засохшей крови.

Прежде чем ему удалось поймать такси, прошло много времени. Стоя на краю тротуара и лениво помахивая рукой, он увидел, как через улицу перебегает, ловко увертываясь от машин, мальчишка лет двенадцати. На руке у него была перчатка для игры в бейсбол. Деймон вспомнил фотографию, которую сделал отец, когда он, Деймон (в возрасте этого мальчугана), вернулся домой после игры, и вдруг ощутил запах только что подстриженной травы бейсбольного поля. Крепкий и ловкий мальчишка, бесшабашно ухмыляясь, бежал с непокрытой головой. У него были темные волосы, и он поразительно напоминал Деймону его самого в детстве, когда он был в таком же возрасте. На какой-то миг ему даже почудилось, что фотография ожила, и он рванулся, чтобы выдернуть парня из-под колес ревущего клаксоном такси. Но в тот же момент мальчишка благополучно выскочил на тротуар, повернулся и показал нос водителю. «А ведь меня только что могли убить», — в замешательстве подумал Деймон. Он потряс головой, чтобы отогнать от себя видение юной нахальной рожи, которая напомнила ему детство.

— Я звоню так рано, потому что хочу застать тебя, пока ты не ушел на работу, — объяснила Шейла по телефону Оливеру Габриельсену. После их первого совместного ленча прошло больше недели. — Твоя жена рядом?

— Она, слава богу, отправилась за свежими булочками к завтраку, — сказал Оливер. — Мне тоже надо с тобой поговорить, и я даже собирался звонить тебе в школу.

— Сможем ли мы встретиться за ленчем?

— Как скажешь.

— В том же месте. В час дня.

— Буду, — ответил Оливер.

Когда Шейла вернулась в школу после ленча, ее ждала телеграмма из Вермонта от доктора, следившего за здоровьем матери. У мамы случился удар, ее в тяжелом состоянии доставили в больницу в Берлингтоне.

Шейла позвонила Деймону в офис, но мисс Уолтон сообщила ей, что мистер Деймон еще не вернулся с ленча, а мистер Габриельсен как раз входит в дверь. Не желает ли миссис Деймон поговорить с ним?

— Да, — утвердительно ответила Шейла.

Оливер взял трубку, и Шейла рассказала ему о телеграмме. Она попросила передать Деймону, что ждет его звонка дома, где будет собирать вещи, чтобы улететь в Вермонт ближайшим самолетом компании «Оллегани эйрлайнз». На тот случай, если муж не вернется до того времени, когда ей надо будет ехать в аэропорт, она оставит ему дома записку.

— Оливер, — сказала Шейла с тревогой в голосе, — мне не хочется тебя обременять, но я боюсь оставлять Роджера одного в такой момент. Не знаю, сколько времени буду отсутствовать, но не мог бы ты на несколько дней приютить его у себя? Мне не хочется, чтобы он оставался один в квартире, особенно ночью, и я уверена, что в отель он переехать откажется.

— Конечно, Шейла. Я попытаюсь, но не гарантирую. В последнее время он плохо слышит, о чем я говорю. Сделаю все, что в моих силах. Приглашу пожить у нас или попрошу разрешения погостить у него до твоего возвращения.

— Ты замечательный друг, Оливер, — сказала Шейла.

— Надеюсь, в Вермонте все обойдется.

— Спасибо!..

Она повесила трубку, взяла такси до дома, а там, прежде чем приступить к сборам, включила автоответчик. Никаких сообщений на пленке не оказалось. Шейла отключила аппарат и начала бросать вещи в чемодан. Она ждала звонка до последнего момента и, не дождавшись, написала записку Роджеру. Положив ее в прихожей на столик у входной двери, Шейла сбежала по ступеням, остановила такси и помчалась в аэропорт.

Деймон заканчивал ленч в одиночестве в ресторане, где его никто не знал. Ему не хотелось видеть никого, с кем пришлось бы разговаривать. Прошедшей ночью он снова видел загадочный сон и теперь пытался в спокойной обстановке разобраться, что могло означать очередное сновидение. Во сне он и Шейла присутствовали на большом приеме. Вокруг толпились гости, ни одного из которых он не мог узнать. Ужин был а-ля фуршет, и приглашенные расхаживали по залу с тарелками в руках. Яства выглядели красиво, их было много, но все они оказались безвкусными. Неожиданно среди гостей появился отец. На сей раз он не был улыбчивым, розовощеким мужчиной, каким появлялся в повторяющихся снах Деймона. Не был он и тем беззаботным юнцом, который сказал Дейви, чудесным образом ставшим лейтенантом Шултером: «Дай ему немого бабок, Дейви». Теперь отец предстал в образе мужчины, более старого, чем в последнем сне, но помоложе, нежели в снах прежних. Отец заметно похудел, и его лицо имело зловещее, чуть издевательское выражение. Деймона удивило его появление, так как он знал, что отец должен был находиться в тюрьме. Он не представлял, как отец оказался за решеткой и каким образом сумел выйти из заключения.

— Как ты освободился, папа? — спросил он.

— Вчера они решили выпустить сто двадцать человек, — ответил отец и, с отвращением оглядевшись вокруг, подошел к Шейле. — Ты все еще моя жена или как?

— Естественно, — кивнула Шейла. — Я все еще твоя жена.

— Тогда почему ты ешь эти затейливые дорогие помои? — сказал отец, взял у нее тарелку и вывалил всю политую густым соусом еду на пол.

Сон, возможно, продолжался, но дальше Деймон ничего не помнил.

Сидя в одиночестве в шумном ресторане, он тревожно пытался сообразить, что могло означать это сновидение. Его отец никогда не совершал преступлений, чуть ли не до безумия любил оставшегося в живых сына, умер до того, как Деймон встретил Шейлу, и никогда не пытался положить глаз на подружек Деймона. Отец обладал мягчайшим нравом. Он от природы был одарен утонченными манерами. Может ли так быть, что после смерти вслед за разложением плоти наступает распад души? А вдруг сам Роджер Деймон во сне подсознательно трансформирует мягкого и любящего отца, каким он его знал, в неприятного и мрачного типа? Делает это для того, чтобы побороть искушение воссоединиться с манящим его, некогда улыбчивым призраком.

А что может означать число сто двадцать?

Деймон смежил веки, прикрыл глаза ладонями и, пытаясь отключиться от действительности, склонился над столом. Он настолько глубоко погрузился в свои воспоминания, размышления и предположения, что даже вздрогнул, услышав слова официантки:

— Желаете чего-нибудь еще, сэр?

— Благодарю вас. Больше ничего не надо. Счет, пожалуйста, — попросил Деймон.

Расплатившись и оставив чаевые, он велел девушке разменять доллар на монеты для автомата. Ему надо было позвонить. С работы он звонить не стал, так как не хотел, чтобы Оливер слышал хотя бы часть разговора. А звонить предстояло лейтенанту Шултеру. Деймон пытался связаться с полицейским с того момента, когда он и Шейла услышали сообщение Заловски, но каждый раз дежурный отдела расследования убийств отвечал:

— Лейтенант Шултер в настоящее время недоступен.

— Вы не можете сказать, когда к нему откроется доступ?

— Не могу, сэр. Не желаете ли назвать свое имя?

— Спасибо, нет. Я перезвоню.

Он зашел в бар, заказал, дабы продемонстрировать свои благородные намерения, виски, оставил выпивку на стойке и прошел в глубину помещения, где располагались платные телефоны.

На этот раз ему повезло. Его быстро соединили с детективом. В трубке раздался скрипучий голос:

— Лейтенант Шултер слушает.

— Лейтенант, — начал Деймон, — я звонил несколько дней назад, но…

— Меня не было в городе. Расследовал одно дело. У вас есть новости?

Деймон рассказал ему о звонке, который записал автоответчик.

— Хм-м… Четыре дня назад, говорите?

— Да.

— И с тех пор ничего?

— Нет. Ни слова.

— Возможно, ему надоело играть с вами, — сказал Шултер. — Парень не давал вам спать несколько ночей и теперь, скорее всего, названивает другим. Я бы на вашем месте не слишком беспокоился.

Деймон понял, что Шултеру надоело заниматься этим делом.

— Пока ничего не происходит. Если хотите, можете обратиться в свой участок и оставить жалобу, что некий псих Джон звонит вам, угрожает и говорит непристойности. Хотя сомневаюсь, что они помогут вам больше, чем я. Каждой ночью в Нью-Йорке таких звонков, наверное, тысяч десять. Вы еще не кончили составлять список?

— Работаю над ним, — ответил Деймон, ощущая себя школьником, которого уличили в том, что он в очередной раз не подготовил урок.

— Если что-то случится, звоните, — напомнил Шултер. — Да, кстати. Мы проверили того парня… Маквейна. Ничего. Соседи говорят, вот уже больше года он по ночам не выходит на улицу, а в доме у него даже не нашлось ножа, которым можно было бы разрезать бифштекс.

— Спасибо, лейтенант, — сказал Деймон, но детектив уже опустил трубку.

Он вернулся к стойке, выпил половину порции виски, расплатился и ушел, оставив бармену большие чаевые. Кто знает, подумал он с язвительной ухмылкой, когда и этот тип вдруг решит стать твоим врагом?

Никакого желания возвращаться на работу у него не было. Деймон понимал: последние дни он вел себя невыносимо — был резок с мисс Уолтон, воздвиг настоящую стену молчания между собой и Оливером, сурово отчитал мисс Уолтон за то, что она, хорошо зная антипатию Деймона к одному из клиентов, все же соединила его с ним. Закончив ей выговаривать, он заявил, что отныне будет принимать звонки только от своей жены и некоего мистера Шултера.

Атмосфера в офисе полностью отражала его поведение. Оливер говорил с мисс Уолтон только шепотом, а когда они молчали, то даже тишина становилась напряженной.

Стоя у стойки и глядя на остатки виски, которые он не собирался допивать, Деймон испытывал стыд за то, что перекладывает груз своих проблем на плечи верных друзей. В этот момент его осенила новая идея, и настроение сразу улучшилось. Он купит подарки мисс Уолтон и Оливеру и преподнесет их в знак мира, как признание собственной вины и обещание вести себя в будущем по-товарищески. Поиски подарков, которые могут доставить удовольствие близким, — прекрасное противоядие от жалости к самому себе. Подумав об этом, он решил, что нужно сделать подарок и Шейле.

Деймон вышел из бара. Улицы, казалось, стали светлее, чем тогда, когда он входил в бар, а настроение явно улучшилось. Так хорошо Деймон себя не чувствовал с той самой субботней ночи. С того момента, когда поднял трубку телефона…

Первым делом — мисс Уолтон. Чрезмерные объемы милой бедной женщины не позволяли подыскать ей изящный дамский туалет, который был бы способен сделать ее более привлекательной. А единственным украшением, которое Деймон видел у мисс Уолтон, был крошечный золотой крестик на тонюсенькой цепочке. Он решил, что в «Саксе» найдет вещи, которые доставят ей радость. Для этого следует обратиться к доброжелательной продавщице. Подходя к универмагу, Деймон даже щелкнул пальцами. Он уже знал, что следует искать. Мисс Уолтон часто мерзла в офисе. Он и Оливер обожали свежий воздух и поддерживали температуру в помещении как можно ниже. Поэтому мисс Уолтон вечно приходила на работу в теплом свитере и тихо ворчала на своих боссов за их пытку холодом. Свитер дама не снимала даже летом, а если включался кондиционер, она натягивала еще и жакет. Связанный ею самой, унылого темно-бордового цвета кардиган Деймон помнил столько, сколько помнил себя в агентстве. За годы работы мисс Уолтон становилась все толще и толще и, видимо, вязала новые свитера, чтобы вместить в них свои раздавшиеся телеса. Но покрой их оставался неизменным, так же как и унылый бордовый колер. Деймон решил, что купит мисс Уолтон новый кардиган, так как этот стиль отвечает ее вкусу, но цвет свитера должен стать более радостным.

Вполне довольный собой, Деймон ускорил шаг. Старая голова еще варит, думал он. Это было его первое решение, которое не имело отношения к Проблеме — именно так, с заглавной буквы, стал Деймон именовать свои нынешние неприятности.

В универмаге со всех сторон до него доносилось весьма милое жужжание женских голосов. Дамы вершили свои покупки тихо, что разительно отличалось от шума в ресторанах, где они собирались на ленч. От этих заведений Деймон всеми силами старался держаться как можно дальше.

Он отыскал секцию, где продавались дамские свитера. Милая темнокожая продавщица, узнав, что желает покупатель, спросила: «Какой размер, сэр?», тем самым поставив его в тупик. Деймон знал размер одежды Шейлы. Супруга его была женщиной крупной и носила сорок второй. Насколько он мог судить, мисс Уолтон была раза в два объемнее Шейлы, но не такой высокой. Деймон слабо разбирался в дамских нарядах, но тем не менее понимал, что просить восемьдесят четвертый размер не стоит.

— Да, задача… — сказал он продавщице. — Не знаю, но приблизительно в этих границах. — Он выставил перед собой руки, пытаясь изобразить объем, который, по его мнению, мог бы заполнить бюст мисс Уолтон.

Девушка заразительно рассмеялась, продемонстрировав сверкающие зубы. Деймон тоже не удержался от смеха. Оказалось, что покупка и продажа не только серьезное занятие. Выяснилось также, что оно способствует взаимопониманию между разными расами.

— Боюсь, сэр, — сказала продавщица, — что у нас нет ничего, что подошло бы вашей даме. Я предложила бы вам обратиться в отдел одежды «Толстушка».

— Благодарю вас, — кивнул Деймон и направился к эскалатору, подумав, что людей, отвечающих за подбор кадров в универмаге, можно поздравить.

Деймон нашел светло-синий кашемировый свитер, который померил, и он оказался даже ему чуть великоват. Но Деймон все же купил свитер, так как продавец заверил, что если покупка даме не подойдет, то можно будет принести и обменять. Цена показалась ему нелепо высокой, но Деймон пребывал не в том настроении, чтобы волноваться о деньгах. В любом случае он расплачивался по кредитной карточке «Сакса», и счет должен был поступить в конце месяца, что откладывало огорчение на некоторое время.

«Поскольку я нахожусь в мужском отделе, — подумал он, — то здесь можно подыскать что-нибудь и для Оливера». Его размер он знал, так как Шейла покупала тому на Рождество лыжный свитер.

Деймон с удовольствием разглядывал бесконечные ряды костюмов и курток, наслаждаясь коротким, посвященным покупкам отдыху. Он вдруг начал понимать, почему женщины способны проводить целые дни в магазинах и то, как страсть к покупкам может превратиться у них в опасную манию. Он купил Оливеру темно-синий блейзер с латунными пуговицами и попросил упаковать его как подарок.

— Это все, сэр? — спросил продавец. — А для себя вы ничего не желаете?

— А почему бы и нет? — немного поколебавшись, сказал Деймон. Похоже, сегодня всех озаряют великие идеи, подумал он, а вслух задал вопрос: — Что вы могли бы мне предложить?

— Мы получили новую коллекцию вельветовых пиджаков, — ответил продавец. — На этой неделе они выставлены в наших витринах. Им практически нет сноса, и они особенно хороши для жизни за городом.

— Да, понимаю. — Еще одна великая идея, подумал он. — Вскоре мне предстоит проводить за городом все время.

Казавшаяся раньше пустой фантазией мысль уйти на покой и жить в Коннектикуте, созерцая Пролив, вдруг стала приобретать реальные очертания.

— Не затруднит ли вас, сэр, пройти со мной? — спросил продавец и подвел его к стойке, на которой висели рассортированные по росту пиджаки. — Какой у вас размер? Сорок шестой?

— Вы мне льстите, — сказал Деймон. День для него становился все приятнее и приятнее. — Скорее это будет пятьдесят четвертый.

Продавец с сомнением посмотрел на него, но затем все же выбрал коричневый вельветовый пиджак и произнес:

— В таком случае примерим этот.

Пиджак сидел безукоризненно.

— Вы действительно крупнее, чем я думал, — признал продавец.

— Увы, — ответил Деймон. — Пришлите его мне на дом, пожалуйста, — сказал он и назвал адрес. — Доставить следует утром, когда дома будет уборщица. Я ее предупрежу.

Деймон снова извлек из бумажника кредитную карту.

Пиджак стоил дороже любого из тех костюмных пар, которые ему доводилось приобретать в прошлом. Однако следовало учесть, что новых костюмов он себе не покупал уже лет шесть. «Инфляция, — беспечно подумал он. — Прими ее с улыбкой и легким сердцем». Деймон вдруг увидел, что его кожаный бумажник потерся и покрылся трещинами.

— Скажите, пожалуйста, где можно купить бумажник?

— Внизу, — ответил продавец.

Тихонько напевая, Деймон спустился вниз и приобрел портмоне из свиной кожи. Выяснилось, что инфляция не пощадила и отдел кожевенных изделий. Впрочем, это не важно.

— Сделать подарочную упаковку? — поинтересовался продавец.

— Нет. Он для меня. Я его просто суну в карман, если не возражаете.

На стеклянный прилавок, в котором красовались разнообразные портмоне, он выложил старый бумажник и стал освобождать его. Роджер вытащил кредитные карточки, водительские права, полис социального страхования, банкноты — одним словом, все то, что доказывало как его, Роджера, существование, так и то, что он является гражданином этой страны. Деймон аккуратно переложил все это в новый бумажник и сунул его во внутренний карман пиджака. Когда он повернулся, чтобы уйти, продавец сказал:

— Простите, сэр, что делать с этим? — Он двумя пальцами брезгливо поднял с прилавка потрескавшийся бумажник.

— Выбросить, — величественно распорядился Деймон и тут же вспомнил о Шейле.

Даже на этой фиесте самоублажения он не имеет права забывать о шкипере. Шейла рассердилась бы, узнав, что муж иногда так ее величает. Она свято верила в то, что все решения в доме принимаются по их обоюдному согласию. Однако это не соответствовало действительности.

— Кстати, — спросил Деймон у продавца, — где здесь торгуют мехами?

Деймон снова встал на эскалатор, без труда удерживая в руках коробки со свитером мисс Уолтон и блейзером Оливера. Роджер Деймон, приносящий мир народам, даритель злата, доброй воли и гармонии, возносится ввысь в мире «Сакса».

Продавщица, встретившая его в отделе мехов, оказалась красивой дамой с прекрасно уложенными седыми волосами. Извинившись за то, что в связи с наступлением весны запасы меховых изделий несколько истощились, дама предложила продемонстрировать джентльмену все, что осталось.

Смена сезонов не трогала Деймона. Шейле предстояло пробыть рядом с ним еще много, много зим. Ему однажды попалась на глаза реклама спортивных мехов в воскресном приложении к «Таймс». Шейле не повредит немного спорта, подумал он.

— Вот кое-что из норки, — сказала элегантная дама и тут же добавила: — Норка с пушной фермы.

Это было элегантное полупальто из светлого меха, с поясом и шалевым воротником. Деймон не мог представить, каким видом спорта может заниматься женщина в подобном одеянии, но добиваться ответа у продавщицы не стал. Не стал он спрашивать и о том, какому спорту предавалась норка на ферме. В любом случае она не играла за команду вымирающих видов, и экологические принципы Деймона таким образом не терпели урона. По его прикидке, элегантная леди была примерно одного возраста с Шейлой, имела тот же рост и приблизительно те же формы.

— Не могли бы вы накинуть на себя шубу, чтобы я мог посмотреть, как это будет выглядеть? — спросил Деймон. — Моя супруга, насколько мне помнится, одинакового с вами роста… — Попытавшись улыбнуться так, чтобы это не казалось ухмылкой, он добавил: — И примерно тех же… м-м-м… той же конфигурации. — И чтобы навеки закрепить симпатии отдела мехов универмага «Сакс», Деймон застенчиво закончил: — И такая же красивая.

Он умолчал о том, что в отличие от леди с серебристо-седой прической у Шейлы блестящие темные волосы. Это даст изумительный контраст с цветом меха.

На седовласой даме шуба смотрелась великолепно. Леди прохаживалась перед Роджером, как профессиональная модель. Она поднимала шалевый воротник, чтобы укрыть от мороза уши, прятала руки в глубокие карманы и распахивала полы, словно крылья бабочки, дабы продемонстрировать муаровую шелковую подкладку.

— Я ее беру, — сказал Деймон.

Продавщица внимательно на него взглянула и спросила:

— Вы не желаете посмотреть еще что-нибудь? Не хотите узнать, сколько она стоит?

— Нет, — ответил Деймон и совершенно не по делу брякнул: — Я ужасно тороплюсь.

— Очень хорошо, сэр.

Этот день явно не располагал к тому, чтобы сбивать цены и торговаться. Наконец-то он присоединился к самому патриотичному племени американцев — племени ненасытных потребителей. Деймону казалось, что он парит в облаках. Покупай, покупай, покупай и пой. Пусть все твои тревоги унесутся вместе с песней.

Он беззаботно, не глядя на цену, размашисто подписал слип с оттиском кредитки — тотем вышеупомянутого племени — и попросил, чтобы шубу доставили ему домой на следующий день от десяти утра до полудня.

Покинув универмаг через выход на первом этаже, он подумал, не стоит ли вернуться в контору, чтобы вручить подарки мисс Уолтон и Оливеру. Но все никак не проходил экстаз покупателя — чувство, которое Деймон ранее не только не испытывал, но даже не мог вообразить. До вечера было еще далеко, а Деймона со всех сторон окружали, поджидая его кредитную карту, сокровища Имперского города.

Деймон мычал на ходу отрывки из мюзикла «Камелот». Вдруг в его памяти всплыли слова, и он запел про себя: «Цветущий месяц май для легкомысленных мечтаний создан. Пристойных и не оч…»

Деймон громко фыркнул. Проходящая мимо пара бросила на него вопросительный взгляд.

Был всего-навсего апрель. Впрочем, до мая не так уж и далеко, подумал он. По обстоятельствам, от него не зависящим, ему пришлось немного поторопить время. Итак, куда теперь? В какой магазин направить свои стопы? Воистину судьбоносное решение. Дальнейший ход действий ему подсказали все еще звучавшие в голове слова песни. Он свернул с Пятой авеню и направился по поперечной улице в сторону Мэдисон-авеню, на углу которой располагался большой музыкальный магазин. Следующей в повестке дня стояла умиротворяющая любую неукротимую душу музыка. Он потерял чувство времени, бродя по магазину и изучая каталоги. По мере того как Деймон называл пластинки, которые хотел бы приобрести, обслуживающий его продавец становился дружелюбнее и дружелюбнее.

Бетховен — его отец и брат; Шопен — пылкий, ненавидящий неволю поляк с легкими пальцами; ослепительный, искрометный Моцарт; мрачный виртуоз Лист; Брамс — могучий, глубокий вздох из центра Европы; Густав Малер и Рихард Штраус — потерянный мир Вены; легкий, похожий на колокольчик и так до конца и не оцененный Пуленк; Элгар и Айвз, творившие на переломе веков. А теперь вы, парни двадцатого столетия. Ты, Гершвин, со своими блюзами из нью-йоркских джунглей; ты, Копленд, с аппалачской весной, ритмами Дальнего Запада и огневыми танцами майя из Мексики. Придите и вы, Шостакович со Стравинским. Вы ли являетесь выразителями русской души? Не знаю. Или Толстой и Ленин?

Список рос, продавец становился все более радостным, а его сердечность уже не знала границ.

На следующее утро Деймон поднялся рано и сразу же двинулся из расположенного рядом с Фордс-Джанкшн мотеля на кладбище. Оно с одной стороны граничило с железной дорогой, связывающей Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд, а с другой — с двумя большими улицами. Содержалось кладбище в порядке, однако его расположение — между дорогой и центрами коммерции — город не красило. Тем не менее никто не слышал, чтобы обитатели погоста высказывали недовольство данным обстоятельством. С того времени, когда Деймон был здесь в последний раз (а это случилось на похоронах отца), население кладбища заметно выросло.

На участке, принадлежащем семейству Деймонов, стояли три надгробных камня и оставалось место для четвертого — его собственного. Отец был заботливым, любящим свою семью человеком. Деймон посмотрел на три зеленеющие молодой апрельской травой могилы — матери, отца и брата Дейви. Ему не удалось присутствовать на похоронах мамы, потому что она умерла, когда сын был в море, а после кончины Дейви родители решили, что Роджер слишком мал для того, чтобы смотреть на погребение.

Других Деймонов на кладбище не было, поскольку отец перебрался из Огайо в Фордс-Джанкшн совсем юным.

Если бы Роджера спросили, почему через столько лет, пробежавших со времени последнего посещения родительских могил, он вдруг решил сегодня сюда приехать, ему было бы очень трудно найти ответ. Он понимал, что это каким-то образом связано с повторяющимися последнее время снами, в которых появлялся его отец. Кроме того, в его возрасте более или менее естественно задумываться о смерти и о месте последнего упокоения. Тем не менее Деймон знал, что после разговора с Шейлой решение арендовать машину и ехать ночью в Фордс-Джанкшн он принял, повинуясь инстинкту, а не в здравом размышлении. Теперь, оказавшись здесь, чтобы почтить память любимых людей, он чувствовал, как исчезают его напряжение и горечь, а на смену им в душу приходит тихая грусть. Это ощущение покоя не могли нарушить ни шум идущего в Нью-Хейвен поезда, ни стук лопат или разговор двух рабочих, копающих невдалеке свежую могилу. Только что выкопанная глинистая земля пахла весной, и запах этот бросал вызов самой смерти или в крайнем случае делал ее менее устрашающей.

Три славных, любивших его когда-то человека. Отец — добрый, благородный и трудолюбивый. Мама, которая всегда могла служить опорой. Брат Дейви, ушедший слишком молодым, для того чтобы успеть согрешить. Семья, семья…

Да, это была хорошая идея приехать из Нью-Йорка в дом своего детства, чтобы пообщаться с отцом, матерью и братом и своими глазами убедиться в том, что их скромные надгробия находятся в полном порядке — последняя дань уважения этим чистым и любимым душам.

На следующий день после концерта, на котором давали «Реквием» Моцарта, Деймон посмотрел текст Мессы. Память еще не отказывалась служить ему, а школьных запасов латыни хватило, чтобы прочитать и запомнить первую часть.

Он произнес ее вслух над родными могилами:

Он не стал повторять три первые строки Мессы и сразу прошептал две последние, мрачно звучащие фразы: «Kyrie eleison, Christe eleison»[6].

Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было…

С чувством стыда за то, что взвалил заботу о своих близких на чужих людей, он вышел с кладбища, отыскал ближайший цветочный магазин, купил там несколько белых лилий и, вернувшись к могилам, положил ароматные хрупкие цветки у каждого надгробного камня. Покойтесь в мире, добрые души, подумал он, и вступитесь за меня…

И чтобы хорошо тебе было…

Проявлений эгоизма невозможно избежать даже в самых благочестивых поступках.

Бросив последний прощальный взгляд, он вышел с кладбища и медленно покатил на арендованном автомобиле по городу.

Погрузившись в прошлое, он решил навестить места, где провел счастливые детство и юность, — старик, обращающийся к родникам памяти, вспоминающий те времена, когда ему неведомы были заботы и не надо было ежедневно подсчитывать те свежие раны, которые наносит возраст. Он решил, что поедет к тому старому дому, где появился на свет и где прожил восемнадцать лет вплоть до поступления в колледж. С той поры он там больше не жил. Он пройдет мимо школы, где учился, вспомнит уроки латинского и стихи «Старый моряк», которые читал вслух учитель английского языка, вспомнит школьный бал, когда впервые танцевал с девочкой. Увидит то футбольное поле, где после занятий ясными осенними днями радостными воплями приветствовал школьную команду… «А может, заглянув в телефонную книгу, — думал Деймон, — я увижу, что в городе еще остались друзья, которых я так быстро забыл, хотя в те годы не сомневался в том, что наша дружба продлится всю жизнь».

Теперь вернемся к живым, подумал он. Или пока еще живым. Он вошел в мотель и, отложив завтрак, позвонил в «Холидей инн» в Берлингтон.

Голос Шейлы в трубке звучал печально:

— Она примерно все в том же состоянии. Это хороший признак, говорит доктор. Ох уж эти доктора… — вздохнула Шейла. — Мы вручаем им свою судьбу, цепляемся за их слова и интерпретируем эти слова самым благоприятным для себя образом. Они в этом не виноваты, но здесь уж ничего не поделаешь. Расскажи лучше о себе. Ты-то как?

— Превосходно.

— Оливер с тобой?

— Нет. Я вечером уехал в Фордс-Джанкшн. Звоню из мотеля. Решил, что полезно оставить Нью-Йорк на пару дней.

— Фордс-Джанкшн, — произнесла она почти осуждающе. — Неужели тебе мало неприятностей, которые ты пережил в последнее время?

— Я прекрасно провел утро, — сказал он. — Поверь. Это была великолепная идея.

— Надеюсь, — протянула Шейла с сомнением. — Послушай, — продолжала она, — я не могу бросить школу больше чем на пару дней. Поэтому оставайся там, где ты сейчас, или странствуй в других местах, если тебе это нравится. Только не возвращайся в Нью-Йорк до тех пор, пока я туда не приеду. Я вот что подумала. Пасхальные праздники начинаются через неделю. Мы могли бы вместе уехать в Олд-Лайм дней на десять и все это время не видеть ни одной живой души. Мы оба смогли бы немного отдохнуть, а если что-то случится с мамой, то Берлингтон от тех мест совсем недалеко. Как тебе нравится эта идея?

— Понимаешь… — Деймон начал что-то толковать о работе, но Шейла не дала ему закончить.

— Подумай об этом, — сказала она. — Сразу решать не обязательно. Позвони мне завтра утром, и мы еще раз все обсудим. Я обещала доктору, что к десяти буду в больнице. Пожалуйста… Пожалуйста, береги себя, дорогой. И оставь своих мертвых покоиться в мире.

Вернувшись в мотель, Деймон первым делом позвонил в офис и попросил соединить его с Оливером.

— Где ты? — с тревогой спросил Оливер.

Когда Оливер нервничал, его голос повышался до писка. Так было и сейчас.

— Я не в городе. Но не очень далеко. Вернусь после ленча.

— Как чувствует себя мать Шейлы?

— Все так же. Шейла задержится в Берлингтоне по меньшей мере до среды.

— Эту ночь ты проведешь у нас или мне подъехать к тебе?

— Ни то, ни другое.

— Роджер, — осуждающим тоном произнес Оливер, — Шейла на меня обидится. Она решит, что я вас обоих предал. Если с тобой что-то случится, она обвинит в этом меня.

— Ничего подобного она не решит и никого не обвинит. Я договорился с одним своим другом о том, чтобы он пожил у меня.

— Ты это не выдумываешь? Правда?

— Разве я тебе когда-нибудь лгал?

— Лишь изредка, — ответил Оливер.

— Но на сей раз все — истинная правда, — рассмеялся Деймон.

— Звонил Проктор. Хотел с тобой поговорить. Сказал, это очень важно. Ему до конца недели надо принять какое-то решение.

— Позвони Проктору и скажи, что я свяжусь с ним во второй половине дня. И перестань нервничать.

— Попытаюсь, — неуверенно протянул Оливер.

Деймон кончил паковать вещи, расплатился, заехал к Вайнштейну, и они вместе отправились в Нью-Йорк.

Войдя в квартиру, Деймон изумился: вся прихожая была завалена коробками с книгами, пластинками и пакетами — и шуба Шейлы, и блейзер Оливера, и вельветовый пиджак, который он купил для себя. Тут же стояли две бутылки шампанского. Оно было теплым. Он просто забыл о своем покупательском экстазе и не догадался сообщить уборщице о том, что следует делать со всем этим барахлом.

— Великий Боже, — произнес Вайнштейн, — у тебя здесь что, рождественское утро?

— Я вчера кое-что купил, — ответил Деймон (неужели это было только вчера? Кажется, прошло столько времени!). — Некоторые жизненно необходимые вещи — книги, грампластинки, одним словом, что-то в этом роде.

— А это? — поинтересовался Вайнштейн, показывая на огромную коробку.

— Наверное, заказанный мной проигрыватель.

— Ты готовишься к атомной войне?

— Ну нет, все не так страшно, — рассмеялся Деймон. — Я увезу эти вещи в свой дом в Олд-Лайме. — По дороге в Нью-Йорк он успел рассказать Вайнштейну как о доме, так и про обстоятельства, в силу которых Манфред не сможет этим вечером познакомиться с Шейлой. — Несмотря на то что я укроюсь в глухомани, у меня наверняка время от времени будет возникать желание вспомнить о цивилизации большого города. Тогда мне и понадобится все это.

— Если бы цивилизация заключалась только в этих предметах, — сухо заметил Вайнштейн, — то ее гораздо легче было бы терпеть.

Они прошли в гостиную, которую Вайнштейн внимательно осмотрел, а оттуда в маленькую комнату, где иногда работал Деймон.

— Боюсь, спать тебе придется здесь, — сказал Деймон, показывая на узкую и коротковатую кушетку.

— Какое счастье, что я не достиг того роста, который намечала для меня природа. Но все еще впереди. Предупреждаю: я храплю!

— Будем закрывать дверь.

— Моя супруга любила говорить, что мой храп слышен даже в Покипси. Так что дверь — это ничто, — сказал Вайнштейн. — Между прочим, я заметил, что на входной двери у тебя два замка. Верхний совсем новый. Ты его поставил недавно?

— После первого звонка.

— Сколько человек имеют ключи?

— Шейла, я и приходящая уборщица.

— Может, мне стоит потолковать с этой приходящей?

— Это толстая, высокая, темнокожая дама с могучим контральто, — со смехом ответил Деймон. — Она поет в церковном хоре в Гарлеме, мы ее несколько раз слушали. Она работает у нас больше пятнадцати лет. Мы разбрасываем по дому деньги, драгоценности Шейлы. К ним она никогда не притрагивалась. Единственное преступление, которое она могла совершить за всю свою жизнь, так это взять не ту ноту во время пения.

— Хорошо, — сказал Вайнштейн, — вычеркнем контральто из списка подозреваемых. Тем не менее на замки не очень полагайся.

— Я и не полагаюсь. Именно поэтому я так рад, что ты здесь, хотя знаю, что ты не дашь мне выспаться.

В этот момент зазвонили оба телефонных аппарата — в гостиной и спальне. Вайнштейн вопросительно взглянул на Деймона и спросил:

— Ты намерен ответить?

— Естественно. Мой приятель никогда не звонит днем.

Это была Шейла.

— Я только что звонила в мотель в Фордс-Джанкшн, и мне сказали, ты уехал. Я решила, что ты уже дома. Оливер с тобой?

— Нет.

— Но ты же обещал не оставаться дома один.

— Я не один. Со мной мой старинный друг. Ты помнишь, я тебе о нем рассказывал. Манфред Вайнштейн из Фордс-Джанкшн. Теперь же Манфред отставной детектив, и во имя детской дружбы он решил сделать мне одолжение. Словом, присосался как пиявка. Кроме того, он вооружен до зубов.

Деймон говорил весело, как будто присутствие в доме гостя с наплечной кобурой, из которой торчала рукоятка короткоствольного револьвера тридцать восьмого калибра, очень его радовало.

— А ты все это не изобретаешь? — подозрительно спросила Шейла. — Для того чтобы я не беспокоилась.

— Можешь с ним поговорить. Манфред, — позвал он, — подойди и скажи несколько слов хозяйке дома.

— Мэм, — прогремел в трубку Вайнштейн своим обычным тоном, — позвольте мне прежде всего поблагодарить вас за гостеприимство.

Если громкость речи может успокоить, то Шейла должна перестать волноваться, подумал Деймон. Голос Вайнштейна звучал как бас профундо. Если бы его можно было взвесить, он потянул бы фунтов на двести двадцать.

Вайнштейн некоторое время внимал молча, и стоящий рядом Деймон улавливал беспокойство в голосе жены, хотя слов разобрать не мог.

— Не волнуйтесь, мэм, — сказал Вайнштейн, — он будет в такой же безопасности, как младенец в руках матери. Надеюсь, скоро буду иметь удовольствие встретиться с вами. — Затем Манфред вручил трубку Деймону со словами: — Она хочет поговорить с тобой.

— Роджер, — сказала Шейла, — конечно, очень мило, что мистер Вайнштейн предложил позаботиться о тебе, но мне хотелось бы оказаться сейчас дома, чтобы во всем убедиться самой. К сожалению, это невозможно. Мама все в том же состоянии. «Коматозном», как говорят они — что бы это ни означало. Во вторник ожидается прибытие какого-то крупного специалиста из Бостона, и я должна задержаться здесь, по крайней мере до того, как он осмотрит маму. На работу я позвонила, и они сказали, что прекрасно обходятся без меня. Приятно узнать, что к числу незаменимых ты не относишься, — с саркастическим смехом закончила она.

— Для меня ты абсолютно незаменима.

— Так же, как и ты для меня. — Перейдя на шепот, она спросила: — Мистер Вайнштейн, надеюсь, не совершит ничего безрассудного?

— Я лишь могу заметить, что мальчиком он был весьма осторожным, — попытался пошутить Деймон. — А с тех пор он, похоже, так и не повзрослел. Не смей из-за меня торопиться с возвращением. Ведь Манфред сказал тебе, что я сейчас в такой же безопасности, как и младенец в руках матери.

— Хотелось бы в это верить, — произнесла Шейла по-прежнему тревожно. — Смотрите не напейтесь со своим другом-детективом.

— Он пьет только кофе.

— В таком случае не пей много кофе, — печально пошутила Шейла.

— А ты перестань вести себя как еврейская мамаша, — еще более печально пошутил Деймон, но Шейла тем не менее рассмеялась — впрочем, не слишком убедительно.

— Самого наилучшего тебе, дорогой, — сказала она. — И звони чаще. Это единственный луч света в царящей здесь тьме.

— Надеюсь, что специалист из Бостона поможет.

— Никто не проявляет особого оптимизма. Хуже всего, если она останется в таком состоянии на месяцы, на годы… — Голос Шейлы дрогнул. — Это ужасно. Боюсь заходить к ней в палату. Я помню ее молодой красивой женщиной. Здесь у нас дождь. Какая погода в Нью-Йорке?

— Приличная, хотя есть небольшой смог.

— Желаю хорошо провести время с другом. Скажи ему, что мне понравился его голос. Передай, что я люблю мужчин, говорящих громко и четко. А также скажи, я надеюсь на то, что ему не придется воспользоваться своей пушкой.

— Все скажу.

— Пора прощаться. Я звоню из телефонной будки в больнице, и рядом леди ждет очереди, чтобы тоже поговорить. — С этими словами она по-детски причмокнула, посылая ему поцелуй.

Деймон медленно положил трубку.

— Похоже, дела в Берлингтоне обстоят не очень хорошо? — спросил Вайнштейн. Он внимательно следил за тем, как в ходе разговора менялось выражение лица Деймона.

— Старость, — ответил Деймон.

Мать Шейлы была немного старше его, и этот грустный диагноз относился не только к ней, но и к нему.

— Чем ты собираешься сейчас заняться? Хочешь, помогу тебе разобрать барахло в прихожей? Кроме того, я могу подсоединить проигрыватель. В делах такого рода я мастер, а ты, насколько помнится, и мальчишкой был безрук и далек от техники.

— С тех пор я не изменился, — сказал Деймон. — Шейла не позволяет мне сменить электрическую лампочку. Однако я голоден и хочу перекусить. — Позавтракал он рано, а время уже перевалило за час дня. — Кроме того, мне надо вернуть арендованную машину в «Хертц». Затем было бы неплохо появиться в конторе. Несколько дней я лодырничал и боюсь, у меня накопилась гора работы.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Вайнштейн. — Я тоже голоден, мне не терпится взглянуть на твой офис и немного поболтать с твоим партнером.

— Мой партнер… Не устраивая из этого большого шума, я и без того заставил его дергаться. — Деймон вспомнил, как вел себя последние две недели. — Я был похож на зомби. А он — застенчивый молодой человек научного склада. Парень меня очень любит, и ему, боюсь, начинало казаться, что у его босса едет крыша.

— Не беспокойся, — ответил Вайнштейн, — допроса с пристрастием не будет. Во всяком случае, пока.

Уик-энд прошел очень приятно. Вайнштейн к тому же оказался киноманом. Особую страсть бывший коп питал к фильмам, в которых совершались преступления и убийства. Он дико хохотал в самых напряженных моментах картины, когда полицейские начинали перестрелку с преступниками или походя распутывали интриги настолько сложные, что никто из зрителей, включая самого Вайнштейна, не мог свести в них концы с концами. В промежутках между фильмами он потчевал Деймона рассказами о своей службе в полиции, и за эти два дня Деймон узнал, что Нью-Хейвен был не только прибежищем Йельского университета. Деймон по-настоящему наслаждался уик-эндом и уже не сожалел о том, что проезжал мимо дома Вайнштейнов в тот момент, когда его старый друг вышел на воздух, чтобы обработать землю к весенним посадкам.

Воскресным вечером Вайнштейн настоял на том, что сам приготовит ужин — запеченную в горшочке говядину в стиле «янки», картофельное пюре с зеленым горошком под густым соусом и на десерт яблочный пирог. С фартуком вокруг обширного брюха, с закатанными рукавами, обнажающими мощные, поросшие густой шерстью предплечья, с рукояткой пистолета, торчащей из наплечной кобуры, и ремнями все той же кобуры вокруг груди, он совершенно выпадал из антуража крошечной кухни. Деймон не удержался от смеха, наблюдая, как друг суетится между горшками и сковородками и как умело — не хуже опытного повара — мгновенно моет за собой посуду. В кухню Деймона привлек витающий по квартире аромат.

— Ну и что здесь смешного? — спросил Вайнштейн, кисло глядя на Деймона.

— Кроме тебя — ничего, — ответил Деймон и тут же примирительно добавил: — Запах обворожительный.

— Железные пропорции, — ухмыльнулся Вайнштейн. — Тебе следовало бы попробовать мою стряпню, когда за моим столом собираются едоки, способные по-настоящему оценить вкусную еду.

После ужина они отправились в бар рядом с Вашингтон-сквер. Неяркое освещение придавало этому заведению особый уют. В то время как расположившиеся за длинной стойкой из черного дерева посетители растворялись в тени, лицо вашего собеседника оставалось в кругу света. В глубине бара высоко на стене находился телевизор. Экран аппарата мерцал, но звук, видимо из чувства милосердия, был отключен.

Владелец заведения Тони Сенальяго отличался весьма серьезным подходом к проблеме выпивки. Хотя Тони и снисходил до того, что, потрафляя вкусам любителей зрелищ, позволял им любоваться немой радужной картинкой на экране, он понимал: его лучшими клиентами являются те, кто любит пить в тишине и получает удовольствие от спокойной беседы с друзьями. Бар Тони не принадлежал к числу заведений, куда являются, чтобы подцепить девочку или мальчика. Приходившим в одиночку, парами или втроем дамам предлагалось — максимально вежливо — занять отдельный столик. В случае, когда леди настаивали на том, чтобы встать или усесться за стойкой, Тони печально говорил: «Что же, закон этого не запрещает» — и делал все, чтобы бармены, обслуживая этих дам, впадали в летаргический сон. Тони не боялся услышать от женщин, что он — «секс-шовинист» или того хуже — «свинья», и Деймон его весьма за это уважал. Мистер Сенальяго был вдумчивым читателем, и в старое, доброе для Гринвич-Виллиджа время множество писателей «приумножали» (как Тони любил выражаться) доходы его заведения. Когда в агентство поступала особенно хорошая рукопись, Деймон давал экземпляр Тони для прочтения и с большим уважением выслушивал его мнение.

— Прекрасное местечко, — заметил Вайнштейн, оглядев зал, после того как они уселись рядом на высокие табуреты у стойки.

— Я провел здесь много приятных вечеров, — сказал Деймон. — Итак, чего изволите? — спросил он, вспомнив бармена из заведения на Шестой авеню, где он забыл свой автоответчик и где его нокаутировали, когда он попытался остановить драку. Этот бар гораздо лучше, подумал Деймон. Да и чувствовал он себя более счастливым, чем в тот день.

Вайнштейн заказал пиво. Деймон уже потягивал виски с содовой, Вайнштейн — свое пиво, как вдруг бывший коп заявил:

— Полагаю, что бутылка пива меня не убьет. Хотя доктора уверяют, что даже чайная ложка спиртного способна толкнуть алкоголика назад в пропасть.

— Тебя? — изумился Деймон. — Разве ты когда-нибудь пил?

— Скажем так — не пил, а крепко выпивал, — печально ответил Вайнштейн. — Я врезался в дерево на машине, в которой находилась жена, и поклялся завязать. Это случилось восемь лет назад. Кстати, ты знал, что мама прятала для себя бутылки с джином по всему дому?

— Нет.

— А она это делала.

Деймон покачал головой. Он не верил своим ушам. Неужели Вайнштейн говорит о той прекрасной женщине в крахмальном, окаймленном кружевами переднике, поившей их молоком и угощавшей домашним печеньем? Улица, на которой он жил мальчиком, всегда оставалась в его памяти тихой и безгрешной.

После ссоры в пятницу о Джулии Ларч и ее сыне они больше не говорили. Деймону казалось, что Вайнштейн считает себя победителем в споре и полагает, что он, Деймон, отказался от идеи установить контакт с мужем Джулии. Вайнштейн, вне всякого сомнения, был человеком, не привыкшим терпеть поражение в дискуссиях.

— Пьянство, — рассуждал Вайнштейн, — очень похоже на езду на велосипеде. Даже если давно не крутил педали, ты все равно не разучишься. — Манфред прикончил пиво и обратился к бармену за новой порцией. — Если закажу третью, — сказал он Деймону, — я разрешаю тебе сломать мне руку.

— Это делает тебя более человечным, — заметил Деймон. — Оказывается, и ты не лишен слабостей.

— Если слабость — признак человечности, то я самый что ни на есть человечный из людей, — печально произнес Вайнштейн и, тут же резко изменив тему, добавил: — Думаю, твоего Оливера Габриельсена нам обдурить не удалось.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты на минуту вышел из кабинета, чтобы поговорить с мисс Уолтон, ко мне подошел Габриельсен и спросил, почему я не снял пиджак. В помещении тепло, и без пиджака я буду чувствовать себя комфортнее, сказал он. Говоря это, он не сводил глаз с выпуклости под моим плечом. Затем Габриельсен поинтересовался, где я получил степень по литературе.

— И что же ты ему ответил?

— Изобрел какой-то колледж в Оклахоме. Не забыть бы его название на тот случай, если Оливер снова спросит. «Христианский университет Батмана». Это фамилия моего босса в полиции.

— Насколько я знаю Оливера, — рассмеялся Деймон, — он обязательно сверится со справочником. Как быть, если он скажет тебе, что подобного образовательного учреждения не существует?

— Отвечу, что университет закрылся во время войны.

— Не проще ли будет сказать ему всю правду? Он в курсе почти всего, что произошло. Моя супруга устроила для него брифинг.

— Что за отношения у тебя с истиной? — довольно сердито спросил Вайнштейн. — Похоже, ты ею просто одержим. Ты когда-нибудь слышал словосочетание «необходимые сведения»?

— Да. Оно использовалось при создании атомной бомбы в ходе реализации проекта «Манхэттен» и означает, что людям следует сообщать лишь те сведения, которые нужны для их работы.

— Хорошее правило, — сказал Вайнштейн. — Подходит для всего. Для работы в правительстве. Для полиции. В семейной жизни. Ты действительно считаешь, что твоей жене следует знать об этой безумной бабе из Индианы?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас.

— Что значит — не сейчас? Никогда! Ты сказал, что у тебя прекрасный брак. Какого же дьявола ты намерен его разрушить?

— Может, оставим на время эту тему? — сказал Деймон. — Но коль скоро речь зашла о браке, то ответь, почему ты не женился вторично?

— Мне хотелось бы сказать, что я однолюб, — ответил Вайнштейн. — Но это было бы ложью. Женитьба… — Он пожал плечами, сделал большой глоток пива и продолжил: — Да кто же пойдет за меня? Старый жирный отставной коп с рожей, похожей на каменистое побережье, и пенсией, которой хватает лишь на мясо да картошку. Кто мне, по-твоему, может достаться? Старая дева учительница, от которой в панике бежали все встречавшиеся ей мужики? Или вдовица с крашеными волосами и сиськами до пояса, дающая объявление в газетах о том, что ищет себе в компаньоны разделяющего ее вкусы джентльмена? А может быть, это будет разведенная женщина с пятью детишками, способная вынести брак с отставным копом только потому, что ее благоверный служил в транспортной полиции? — Он прикончил пиво одним могучим глотком. — Я питаю огромное уважение к двум объектам — к себе и к сексу. И вот я утратил и то и другое, произнеся лишь одно вонючее слово: «Согласен». — Вайнштейн мрачно глянул на стоящий перед ним пустой стакан и продолжил: — Согласно догмам еврейской веры, супруг в случае смерти жены должен взять себе в жены ее сестру. Поскольку к жене у меня было чувство преходящее, то я с удовольствием бы так поступил.

— Так в чем же дело?

— У моей жены не оказалось сестры. — Он хрипло захохотал, как театральный комик, получивший удовольствие от собственной шутки.

— Неужели ты так строго придерживаешься догматов иудаизма? — спросил Деймон, как только стих смех. В доме Манфреда он не заметил никаких признаков почтения к религии.

— Признаюсь, — ответил Вайнштейн, сразу посерьезнев, — я ем свинину, а в синагоге был только раз, да и то лишь для того, чтобы произвести арест. Однако в том, что я иудей, сомнений быть не может. Я читал Библию, но насчет догматов… — Он покачал головой. — Думаю, ко мне это не относится. Религия… — Он задумался, словно не мог выразить свои чувства словами. — Для меня это что-то вроде огромного шарообразного облака, в центре которого скрыта тайна. — Манфред развел руки в стороны, как бы пытаясь объять невидимую сферу. — Облако, громадное, как планета, а может быть, и как вся Солнечная система. Не исключено, что оно чрезмерно велико и его поперечник следует измерять в световых годах. И каждая из религий прилепилась к поверхности этого облака. Одна вера на миг заглядывает внутрь сферы на своем месте, вторая на мгновение видит то, что под ней. И так продолжается до бесконечности. Однако никому не дано узреть того, что расположено в самом сердце. Или, как говорил мой говнюк зять, который, как тебе известно, атеист: вся эта муть изобретена как успокоительное средство для человеческой расы. Каждый знает, что помрет, а религия преподносит ему свою Большую Ложь. Что за «Большая Ложь», можешь спросить ты. Отвечаю: бессмертие. — Он скривился так, словно пиво, которое он только что выпил, вдруг прокисло у него в желудке. — Зятек был настолько уверен в своих словах, что мне хотелось дать ему пинка под зад. Совершенно не выношу, когда люди не испытывают сомнений в своей правоте, хотя не способны доказать ее с помощью фактов, цифр или хотя бы свидетельских показаний. Скажем так: для меня присяжные все еще находятся в совещательной комнате.

Он с отсутствующим видом поиграл стоящим перед ним на стойке стаканом и продолжил:

— Утешение. Совсем неплохое слово. Но о себе мне совершенно точно известно лишь то, что я превратился в жалкого старика. И ничто не способно меня утешить. Как не утешает то, что я умру или что ты умрешь. Я знаю: мне никогда не утешиться после смерти жены. И если вдруг окажется, что я наделен бессмертной душой, то для меня это будет самым страшным наказанием. Я совершенно уверен в том, что у меня не возникнет желания восстать из могилы, когда прогремят трубы, возвещая о Страшном суде. Что же касается прощения, то мы все… кажется, я об этом уже говорил… должны иногда прощать. Но тем не менее я не могу простить себе того идиотского броска за мячом. А ведь с тех пор минуло почти полвека. А!.. — Вайнштейн сердито махнул рукой. — Полуночный треп за стаканом пива. — Затем он позвал бармена, заказал еще бутылку и, попытавшись изобразить улыбку, сказал: — Роджер, разрешение сломать мне руку откладывается до четвертой порции. Кстати, когда в следующий раз увидишь Шултера, спроси, что служит утешением ему. Прости, что я так много болтаю, — добавил он. — И при этом о тех вещах, о которых ни хрена не знаю. Я так долго живу один, что стоит мне оказаться в компании, как у меня начинается недержание речи.

— Я женат и живу не один, — сказал Деймон, — но часто страдаю тем же недержанием. Тебе надо было бы послушать меня, когда я начинаю рассуждать о Рейгане или о современном бродвейском театре.

Пытаясь развеять мрачное состояние Вайнштейна, он постарался произнести свою сентенцию как можно веселее. Однако попытка ему не удалась.

— Наш мир… — мрачно промолвил Вайнштейн и покачал головой с таким видом, будто мировое зло настолько необъятно, что он не способен описать его словами.

Он отвернулся и посмотрел на телевизионный экран. Там в этот момент шла реклама пива: рослые сильные мужчины — черные и белые — трудились у нефтяной вышки. Красиво потея на ярком солнце, они перетаскивали трубы, закручивали гайки на фланцах и сражались с рукоятками тяжелых задвижек. Когда свет солнца превратился в розово-золотое сияние, мужчины прекратили работу, накинули на плечи джинсовые куртки или ветровки и со счастливым видом направились в бар, где под беззвучный смех и похлопывание по спинам получили бокалы с пенящимся пивом. Как они его пьют, увидеть не удалось, ибо процесс выпивки в соответствии с правилами рекламы демонстрировать запрещено.

— Ну и дерьмо! — прорычал Вайнштейн. — Счастливая и веселая межрасовая трудовая Америка. Кого, интересно, они надеются этим облапошить? — Прикончив залпом пиво, он бросил: — Сваливаем отсюда.

— Теперь вы можете войти, — сказал врач, — мистер Вайнштейн в сознании и спрашивает о вас. Но не больше чем на пару минут, пожалуйста.

Деймон и лейтенант Шултер сидели в маленькой комнате на том же этаже, что и отделение реанимации больницы, куда доставили Вайнштейна и сраженного вторым выстрелом Заловски пьяного певца. Певец не выражал желания с кем-либо встретиться, ибо был объявлен мертвым по прибытии.

Это был очень длинный день. Перестрелка произошла чуть позже половины четвертого утра, а сейчас шел уже восьмой час вечера. Вначале, когда Вайнштейн еще находился на операционном столе, Деймона допрашивали неизвестные ему детективы, но затем появился Шултер и взял дело в свои руки. Полиция, слава Богу, держала газетчиков за дверями больницы, но Деймон мог легко представить, как выглядят первые полосы всех изданий. До часу дня у него не было возможности позвонить Шейле, но теперь она уже находилась на пути к дому и должна была прибыть с минуты на минуту.

Шултер вел себя на удивление мягко и, не слушая возражений, послал кого-то из своих подчиненных за кофе и сандвичами для Деймона. Тем не менее он снова и снова просил Деймона описать в деталях действия всех участников перестрелки. Шултер сказал ему, что от того места, где Заловски выронил оружие, до тротуара Беверли-Плейс тянулся кровавый след. Нашелся свидетель, который видел, как в припаркованный там автомобиль вскочил какой-то человек и на большой скорости умчался. Номера машины свидетель, к сожалению, не заметил. Еще большее сожаление вызывало то обстоятельство, что Деймон не мог дать описания нападавшего. Он сообщил лишь, что тот был среднего роста, плотного телосложения и обладал недюжинной силой. Деймон добавил также, что Заловски, когда в него попала пуля, пошатнулся и едва не упал, но все же сумел устоять. Ранен он, по-видимому, в правую руку или правый бок, так как держал револьвер в правой руке и выронил оружие в тот же миг, когда его ударила пуля.

— С дыркой в боку ему далеко не уйти, — сказал Шултер, — и рано или поздно (скорее это будет рано) наш друг должен будет обратиться за медицинской помощью. Ровно через десять минут после того, как он выйдет от лекаря или из больницы, мы схватим его за задницу.

— От всего сердца желаю вам удачи, — слабо улыбнулся Деймон. — И себе тоже.

Уверенности Шултера он почему-то не разделял.

Деймон пытался написать письмо Грегору. Он уже успел скомкать и выбросить в корзину для бумаг четыре листа и сейчас размышлял над пятым. Мозг его оцепенел, все связи в нем прервались, и окружающий мир воспринимался туманно. Нет, думал он, уставив взгляд на чистый лист, попытка передать словами чувства, обуревавшие его в связи с трагедией в Риме, — дело абсолютно безнадежное. Деймон был готов смять и этот листок, как вдруг раздался робкий стук в дверь.

— Войдите! — бросил Деймон.

— Мне не хочется беспокоить тебя, Роджер, — сказала Дорис, — но звонит доктор Бречер. Ему очень надо с тобой поговорить.

— Спасибо, — поблагодарил Деймон и вышел вслед за ней в прихожую, где на столике стоял телефон.

Когда Дорис удалялась из прихожей, чтобы он мог говорить без помех, Деймон обратил внимание, что хозяйка дома, несмотря на то что еще не было и девяти часов, уже в юбке и свитере, волосы ее тщательно причесаны, а на лицо нанесен дневной макияж. С того момента, когда он и Шейла обосновались в квартире Габриельсенов, Деймон ни разу не видел Дорис в халате или с растрепанными волосами. Только сейчас он понял, что эта чрезмерная утренняя опрятность рассчитана на него. Дорис не хотела, чтобы он считал себя одной из причин уютного утреннего беспорядка, милого сердцу домашней хозяйки. Надо найти способ отблагодарить ее за все, подумал Деймон. Но это позже.

Он поднял трубку.

— Слушаю вас, доктор Бречер.

— Мистер Деймон, — обратился к нему врач, — я всю ночь думал о вашем случае, и у меня сложилось впечатление, что вы рассказали мне не обо всех проявлениях болезни. Скажите, были случаи, когда рвотная масса у вас была черной?

Деймон ответил не сразу. Действительно, пару раз он замечал темные сгустки, но связывал их с черным кофе, который пил до этого.

— Да пожалуй, нет, — сказал Деймон. После того, что случилось с Эббой Ходар, тревога о неполадках своего организма — да и то весьма сомнительных — казалась ему неуместной.

— Умоляю, мистер Деймон, — продолжал доктор, — это может иметь весьма существенное значение. Я не хочу, чтобы мои слова звучали как блажь нервической старой девы, но мне известно, что люди, которые всю жизнь наслаждались прекрасным здоровьем, имеют склонность отмахиваться от симптомов серьезной болезни, не обращать на них внимания, предпочитая считать их временным расстройством.

— Что ж, доктор, — сказал Деймон, — теперь, когда вы об этом упомянули, я припоминаю, что замечал нечто похожее. Всего пару раз и совсем немного. Однако сейчас я вообще ничего не чувствую. — Деймон знал, что доктор Бречер, каким бы одаренным диагностом ни был, не догадается, насколько точно эти слова отражают состояние Деймона.

— Ради покоя ваших близких, а главное, ради вашего здоровья следует пройти более тщательное обследование. Я хочу организовать вам прием у доктора Зинфанделя из многопрофильной больницы «Бойлстон». Доктор Зинфандель — один из самых блестящих диагностов города, и я не буду чувствовать себя спокойным до тех пор, пока он вас не осмотрит.

— Много шума из ниче… — Фразу Деймон закончить не смог. Приступ пульсирующей острой боли в желудке затуманил сознание и перехватил горло. — Хорошо, доктор, — еле выдавил он. — Я с ним встречусь. Благодарю за заботу.

— Мой секретарь позвонит вам и сообщит о времени визита. Если он ничего не обнаружит, то с моей души, с души вашей супруги, да и с вашей тоже, свалится тяжкий груз. А это будет стоить затраченного вами времени.

— Еще раз благодарю, доктор, — сказал Деймон.

Вернувшись в комнату для гостей, он сел за маленький столик, за которым пытался сочинить письмо Грегору. Он посмотрел на несколько фраз, которые успел написать, и поразился тому, насколько странным стал его почерк. Буквы были начертаны дрожащей рукой, и прочитать слова было почти невозможно. Деймон поставил локти на стол, погрузил лицо в ладони и закрыл глаза.

Четыре человека в масках внесли его в пещеру. Деймон знал, что их предводителем является Заловски, хотя об этом не было сказано ни слова. Просторный, с высоким потолком грот был вырублен в скале. Деймон не мог двигаться, но, оказавшись в пещере, увидел ожидающие кого-то каменные саркофаги, украшенные резным орнаментом. Затем он понял, что хоронить будут и его, и не только его. У стены стояла величавая женщина, похожая в розовом наряде на королеву. Волосы ее ниспадали на плечи, а фигуру заливал зловещий свет. Деймон понял, что эта неподвижная женщина — его жена. Правда, он не мог вспомнить, как ее зовут. На память приходило лишь одно имя — Коппелия. Он повторял его про себя снова и снова до тех пор, пока оно не превратилось в Корнелию. Однако ему каким-то образом было известно, что и это имя не подлинное.

В этот момент руку Деймона пронзила острая боль, которая пробудила или почти пробудила его. Пещера со всеми мрачными персонажами исчезла, он вспомнил, что жену его зовут Шейла и что она жива. Деймон был благодарен неловкой медсестре, пытающейся взять у него кровь для очередного анализа, за то, что причиненная ему боль прогнала видение. Потом появился доктор, которого украшала рыжая борода, — именно этого человека Деймон недавно пытался назначить капитаном корабля, где, по его мнению, он все еще находился. Правда, теперь его загнали куда-то глубоко в трюм, и отныне он не мог свободно перемещаться между палубами. Часы, на циферблате которых стрелка отсчитывала время в обратном направлении, все еще оставались в поле его зрения. Деймон догадался, что это был хитрый трюк, чтобы обманным путем не дать ему уснуть. Он заставил себя научиться почти четко писать на листке бумаги слово «сон». Перед любым из дежурных палачей стояла задача — не позволять ему спать. Яркий неоновый свет непрерывно слепил глаза. Деймон не помнил, когда в последний раз видел дневной.

Они постоянно втыкали в него иглы, чтобы или влить, или взять кровь. Вены его ссохлись, и большинство сестер не могли найти подходящей цели для иглы. Его руки и ноги стали черными от бесплодных попыток мучителей нащупать вену, и Деймон в глубине души на чем свет стоит клял доктора Зинфанделя, который при каждом появлении приказывал либо влить ему кровь, либо выкачать из него драгоценную жидкость для анализа.

Каждый из находящихся на дежурстве имел право пить его кровь и вонзать иглы в вены. Деймон ощущал безмерную благодарность к тем, кто мог с первой попытки нащупать его глубоко спрятавшиеся, опавшие сосуды. К сожалению, он не помнил лиц этих людей и не знал их имен.

Его персона, так ему казалось, интересовала целый взвод разномастных лекарей, каждый из которых согласно тайной схеме медицинской службы имел отношение к той или иной врачебной специальности. Его осаждали эксперты по легким, знатоки почек, специалисты по горлу и трахее. Досаждали ему и мастера борьбы с пролежнями. Тело Деймона прогнило до самых костей, и раны снова и снова приходилось чистить и перевязывать. Мочился Деймон через катетер, а кишечник очищал в борьбе с судном — иногда безуспешной. Ему часто снился сон, что он, испытывая наслаждение, мочится мощной струей или сидит на нормальном унитазе. Деймон все время оставался обнаженным, и с ним обращались, как с куском говядины в лавке мясника. Он пребывал в постоянном унижении.

Медсестры поочередно мяли его грудь, чтобы он мог откашлять скопившуюся в легких мокроту. Черный человек держался от него в стороне, но Деймон видел, что он мелькает в коридоре. Ждет своего часа. Деймон еще раз предупредил Шейлу об опасности, которую представляет для него этот тип, и умолял ее обратиться, пока не поздно, в полицию.

Услышав в один прекрасный день (а может, это была ночь) рев сирены, Деймон почувствовал восторг. Он понял, что его послание дошло до адресата. Но радовался он напрасно. Врачи и сестры вдруг разбежались, оставив его наедине с чернокожим. Негр вошел в палату, склонился над Деймоном и произнес:

— Они полагают, что я остался здесь для того, чтобы легонько помять вашу грудь. Но они ошибаются. И если вы думаете, что вам удастся спастись, мистер, то вы тоже ошибаетесь.

И тогда до Деймона дошло, что темнокожий тип — не кто иной, как агент Заловски, внедренный в больницу, чтобы завершить начатое его шефом дело.

Негр уселся на грудь страдальца и стал устанавливать сплетенную из проволоки коробку с динамитом у самого рта Деймона.

— Как только они откроют дверь, раздастся взрыв, — пояснил темнокожий. — И вы вознесетесь на небеса.

Деймон сохранял ледяное спокойствие. Мгновенная смерть его вполне устраивала.

Закончив свои труды, негр соскочил с груди Деймона и исчез. Больной остался лежать в полном одиночестве. Свет — впервые за все время — почти потух, а звук сирены, вначале приблизившись, начал вдруг замирать и вскоре стих окончательно.

«Я брошен. Я оставлен всеми», — думал Деймон. Шейла его предала, не поверив его словам. И вот он лежит во тьме и ждет чего-то, жалея, что адская машинка сразу не взорвалась.

Через палату туда-сюда сновали врачи и сестры, и прикованный к кровати Деймон изо всех сил просил у них воды. Он стонал, посылал сигнал взглядом, шевелил пальцами. Мучители проходили мимо него. Он воспринимал себя нищим у дверей храма, а медиков — прихожанами, которые спешат на церемонию бракосочетания или крестин.

Деймон дышал через респиратор, потому что у него возникло осложнение, которое одни специалисты считали вирусной пневмонией, другие застойным явлением, а третьи коллапсом легких. Деймон отрешенно следил за своим состоянием и за попытками врачей что-то сделать. В один из редких визитов доктора Рогарта он начертал печатными буквами вопрос: «Я умру?»

— Все умрем, — ответил доктор Рогарт.

Деймон, чтобы не видеть этого отвратительного типа, попытался презрительно отвернуться, но у него и на это не хватило сил.

Несмотря на то что Деймон честно пытался есть пищу, которой его соблазняла Шейла, и пить приготовленные ею молочные коктейли, в весе он не прибавлял, а несколько шагов по коридору, которые он ухитрялся делать, лишали его последних сил. Но напряжение и отчаяние, едва не убившие его в отделении реанимации, отступили. Он совершенно спокойно ждал неизбежного.

Деймон настолько свыкся с мыслью о смерти, что она перестала его волновать. Ему казалось, что если доктора и сестры оставят его в покое, то он уйдет тихо, с улыбкой на устах. Если, конечно, и после смерти его опять не посетят галлюцинации, а чудеса современной медицины не вернут к жизни. Это превратило бы фразу «вечный покой» в дурную шутку космических масштабов. Шестьдесят пять — неплохой возраст для финального ухода со сцены. «Время уходить», — сказал он однажды Шейле, когда один из его самых пожилых клиентов покончил с собой в Голливуде. Для самоубийства у него были вполне веские причины.

Держа палец у отверстия трубки и припомнив слова доктора Левина о глубоком вдохе, Деймон спросил у Шейлы, не умирал ли он по-настоящему и не возвращали ли его к жизни. «Нет, — сказала Шейла (а она не стала бы лгать ни при каких обстоятельствах), — никогда».

Доктор Левин, в котором Деймон видел единственного человека, способного лечить какие-то болезни, впорхнув однажды в палату, заявил:

— Настало время, чтобы вы начали говорить, как подобает человеческому существу. — С этими словами он бесцеремонно и без всяких объяснений протянул руку и выдернул трубку, а затем столь же небрежно бросил: — Ну, вперед.

Деймон, не веря своим ушам, посмотрел на его совиное лицо и подумал: «А что я, собственно говоря, теряю?» Он набрал полную грудь воздуха и вдруг своим собственным голосом произнес:

— Восемьдесят семь лет назад наши праотцы породили на этом континенте новую нацию…

— Именно! — выпалил доктор Левин, потряс Деймону руку и продолжил в своей жизнерадостной манере: — Вы видите меня не в последний раз. Надеюсь, в следующий вы произнесете нечто более захватывающее.

С этими словами доктор Левин отбыл.

Решив извлечь из вновь обретенной способности болтать максимальную пользу, Деймон попросил Шейлу и медсестру, с опаской следивших за манипуляциями доктора:

— Здесь дьявольски жарко. Вас не затруднит включить кондиционер?

Деймон всю свою жизнь (за исключением тех потерянных лет, когда стремился в актеры) потратил на то, чтобы читать книги и слушать слова других людей, однако только сейчас он воспринял сердцем казавшееся ему ложным утверждение, гласящее, что лишь дар речи отличает человеческие существа от всех остальных представителей животного мира.

Шейла сидела за столом напротив нервно поигрывающего карандашом Зинфанделя.

— Доктор, — сказала она, — здесь, в больнице, мы не можем заставить его есть. Неделю назад он съел два куска пирога, принесенного одним другом, и это — все. Конечно, если не считать тот ужасный порошок, который мы по вашему указанию смешиваем с водой или молоком.

— Смесь способна поддерживать жизнь, — возразил Зинфандель. — Она содержит все необходимые витамины, протеины, минералы…

— Она не способна поддержать его жизнь, — продолжала Шейла. — Мой муж не желает поддерживать свою жизнь. Мы считаем большой удачей, когда нам удается уговорить его выпить полстакана этой бурды. Он хочет вернуться в свой дом. Лишь это способно поддержать его жизнь.

— Я не могу взять на себя такую ответственность…

— Всю ответственность беру на себя я, — сказала Шейла. Гнев, который она пыталась сдержать, тем не менее был очень заметен и работал на нее. — Если потребуется, — продолжала она, прибегая к угрозе, которую уже использовала, добиваясь перевода Деймона из отделения реанимации, — я завтра отправляюсь к нашему адвокату и с его помощью добьюсь решения суда о передаче мужа на мое попечение.

— Вы рискуете убить своего супруга, — не сдавался Зинфандель, но Шейла уже знала, кто выиграл эту схватку.

— Я согласна пойти на риск.

— Мы должны провести еще серию анализов.

— Даю вам три дня, — заявила Шейла, отбрасывая прочь все условности цивилизованного общения.

Лицемерному притворству пришел конец. Они стали врагами, и победа одного из них означала поражение другого.

Деймон совершенно равнодушно и без жалоб прошел через рентгеновское обследование, томографию и многочисленные анализы крови. Шейла не рассказала ему о разговоре с доктором Зинфанделем, и Деймон смирился с мыслью, что живым ему из больницы не выйти. Он все еще не мог понять того, что пишут в «Нью-Йорк таймс», а единственным продуктом, вкус которого он ощущал, оставался ананасовый сок. Разум его блуждал где-то очень далеко, а когда Шейла сказала мужу, что получила известие от Вайнштейна, Деймон зарыдал, заявив при этом, что Манфред за всю свою жизнь совершил единственный неверный шаг, словно тот роковой бросок юного шортстопа был целиком на совести Роджера. Он помнил, что приходившая в палату женщина в зеленом угощала его яблочным пирогом, но имени посетительницы назвать не мог. Мисс Медфорд заставляла его время от времени вылезать из постели и ходить, опираясь на палку, по коридору. Но однажды, после того как он доковылял до конца коридора и выглянул в окно, эти прогулки перестали его интересовать, а заверения мисс Медфорд о том, что он с каждым разом становится все крепче и ходит увереннее и увереннее, Деймон воспринимал как абсолютно тривиальную информацию.

Он немного ожил, когда после двухдневного обследования Шейла сказала, что доктора вынесли условное решение об улучшении его состояния.

Из суеверного страха и боясь разочаровать Деймона, Шейла не стала говорить ему о причинах очередной серии исследований. Она хотела выждать и сообщить мужу новость о его освобождении лишь в самый последний момент. В итоге вестницей радостного известия оказалась мисс Медфорд.

— Ваше имя, мистер Деймон, сегодня утром появилось в газетах, — размахивая экземпляром «Дейли ньюс», объявила она, когда явилась сменить ночную сестру. — В статье о леди, которая написала книгу, и об агентстве, заключившем для нее контракт на миллиард долларов или что-то вроде того. О вашем агентстве.

— Не верьте ничему, что прочитали до восьми утра, — сказал Деймон, все еще размышляя о причинах холодности доктора Зинфанделя во время утреннего обхода.

— Там сказано, что сегодня во второй половине дня вас выписывают из больницы, в которой вы претерпели ужасные страдания, вызванные перестрелкой на Пятой авеню. Так они пишут. Они думают, что вы были ранены, и ничего не говорят о докторе Рогарте.

Мисс Медфорд не была почитательницей доктора. В тех редких случаях, когда Рогарт появлялся в палате Деймона во время дежурства мисс Медфорд, та держала себя так, будто ее только что извлекли из морозильника.

— Хотите я прочитаю? — спросила она.

— Благодарю вас, не хочу. Сказки меня никогда не интересовали. И как только подобная чушь попадает в газеты?

— В каждой больнице, где мне приходилось работать, — сказала мисс Медфорд, — всегда находится сестра, доктор, ординатор или клерк, у которых есть знакомые в газетах — двоюродный брат или сестра, дружок или подружка. Они достают медикам билеты на премьеры в обмен на информацию… Не думайте, что это заведение является исключением.

— А вам кто-нибудь говорил, что меня сегодня выписывают?

— Нет, — призналась мисс Медфорд. — Ни слова.

— В таком случае позвольте мне доспать, — сказал Деймон. — Я хочу досмотреть замечательный сон про то, как я иду вместе с отцом на футбол.

Лишь когда Шейла пришла в палату со свежим бельем и рубашкой, извлекла его из кровати и начала одевать, Деймон все понял, не выдержал и разрыдался.

— Оливер внизу, — сказала Шейла, — в арендованной им машине. Отсюда мы сразу поедем в Олд-Лайм. Ни Оливер, ни я нести тебя не можем, а сам ты на три пролета до нашей квартиры подняться не способен.

Сестра настояла на том, чтобы он сел в кресло-каталку, и повезла его к запасному выходу. Деймон протестовал как мог — ему хотелось выйти из больницы на своих ногах, он был уверен, что достаточно окреп для этого.

Был теплый весенний день. Когда его выкатили через дверь, Деймон набрал полную грудь свежего воздуха, а затем медленно, с усилием поднялся на ноги и увидел Оливера, который ждал его, стоя рядом с арендованным автомобилем. Деймон радостно помахал тростью, подаренной ему лечебницей. Он видел окружающий мир исключительно четко — Оливера, распускающиеся почки на ветвях деревьев, свою руку с зажатой в ней тростью.

Чувствовал он себя ни хорошо, ни плохо. Яркие краски внешнего мира заставили Деймона прищуриться, но все его чувства по-прежнему были обострены до предела. Он слышал, как мисс Медфорд негромко инструктирует Шейлу о методах лечения пролежней — один из них все еще оставался на его ягодице. Деймон сделал свой первый самостоятельный шаг по направлению к Оливеру. И в этот миг он увидел, как из-за машины, стоящей рядом с автомобилем Оливера, вышел человек в синей ветровке. Деймон знал, кто это, но на вопрос, откуда пришло это знание, ответить не мог. Человек сделал два шага по направлению к нему. Деймон смог рассмотреть его лицо. Оно было рыхлым, округлым, а по цвету напоминало сырое тесто. Создавалось впечатление, что глазки на этом лице были просверлены с помощью пневматической дрели. Человек что-то вынул из кармана. Пистолет. Пистолет был направлен на Деймона.

«Ну, наконец-то, — с каким-то безумным облегчением подумал Деймон, — я узнаю все».

Прогремел выстрел. Кто-то вскрикнул. Человек рухнул на мостовую в двух футах от места, где у открытой дверцы машины ждал Оливер.

Откуда-то с револьвером в руках возник Шултер, а за ним еще двое вооруженных мужчин в штатском.

Деймон спокойно подошел к лежащему на мостовой телу, над которым уже склонились Шултер и его партнеры. Шултер встал на колени и приложил ухо к груди лежащего человека.

— Мертв, — сказал лейтенант, поднимаясь с колен. — Для разнообразия эти проклятые газеты напечатали что-то полезное. Я знал, что он появится.

Он сиял от удовольствия и больше всего походил на охотника, только что уложившего гигантского самца-оленя, рога которого явятся прекрасным украшением стены над камином.

— Вы его знаете? — спросил Шултер.

Деймон посмотрел на человека, куртка которого была залита кровью. Лицо покойника выглядело умиротворенным. Раньше он этого лица не видел.

— Это может быть кто угодно, — сказал Деймон. — Он так и не успел сообщить мне, чего хочет.

Обнимающей его Шейле показалось, что эти слова были произнесены с изрядной долей сожаления.

Деймон сидел в саду в Олд-Лайме и смотрел на пролив. Сумерки сгущались. Вдоль побережья начали поблескивать огоньки, а вода приобрела цвет стали. Он слышал, как Шейла, напевая что-то, занимается ужином. Деймон ждал его с нетерпением. Помимо завтрака, ленча и ужина, Шейла в одиннадцать утра, в пять вечера и перед отходом ко сну в скрипящем, как старый корабль на ветру, доме взбивала для супруга гоголь-моголь. За две недели он набрал десять фунтов и уже расхаживал по саду без трости.

Их навестил Шултер.

— Ну и гнусное же это дело, — сказал он. — На парне не нашлось ничего, что можно было бы использовать для идентификации. Ни кредитной карты, ни водительского удостоверения. Ни-че-го. Тело никто не востребовал. Пистолет оказался старым немецким «парабеллумом» тридцать восьмого калибра. Скорее всего, его с войны притащил какой-то солдат. С тех пор он сменил по меньшей мере двадцать рук. Это все, что нам известно. — Шултер, словно не веря самому себе, покачал головой. — Он явился из ниоткуда. С улицы. Из сточной канавы.

— Из ниоткуда, — произнес Деймон, глядя на темнеющий в сумерках пролив.

Он вспомнил, как, находясь в больнице, хотел, чтобы его оставили в покое и позволили умереть, как не испугался, увидев выступившего из-за машины человека с пистолетом в руках.

Из кухни появилась Шейла с двумя стаканами виски с содовой — для него и для себя. Деймон взял стакан из рук жены, а она села в кресло рядом с ним. Некоторое время они молча смотрели на темный пролив. Затем Деймон взял жену за руку и произнес:

— Целительница. Дарящая жизнь.

— Не становись к старости сентиментальным, — сказала она. — Я всего-навсего леди, которая наливает тебе виски перед ужином.

— До чего же здесь хорошо, — прошептал Деймон, и они одновременно поднесли к губам свои стаканы.

Хозяйка дома (фр.).

Перевод Н.А. Полевого.

Перевод П.А. Каншина.

Гнев Божий. Оплакивание.

Господи, помилуй, спаси, Христос.